Карина Демина
Громов: Хозяин теней – 5

Глава 1

У благонравных и умных детей черты лица приобретают поразительную прелесть, и вся физиономия получает невыразимую приятность и привлекательность, особенно в то время, когда они сделают что-то доброе, похвальное, или когда рассказывают что-нибудь умное, занимательное.

«Руководство к воспитанию, образованию и сохранению здоровья детей», Кондратий Иванович Грум-Гржимайло[1]

Дом, милый дом…

Ладно, ни хрена не милый. Я, по правде говоря, вообще помню его весьма смутно, отрывочно.

Вот запахи.

И просто ощущение покоя и тишины. Тепло. Подоконник какой-то. Кот опять же. Кот – это хорошо, но сомневаюсь, что он нас ждёт.

Да и от дома остались обгоревшие стены да крыша. На самом деле странно, что остались. Я вообще думал, что на развалины приедем. А он ничего так, только почерневший, заброшенный.

– Если тебе тяжко, то можно и не идти, – сказал Мишка, глядя на меня с тревогой.

– Да нет, не тяжко. Скорее странно.

Городок этот.

И тихая улочка, убаюканная июльской жарой. Запах… такой вот характерный запах лета на переломе. В нём многие мешаются. Дыма. Сена, копны которого высятся во дворах, готовые убраться под крыши сараев. Навоза. Свежескошенной травы, что вялится и ароматит так, что голова идёт кругом.

Белого налива.

И карамельного, плавящегося сахара.

Варенья варили во дворах и летних кухнях. На плитах, печах или вот просто кострах, над которыми ставили огроменные кастрюли. И поднимались к небу сахарные дымы, растекались по улице, переплетаясь друг с другом. И тяжёлый жаркий воздух дрожал зыбью.

Мамка Савкина тоже варила варенье.

Самолично.

Она почему-то полагала, что кухарка не справится с этим тонким делом, и позволяла ей выполнять разве что подсобную работу. И всё одно ворчала, что не так та делает. Что сперва с яблок надо шкурку снимать, а после уж разделять на части. И нарезать тонкими ломтиками, и укладывать в тазу слоями, каждый слой пересыпая сахаром, но так, чтоб без избытку.

И воду в варенье лить никак нельзя. А кухарка, та тоже ворчала, что ничего-то матушка не понимает и наоборот, если воды не налить, то сахар пригорит, почернеет, и всё варенье выйдет прогорклым.

Как я это помню?

Откуда?

Но помню же. И то, что варить начинали ещё в конце июня. Вишнёвое. Или вот из красной смородины. Из чёрной тоже было неплохое. И матушка как-то однажды задумала сделать княжеское, по журнальному рецепту, обещавшему великолепный вкус. Вот только надо было у каждой ягодки косточки удалить. Гусиным пером. Что-то аж смешно стало. Она сидела, удаляла, ругалась, укладывая в банку ягодку к ягодке, и заливала сахарным сиропом. А ягоды всё равно расползлись кашей и вышел обычный джем.

Я помотал головой, отгоняя чужие воспоминания.

Надеюсь, там, в новом ли мире, в новой ли жизни, но эта женщина будет счастлива. Как и Савка. Удачи им. От чистого сердца.

А я… я толкаю калитку. Забор покосился. И трава во дворе по пояс поднялась. Почти заросла дорожка. А у самой ограды крапива колосится. Странно тоже вот. Не то, что дом сгорел. Это случается и в нынешнем мире явление вполне обыкновенное. Дома-то большей частью деревянные. И топятся печками. А в иных электричества нет, потому керосиновые лампы, свечи и даже лучина – тоже часть обычного бытия.

Так что…

Странно другое. Место ведь хорошее. Участок большой. И соседи мирные. И тут бы его прибрать к рукам, а никто и не позарился. Да и с домом не всё так печально. Чем ближе подхожу, тем яснее, что гореть горел, но не так, чтоб дотла.

– Ты тут жил? – Метелька втиснулся вслед за мной. Калитка на обвисших петлях чуть приоткрылась, да и застряла, зацепившись краем за землю.

– Жил. Только я помню мало… что до болезни было, так почти и вообще не помню.

Опять что-то мутное.

Лавка.

Мячик.

