Галина Чередий
Ты вернешься!

Глава 1

Наши дни

Это был уже совсем другой город, последние тридцать пять лет изменили его облик радикально. Чистый, даже выхолощенный, современный, с ухоженными деревьями, чуждыми местной природе, в высоких кадках и покалечено‑подстриженными по нынешней ландшафтной моде кронами. Круглыми антивандальными фонарями, имитирующими старинные и распространяющими так много света в якобы теплжелтом, но скорее уж мертвенном спектре, что передвигаться от одного пятна сумрака до другого было крайне затруднительно. Пожалуй, я бы и не рискнула, если бы не была уверена, что люди тоже изменились – им теперь плевать друг на друга, хотя… когда было по‑другому? И прежде они едва ли могли уследить за движениями представителей моего племени, а сейчас и вовсе практически перестали смотреть по сторонам и в окна, используя любую возможность уткнуться в экраны своих гаджетов. Вот там для них жизнь, а вокруг – ее бледное унылое подобие. Тут может быть интересно только в том случае, если происходит нечто такое, что можно запечатлеть и быстренько слить во все то же пространство реальной для них жизни и на этом хайпануть. Драка, авария, чей‑то публичный скандал, пьяные выходки или же непристойное поведение. Как говорится, хорошими делами прославиться нельзя.

Конечно, для нас теперь риск случайно попасть в поле зрения уличных камер, но кому есть дела до мелькнувших на экране смутных звериных силуэтов? Вот если бы запечатлеть как они стаей рвут человека на куски, тогда да, это достойное внимания зрелище. Но мое племя давно уже не практикует подобного, по крайней мере, городские и близкие к людской цивилизации стаи уж точно, этим успешно стали заниматься обычные дворняги. Те самые, которых сами люди когда‑то прикормили, приблизили, сделав сначала помощниками в охоте, защите стад, охране жилищ, а после возвысили до звания братьев меньших, извратили облик до состояния любимых игрушек, поколениями учили больше не испытывать перед собой страха, расплодили на своих помойках, а теперь расплачиваются за это, становясь добычей обнаглевших и не признающих больше человеческое главенство кодл городских хищников. Еще и некоторые из племени людского готовы вцепляться себе подобным в глотки, защищая права на жизнь «бедных брошенных собачек», отказываясь признавать абсолютно реальный факт, что именно эти никогда домашними‑то и не были. Они поколениями плодились и учились выживать параллельно человеческим соседям по территории, никакие добрые хозяева им не нужны и любой человек для них, даже сердобольные экзальтированные кормильцы – потенциальная жертва. Потому что закон природы неумолим – если ты не высший хищник в данной экосистеме, то однозначно пища. А одинокий безоружный человек, тем паче ребенок, очутившийся в окружении десятка дворняг в безлюдном месте, ни капли не высший хищник. А все разговоры о спровоцированной агрессии – чушь, голодному хищнику не нужна никакая провокация, только возможность заполучить добычу.

А еще люди почти перестали практиковать бесцельное романтичное ночное шатание парами или веселыми компаниями, где у кого‑то обязательно будет на плече здоровенный двухкассетник или гитара, чтобы отпугивать окружающую тишину музыкой «Кино», «Пикника» или «Наутилус Помпилиус», и по рукам ходит одна на всех бутылка дешевого вина и пачка сигарет. «Полный кринж» – как выразился Эрик, передернувшись и скривившись, увидев подобное в одном из фильмов. А мне когда‑то нравилось изредка наблюдать издали, оставаясь невидимой и недосягаемой для большинства запахов, исходящих от этих гуляк, и слушать. Не столько саму музыку и разговоры, часто нетрезво‑бредовые, а улавливать всю атмосферу в целом. Какой‑то сиюминутной бесшабашной свободы, веселья вроде бы на пустом месте, когда вокруг в их человеческой реальности было все так погано и даже страшно зачастую.

Верная наиба Лора тихонько скульнула и деликатно толкнула меня своим сильным плечом, выводя из задумчивости. Ее желтые глаза блеснули тревогой, ведь она сразу была против этой моей ностальгической городской вылазки, да еще и на территорию давно отошедшую чужой стае, пусть с ними у нас и было перемирие последние годы. Пятеро саргов Георга разделяли ее чувства, но они не осмеливались открыто демонстрировать неодобрение действиям своей примы.

Я тихо огрызнулась на наибу, напоминая ее место, и порысила дальше, принюхиваясь к запахам, среди которых не было ни одного из прошлого. А может, просто я все забыла за эти тридцать пять лет? Хотя вряд ли, ведь для моего народа это не такой уж великий срок, чтобы память сильно пострадала, а здесь все действительно слишком изменилось. Нет больше лабиринта из окраинных улиц без фонарей, но с такими ямами, что можно шею свернуть, с частными скромными домишками и небольшими огородами, где используется с пользой каждый квадратный метр, чтобы прокормить своих владельцев. Тогда на полках магазинов царила пустота, мыло с сахаром по дурацким талонам, так что люди выкручивались как могли. Из каждого почти двора несло курятником, а то и кроликами и козами, смутно поблескивали теплички, слепленные из чего придется. Сейчас же вокруг одни многоэтажки, на первых этажах и в подвалах которых сплошные бутики, пиццерии и суши‑бары, кальянные с салонами красоты, рестораны и ювелирные. И именно эти запахи сейчас щекотали мои ноздри: смесь дорогих парфюмов, еда из весьма разных и часто сомнительной свежести ингредиентов, противная химическая вонь кальянного дыма, пот, что старательно прячут под разной парфюмерией, алкоголь, вялая, вызывающая отторжение моей животной половины кислой нотой пресыщенности похоть, и остро‑едкие неутолимые алчность и зависть.

Я потерла лапой нос, но никак избавиться от раздражающей вони было невозможно, так что ускорилась, пустившись вперед большими прыжками. Пронеслась два квартала, только для того, чтобы убедиться – от того самого заросшего пустыря перед гаражным кооперативом тоже ничего не осталось. Как и самого капитального крайнего гаража с надстройкой из блоков в еще один этаж с несколькими самодельными тренажерами, убогой лежанкой у окна, сколоченной из поддонов, и ни чем не отгороженным от самого помещения душем в одном из углов. Место, где я когда‑то так глупо открыла доступ в свое сердце, нарушила столько наших законов, за что в конце концов и поплатилась, исчезло, как и все остальное.

Сейчас же тут небольшой такой же кастрированный, как и весь новый город, причесанный скверик с круглым декоративным озерцом, напротив – здание роскошного банного комплекса с кучей дорогих тачек на парковке, а дальше – огни все тех же многоэтажек.

Ничего не осталось. Все исчезло, как и мое прошлое. Не было никакого смысла сюда приходить и рисковать. В конце концов, могла бы просто через спутник посмотреть и понять это, Эрик же учил меня как, посмеиваясь, что не даются мне новые человеческие технологии.

Первый среди саргов тихо предупреждающе заворчал, и мы с наибой послушно шарахнулись в еще более густой сумрак на краю банной парковки. Нужно уходить, нечего нарываться. Хоть Георг и утверждает, конечно, что прим соседней стаи наконец угомонился, нахапавшись территорий и приносящих немалую прибыль объектов, но если меня засекут тут, то это может быть истолковано, как разведка перед будущим конфликтом. Ведь прежде весь город и область принадлежали стае моего отца.

Я уже стала пятиться, собираясь пуститься в обратный путь, как дверь банного комплекса распахнулась, и оттуда начала вываливаться веселая компания из явно сильно нетрезвых женщин и мужчин. Понесло опять всякой пахучей химией и недавним сексом, причем все женщины похоже были людьми, а вот шестеро крупных мужчин с ними… Я вздрогнула, шерсть встала дыбом вдоль позвоночника, легкие заработали как кузнечные меха, позволяя чуткому носу улавливать все больше запаха, от которого меня как к месту приморозило. Оттенки, нюансы, лишь части того целого, от которого они происходят. Но и их достаточно для того, чтобы я ощутила, как в сердце снова провернулся пылающий клинок, в исчезновении которого себя давным‑давно убедила.

Сарги переместились вперед, отрезая меня и Лору от своих коллег‑противников в людской форме и начав уже теснить, пока мы не выдали чужакам свое присутствие. Вдруг один из членов вражеской стаи вскинул голову, поворачиваясь в нашу сторону, с его лица слетела сытая расслабленность, черты обрели хищную настороженность, и он потянул носом. Ветер был от них, и вряд ли он мог нас учуять, но как будто что‑то почувствовал и сделал шаг по парковке, сильно щурясь. Я подобралась, готовая сорваться в бегство, но прежде чем сделала первый прыжок, разверзся какой‑то ад.

Со стороны скверика сразу из‑за нескольких деревьев загрохотало, засверкали вспышки, по ушам мне резануло свистом рассекаемого пулями воздуха и глухими ударами, когда они врезались в плоть. Пара саргов прыгнули на нас с наибой, накрывая собой, лишая возможности видеть, так что остался только слух. Рев мужских глоток, истошные женские вопли, грохот разрываемого пулями металла, сухие щелчки по камню. Буквально три секунды ужасающей тишины, потом снова хлопки одиночных выстрелов, ровно шесть и еще через несколько секунд визг покрышек сорвавшейся с места машины. А еще через мгновение накрыла интенсивная волна запахов – жженая резина, тяжелый пороховой дух, кровь людская и самый ужасный – тошнотворное амбрэ подгоревшего мяса, что порождает только серебро, нанесшее раны моим соплеменникам.

Сбросив с себя саргов, я вскочила и сломя голову понеслась по городским улицам больше не беспокоясь о том, что кто‑то сможет нас увидеть. На такой скорости для человеческого зрения мы – лишь размытые темные тени, а закипевшая во мне злость была слишком безотлагательной для того, чтобы помнить об осторожности. Наплевав на брошенные в темном проулке машины, бежала дальше, увлекая за собой покорно следующую по моим пятам Лору и саргов, что обменивались вопросительными порыкиваниями, но остановить меня не пытались. Лишь несколько километров спустя, когда впереди замаячили глухие четырехметровые ворота поместья, первый сарг стремительно обогнал меня и завыл на бегу, требуя распахнуть их перед нами.

Тяжелые металлические створки только начали расходиться, а я уже нырнула в образовавшуюся щель, прыжками преодолела подъездную широкую аллею и запустила оборот только на высоком крыльце дома. Вдохнула глубоко, становясь на две ноги и изгоняя боль от трансформации, которая давным‑давно стала чем‑то привычным и едва ли заметным, и толкнула дверь, ступая на мрамор холла. Перемахивая через несколько ступенек сразу, поднялась по лестнице и почти пробежала длинный коридор, ступая по почти поглощающему звук шагов ковру. Без стука и промедления распахнула дверь апартаментов супруга и вошла внутрь.

Самого Георга не увидела сразу, ибо сидящая на его массивном письменном столе юная самка, меж чьих широко разведенных ног он уткнулся лицом, полностью скрывала его. Она вздрогнула, захлебнувшись очередным стоном, резко обернулась, и я узнала Камилу – старшую дочь Лоры и мою вторую наибу, коей она в этот миг быть безусловно перестала. Не потому, что решила подставиться моему супругу, отнюдь. Она девочка амбициозная, вот только получается не слишком умная. Мой отец по‑прежнему еще сильнейший среди Курта, но все в курсе, что он никак не влиял на статус своих временных любовниц в стае, а постоянных никогда не заводил, как и не допускал появления своих новых наследников, да и формально отошел от дел. Я – вторая по силе в стае, но Камиле для возвышения избранным ею образом уж точно не подхожу. А Георг – третий в иерархии силы среди Курта, плюс по факту вся управленческая власть в стае была в его руках до моего возвращения, и я еще не приняла решение останусь ли. И вторая наиба была об этом в курсе, как доверенное лицо. Забраться в постель сильнейшего самца, досягаемого для тебя – мощнейшее инстинктивное требование нашей животной природы, и я его полностью понимаю, но доверять той, кого приблизила к себе, после того как она легла под моего супруга, больше не смогу. Не оттого, что ревную или чувствую себя оскорбленной – между мной и Георгом нет физической близости, и все в курсе, от оборотней такого не утаишь. И любая другая самка ушла бы отсюда без всякого ущерба себе или своему статусу. Но не моя вторая наиба.

– Уходи! – приказала я Камиле, и как раз в этот момент Лора вошла вслед за мной и набросила на плечи накидку, укрыв от шеи и до ступней.

Заметив свою дочь, спрыгнувшую со стола проктор‑прима, Лора глухо и угрожающе зарычала на нее, шагнув вперед. Камила дерзко зыркнула исподлобья, явно не намеренная демонстрировать должное подчинение ей ни как матери, ни как самке, занимающей более высокое положение, и даже осмелилась обжечь и меня взглядом, весьма напоминающим вызывающий, но мне сейчас не было дела до внезапной наглости девчонки. Я глянула со значением на Лору и просто повторила, едва удерживая кипящий внутри гнев и отпуская лишь малую часть своей силы:

– Прочь. Все.

Камилу тут же согнуло пополам, да и Лора низко склонила голову, и обе они стремительно покинули помещение, оставляя нас с Георгом, лишь опустившим взгляд в пол, один на один. И я точно знала, что никому и в голову не придет осмелиться подслушивать под дверью.

– Твой столь внезапный визит чем‑то спровоцирован, дорогая? – Георг поднялся из кресла и вытер губы и подбородок салфеткой.

– Ты утверждал, что мы с Эриком можем спокойно вернуться сюда, так как уже несколько лет у нас со стаей Дикаря нет никаких столкновений.

– Так и есть, Эрин, – кивнул уверенно супруг. – Почти четыре года у нас не было…

– Тогда что же такое произошло только что на моих глазах? Шесть саргов Дикаря были расстреляны серебряными пулями.

– Я ни о чем таком не знаю! – сразу же нахмурился Георг. – И уж точно не отдавал приказа делать подобное. Я разве рехнулся, особенно теперь, когда ты и Эрик наконец вернулись в город!

– Тогда кто, Георг? Есть только Курта и стая Дикаря. Кто бы мог взять и убить его саргов? Серебром, Георг, так что это никак не могут быть какие‑нибудь разборки с участием людей из‑за дележки очередного бизнеса.

– Эрин, я слышу об этом от тебя первой, так что намерен немедленно взяться за выяснение. Не нужно нервничать, дорогая, я со всем разберусь и обязательно расскажу тебе. Иди отдохни, вскоре будут новости, обещаю.

Моя верхняя губа задрожала от усилия сдержать оскал. Как проктор‑прим он не имел права говорить мне, урожденной приме, «иди» и вообще велеть хоть что‑то. Но как супруг, на брак с которым дала добровольное согласие – да. А еще он мой друг, что пришел на помощь тогда, когда никто бы не рискнул. Так что я справилась с собой и подчинилась.

– Надеюсь, ты не станешь затягивать с выяснением и наказанием.

– Не сомневайся в этом, Эрин.

Глава 2

1987

– Блин, Рус, ты че на стрелке руками не намахался? – окликнул меня от стола удобно уже прибомжившийся на табурете Васька. – Кончай ты грушу эту метелить, ополоснись и с нами пивандрия хлебни. За победу, так сказать.

– Тоже мне победа, поломать десяток оленей бухих, – огрызнулся я, утерев пот. Короткий махач с заранее предсказуемым результатом только растравил мою злость, но нисколько не утолил эту почти постоянно грызущую изнутри лютую пакость. – И не хочу я ваш пивас жрать и вам не советую. Пузо отрастет – хрен свой потом за ним видеть не будешь.

Ну помогли мы решившему заняться бизнесом Лехе, разогнали и зубы с ребрами пересчитали попытавшимся стрясти с него дань рэкетирам, но это же ни хрена не решает. Этих шуганули – придут другие. Если во всей стране вот такой беспредел творится, то вопрос не решается локальным физическим внушением. Может, мы еще и хуже сделали, и в следующий раз Лехин ларек вовсе сожгут, и хорошо, если не с ним самим. Такое паскудство происходит постоянно, вон позавчера в соседнем подъезде целую семью чуть поднявшегося кооператора вырезали, даже детей малолетних не пощадили, твари конченые.

– А на кой мне самому его видеть, главное чтобы стоял бодрячком, и девки его не обделяли. И не прав ты, насчет победы, Рус, вот реально не прав. Их десять рыл было, с цепями и битами, а мы их втроем раскидали. Мы круты, скажи, Тапок!

– Ага, – поддакнул в своей обычной флегматичной манере Потап – здоровенный, выше меня на голову медведина, самый добродушный в нашей компании. Хрен разозлишь его, но раз уж сумел и за друзей – туши свет и ховайся, если успеешь.

– Сдался ты девкам с брюхоми, – смирившись с тем, что дубасить грушу бесполезно для успокоения, я содрал майку, стянул шорты с трусами и встал под душевую лейку, которую сам прифигачивал к потолку.

В трубе побулькало, сверху пошипело, но вода все же пошла, хоть и рыжеватая поначалу. Само собой холодная, у меня ж тут не люкс какой, а самострой, который мы этой весной буквально за неделю над отцовским гаражом с пацанами забахали, как из армии вернулся. Слепили из шлакоблоков, натасканных из стен раздолбанного неподалеку заброшенного склада и того, что нашлось чуть ли не по окружающим помойкам, чтобы было у нас логово для качалки, да и просто позависать своей компанией и с девчонками, которые без особых закидонов. Музон опять же врубай не хочу на какую вздумается громкость, до ближайших домов далеко, окно прямо на пустырь. Круче любой съемной хаты, где соседи бы вечно недовольные вопили и ментов вызывали по поводу и без. Короче, никакого конфликта поколений, мы родоков не бесим, и они нас не щемят и жить не учат. На лето самое то, а до зимы еще чего придумаем, у Васька руки‑золото и сварганит нам тут какую‑нибудь буржуйку. А больше для счастья и не надо, свобода все неудобства аннигилирует.

– Девкам пофиг есть у тебя пузо или нет, главное чтобы бабло было, – авторитетно ответил Васька и хорошенько приложился, выхлебав полбутылки с горла и удовлетворенно рыгнув. – Вот сам посуди, у кого сейчас самые красивые телки? У этих бизнесменов прибандиченных, которые в красных пиджаках и перстнях да на Мерсах с бэхами. Они сами стремные, толстые и пузатые, плешивые, и стоит небось через раз и вполсилы, а рядом с ними такие… у‑хх! И пофиг, что он этой кукле длинноногой в пуп чуть не дышит и в папаши, или вовсе деды годится, потому что забашляет, и она сама и на коленки встанет, и вялого его приободрит и обслужит. А на тебя или меня, вот таких молодцов, в качалке отвисающих, но с ветром в кармане, ни одна из них и не глянет и минетом не порадует. Скажи, Тапок!

– Ага.

– Да нах тебе такая шкура продажная, как у этих новых русских? – фыркнул я, сплевывая воду и завинчивая кран. – Бабки есть – сосет, кончились – на хер посылает. Я сроду с девками за бабки не спал и не собираюсь. Угостить, подарить чего – это я понимаю. А ты ей деньги, а она тебе в штаны лезет – стремота галимая.

– Ой, да иди ты, Рус! – отмахнулся Васька. – Тебе разве жениться на такой предлагают? Нет, мы ж с тобой еще к такому не готовы, в двадцать один год‑то. Лично я вообще до тридцати и думать о женитьбе не собираюсь. А если чисто на потрахаться, то эта самая шкура, как ты говоришь, в сто раз круче девок с района. Ну в смысле пока у тебя лавэ есть.

– Гонишь, – выразил я свое мнение, растирая башку полотенцем.

– Не‑а. Я тебе это могу аргументированно доказать, – и он принялся загибать пальцы. – Не ломается. Голова не болит. На все согласная. Сама чудеса может в койке творить, потому что опыта ого‑го, и если тебе чего там вздрючиться экзотичного, то выделываться не станет, только башляй. И самое главное – сказал ей – все, досвидос, мы закончили, и никаких тебе истерик и предьяв, прогонов про типа залет и явлений со слезами к твоим родокам, типа ты сволочь и обманул бедолажку. Скажи, Тапок!

– Васян, тебя послушать, так вокруг твоего дома прям оцепление из рыдающих по тебе телок, требующих чтобы ты на них женился! – заржал я уже откровенно, натягивая боксеры прямо на мокрое тело и вскинулся, почему‑то насторожившись от так и не прозвучавшего обычного «Ага». – Потапыч, че такое?

Наш громила пристально уставился в окно на что‑то и нахмурился, выпав из нашей трепотни. Васька последовал его примеру и вдруг негромко присвистнул, пробуждая еще больше моего любопытства.

Подойдя к столу, я тоже выглянул наружу и завис уже сам. По пустырю метрах в ста от моего гаража шла натуральная… ну не знаю даже… княжна. Ни тогда, ни много позже я не смог бы объяснить отчего в мгновенно опустевшей башке родилось именно это слово. Княжна.

Стремительно шагающая, почти летящая над землей изящная до хрупкости фигурка в развевающемся длинном до пят совсем не по нынешней моде светлом платье, с натуральным шлейфом чуть волнистых волос, которые последние закатные лучи окрасили во все оттенки малиново‑розового. Лица в намечающихся сумерках было не разглядеть, но от самой ее стати, походки веяло чем‑то таким… невиданным, мощным что ли, как если бы каждое ее движение могло породить способный сбить тебя с ног ураган. Я себя таким и ощутил тогда – сшибленным ударившей в грудь и башку волной, хоть и торчал столбом все на том же месте.

– Блин, я чуть не обосрался! – пробормотал Васек как будто откуда‑то из другого измерения. – Мне в первый момент почудилось, что эта телка – призрак какой‑то.

– А‑а‑ага, – протяжно поддакнул ему Тапок.

Чушь какая, у них разве глаза повылазили? Да от этой странной незнакомки веет такой интенсивности жизненной силой и реальностью, какой я сроду не чувствовал, и спутать ее с каким‑то бесплотным духом… На ее фоне все вокруг и мы сами чудимся скорее уж чем‑то недостаточно живым.

– Какого черта она тут бродит, да еще на ночь глядя? – не унимался Васек, а девушка вдруг вскинула голову и посмотрела прямо на нас, как если бы могла видеть и слышать на таком расстоянии. – Приключений на жопу ищет что ли?

Я не мог утверждать с точностью, но кажется ее лицо исказила раздраженная гримаса, потом она стала разворачиваться и осматриваться, словно искала кого‑то или что‑то.

– Че, может подвалим к девушке и позовем в компанию? – фыркнул оптимист Васька. – Ну или хоть набьемся в провожатые. Авось кому‑то что‑то перепадет.

Я медленно повернул к нему голову, ощутив прилив внезапной, прямо‑таки нечеловеческой ярости. Поднял руку и уставился на свой сжатый до побелевших костяшек кулак, который отчаянно хотелось впечатать в его рот, произнесший такое. Чтобы сразу в кровь, в мясо, с зубами, забитыми в глотку.

Меня аж передернуло от осознания жути собственного инстинктивного порыва, а Васька уставился на меня, изумленно моргнув.

– Рус, ты чего это? – спросил он, наблюдая, как я медленно, через силу заставляю разжаться свой кулак.

Потап издал какой‑то невнятный вопль, подаваясь в сторону окна и возвращая пустырю и незнакомке наше с другом внимание. А там уже было на что посмотреть. Из‑за ближайших кустов бодрой рысью выбежало человек семь крепких мужиков, обряженных как ниндзя из западных боевиков – во все черное и даже хари замотаны, одна щель для глаз. Причем все они были вооружены кто чем – цепями, прутами длинными из арматуры, даже вилы у одного были. И все как один ломанулись на мою незнакомку, недвусмысленно изготавливаясь атаковать.

– Это че за нахрен? – сипло и офигевше спросил сначала Васька, а потом заорал во все горло: – Да вы охренели что ли, беспредельщики долбанутые! А ну стоять!

Меня практически бездумно, без команд от разума, мотнуло вглубь помещения, к стене с прислоненным грифелем от штанги, а в следующую секунду я уже выпрыгнул в раскрытое окно, разметав ногами все со стола.

– Рус, ты рехнулся?! – завопил вслед Васька, – Смотри сколько их!

Я и смотрел. Резал и крушил мысленно. На бегу. Осознавая, что опаздываю безнадежно. Девушка, увидев нападающих, развернулась и рванула в обратную сторону, но там как из ниоткуда встала цепь из десятка точно таких же ряженых уродов. Она завертелась, понимая, что в западне, и как раз в этот момент первый из бегущих агрессоров оказался на нужном для атаки расстоянии и размахнувшись, хлестнул ее тяжеленной цепью.

Из моей глотки вырвался рев безумного отчаяния. Никогда раньше, даже в самой жестокой драке с однозначно превосходящим во всем противником я не испытывал подобного. В такие моменты накрывало только холодной неутолимой яростью. А сейчас я рвал мышцы, заставляя себя мчаться быстрее, чем когда‑либо в жизни, но не успевал, и от этого сердце раздирало именно отчаянием. Как если бы каждый удар по незнакомке был в сотню раз более лютым ущербом моей шкуре. Как если бы погибни сейчас она – и мне нет смысла больше жить.

На счастье, девушка была не такой уж и беззащитной и двигалась, уворачиваясь от ударов всего оружия с неимоверной просто скоростью. Подныривала, прыгала, кувыркалась в воздухе, короче творила натуральные чудеса уклонения, а такой толпой нападающие скорее уж мешали друг другу, чем действовали слаженно. Однако полностью избежать ущерба ей не удавалось – платье стремительно превращалось в окровавленные лохмотья и наверняка должно было мешать ей.

С воплем я наконец достиг места схватки и снес урода с вилами, врезав грифом ему по башке. Судя по тошнотворному влажному хрусту, приземлился он почти стопроцентным трупом, но мне сейчас на это было срать. Поймал лишь на мгновенье взгляд девушки, прочитав в нем почему‑то досаду, я ломанулся на следующего, тем более что как раз подвалили десяток перекрывавших путь к ее бегству ряженых, и схватка закипела с новой силой. Я размахивал грифом, как хренов адов сенокосец, бил с разворотов ногами, хреначил локтями и коленями, но эффект неожиданности был уже потерян и противостояли нам явно не лохи какие‑то неумелые. Как я ни пытался прорубиться к моей незнакомке, противники оттирали нас друг от друга все дальше.

Ее вопль боли чуть не ослепил меня, и сам я почти словил арматуриной по черепушке, увидев, как девушку выгнуло от доставшего‑таки удара по спине цепом. Не теряя и мгновенья, пока она справлялась с дикой болью, что испытывал когда‑то и на себе, нападавшие скоты навалились скопом, буквально затаптывая, замешивая в кровавую кашу хрупкую фигурку. Девушка рухнула на землю, а они все били‑били‑били.

Я ослеп‑оглох‑заполыхал, кинувшись на них, крушил, пинал, рвал, давил, убивал‑убивал все и всех, до кого дотягивался и опомнился только вспышкой осознав, что смотрю в посиневшее от удушья лицо Васьки, с которого меня безуспешно старается содрать Потап.