И голос:

– Савушка, не бегай, взопреешь…

Ну да… а дальше вон сад. Яблони имелись и даже груша, которую матушка особо обихаживала. И белила по осени, и подкармливала золой. Груши, помню, та давала небольшие, но много и сладкие до приторности.

Савка любил.

– Эй, – окрик вырвал из воспоминаний. – Вы чего там? А?

Хороший вопрос.

Мы чего тут?

– Доброго дня, – Мишка приподнял кепку, приветствуя толстую женщину в буром платье с закатанными по локти рукавами.

Это…

Как её…

Соседка. Точно, соседка. И я поспешно отвернулся, ссутулился.

– Доброго, доброго, – лицо у женщины было круглым и красным, то ли от жары, то ли само по себе. Седые волосы она убрала под косынку, и хвостом её отирала пот со лба. Глядела она с любопытством.

– Вот, дом думаем прикупить. Сказали, что можно глянуть, – Мишка поднял связку ключей, которую нам выдали в агентстве, заверивши, что эта сделка – именно то, что нам надобно.

И лучшего варианта мы не найдём.

Ну да…

– Это вы зазря, – соседка опёрлась на забор, разделявший участки. – Проклятое место.

– Так уж и проклятое?

Я дёрнул поводок, вытащив Тьму и Призрака. От дома воняло гарью. Этот запах ни осенние дожди не вымыли, ни зимние ветра не выстудили. Намертво он въелся в чёрные, подкопченные стены. Но сами стены вполне крепкие. Оконные провалы заколочены. Дверь перетянута железною полосой, на которой висит замок. Замок свежий, а вот полоса успела покрыться ржавым налётом.

– Как есть проклятое, – соседка широко перекрестилось. – Колдун тут жил.

– Да неужели?

– Не веришь? – выцветшие до белизны брови сошлись над переносицей.

– Скорее любопытно. Нам сказали, что жила женщина с сыном, но он заболел и она уехала. А дом сгорел…

– Так-то оно так, – женщина оглянулась и поманила Мишку. – Да только это не просто…

Дверь поставили уже после пожара. Она выделялась цветом и отсутствием копоти. Под порогом виднелись щели. Их хватило, чтобы Тьма просочилась внутрь. Призрака я отправил за дом. Там, вроде сарай имелся. Тут при каждом доме сарай, и пусть коровы матушка не держала, потому что хлопотно это, но куры были.

– …это ж полюбовница колдуна, спаси, Господи, душу её. Жила с ним во грехе, невенчанная…

Всегда удивляло, откуда соседи узнают подробности о чужой жизни.

– …дитё прижила. Так нет бы в храм снести, батюшке поклониться, чтоб спас душу невинную…

В доме пусто.

В сенях огромный сундук, но крышка треснула. Дальше… комната. Печь, которая половину этой комнаты занимает. Стены в потёках сажи, но каких-то неровных, что ли?

Шкаф.

Стол.

Стулья, но всё сдвинуто к стене, будто обгоревшую эту мебель готовились убрать.

Ковров нет, как и дорожек. И лезет очередное воспоминание, где Савка за дорожку цепляется, падает и громко воет не столько от боли, сколько от обиды. И матушка, охнув, вскакивает, летит к нему, чтобы на руки подхватить. А девку, которую в няньки наняли, ругает…

– Хватит его нянчить, – сухой голос обрывает гневную матушкину тираду. И та лишь крепче прижимает меня…

Савелия.

Чтоб, воспоминания, как понимаю, остаточные, тела, но я-то – не он.

Или всё-таки?

– А ты прекращая реветь, – отец раздражён. И Савелий, чувствуя это, замирает. Слёзы высыхают сами, сменяясь страхом, что сейчас будет хуже.

– Он ведь маленький, – робко говорит матушка, по-прежнему не выпуская Савелия. – Ему больно.

– Что с того? Будет и больнее. Если он не научится терпеть боль и неудобства, то ничего-то из него не выйдет.

Он произносит это уже не зло, устало.

– Этот мир не для слабых. А ты его именно таким и делаешь.

– Я…

– Ты не сможешь защищать его всегда и ото всех. Просто не сможешь. И если он не научится делать это сам…

Он был прав, этот человек, которого Савелий боялся до немоты.

Она не смогла.

А Савелий не научился.

– …да вы что! – Мишкин голос был полон участия. – И что, частенько тут бывал?

– А то, – соседка, кажется, окончательно успокоилась.