Разжав руки, я стряхнул с себя друга и, шатнувшись из стороны в сторону, обвел мутным взглядом место схватки, ища мою незнакомку. Нашел ее уползающей к ближайшим кустам. Вся изломанная так, что смотреть на это было адски больно, невыносимо, неузнаваемая от ран и крови, она цеплялась пальцами за траву и упорно подтягивала свое разбитое ублюдками тело, скрежеща зубами.

– В Скорую звоните! – сипло каркнул я друзьям, бросаясь к ней.

Руки тряслись, сердце заходилось в истошном грохоте, потому что ее вот такую израненную и тронуть было страшно. Перевернул осторожно девушку на спину, она вскрикнула и обмякла. А я поднял ее на руки и пошатываясь понес к гаражу.

– Рус, ты долбанулся? – прохрипел растирающий горло Васька.

Им с Потапом тоже досталось, но именно благодаря их вмешательству ряженные гады валялись мертвыми на траве, а не я и моя незнакомка.

– Положи ее! Она же вот‑вот помрет, если не уже! Они ее размолотили в мясо, посмотри! Какая на хер Скорая, надо валить отсюда, я садиться из‑за этих психов ряженых и девки неизвестной не собираюсь!

– Я сказал – звоните в Скорую! – упрямо повторил я, вглядываясь в изуродованное ранами лицо девушки и ковыляя вперед.

Она дышала с влажными хрипами и тяжелым посвистом, на губах пузырилась и пенилась кровь и действительно выглядела человеком в полушаге от смерти. И вдруг открыла глаза – пылающее золото, луч солнца сквозь толщу льда, торжествующий насыщенно‑желтый весенний цветок, живой, сияющий гранями драгоценный камень в отблесках пламени, яркие и поразительно ясные для кого‑то в ее состоянии. А я обмер, окаменел, лишился дыхания, застыл на месте навечно, примороженный той необъяснимой, невозможной силой, что на меня обрушилась в ее пристальном взгляде.

– Отпусти, – не попросила – повелела она, и мои колени подогнулись, прежде чем я осознал, что опускаюсь и кладу ее на траву, исполняя приказ.

– Рус? – окликнул меня Васек неуверенно.

– Все прочь! – произнесли следующий приказ разбитые девичьи губы, но вот против него все во мне взбунтовалось.

– Тапок, Васек, валите в гараж и ждите меня, – велел я друзьями, не отрывая от нее взгляда.

– А как же с этими… – начал Васька, но я только зыркнул на него, и он все понял.

– Ты. Уходи, – приказала снова девушка мне и даже издала нечто вроде угрожающего рычания, но ее тут же выгнуло от боли.

– Нет, – мотнул я головой.

– Тогда… покойник… – выдавила она и внезапно перекатилась с воплем муки подальше от меня прямо под развесистый куст, становясь почти невидимой в сгустившихся сумерках.

Я на четвереньках хотел переползти за ней, но остолбенел, отказываясь верить в то, что видел. С кошмарным звуком очертания ее хрупкого тела менялись, суставы щелкали, принимая иные углы, ломаные кости срастались, а окровавленная и истерзанная ранами кожа покрывалась светлой шерстью. Длилось это дикое чудо считанные секунды, а потом все откатилось назад и передо мной снова лежала без чувств на траве девушка. В крови и лохмотьях, бывших недавно ее платьем, трясущаяся до лязганья зубов, но уже без единой видимой раны или торчащей сквозь кожу сломанной кости.

– Охренеть‑охренеть‑мать твою это как?!!! – шлепнулся я на задницу, пялясь на нее в полном шоке.

– Если расскажешь об этом кому‑то – умрешь сам и угробишь всех, кто узнает, – сказала, не открывая глаз… существо тихим и вроде бы слабым голосом, но я всей шкурой и костями почувствовал мощь и весомость каждого слова. – И никаких врачей… Или убью… Просто время…

– Да я пока в психушку не собираюсь, чтобы о таком кому рассказывать, – внезапно успокоившись, ответил ей, но похоже она уже не слышала – окончательно отрубилась. – Сначала шевелиться опять смоги, а потом уж угрожать будешь.

Подняв ее опять на руки, я пошкандыбал к гаражу. Поднялся боком по узкой лесенке, чтобы не притереть ее к стенам, а то может она только снаружи вся зажила, а внутри болит все адски и застал разве что еще по потолку не бегающего Ваську и смиренно сидящего Потапа.

– Да нахрена ж ты ее еще и сюда припер! – от возмущения и паники голос друга аж петуха дал. – Чтобы менты кровь ее потом тут нашли? Мало мы и так уже замазались? Че делать‑то будем вообще? Когда этих жмуров найдут, то к тебе и придут сразу, Рус! У тебя окно туда прямо выходит, и все знают, что мы тут вечно отвисаем, да и репутация у нас опять же…

– Угомонись ты, репутация, – фыркнул я, аккуратно укладывая свою ношу на топчан. Никакого понимания почему внутри воцарилось не то что спокойствие – радость какая‑то дурная совершенно, у меня не было, да и пофиг. – Сейчас пойдем и быстренько отволочем всех этих ряженых через пустырь к обрыву. Река после дождей высоко стоит, и течение – будь здоров. Их отнесет черте куда, до отмелей у Фадеевки, и с ними нас хрен кто когда свяжет. Не бзди, Васек. Пошли.

– А она?

– А она – не твоя забота, ясно? – я укрыл свою странную гостью и решительно направился к лестнице исполнять задуманное, а друзья поплелись следом. Тапок как всегда безропотно и молча, а вот Васька…

– Рус, ты реально кукухой повредился? На кой мы вообще ввязались? – вопрошал он. – Земля же круглая и судьба – сучная, даром нам это не пройдет. Кто‑то же этих ниндзей долбанутых сюда послал девку загасить, а значит придут проверять, когда не вернутся. И че тогда делать станем? Как из такого выкручиваться? Твою мать, мы народу кучу замочили, вы хоть понимаете это? Их искать будут! Как вообще в такое люди вляпатся могут?

– Пусть ищут, – пожал я плечами, спихивая тело с обрыва. – Не мы к ним пришли.

– Да мы вообще ни при чем. Все ты.

Бухтел и стращал нас Васька все время, пока мы занимались устранением всех свидетельств произошедшей бойни. Даже с фонариками поползали и траву с кровью выдрали и позатаптывали, уничтожая следы, а потом прошлись еще раз до реки, проплыли против течения прямо в одежде и вернулись в ближайшие дворы, а не по пустырю. Там я распрощался с друзьями и пошел к гаражу один.

У меня все тело уже к тому моменту болело, ломало, и в башке звенело и чуть мутилось от наверняка словленного сотряса, да и поколачивало от мокрых шмоток. Но по лестнице взлетел, как на крыльях и невольно расплылся в улыбке, обнаружив свою незнакомку все так же спящей. Сбросил шмот, чуть подумал, натянул‑таки сухие трусы и очень‑очень осторожно примостился рядом с ней, отжав самый краешек пледа. Вырубился буквально моментально. А проснувшись на рассвете, никого рядом не нашел и вот тогда внутри все заныло‑потянуло по‑настоящему, куда там побитому телу. Так, словно из легких так и норовил вырваться тоскливый протяжный вой.

Глава 3

Наши дни

Стиснув зубы так, что в них что‑то отчетливо хрустнуло, я швырнул тяжелое кресло – последний уцелевший еще в кабинете предмет в стену, разбивая его в щепки. Развернулся, обводя разгромленную комнату взглядом, пытаясь хоть чуть прорваться сквозь пелену сплошной багровой ярости перед зенками и продышаться, заставляя боль разжать клыки‑тиски, позволив снова биться сердцу. Бесполезные усилия! Это бешеное пламя внутри не утихомирить ничем, кроме вида издыхающих у моих ног врагов с разодранными глотками и разбитыми в кашу костями. Я буду этих вероломных мразей собственными зубами рвать, топтать, уродовать и калечить, заставляя осознать как же они охрененно ошиблись, приняв доброе за слабое с моей стороны. Они у меня будут своей же кровью и кишками своих ублюдков давиться, вспоминая, где их место, которое они так опрометчиво пытались указать мне и моим друзьям.

– Рус, ты можешь хоть весь дом до основания разнести, легче от этого не станет, – хрипло и тихо сказал Васька, переступая обломки двери и входя в кабинет, на что сейчас никто кроме него бы не осмелился. Больше никто.

– Ты! – зарычал я, прыгнул через всю комнату, смыкая пальцы на его горле и внося спиной в тут же треснувшую стену. – Это же ты больше всех просил о перемирии! Ты уговаривал меня дать этим гребаным ублюдкам Курта поблажку и оставить территорию для жизни. Ты виноват!

– Я просил. Я виноват. Убьешь меня за это и останешься совсем один? – тяжело сглотнув под моим захватом спросил друг, и я заметил насколько красные у него глаза. Наверняка такие же, как у меня самого. – У меня жена, Рус и дети. И они устали жить в постоянном страхе, что рано или поздно их снова выследят и попытаются убить из‑за той тридцатилетней вражды.

– Ну раз так, то теперь бери их и уматывай с нашей территории без оглядки, потому что война вернулась, и я хрен остановлюсь, пока не изведу Курта под корень. Ясно? Сколько бы лет и крови для этого ни понадобилось, сколько бы наших не полегло, но я их сотру с лица земли! Всех, чтобы никого не осталось!

– Да пошел ты! Я тебя бросал хоть когда‑то? Предавал в чем‑то? Сбегал, когда в полной жопе оказывались? – рявкнул Васька и с силой пихнул меня в грудь, отталкивая от себя и напоминая снова о том, что он теперь последнее существо в этом мире, что может себе позволить говорить и действовать так со мной. – Думаешь мне не больно? Думаешь ты был Тапку большим другом, чем я? И что прав ненавидеть и мстить у тебя больше? Да у меня кроме тебя, Тапка и моих, больше нет никого на всем свете! Мстить Курта собрался? Я с тобой, Рус, но сначала подумать нужно.

– Может, еще и в переговоры с ними опять вступить предложишь? – огрызнулся я, все же остывая немного.

Не один Васька со своими просьбами о мире виноват в том, что стая Курта все еще существует и даже набрала заново силу. Черта с два я дал бы себя уговорить остановиться, если бы не желал все же этого сам. Самой ненавистной себе самому тайной частью души, что продолжала жалко надеяться. Вот только на что? Что столько лет спустя эта бессердечная сука меня хотя бы изредка вспоминает? Я себе помнить ее запретил, да толку…

– Может и предложу, если это поможет нам узнать, как врезать по ним максимально результативно. Так достать, как они по нам через Тапка.

– Ты меня не услышал? Нахер твои точечные удары и разведка! Я хочу чтобы Курта больше не было. Поголовно.

Хватит! Конец памяти, конец слабости, конец всему, что еще связывало с ней. Плевал я, что уничтожу все, что ей дорого.

– Рус, предлагаешь и детей с женщинами их порешить?

– А они у той сауны выборочно стреляли? Положили и девок вместе с Потапом и остальными бойцами.

– Просто шлюхи. К тому же человеческие. – Васька поморщился, явно и сам понимая, как это прозвучало.

Мы когда‑то побожились перед друг другом, что никогда не озвереем настолько, чтобы забыть о том, кем были от рождения и не станем относиться к людям и обращенным подобно чистокровным уродам.

– Думаешь, будь там наши с женами и детьми, то в них стрелять не стали бы? – посмотрел я ему в лицо и друг вынужден был опустить глаза, признавая мою правоту. Плевать этим урожденным зверям кто перед ними – взрослый обращенный мужчина‑боец или его женщина с ребенком. – Просто до семей членов моей стаи не так легко добраться. А так‑то все такие, как мы, для них кто? Мусор и рабы, чьими жизнями они вольны как угодно распоряжаться! С точки зрения этих ублюдков ничего криминального же в убийстве Тапка и остальных нет. Подумаешь, несколько обращенных недоособей зачистили. Они таким с махровый древности занимались и выбивали сотнями, деревнями.

– И все же, Рус, можешь орать на меня и злиться как угодно, но я прошу тебя, давай не будем нападать прямо сейчас. Что‑то в этой атаке есть… хер знает… неправильное. Нарочитое.

– Естественно! Мрази Курта восстановили силы после того, как мы им место показали, и решили заявить об этом со свойственной этим чистокровным гадам наглостью.

– Выбрав для этого огнестрельное оружие? Они же помешаны на старых своих звериных законах и правилах, забыл? Драться только в истинной форме и никак иначе.

– Не забыл, Вась. Но еще я и понимаю, что Георг ни хрена не дурак и вряд ли станет из чистого упрямства и какой‑то там преданности законам чистых стай пренебрегать новыми возможностями. Тем более, когда дело касается нас – презренных дворняг по их мнению. Между собой – да, но нас‑то грех не затоптать любыми способами и средствами.

– И все же… – упрямо покачал головой Васька. – Я был сразу на месте и обнюхал там каждый сантиметр. Стрелки были людьми однозначно, ну или же совсем свежими обращенными, зверем‑хозяином от них не пахло вовсе. Зато метрах в тридцати от того места, где хоронились стрелки, в то же самое время примерно, на парковке таилось пятеро саргов Георга в истинной форме.

Истинная форма. У меня аж губа задралась в оскале. Главное по мнению чистых зверей отличие между ними и нами. Для них животная форма – истинная, врожденная, а для таких, как мы, обращенных – только типа вторая, привнесенная и никогда ничем родным не станет. Ну‑ну, чуждость мне и прежде не мешала мочить их, а теперь и вовсе.

– Что им помешало бы нанять людей стрелков‑гастролеров? Не знаешь разве об этой практике? Чужаков‑профи нанять, объяснять им ни черта не надо, достаточно четкие вводные по заказу дать. А потом ничуть не удивлюсь, если стрелков в какой‑нибудь посадке в сгоревшей тачке найдут, у каждого дырка в башке. А бойцы Георга были там, чтобы проконтролировать исполнение заказа. Все сходится, Вась.

– Рус, не забывай, что сейчас уже не те дикие девяностые, когда по стране и за ее пределами в порядке вещей разъезжали команды стрелков из разных группировок и банд и мочили народ запросто по заказу. Сейчас того беспредела уже нет, – возразил Васька. – Сейчас чаще отношения люди в суде выясняют и бизнесы по законам отжимаются.

– Да брось! Кому нужно, тот и сейчас найдет, – отмахнулся я.

– Но зачем так сложно тогда, Рус? Если они захотели с нами опять открытого конфликта, то почему не напали своими силами? Тапок и парни с ним были, конечно, мощной командой, но у Курта достаточно бойцов, чтобы задавить их числом, особенно пользуясь эффектом неожиданности.

– Да какая разница зачем? Вась, у нас нет других сколько‑нибудь серьезных врагов, кроме долбаных Курта. Кто еще, как не они, а главное, нахрена? Почему людей наняли – ну так это чтобы потом орать во всеуслышание, что мы, сраные дворняги, первыми нарушили скрепленное словом и кровью перемирие. Выставить перед остальными стаями вероломными и не заслуживающими никакого доверия тварями.

– Ой, да брось! Такого мнения о нас все эти чистокровные давно, потому что в курсе, что клали мы на их конченные древние законы и правила. Именно поэтому они нас и конкретно тебя и ссут. Так что подобная выходка только нам в плюс бы сработала.

– Вась, не сношай мне мозги! Тапка убили, наших парней убили, боевые псины Георга там были, сам чуял ты это, что еще нужно? Это они!

– А две их сучки тогда что там делали в то же самое время? – проворчал друг, явно сдаваясь.

– Что? – напрягся я.

– Я не сказал? Короче, с пятеркой саргов там были еще две сучки. Причем одна пахла так… даже не знаю как тебе и объяснить… Короче, был бы я там в шкуре, а не в коже, то лапы бы тряслись и подгибались, а хвост к пузу бы прилип, как у трусливой шавки. Охереть как на твой этот альфа‑запах похоже, особенно когда ты кого‑то ломаешь под себя как раз. Видать, какая‑то очень высокоранговая сучка там отирала… Рус, куда ты?

Я уже несся по коридору в сторону подземного гаража, и Васька смог меня догнать только у дверей в него.

– Мужик, да что происходит?

– Еще не знаю, – огрызнулся я, не в состоянии сейчас вести связную беседу.

Она? Это может быть она? Но как? Вернулась? Спустя столько лет. В башке грохотало оглушительно, даже рева движка не слышал, не говоря уже о любых словах. Перекрестки, чужие панически или гневно сигналящие тачки, улицы, дома, мелькали где‑то за пределами молотящего набатом в башке «Вернулась‑вернулась‑вернулась?»

– Где? – рыкнул, вывалившись из тачки на парковке перед банным комплексом.

Острый медный запах крови и смерти ударил в ноздри, хоть тротуар и успели уже отдраить. Тапок‑Тапок, прощай дружище.

– Рус, несколько часов прошло, и столько народу тут уже потопталось… – но я его не слушал.

Отзвук аромата, того самого, единственного, того, что в моих крови и даже костях. Он, такой слабый и едва уловимый, поймал меня как жесточайшие клещи, вздыбливая все волосы на голове и теле, вгрызаясь в мозг, сжимая еще сильнее на сердце те самые когти, что не отпускали его, сколько бы я себя годами не убеждал в обратном. Этот аромат владел мною, он был огромной частью меня, почти всем мною. А еще всеми, кто был после меня.

Она вернулась. Снова появилась на моем пути, и тут же кто‑то умер. На этот раз мой друг. И на этот раз я не буду тем, кто станет ее защищать. Не‑е‑ет, теперь я отплачу ей за все, за боль и потери.

– Мне нужны все самые свежие разведданные о Курта, Вась. – процедил я, вдыхая и выдыхая, испытывая все более сильное и мазохистское удовольствие‑боль, что постепенно становилось холодной яростью предвкушения. – И готовьте все наши подвалы. Ловите каждого ублюдка из их стаи, какой вам попадется и сажайте туда. Пусть сидят, пока я не решу, что с ними делать.

Глава 4

1987

– Эрин! – Георг бросился мне навстречу, стоило только пересечь границу поместья.

Я считанные секунды назад перекинулась из истинной формы, и его внезапное появление чуть не спровоцировало обратный процесс и нападение.

– Гера, ты рехнулся? – огрызнулась я на него. – Мать всех стай, тебе жить надоело что ли?

– Конечно, рехнулся, Рин! Хоть представляешь, как я переживал за тебя, когда ты не вернулась через оговоренное время? Хотел бежать искать, но прим Эдгар запретил вмешательство! Я тут уже таких троп натоптал, тебя выглядывая, – друг подступил ко мне и схватил за плечи – телесный контакт в коже без предварительного разрешения, за который любое другое существо в этом мире рисковало бы расплатиться своей жизнью. – Луна‑заступница, Рин, ты почему в таком виде? Что случилось? Где твоя одежда? Было же оговорено, что вы с этим щенком Рахам не можете обращаться в первую встречу! Время ваших зверей не настало еще.

– Моя одежда пришла в негодность, Гера, – я повела плечами, освобождаясь, и пошла вперед. – Отец не лег спать еще, как думаешь?

– Да какой там! – Георг последовал за мной. – Он хоть и держит лицо, делая вид, что следование обычаям превыше всего, но тоже с ума сходит от беспокойства. Ты ведь его единственный потомок. Но объясни ты мне, что случилось? Неужели вы настолько далеко зашли с этим Рахам, что твое платье этого не пережило?

– Мое платье не пережило подлого нападения, Гера. Я сама чудом выжила и смогла отбиться. – И этим чудом был невесть откуда взявшийся человеческий мужчина, чей запах кажется намертво вцепился в мой нос и мозг, даже пробежка в шкуре не помогла его выветрить. Запах и воспоминание о том, как он сражался. Лютый, неистовый берсеркер, с искаженным холодным бешенством и забрызганным кровью моих врагов лицом, излучавший в пространство столько хищной беспощадной мощи, сколько я не ощущала до того дня ни от кого даже из своего племени. Даже от собственного отца, а уж прима сильнее ментально и физически я не знаю. Двое других людей никак не отпечатались в моей памяти, оставшись смутными размытыми тенями за его спиной.

– Отбиться, Рин? От кого?! – опешил Георг. – Этот щенок посмел напасть на тебя?

– Нет, это был не он. Рахам там вовсе не появился. Это были люди. Но сильные, подготовленные и явно знавшие с кем имеют дело. Я успела засечь у двоих клинки с серебряными лезвиями.

– Люди? Но… – договорить Георг не успел, я вошла в холл отцовского дома и тут же увидела родителя, стоящим на середине широкой лестницы, и склонила голову в приветствии.

Сразу же из угла появилась юная Лора, которую я недавно приблизила к себе, и аккуратно, чтобы не коснуться голой кожи, набросила на мои плечи накидку, скрывая наготу.

– Тебе есть что рассказать мне, Эрин, – произнес отец, не спрашивая, а утверждая.

– Да. Мы можем подняться к тебе в кабинет? – спросила уже я. Конечно, будь мы наедине, и я могла бы себе позволить ворваться к отцу без стука и разрешения, учитывая обстоятельства.

Но в присутствии посторонних он был не мой любящий отец, а прим стаи Курта Эдгар, и никак иначе. Соблюдение всех этих древних правил было очень важно для него.

– Идем, – развернулся он и стал подниматься.

– Прим Эдгар, могу ли я… – начал Георг, но отец оборвал его, махнув рукой.

– Иди, куда же мы без тебя.

Я рассказала отцу все как было, само собой, опуская факт вмешательства в драку людей, и, уж конечно, умолчала о том, что я совершила натуральное преступление – перекинулась при одном из них, чтобы спасти себе жизнь взрывной регенерацией оборота, и оставила свидетеля этого в живых. Наши законы на сей счет однозначны и неумолимы. Ради выживания и сохранения тайны всего нашего племени я обязана была его умертвить или забрать с собой и обратить, обрекая на вечное рабство, но вместо этого спала рядом на той убогой лежанке, восстанавливая силы, а проснувшись, не свернула шею и не вскрыла горло. Всего лишь минут пять смотрела, изучая его спящего, прежде чем уйти и не вспомнить в тот момент о непреложных законах, вбитых с появления на свет, и пытаясь осознать природу сумбурного трепета, который вызывало простое созерцание этого человека, во мне.

Отец слушал меня молча, с каменным лицом, и только потемневшие до черноты радужки и жесткие волны, исходящие от него и даже меня едва не раскачивающие своей силой, говорили о его скрытой ярости.

– Могу я говорить, прим Эдгар? – прохрипел Георг, которого уже слегка потряхивало от сдерживаемого гнева к концу моего рассказа и усилий справляться с ментальной мощью своего прима.

– Нет! – так тяжело уронил отец, что Георга согнуло, чуть не обрушивая на колени. – Ты не будешь тратить время на пустые разговоры, хилиарх‑сарг, а вместо этого займешься своими прямыми обязанностями – начнешь подготовку к рейду на Рахам. Соберите сведения о местонахождении их прима и его семейства с вероломным ублюдком, что не оценил оказанной ему чести стать парой Эрин, а так же о том, где сконцентрированы их главные силы. Завтра с наступлением темноты все наши бойцы должны быть на позициях, и к утру стая Рахам перестанут существовать. Я сам поведу вас на них.

– Оте… – вскинулась я, но опомнилась. – Прим Эдгар, мне кажется, реагировать сразу и настолько жестко несколько излишне!

– Могу я приступать? – между тем вскочил Георг на ноги, готовый ринуться исполнять приказ. Он осмелился даже бросить на меня краткий упрекающий взгляд.

– Ступай! – дернул отец головой, и только когда за нашим хилиарх‑саргом захлопнулась дверь, посмотрел на меня. – Эрин. Дочь моя, мне странно слышать от тебя о излишней жесткости. Мать всех стай, мы дали такой шанс этим жалким Рахам, ты согласилась снизойти до попытки взять в пару их будущего прима. И чем они нам отплатили? Попытались убить тебя! Да не будь я уверен в том, что семейство примов их стаи несет в себе чистую кровь, то давно уже раздавил их. Вместо того, чтобы ухватиться за возможность влиться в Курта или же хотя бы заручиться перемирием на долгие годы, эти идиоты решили, что способны противостоять нам и организовали это подлое нападение.

– В том‑то и дело, отец, что по переписке прим Рахам не показался мне идиотом, как и тебе, согласись. Он явно желал мира и возвышения для их стаи, которое принесло бы наше с его сыном соединение. С чего бы вдруг ему настолько оглупеть и напасть на меня, лишая себя такого шанса? И ты же слышал меня – нападавшие были людьми. Откуда Рахам взяли бы эту команду убийц, явно обученных противостоять оборотню?

– Эрин, дочь, ты – будущая прима стаи Курта. Тебе известно, что своего положения наша стая добилась очень непросто и немалой кровью. Своей, но куда как больше чужой. Кровью тех, кто нам противостоял. Это самое главное, что все остальные хранимые Луной поняли о Курта – мы не боимся драться, мы готовы сражаться в любой момент, и мы всегда добиваемся желаемого, то есть того, что противник должен быть уничтожен под корень. Нельзя посягнуть на одного из нас или на принадлежащее Курта и не расплатиться жестоко. Нельзя нанести нам оскорбление, подобное вчерашнему, попытаться откусить руку, протянутую для союза, и остаться безнаказанными. И ты, как будущая прима, должна понимать это, как никто другой, и следовать этим правилам, чтобы Курта процветали и дальше.

– Отец, я это понимаю. Но уверена, что Рахам в курсе о правилах Курта, мы ведь десятилетиями соседствуем и враждуем. Да все хранимые Луной в курсе, что связываться с нами – безумие. Вот поэтому и не могу понять, как они могли бы решиться на такое. Возможно нам стоит разобраться, выяснить в чем…

– Нет! – грохнул голос отца, и его ментальная мощь врезалась в меня, ударив в грудь и голову как огромные камни. – Мы не будем ни в чем разбираться и медлить, позволяя разойтись слухам, что Курта слабаки, не пустившие кровь в ответ на плевок в лицо! Мы никогда не делали этого раньше и не станем впредь! Разбираться и вести пустые выяснения – удел слабых, не обладающих силой и властью карать. Я сказал, что к следующему утру Рахам должны исчезнуть, и менять своего решения не намерен. Я и так достаточно их терпел, лишь только потому, что тебе нужна была пара, Эрин. Юный Рахам тебе не ровня, и, взяв его в пару, ты без труда подчинила его себе, а через него и всю их стаю без лишних сражений. Это был их шанс уцелеть, однако его не оценили, так что пусть пеняют только на себя. Мы избавимся от них, и все на этом. А ты еще очень молода, и мы найдем подходящего носителя крови в другой стае, просто нужно будет подождать.

– Я не смею возражать, прим Эдгар, но как своего отца могу ли попросить?

– Всегда, – кивнул отец, смягчаясь и подходя наконец ко мне. Всмотрелся в лицо, давая увидеть краткий проблеск пережитого за меня страха.

– Я хотела бы пойти в бой с сарга…

– Это исключено, Эрин. Думаешь я не чую насколько ты сейчас слаба? Твои раны должны были быть чудовищными, практически смертельными, чтобы столько твоих сил ушло на восстановление. В бою ты сейчас будешь слабее человеческого ребенка. Это опасно для тебя, и совершенно недопустимо, чтобы сарги это заметили и запомнили. Примы никому не показывают своей слабости, дочь.

– Я знаю. Но тогда хотя бы позволь просить тебя не устраивать для Рахам тотальную бойню. Позвольте их детям и женщинам, что не рискнут встать против нас, уйти.

– Эрин, женщины нашего племени злопамятны, а уж те, кто теряет пару – тем более, а детям свойственно вырастать и тоже превращаться в бойцов, ведомых ненавистью и жаждой мести, – раздраженно нахмурился родитель.

– И все же, отец, – решилась‑таки я настаивать, хоть сил сопротивляться льющейся бесконтрольно из‑за раздражения доминирующей мощи отца становилось все меньше. Он прав – мне нужны отдых и пища, а еще и секс со здоровым, готовым отдать энергию и достойным доверия в состоянии уязвимости партнером, чтобы исцелиться после ран изнутри. Обращение ради выживания в таких вот случаях это как брать у своей же сущности силы взаймы, чтобы спастись прямо сейчас, в момент крайней опасности, и никак не обойтись без тяжелейшего отката, и мой уже совсем близок. – Ведь есть шанс, что нас стравили. Меня смущают эти наемники люди. И то, что в нападении на меня нет логики и выгоды для Рахам. Оставь жизнь их женщинам и детям, ведь есть вероятность, что их стая невиновна.

– Эрин! Мы оборотни, драться и убивать всех конкурентов, отбирая все – в нашей природе. И повод в виде какой‑то там установленной виновности нам без надобности, мы не люди. А что касается людей‑бойцов – ты абсолютно уверена, что это не были свежеобращенные ублюдки?

Я напрягла память, пытаясь воспроизвести всю картину нападения до мелочей. От одежды и даже крови нападавших несло какими‑то специями, пряностями, как если бы они не только обработали ими свои тряпки, но и питались пищей в последнее время щедро или приправленной. Явно чтобы отбить начисто нюх любому хранимому Луной, не позволяя выделить и запомнить, а после узнать личный запах каждого. Опять же подтверждение, что им знакома наша природа. Двигались они очень быстро, явно отлично тренированны, но с полной достоверностью утверждать была ли их скорость за гранью человеческих возможностей я бы не стала. Хотя бы потому, что прежде мне никогда не случалось драться с людьми в принципе. Это просто невозможно для будущей примы Курта, у людей ни шанса приблизиться, не то что вступить в конфликт.

– Нет, полной уверенности у меня нет, – признала я. – Но целая команда свежеобращенных… мне кажется такого не утаишь, мы бы прознали, что Рахам затевают нечто такое.

Мало того, что далеко не все люди его переживают, так еще довольно большой их процент становиться потом одержим кровожадностью, впадая в голодное неистовство в полнолуние, начиная видеть охотничий трофей в других людях. Лишь немногие после полного процесса способны сохранять адекватность и стать хорошими рабами для хранимых Луной. Прежде к такому относились проще, но сейчас обращение людей было практически под запретом, ведь проблем от этого куда как больше, чем выгоды. У Курта вообще не было обращенных, отец их на дух не переносил.

– Эрин, все это ничего не меняющая ерунда. Что мешало Рахам набрать человеческих детей и растить вот такую ударную группу и даже возможно не одну, для нападения на нас и другие стаи? Слабые всегда пытаются взять верх хитростью. А логика… Ты мой единственный потомок, Эрин. Убей тебя, и Курта лишаются будущего.

Ясно уже, что никакие мои доводы отцом не будут приняты, судьбу Рахам он решил, и мне даже почудилась, что он рад тому, что все обернулось именно так. Эдгар Курта – Эдгар Жестокий, всегда предпочитал силовое разрешение любых вопросов. Он не вел ни с кем споров, он их пресекал сразу путем нападения и уничтожения оппонента. И уже очень много десятилетий таковых у него не наблюдалось.

– Не преувеличивай, отец, – я больше не стала возражать, признавая полную бесполезность попыток повлиять на однозначно принятое решение. Смысл жалеть врагов? Будь те же Рахам на нашем месте и никого щадить бы точно не стали. – Ты очень силен и ничто не помешало бы тебе найти новую приму в пару и произвести на свет еще потомков.

– Эрин… – жесткость из отцовского голоса пропала, и мое имя он произнес как‑то… с трепетом что ли. – Ты не понимаешь. Никакая другая прима на всем свете не сможет повторить или заменить твою мать. Ни один другой потомок не будет тобой, моя Эрин. Убивший тебя отобрал бы у меня последний еще живой кусок души и сердца, дочь.

– Отец… – мое горло стиснуло, и я взглянула в отцовские глаза, смаргивая влагу в своих. Но краткий момент его открытости закончился, и родитель оборвал наш визуальный контакт.

– Ты – будущее Курта, запомни это, Эрин, и живи каждый день с осознанием этого, – сухо произнес прим стаи Курта. – Ступай в свое бунгало и не выходи на глаза членам стаи, пока не восстановишь свои силы полностью. А я обещаю подумать над твоей просьбой насчет Рахам, но очень надеюсь, что впредь не услышу такого от моей дочери и наследницы. Щадить – это оставлять врагов за спиной, давая им шанс напасть исподтишка.

Спорить я не имела права, да и смысла не было. Решения, принятые примом, не обсуждаются и тем более не оспариваются. Особенно те, что действительно основываются на древнейших наших законах выживания. Так что покинула отцовский кабинет и дом, отправившись к себе.

Глава 5

Наши дни

– Как давно вернулась Эрин? – процедил я сквозь зубы, глядя на троицу чистокровных уродов, брошенных на пол к моим ногам, словно куски жалкого дерьма, коими они и являлись по моему мнению.

Изрядно потрепанные, обнаженные, в широких серебряных ошейниках, препятствующих их обращению для исцеления, они, скрючившись, валялись на каменном полу моего подвала, пачкая его своей кровью. Тридцать саргов Курта попытались совершить победоносную вылазку возмездия на нашу территорию и наверняка надеясь освободить кого‑то из уже пленненных нами своих, но мы‑то были готовы к такому. Правда, захватить живьем удалось только этих троих, остальные предпочли погибнуть в драке. Но я не тот, кто станет сожалеть о них.

– Для тебя она прима, и никак иначе, ублюдок, – извернувшись, один из пленников зыркнул презрительно мне в лицо одним глазом на опухшем и окровавленном лице, второй‑то у него заплыл полностью. – И не твое ублюдочное дело когда и куда она передвигается.

Я всмотрелся в него внимательней, не стесняясь придавить ментально, но сученыш и не подумал отвести прямой взгляд, хоть его и затрясло слегка от усилий, тогда как двое других скрутились и тихо заскулили. Лет по тридцать, юнцы еще совсем, учитывая скорость развития и срок жизни хранимых Луной, и бойцы, учитывая это, еще не очень, вот и попались. Странно даже, что Георг отправил их против нас, обычно Курта предпочитают хорошенько натаскать своих щенков, прежде чем позволить встать в строй действующих саргов.

– Малыш, ты даже не представляешь насколько это моё дело. Когда‑то ваша драгоценная прима ой как любила подвигаться, объезжая меня.

– Ты лжешь! Как смеешь ты… – не смотря на свое состояние, мальчишка взвился с пола и бросился на меня, попытавшись вцепиться в глотку даже в человеческом обличии. Надо же, а он быстрый. Очень.

Никаких кандалов, кроме ошейников против оборота на пленниках не было, какой в этом смысл, если я легко справлюсь с каждым и тремя разом, даже будь они в хорошей форме. И еще это способ унизить чистокровных заносчивых засранцев, продемонстрировав, что тут никто их всерьез не воспринимает.

Я легко перехватил атаковавшего мальчишку, запустил частичную трансформацию, меняя только руку в когтистую конечность, и сжал его горло, поднимая над полом. Он забился, пытаясь достать меня ногами и разодрать толстую шкуру на удерживающей его руке ногтями, вытаращившись не только от удушья, но и от изумления.

– Да, щенок, ваши разведданные не лгут – я и мои лучшие бойцы способны к частичной мгновенной трансформации по собственному желанию, в отличии от большинства вас, чистокровных кусков дерьма, – ухмыльнувшись, отшвырнул парня к стене, он гулко врезался в нее, упал, но тут же снова встал, хоть и шатаясь, упрямо попер на меня снова.

Хм, надо же какой упертый. И зыркает так… бешено, отчаянно, дерзко до безумия, а у меня при этом чем дальше, тем мощнее внутри не агрессия вызревает, а торжество неясное растет. Как будто это его упрямство – повод для моей гордости. Может получиться его к нам переманить? Хотя… нет, это же чистокровный выкормыш Курта, для него такие, как я и мои бойцы и соратники, не ровня, и это мягко выражаясь.

Позволил мальчишке практически врезаться мне в солнечное сплетение упрямой башкой, пытаясь сбить с ног, в последний миг сместился и, схватив его за длинные светлые патлы, рванул, открывая для себя его горло. Поддаваясь абсолютно необъяснимому импульсу наклонился и прижался носом к участку чистой, не окровавленной кожи, вдохнул запах. И уловил в нем те самые, присущие только ей, Эрин отзвуки, отчего опять внутри все всколыхнулось и разбушевалось штормовым океаном, а снаружи всего как заморозило. И этого мгновения было достаточно для того, чтобы юнец опомнился и врезал мне в лицо кулаком, заставив отпустить. Боли я не ощутил – ее смыло потоком лютой ярости от осознание – от этого чистокровного пахнет Эрин. Запах въелся буквально в его кожу, что говорит о близости, причем не краткой и однократной, нет. Метнувшись вперед, я ударил его в грудь, наверняка сломав парочку ребер, сбил с ног, уронив лицом в пол, прыгнул на спину наваливаясь и заставляя заорать от боли, снова сгреб и натянул светлые патлы, едва сдерживаясь от потребности вырвать из шеи зубами кусок вместе с бешено пульсирующей там артерией и залив тут все его кровью.

– Ну надо же, а красотка Эрин теперь предпочитает мясцо помоложе, да, малыш? – зарычал я ему в ухо. – Приму свою потрахиваешь, оттого и борзый такой, а?

– Заткнись, тварь ублюдочная! – захрипел и забился, невзирая на боль, подо мной мальчишка. – Не смей ее даже касаться языком свои поганым!

– О, ну надо же, ты у нас смелый такой потому что по жизни отважный или в нее настолько влюблен, а, малыш? Разве не в курсе, что вы, фаворитики для примов ваших не больше, чем временная секс‑игрушка? Вас пользуют по мере необходимости, а как надоест – меняют.

– Пошел ты! Ничего не знаешь, дворняга паскудная!

– Чего же это я не знаю, а? Думаешь значение имеешь для вашей сучки Эрин? – желание пустить ему кровь становилось все невыносимее, а беспощадно вгрызающиеся нотки аромата вероломной гадины, исходящие от кожи мелкого гаденыша усиливали его настолько, что клыки поперли сами собой. Никогда и никто, кроме меня не имел право носить на себе ее аромат, никто и никогда! – Уверен, что ты так хорошо ее трахаешь, что она хоть всплакнет по тебе? Ошибаешься, жалкий ты сученок, она просто приблизит к себе другого трахаря, а твоего лица и не вспомнит через считанные дни. Но не переживай, я о тебе ей напомню, принесу на порог твой труп и посмотрю, проронит она хоть одну слезинку.

Любовник женщины, сожравшей мое сердце, отчаянно и молча бился подо мной, но силы не равны, и клыки уже прорвали его кожу.

– Нет, Дикий! Не тронь его! – закричал один из пленников, в то время как второй зашипел на него змеей. – Он не фаворит примы. Ее сын!

Его вопль прорвался сквозь почти сплошную багровую пелену перед моими глазами, и от мальчишки меня будто пинком великана отбросило. Очутившись на ногах, я тряхнул башкой и тут же на полу между двумя пленниками закипела ожесточенная схватка. Прежде чем я решил вмешаться, тот, что оглушил меня своей информацией, оказался под вторым юным саргом и схлопатал просто чудовищный удар лбом в переносицу. И еще, и еще, захрустели кости, хрип, бульканье. Я отшвырнул нападавшего к стене и кинулся снять с раненного ошейник, пусть еще поживет и расскажет мне кое‑что. Мои пальцы скользили по крови, юнец бился в конвульсиях, мешая мне нажать нужные руны на замке, и когда ошейник наконец разомкнулся, сил на спасительный оборот у него уже не осталось.

– Чистокровные мрази, вы ведь даже своих не щадите, только бы угодить своим проклятым примам, да? – презрительно сплюнул я, столкнувшись с самодовольным взглядом убийцы. – Что, предпочел бы, чтобы я убил это отродье Эрин, нежели бы смог использовать против нее?

– Любой из Курта предпочел бы это, – огрызнулся он.

– Ну так почему же сам мальчишке глотку вовремя не вскрыл, а? Все равно ведь тебе теперь не жить. Что, принципиально чтобы я это сделал? Или просто кишка тонка, и сыночка примы не подюжишь даже раненого? – но теперь боец прикусил язык и только жег меня презрительным взглядом.

– Дрон! – крикнул, и дверь в подвал сразу распахнулась. – Телефон мой дай.

Старшой команды, изловившей этих трех птах чистокровных, вышел и сразу же вернулся, подал мне гаджет, пока я стоял и смотрел на сына Эрин. Он откатился к стене и попытался встать, но с глухим стоном рухнул обратно. Я его видимо серьезно помял, как бы тоже не сдох.

– Эй, золотой ребенок глянь‑ка на меня! – позвал я насмешливо, и только он вскинул голову, чтобы отгавкнуться, сфотографировал и отдал распоряжения Дрону. – Блондинчика этого отсюда забирайте, в отдельную камеру сажайте. Ошейник снимите, пусть оклемается и не мните сильно больше, только если борзеть станет. Дайте воды помыться и пожрать, чтобы быстрее восстанавливался. Он у нас вероятно крайне ценный пленник, если, конечно, его бессердечная мамаша не срать хотела и на собственное отродье так же, как на любовников.

Кто его отец? Кто тот удачливый скот, которому досталось то, о чем я когда‑то грезил? Он все еще рядом с ней? Стал той самой тысячу раз клятой ее парой, которой она была обязана обзавестить по их законам? Той самой, что никогда было не стать мне. Или просто стал эпизодом, всего лишь достойным по крови производителем, от которого она решила родить ради продолжения проклятого примовского рода Курта? Есть ли у них еще дети? Как же Эрин согласилась‑то сынка своего отпустить в эту дурацкую вылазку‑то?

– Сколько тебе лет, щенок?

Это ради того, чтобы зачать его она бросила меня? Очень похоже, исходя из определенного навскидку возраста мальчишки.

– Пошел ты! – прохрипел он и оскалился на Дрона и Влада, что подошли поднять его с пола.

– Из какой стаи твой отец? – спросил, переждав его болезненный вопль от не слишком любезного водружения на ноги.

– Иди на хрен! – упрямо выплюнул гаденыш, и вопреки вопросительному взгляду Дрона, готового отвесить наглецу вразумляющего тумака, я отрицательно качнул головой, снова испытав нечто вроде удовольствия от реакции парня.

– Ты рожден в паре?

– Отвали!

Ладно, сученок изволит гордо геройствовать, да и черт с ним. Разберусь во всем попозже, никуда теперь не денется, пока самому мозгами поворочать надо и предпринять некоторые шаги.

– Давай, сынуля, вали мойся, жри и выздоравливай. Я позже приду, и будут у нас еще разговоры о твоей матери и не только, – велел я мальчишке.

– Да с какой стати я стану говорить с каким‑то ублюдочным обращенным! – огрызнулся он. – Прима Эрин мне не мать, обломайся! Делай, что хочешь, Дикий, но о ней я тебе ни слова не расскажу, лучше сдохну!

Первое однозначно вранье, чую это, а вот во втором звучит прямо‑таки решимость.

– Посмотрим. Дрон, следите за ним внимательно, буквально глаз не сводите, чтобы сам с собой ничего не сотворил. Он мне нужен живым.

Глава 6

1987

Лора дожидалась меня на крыльце моего бунгало, но не одна.

– Я принесла еду и позвала Гайка, – сообщила она, чуть склонив голову, а крупный мужской силуэт проступил из темноты, обозначивая свое присутствие. – Набрать тебе ванну, Эрин?

– Не нужно. Я обойдусь просто душем. Можешь идти, – ответила ей, глядя на приближающегося мужчину.

Гайк был юсбаш‑саргом одной из самых сильных сотен бойцов Курта и даже претендовал в свое время на право стать хилиарх‑саргом, и мощи чисто физической в нем для этого могло бы хватить, но в его роду не было ни капли крови примов. Без ментального подчинения управлять сотней опытных бойцов еще можно, но всеми воинами Курта – нет. Так что хилиархом стал Георг (пусть кое‑кто и ворчал, что это потому, что он мой друг с детства), а Гайка я уже пару лет как приблизила к себе, оценив его способности неутомимого, опытного и готового делиться при необходимости энергией любовника.

– Могу я войти, Эрин? – спросил Гайк, подходя ко мне вплотную, но не касаясь даже через ткань накидки.

Вот еще и за это я его ценила. Гайк, хоть и был жестким командиром и доминирующим самцом по жизни, никогда не позволял себе забыться со мной и не нарушал границ. Я нахмурилась, внезапно задавшись вопросом, как бы себя он повел, очутись на месте того незнакомца на пустыре. Да, конечно, он бы дрался там со мной и умер, если бы понадобилось для моей защиты, но ни за что не посмел бы ослушаться приказа и уж точно не таскал на руках, не получив на это позволения. Он повел бы себя правильно, как и я. Собрала бы все силы и продолжила удерживать себя в сознании, демонстрируя наличие мощи примы. Уж точно не отключилась запросто, проявив полнейшую уязвимость. Тогда почему с тем незнакомцем вышло так? Как?

Обернувшись, я посмотрела в красивое мужественное лицо Гайка в мягком свете, падающем на него из дверного проема за моей спиной, и вдохнула его запах. От него привычно пахло похотью, Гайк знал, зачем он здесь, а я знала, что могут дать мне его губы, руки и сильное тренированное тело. Удовольствие и энергию, ровно столько, сколько захочу взять. Но я сегодня не хотела. Смотрела на мужчину, своего постоянного любовника, и не ощущала ни малейшего желания ощутить его прикосновения, даже ради скорейшего избавления от боли и немощи. Точнее нечто во мне даже отторгало мысль об этом.

– Не нужно, Гайк, – покачала я головой, продолжая пристально всматриваться в его лицо. – Я лучше высплюсь.

– Хорошо, – кивнул он, и я не уловила от него ни тени сожаления или разочарования.

Если бы я не обладала чутьем моей расы, то могла бы задаться вопросом: а хотел ли меня Гайк на самом деле или же просто быть фаворитом будущей примы выгодно ему ради статуса в стае. Но нюх не обманешь. Он хотел. Вот только вопрос, хотел он больше приму во мне, как в женщине или же женщину в своей приме.

Приняв душ, забралась в постель, постанывая от того, как же все‑таки болит и ноет все внутри сейчас, когда держать себя в форме для окружающих уже не нужно, и откат набрал полную силу. Уснула почти мгновенно, только на самой границе дремы вздрогнув от явившегося образа сидящего на корточках и напряженно вглядывающегося в меня незнакомца, ставшего только что свидетелем моего обращения. Может, оставлять его в живых все же было фатальной ошибкой? Да, он помог и спас, но…

Я должна еще раз увидеть его и уже трезво и спокойно оценить насколько он опасен. Насколько может быть болтлив. И решить тогда уж, жить ему или…

Звук тихих шагов пробрался в мой сон, заставив тут же собраться, сесть на постели и распахнуть глаза, одновременно оценивая собственное состояние и степень восстановления сил. Все в порядке, боль осталась лишь отзвуком, скорее уж памятью о себе. В дверях замерла Лора, что как раз внимательно смотрела на меня, но едва столкнувшись со мной взглядами тут же опустила свой.

– Прости, что побеспокоила, Эрин. Просто ты не ела и не покидала дом почти двое суток, и прим Эдгар волновался, как и я.

– Они уже вернулись? – спросила ее, вспомнив о карательном рейде и ощутив снова то самое, липко‑тяжелое, что посетило меня от мыслей о полном и, возможно, незаслуженном истреблении соседней стаи.

Мой отец, конечно же, был настоящим хранимым Луной, к тому же, Курта, и для уничтожения врагов и конкурентов ему не нужно причины, вины. Это наша суть – сражаться и захватывать, охотиться и убивать. А со мной в этом плане что‑то не так, похоже.

– Да, вернулись.

– У нас большие потери?

– Восемь саргов погибли, и почти тридцать ранены. Прим Эдгар приказал щадить их женщин и детей, поэтому так много, – пояснила без дополнительных вопросов Лора, и в ее голосе, само собой, упрека в отношении моего отца не прозвучало, только удивление и легкое недовольство.

– Кого‑нибудь из семьи их примов взяли в плен для допроса?

– Нет, не удалось. Хилиарх Георг с лучшими своими саргами попытался, но эти подлые Рахам предпочли сдохнуть. Ну еще бы, я на их месте тоже предпочла бы смерть в бою, нежели понимание, что из‑за моего тупого вероломства уничтожена вся моя стая.

– Не факт, – пробормотала я себе под нос и встала с постели.

– Что, Эрин? – удивленно спросила Лора.

– Ничего. Я в душ, ты принеси мне свежей пищи и доложи отцу, что все со мной в порядке.

– Мне сказать, что ты придешь к нему сегодня?

– Нет, – я взглянула в окно, приближались сумерки. – Утром. У меня пока есть дела, и я уйду из поместья.

– Мне приготовиться к сопровождению?

– Нет.

– Оповестить саргов, чтобы готовились к выходу?

– Не нужно. Я пойду одна, им всем стоит отдохнуть после рейда.

– Но среди них достаточно нераненых…

– Лора, я иду одна!

– Эрин, прости, но разве это разумно?

– Рахам больше нет, остались только Курта. Кого мне опасаться? Людей?

С явной неохотой моя наиба все же подчинилась и возражать больше не посмела, однако я по дороге несколько раз проверила нет ли за мной тайной слежки и хорошенько запутала следы, прежде чем выйти снова на тот самый достопамятный пустырь. И чем ближе я к нему подходила, тем чаще и громче стучал пульс в моих ушах, загрохотав под конец настолько, что пришлось остановиться и тряхнуть головой, возвращая себе способность нормально слышать. Неужели это нападение настолько отразилось на мне, что я и к месту его приблизиться боюсь? Тогда тем более правильно, что иду туда, ведь что это за будущая прима, что готова поджимать хвост лишь от воспоминания о пережитой боли.

Хотя по здравому размышлению страха я не ощущала. И вовсе не само место, где мой нос улавливал противный запах пролившейся пару дней назад крови, притянуло мое внимание. Едва выйдя на пустырь, я нашла взглядом окно, из которого выпрыгнула тем утром, уходя и оставляя неожиданного спасителя живым.

Он был там. Сидел в оконном проеме в ореоле тусклого света внутри помещения и смотрел прямо на меня. Нет, конечно же, человек ни за что не смог бы меня увидеть в сгустившихся сумерках, людское зрение на это не способно. Однако меня прямо тряхнуло, как если бы я наткнулась на его прямой взгляд, как на нечто осязаемое, нацеленное именно на меня.

В убогом жилище человека громко играла музыка, но других голосов слышно не было. Он поднял бутылку и сделал несколько глотков, не сводя глаз с темноты, в которой я подходила все ближе. Снова вздрогнула, когда легкий ветерок донес до меня его аромат, который… словно бы легко‑легко погладил меня прямо по натянутым нервам и задел прежде дремавшие чувствительные точки, и даже амбрэ дешевого вина никак не ослабило интенсивность этого воздействия.

Я снова остановилась, вздрогнула всем телом, стремясь прогнать остро‑колючую щекотную волну с кожи и прислушиваясь к странному смятению в себе, поражаясь тому, что не могу дать этому никакого определения. Опознавалась только часть, самая примитивная и близкая животной стороне – сексуальное влечение. К человеку? Это же… Извращение какое‑то практически! Я могу допустить в свою постель любого из саргов, выбрать самого сильного, я именно такого как раз отказалась принять буквально два дня назад, а теперь… вот это?!

И, Мать всех стай, о чем ты вообще думаешь, Эрин, и на кой клык копаешься в своих странных импульсах, тогда как пришла решить жить или умереть этому человеку. Желать совокупиться с по сути без пяти минут будущей жертвой – вот уж правда извращение!

Я решительно преодолела оставшееся расстояние и шагнула в пятно блеклого света, падающего из окна. Парень охнул, вытаращился, дернулся так, что чуть не навернулся сверху. Не дожидаясь его дальнейшей реакции, я вспрыгнула в оконный проем и расположилась напротив него, уставившись максимально угрожающе, щедро добавив к этому и ментальное давление. Лучше сразу дать понять, что дело обстоит очень и очень серьез…

Вместо того, чтобы испытать приступ паники и склониться, мой спаситель резко подался вперед, вскинул руку и едва‑едва, кончиками грубых пальцев коснулся моей щеки и вдруг расплылся в нетрезвой, но такой искренне счастливой улыбке, что я буквально оцепенела. Смотрела в его глаза, впитывая этот поток искрящейся чужой радости, вместо того, чтобы оторвать по локоть посмевшую снова коснуться без позволения конечность.

– Я, пипец как, боялся, что больше не увижу тебя, княжна моя, – произнес парень тихо. – Хрен знает как бы жил тогда.

Глава 7

Наши дни

– Ты рехнулся, Рус, – пробормотал сквозь зубы Васька. – И раньше‑то был психованный, но теперь окончательно кукухой повредился.

Он предлагал собрать бойцов для нашего сопровождения, но я отмахнулся. То, для чего я сюда еду – сугубо личное, да и не желаю я выглядеть дешевым позером, той самой безродной дворнягой, которыми чистокровные нас кличут, что способны прогавкать свои требования, исключительно имея за спиной серьезную живую силу. Мне и своей хватает.

– Мог бы со мной не ехать, – огрызнулся я и непроизвольно оскалился, сшибая кенгурятником хлипкий шлагбаум у самого первого КПП на подъезде к главным воротам в поместье сучьих Курта.

– Да достал ты уже! – вернул мне в том же духе друг, проводив взглядом фигуру явно охреневшего от нашей борзости дежурного сарга, который тут же схватился за рацию.

Пока мы проедем оставшуюся дорогу до ворот, нам наверняка будет обеспечен радушный прием в виде их лучшей боевой бригады, чего я, собственно, и добиваюсь. Конечно, я давным‑давно знаю как попасть на их строго охраняемую территорию обходным путем, переплыв через реку и пробежав лесом, просочившись мимо их сторожевых постов. Мои разведчики не напрасно свое мясо едят, и сам ходил с ними несколько раз. По факту, нам ничего не стоило бы собрать боевой кулак, врезать Курта в спину так, что кровью умоются и еще очень долго‑долго будут силы восстанавливать, как однажды уже и было.

Но не в данный момент, тогда я не хотел просто взять и разгромить этих чистокровных ублюдков. Правда, тогда и сейчас причины были разные. Однако, сегодня мне не нужно тайное проникновение в тыл врага. Я собираюсь появиться у их главных ворот, подняв хорошенько на уши, так, чтобы уже никак невозможно было утаить такую вопиющую наглость от своей примы. Я хочу говорить с этой жестокой сукой, и она будет говорить со мной. И сделать это можно и нужно исключительно лично. Мало того, что за все годы ни у кого из пленных не вышло выпытать ни крупицы информации о том, куда скрылась и где живет Эрин. А я не церемонился в выборе средств, особенно поначалу. Но, походу, они и сами не знали куда она подалась.

Никому из моих айтишников так и не удалось вычислить Эрин в сети, хотя рыли еще как, но она категорически отвергала интернет и соцсети, судя по всему. Не было никакой чертовой возможности написать ей даже обычное письмо. Само собой, у их поместья был почтовый адрес, чертова куча адресов целого закрытого поселка, но я уверен, что напиши я хоть миллион писем, и ни одно не дойдет до главной сучки Курта, а если и дойдет, то дрянь просто не захочет их читать. Она ведь отряхнулась от нас и всего, что было, и пошла себе дальше, и на кой ей знать, что я об этом и о ней самой думаю. Ну ничего, теперь‑то выслушает, и я своими глазами увижу ее реакцию.

Как я и думал, к тому моменту, как мы подкатили к огромным глухим воротам поместья, перед ними сплошной стеной стояли их бойцы наизготовку, а над забором застыли арбалетчики, и болты у них наверняка были серебряными. Я испытал импульс придавить педаль в полик, собрав на капот с десяток саргов, но справился с собой и остановил внедорожник.

– Может, ну его на хрен? – прошептал Васька, когда я взял с торпеды распечатанное для наглядности фото захваченного юнца. – Швырни им в рожи фотку и поехали обратно. Пусть сами они к нам ползут, если он им нужен.

Но я его уже почти не слышал. Таким бешеным мандражем уже накрыло от предвкушения, аж звенело все внутри натянутыми на разрыв струнами. Я увижу Эрин. Наконец. Столько лет спустя. Я ее увижу сегодня, сейчас, не когда‑то потом. Увижу, даже если она откажется выйти, наплевав на судьбу своего щенка. Пройду сквозь строй этих корчащих зверские рожи, но отчетливо воняющих жестко подавляемым страхом, Курта. Увижу ее, потому что я так решил и хочу этого. Не поверну назад, не сейчас, когда знаю, что она так близко, только помехи смахнуть и руку протянуть.

– Ты нарушил наши границы, Дикий, и тебе лучше убраться отсюда, если ты не хочешь проблем, – протявкал вместо приветствия здоровенный детина – нынешний юсбаш‑сарг Курта, Дерк, кажется.

– К сожалению для тебя, я этих проблем прямо‑таки жажду, – откровенно оскалившись в злобной ухмылке, ответил ему и найдя взглядом одну из камер, поднял распечатанное фото так, чтобы его стало видно. – А вот если вы их хотите избежать, то сейчас быстренько пошлете кого‑нибудь за Эрин. Пусть живенько выходит, потолковать я с ней кое о чем желаю.

– Не представляю о ком ты говоришь, – выпятил подбородок Дерк, но и от него самого, и от строя за ним отчетливо понесло гневом и ложью.

– Неужто милашка Эрин так долго отсутствовала, что вы имя ее подзабыли? – издевательски уточнил я, и у юсбаш‑сарга задергалась щека и верхняя губа. – Или это все ваши конченные иерархические заморочки, запрещающие даже мысленно приму звать по имени? Ну мне по‑любому разбираться в ваших дебильных обычаях недосуг, ибо я клал болт на них всегда, так что пошустрее давай, зови Эрин.

– Кем ты возомнил себя? – не выдержав‑таки, зарычал Дерк, и его поддержали дружно остальные сарги. – Думаешь у тебя есть право приказывать приме что делать? Убирайся! Никто из нас не станет беспокоить ее ради…

– Ради того, чтобы ее сын остался жить, – резко обрубил я его вдохновенную речь. Не с ним говорить я сюда приехал. – Или Эрин сейчас выходит ко мне или я возвращаюсь к себе, и через сутки она получит труп мелкого засранца.

– Ее нет здесь! – огрызнулся командир бойцов Курта. – Мы понятия не имеем, чьим фото ты тут машешь. Убирайся или…

Он сделал шаг ко мне, но я больше не стал церемониться и дал полную волю рвущейся на волю силе подавления, прессуя всех без разбора в зоне поражения. Ваське сейчас тоже пришлось несладко, но он знал на что шел, поехав со мной.

Саргов из строя стало сгибать, один за другим они падали на колени и, хрипя от тщетных усилий сопротивляться, опускали головы к земле, принуждаемые ментально к покорности. Последним рухнул на одно колено Дерк, продолжая, однако, жечь меня ненавидящим взглядом и скалиться. Силен, сученыш, но мне все равно не противник.

– Эрин, выходи и позволь своим бойцам сохранить хоть остатки гордости и разума! – крикнул я, посмотрев снова в камеру. – Я ведь не остановлюсь, размажу их и превращу в гадящих под себя способных только униженно ползать на брюхе амеб.

Минуты шли, ничего не происходило, кроме разве что ухудшения состояния саргов, на которых я продолжал давить ментально. Даром мне это, конечно, не пройдет, уже ощущал внутри дрожь готового вот‑вот порваться потока силы.

– Прекрати это, Дикий! – раздался повелительный женский голос из‑за моей спины, и узнавание было похоже на ожог раскаленной плетью по вывернутым наружу нервам.

Развернувшись на месте, я увидел ее. Эрин. Она была все той же, какой я увидел ее впервые и какой запомнил в последний раз. Невысокая, изящная до трепетной хрупкости фигурка в свободном облачении светлой накидки наверняка на голое тело. Чуть волнистые длинные волосы, чей цвет благородного серебра был таким изменчивым, легко окрашиваясь под стать окружающему освещению. Лицо, тонкие, филигранно‑совершенные черты, которыми я так и не сумел налюбоваться досыта. И бьющая наотмашь, без всякой жалости мощь, что окружала ее как беснующийся свирепым электричеством кокон, что не позволит приблизиться никому, не получившему на это позволения. Никому, кроме меня. Я всегда его видел и ощущал, но плевать хотел. Точнее, с самого начала хотел ее так сильно, что какая‑то там лютая ментальная защита не могла меня даже притормозить.

– Ты настолько качественно выкинула меня из своей памяти, что даже имя забыла, Эрин? Или же я был таким проходным вариантом для тебя, что запоминать его не стоило, а, княжна моя?

Один взгляд на нее, и я не хочу больше говорить с ней. Мне в ней быть нужно до смерти.

– Покажи! – вместо ответа потребовала Эрин, сверкнув цитриновым пламенем глаз и указав взглядом на лист с фото.

Я протянул ей бумагу, она взяла и смотрела несколько секунд, пока я сам жрал ее глазами, выискивая изменения, что помогли бы мне не утонуть в призраке прошлого. Удержаться в реальности, где эта женщина принадлежит другому так, как когда‑то отказалась принадлежать мне. Выходило хреново, пришлось даже кулаки сжать, ибо дотронуться, а скорее уж захапать и провалиться в жаркое общее никуда тянуло адски, едва переносимо. Почему ты не стала страшной, Эрин? Почему на твоем лице не легло печатью то, какая ты жестокая бездушная стерва? Почему мне не отвратительно смотреть на тебя, предавшую, отдавшуюся другому?

– Чего ты хочешь? – в голосе, и прежде холодном, хрустнул уже настоящий лед.

– Тебя, – ответил ей мгновенно, без размышления.

– Ты рехнулся? – между ее серебряных бровей пролегла складочка, как когда‑то во время наших споров, и я чуть зубами не скрипнул, вспомнив сколько раз изгонял ее прикосновениями губ.

Когда я ехал сюда, то на самом деле смутно представлял какой будет наша встреча спустя эти годы, и что Эрин скажу. Хотел вывалить на нее, что она дрянь бессердечная и что виновата во всех бедах, что обрушились моими усилиями на Курта. Раз для нее всегда интересы стаи были превыше всего, то пусть знает и мучается. Но только увидев ее, осознал – херня это все. Бессмысленная чушь, что прозвучала бы как детсадовские обижульки брошенного любовника, который гаденько мстил. А ведь было все совсем не так. Я захотел ее с первого взгляда. Я никогда не переставал ее хотеть. Все, что я делал – ради того, чтобы мы могли быть вместе. И ничего не поменялось для меня. Я ее хочу. Себе. А то, что сама Эрин не смогла поставить нас над интересами своей гребаной стаи и их сраными обычаями, никогда не считала меня достойным кандидатом на место своей пары, а лишь отводила место тайного любовника – теперь ее проблемы. Не хотела меня признать равным добровольно – заберу тебя себе, не считаясь с твоими желаниями, по праву более сильного. Разве это не в ваших сраных традициях чистокровных высших засранцев? Еще как!

– Вовсе нет, Эрин. Ты прямо сейчас сядешь со мной в машину, если хочешь увидеть своего щенка живым. И останешься в моем доме столько, сколько я этого пожелаю, чтобы он таковым и оставался. А его отцу и твоему долбаному трахарю с этим придется смириться.

– Смириться, говоришь? – как же бесит эта ее манера смотреть вроде бы и прямо на меня, но при этом эдак насквозь или свысока, как на объект в общей картине, ничуть не более значимый, чем все остальные или даже хреновы деревья на обочине! – Вот теперь я по‑настоящему понимаю, что была права тогда, когда ушла. Ты никогда не был достоин, но еще и опускаешься до грязного шантажа.

– Ах, ты меня ранила этим в самое сердце, дорогая! – фыркнул я презрительно. – Эрин, да я давно плевать хотел на твое мнение о моем моральном облике. Кто бы еще говорил о достоинстве и критиковал грязные приемы. Ну же, я не намерен стоять тут вечно. Твое решение.

Ворота распахнулись, и наружу вывалилось еще десятка три саргов во главе с самим проктор‑примом Георгом, что управлял Курта в отсутствии семейства примов. Перепрыгивая через валяющихся на земле своих соплеменников, они ломанулись к нам, но Эрин выставила ладонь, запрещая приближаться, и они все замерли, будто на стену напоролись.

– Что будет, если я откажусь?

– Твой щенок сдохнет, и это будет только начало, дорогая. Я приду за тобой сюда или в любое место, где ты решишь спрятаться, и убью каждого Курта, кто станет мешать мне забрать тебя. Зная вашу упертость и заносчивость – от стаи мало что останется в итоге.

– Осознаешь, что мне ничего не стоит убить тебя прямо сейчас, Дикий? – подавшись вперед, прошипела Эрин шепотом.

– Ты можешь попытаться. Но, во‑первых, я не тот, каким ты меня помнишь, и не просто так подмял под себя полстраны, – а еще мне глубочайше похрен выживу я или нет. – А во‑вторых, что ты думаешь сделают мои бойцы с твоим выродком и всеми остальными Курта, сидящими в наших подвалах, узнав о моей смерти?

Эрин несколько секунд смотрела мне в глаза, наконец‑то в глаза, и не оставляя и тени сомнения, что видит меня, видит, а не как сквозь стекло прозрачное, а потом перевела взгляд на Георга, взбесив этим. Он шагнул вперед, но она качнула головой, останавливая его. Это он? Он ее пара и отец мелкого засранца?

– Я не поеду с тобой, – произнесла Эрин тоном, не терпящим возражений. – Но я приеду позже и сама.

Как же велик был соблазн упереться, принудить, поставить ультиматум… не позволять ей снова исчезнуть из поля моего зрения. Но я с ним справился. Позволить ей сохранить самую малость достоинства, когда уступает в главном – ерунда. Ведь в противном случае все, и правда, может пойти вразнос, и придется драться и уволакивать Эрин силой, если выживу.

– У тебя ровно час, моя княжна. Захвати только самое необходимое, остальным я тебя обеспечу, могу теперь себе позволить.

Глава 8

1987

– Рус, ну какого хрена! Ты что, теперь на этом долбаном подоконнике жить собрался? – возмущался Васька, пока хмурый Тапок топтался в дверях гаражной качалки, поправляя воротник своей выходной белой рубашки. – Сидит он, как красна девица у окошка, принцессу свою ожидаючи.

Васян тоже прилично прикинулся и сверкал бляхой в виде бычьей башки на новых джинсах и браслетом на массивных часах, честно отжатых месяц назад у одного борзого рэкетира. Друзья завалились в наше логово, не найдя меня в квартире у родоков, и, обнаружив, что я и не думал собираться на давно предвкушаемую тусу, крайне возмутились. Впрочем, вслух как всегда возмущался только Васька, Потап неодобрительно сопел.

– Княжну… – бормотнул я машинально, глотнул портвейна и прищурился снова в сгущающиеся сумерки. – И отвали.

Нудеть за эту пару дней в груди меньше не стало. Наоборот, тоскливое, тянущее уже не только за нервы, но и в кости вгрызающееся неизведанное нечто, что родилось во мне, когда проснулся один, набирало обороты, и вино мало помогало заглушить его. Но по трезвяне совсем по‑жесткачу ныло.

– Да пофиг как ты ее там зовешь. Кончай киснуть, мужик, погнали с нами к Ленке на тусняк.

– Не хочу. Без меня идите, – отмахнулся я.

– Ты прикалываешься что ли? – и не подумал угомониться Васян. – Сам же на прошлой неделе говорил, что хочешь с ней замутить, причем по‑серьезке! Тапок, скажи!

– Ага, – кивнул Потап.

– Перехотел, – пожал я плечами.

– Рус, ты в себе? Это же Ленка Солнцева! Алле! Блондинка, эта как там… платиновая, во! Ноги от ушей, жопа как орех и сиськи – твердая пятерка! – само собой, перечисление достоинств Ленки Васян сопровождал еще и эмоциональной пантомимой, призванной донести до меня что я, дебил такой, упускаю.

– Угу. Я помню как она выглядит, – кивнул, не сумев удержаться от легкой улыбки. Васька, когда он в ударе – это нечто.

– И что? Ты готов упустить свой шанс завалить ее из‑за… Блин, ты же даже имени не знаешь, и свалила она, вернуться не обещала и даже спасибо не черкнула. Этой девке плевать на тебя, Рус. И знаешь что? Тебе радоваться надо этому. Потому что, если все, что ты нам о ней рассказал, не глюк оттого, что тебе по башке тогда наприлетало, то ну ее нахрен, и чур такое от нашего берега!

Легкий проблеск веселья мигом потух, и я поморщился. Так и есть. Я все им рассказал о княжне, у меня секретов от ближайших друзей сроду не было, ну разве что интимные какие подробности о девчонках, не полное же трепло хвастать кое‑чем личным.

– Не факт, – практически огрызнулся я и снова отвернулся в темноту.

– Ты долбанулся. Тапок, у нашего Руса свистанула фляга, и нужно че‑то делать, – решительно поставил мне диагноз неуемный Васян. – Короче, сейчас сгоняем за водярой и закусем и будем плотно лечить его дурь. А то эта бормотуха, что он хлещет, только все усугубляет походу. Скажи, Тапок!

– Однозначно, – расщедрился на развернутый ответ наш молчун, но я от них отмахнулся.

– Не надо, Васька! Не буду я нажираться. Все со мной нормально, просто не хочу всей этой тусни сегодня, и все. Идите оттянитесь без меня. Вдруг тебе как раз с Ленкой и фартанет или вон Тапку.

Друг еще минут пятнадцать возмущался, заставляя молчаливого Потапа поддакивать в его обычной манере, но все же угомонился, и они свалили. Я врубил музыку погромче, покачался в потогонном темпе аж до легкой тошноты и дрожи в мышцах, надеясь хоть чуть стравить внезапно начавшее расти с уходом друзей внутреннее напряжение. Как будто и прежнего нудения мне не хватало, так еще и сердце взялось тарабанить бешено, прям расшатывать начало всего.

Под душ ледяной встал весь потный, как боевой жеребец, но ни черта не успокоенный, так и кипело внутри, мотыляло сердце по грудной клетке, как камень в стиралке на отжиме – того и гляди изнутри расхерачит всего. Вылез только когда зубами залязгал, шорты натянул, не вытираясь, бутылку вылакал махом почти до дна.

И вот тут поплыло в черепушке, похорошело. Плюхнулся задом на подоконник опять и уставился в темноту хмельным взглядом, выдыхая‑выдыхая, слегка даже кайфанув от накатывающего невесть почему облегчения.

Так и сидел, пялясь неотрывно, как если бы мне кто шоу показать там обещнулся, изредка прихлебывая. И тут из тьмы в пятно света под окном вышла она. Моя княжна. Только что никого, темнота сплошная, и вдруг она! И как в первый раз меня словно в грудь кто саданул, прошибая ее насквозь, сердце замерло, в легких пустота, зато член намертво встал, быстрее чем раз моргнуть успел даже, я чуть не навернулся с подоконника от этого коктейля ощущений.

А княжна моя раз коротко взглянула на меня снизу вверх и буквально взлетела в легком прыжке, оказавшись на подоконнике напротив меня. Люди, в смысле нормальные, так не могут, даже самые тренированные, зуб даю, да только мне на это пофиг. Вдруг окончательно накрыло кайфом и от полного исчезновения тянущей пакости внутри и оттого, что враз догнало выпитое. Я потянулся к княжне, сам себе еще не веря, что она реальна, а не моя пьяненькая фантазия. Провел пальцами по ее щеке, где кожа на ощупь оказалась такая нежная, что трогать аж ссыкотно. А от пальцев прямым выстрелом в сердце, в бошку опустевшую врезало таким жарким всполохом, будто инъекцией чистого солнечного света мне засандалили. Хорошо‑хорошо, улет прям реальный, вроде как моментально и подоконника этого под задницей нет. Да вообще ничего нет вокруг, только княжна одна вот такая нереальная и при этом ярче, отчетливей, обьемнее всего, что в жизни видал. Как будто люди все до сих пор, мир вокруг – двухмерные или подделки размалеванные из картона, а она одна нечто оригинальное и настоящее. Губы княжны шевельнулись, но я от этого первого импульса просто оглох, ни словечка не понял, пока только глазами все впитывал.

– А?

– В моих изначальных планах не было возвращения сюда, – повторила она очевидно мне, на весь мозг повредившемуся.

– Тогда я, охренеть как, рад, что твои планы изменились, – расплылся я в наверняка дурацкой улыбке и снова провел пальцами по девичьей щеке, чуть не зажмурившись от бьющего через край удовольствия даже от такой малости. – Как тебя зовут? Кто ты, княжна моя?

– Я здесь не для того, чтобы давать тебе еще больше информации, которой ты обладать не должен в принципе, – улыбаться в ответ она мне не стала, но сделала кое‑что странное – чуть повернула голову и понюхала внутреннюю сторону моего запястья, как раз там, где обычно беруться пульс считать. И от легкой щекотки ее выдоха у меня член задергался так бешено, что аж в глазах на секунду потемнело от лютого импульса похоти.

– Пофиг, знаешь. Главное, ты здесь. Охр… Долбануться можно, глаза у тебя какие! Сроду таких не видел! – ошеломленно выдохнул, офигевая и от того, что со мной творилось, и от цвета ее радужек – прозрачно‑золотисто‑желтых и как будто изнутри чуть подсвеченных. Ошизеть можно, как же красиво!

– Я должна поблагодарить тебя за помощь, хоть и не понимаю совершенно: и зачем ты вмешался, и как смог противостоять этим бойцам.

– Забей! Я и сам ни черта не понимаю. Особенно того, как видел что ты… как это? Обращалась? Ты типа оборотень?

– Нет! – княжна мгновенно отстранилась, лишив меня тепла и волшебные ее глаза сверкнули гневом. – Оборотни это… Низшие существа и искусственные творения, а такие как я – истинные чистокровные творения природы. Но тебе не полагается знать ничего из этого. И я пришла, чтобы объяснить – никому и никогда не говори о том, что видел. Иначе долго не проживешь, как и те, кому расскажешь.

– Слушай, княжна, да ведь и так полно всяких там книг, фильмов, легенд и мифов о оборот… – озадаченно моргнул я и снова потянулся теперь взять ее за руку. Вот просто же невыносимая вещь – быть к ней так близко и не прикасаться хоть как‑то, – …ну в смысле о людях, способных на фокусы вроде того, что ты провернула тогда на пустыре. Даже если бы я захотел болтать об этом на каждом углу, то кто бы меня слушал? Разве что неотложку психиатрическую вызвать могут. О чем вам париться?

– Ты не осознаешь, насколько это серьёзно, человек! – строго зыркнула она на наши руки, когда я переплел свои пальцы с ее – тонкими, чуть ли не прозрачными.

– Рус, княжна, зови меня Русом. И скажи мне имя свое наконец, – решив наглеть по‑полной, я поднес ее кисть к губам и поцеловал в центр ладони.

– У тебя нет моего разрешения на прикосновения, человек, – она нахмурилась, но не раздраженно, а как будто озадаченно, как если бы к чему‑то прислушивалась в себе. Однако руку у меня не отобрала, не отшатнулась, позволяя и дальше касаться своей кожи губами теперь там же, где она обнюхивала меня – на внутренней стороне запястья. А я пользовался ее попустительством вовсю – пробовал нежнейшую кожу на вкус и вдыхал ее потрясающий аромат, и от этого в башке мутилось и плыло куда как сильнее, чем от бухла. – За такое мне тебя следует убить на месте.

– Убивай, – согласился я, расплываясь в совершенно придурковатой, небось, улыбке и прижимаясь губами снова. Надо же, серьезная какая. – Только сначала поцелую тебя. Все равно же помирать.

– Я не давала тебе позволения на поцелуй, – нахмурилась еще сильнее моя княжна, когда я скользнул рукой на ее затылок и подался к ней.

– А я его и не просил.

– Ты психически не здоров? – сказала она уже мне в губы, однако даже и не попытавшись как‑то помешать. Веки опустились, пряча за ресницами возбужденный блеск глаз, но заигравшие от зачастившего дыхания ноздри ее выдали. – Соображаешь как рискуешь хоть?

– Так и есть, крыша ушуршала безвозвратно, только тебя увидел, – признался честно я и коснулся ее губ своими едва‑едва.

Одно почти несуществующее касание, а меня тряхануло, как током насквозь прошило, вышибая из груди не стон – рык какой‑то нечеловеческий и швыряя ближе к княжне. Она ответила, сама мгновенно обратив невинный поцелуй в жесткое оральное слияние, в то, что сразу про секс, а не ласки и зажимательства с выяснением есть ли желание пойти дальше. Это самое дальше наступило без прелюдий. С болью, требовательными взаимным вторжением языков, с солью и вкусом меди на треснувшей не понять у кого губе. Рывок в наслаждение с места сразу до сотки, и это только старт, а тормоза не предусмотрены в принципе. Легкие загорелись, оторвался только воздуха глотнуть и снова языком, губами, всем существом обратно в дикое страстное действо, что поцелуем не назвать. Руками наглыми по ее телу повсюду, затягивая на себя и чуть не крича в ее рот от ответных объятий, едва не ломающих мои кости.

Треск ткани, оба беспардонно рвали тряпки прочь с пути. Ее обнаженная грудь к такой же моей, мои жадные загребущие лапы на ее ягодицах, подхватывают и направляют, заставляя ерзать, тереться о мой сходу уже болезненный от лютого напряжения стояк. И вдруг – раз и холод, нет ее в моих руках.

Зарычал, чуть не взбеленившись от этой потери, шаря одурманенным запредельной похотью взглядом и нашел мою обнаженную княжну в глубине комнаты. Поиздеваться решила надо мной?

– Только сзади, – не просто предложила – приказала она тоном той, кто привык к подчинению. – Иначе я тебя переломать могу всего.

Сказала и скользнула на мою лежанку, вставая на четвереньки. Обернулась через плечо и обожгла требовательным взглядом, прогибаясь в спине кошкой, открывая мне вид на блестящее от влаги свое сокровенное и отрывая башню с концами.

Стряхнув с ног лохмотья, оставшиеся от моих шорт, я бухнулся на колени за ней и, обхватив член рукой, направил себя и замычал сквозь зубы, охреневая от жары и тесноты, что сходу обволокла головку. Пер и пер, пока не вогнал себя разом по готовому‑мокрому до конца, по самые яйца, чего не позволял себе с девушками обычно, ведь размером оборудования не обижен по жизни, не изверг же. Но сейчас знал, знал всем нутром – моя княжна примет меня, и ей так и нужно. Член сжали ее внутренние мышцы, а ее гортанный стон протек такой огненной рекой вдоль позвоночника, что у меня в башке совсем помутилось, соображать, тормозить чем не осталось совершенно.

Стиснул девичьи бедра, замолотил, как с цепи сорвавшись, как, сука, последний в жизни раз, рыча, вгоняя себя со всей дури, упиваясь бушующим внутри пламенем похоти, пошлой музыкой влажных шлепков и стонов. Долбил и долбил, становясь все более безумным от запредельных ощущений.

Дергал тяжелой от похоти башкой, стряхивая жгучий пот, потому что не мог перестать смотреть на изогнувшееся передо мной и открытое для всей ярости страсти женское тело. На свой мокрый член, жестким поршнем врывающийся в, казалось бы, трепетную сочно‑розовую мягкость, и крышняк косило все сильнее от дикой иррациональности и самого происходящего, и от ощущений. Всё, что раньше знал‑воспринимал, как покорно принимающее мягко‑сладкое, само женское естество, сейчас ощущалось жадно‑требовательным, вбирающим в себя не только то, что я хочу и могу дать, а словно бескомпромиссно отбирая ровно столько, сколько нужно ей. Будто молочу тут как озверелый, но по факту как раз я тот, кого берут. А меня до такой немыслимой, неизведанной прежде силы от этого почти вымогательства сексуального, потребления практически вштырило, что умирал от усилий тормозить лавину прущей наружу эйфории, но держался, потому что без ее оргазма, без какого‑то, сука, сигнала, что княжна свое взяла, она не будет полной.

Что‑то громко треснуло, походу один из поддонов лежанки, моя княжна рванулась вперед, зайдясь в рваном стоне, срываясь с члена, и я сам захрипел, улетая наконец и заливая белесыми лентами спермы ее ягодицы и бедра, кайфуя от волн дрожи, что раз за разом пробегали по обманчиво хрупкому телу подо мной.

Всего трясло и от изнеможения, и от хлещущих вдогонку остаточных всполохов кайфа, и я, не удержавшись, повалился на княжну сверху, накрывая собой и желая утонуть в жарком аромате ее разгоряченного тела, ощутить, как и ее медленно отпускает пережитое только что невозможное просто безумие, догнаться этим, поделившись своим. Но только опустился и тут же взлетел в воздух и охрененно больно из‑за полной расслабухи грохнулся набок в дальнем углу у самого душа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.