Мишку любят.

Не знаю, как у него получается, дар такой, что ли. Он со всеми находит общий язык. И теперь вот слушает тётку превнимательно, кивает даже.

А я…

Тьма осматривает комнату за комнатой. Их в доме всего четыре, но и это много. Обычно тут дома простые – кухонька с земляным полом и дальше уж комната, которую часто делили на две шкафами да ширмой на веревке. И потому в глазах местных Савелий с матушкой жили роскошно.

Я-то вижу, что комнатушки в этом доме махонькие, но ведь свои же. С настоящими стенам. Вот и та, которая считалась Савелия. Сюда влезала лишь кровать, хорошая, железная, да сундук. Стол, за которым Савелий учился, стоял в другой.

Ещё одна – отцовская. И Савелию строго-настрого запрещалось заглядывать туда. Но мы – не он. Мы заглянули.

И снова – разочарование.

Странно, эта комната почти не обгорела. Разве что по обоям расползлись жёлтые пятна следами жара.

Кровать.

Узкая такая.

Стол у окна. Шкаф.

Стол хороший, но его даже не попытались сдвинуть с места. А вот дверцы со шкафа сняли, явно готовясь выносить. И понятно. По местным меркам шкаф роскошный. На резных ножках в виде звериных лап, с высокою короной и медными блестящими ручками.

Замки под ними имеются.

И сделан из дуба. Такой и подарить не стыдно. А если в доме поставить, так ещё и детям со внуками послужит. Так что странно не то, что дверцы сняли. Странно то, что они до сих пор тут стоят.

Как и кровать.

Белья, к слову, нет. И матраца. Одна лишь голая панцирная сетка.

На полках шкафа тоже пустота.

– …и шастает. Днём-то не приходил. Только ночью. И главное, хитро так, тихонечко. У меня на что кобели нюхавые да голосистые, а ни один не взбрехнет. А утром, бывало, выйдешь, он уж во дворе сидит, на лавочке, с кофиём своим.

Тьма остановилась.

Так, если логически думать, то нормальный человек устроил бы тайник в собственной комнате. Это удобно. И внимания точно не привлечёт. Дверь закрыл и вперёд, столы там двигай, стены колупай, упрятывая сейф. Конечно, не уверен, что папенька пошёл бы по простому пути. Но поглядеть надобно.

– …так-то он не дюже приветливый. Ты с ним, бывало, поздороваешься, поклонишься, как с соседом-то. А он в ответку только глянет и так, что у коров молоко прям вовнутрях скисало… да. Потому уж она-то сказала, что он, дескать, из благородных. И значится, не по чину ему с обыкновенными людями ручкаться. Нет, сама-то ничего баба была. Хозяйственная. Спрытная, рухавая такая. Ну, знаете, вроде и не носится, что оглашенная, как невестушка моя, а всё одно везде поспевает.

Тени увидят больше человека. Тьма соглашается и, рассыпавшись туманом, заполняет комнату. А ведь отцу здесь должно было быть сложно.

Тесно.

В особняке Громовых и у слуг помещения побольше были.

– …так-то я к ним не захаживала. А вот она ко мне случалось. То вареньица принесёт, то сыра попробовать. Она у меня молоко брала. У меня-то коровы хорошие, голштинской породы, – сказано это было с немалой гордостью. – И молоко жирнючее! Почти сливки чистые, а не молоко!

Тогда почему?

Дом этот?

Почему именно дом? На окраине, которая сама собой почти село? Можно было снять квартиру в центре. Многие так делают. Чтоб комнат пяток или даже больше. Чтоб обстановка, швейцар у входа. Прислуга.

Денег не хватило?

Хватило бы. Папенька матушке прилично оставил. Значит, не в деньгах дело.

– …и вот она мне сыр помогла сделать. Сказывала, что у матушки ейной тоже хозяйство имелось. Сыры делали. Так-то и я могла, но всё ж не такие. А у ней…

Квартира – это соседи. Не за забором, а буквально за стеной.

Швейцар, мимо которого придётся пробираться, если тебе не нужно лишнее внимание. Да и, полагаю, эксперименты в доме проводить проще. А вот с тем, чтобы купить дом побольше… нет, наверняка, в округе имелись особняки, чтоб нормальные такие, приличествующие статусу дворянина. Но и стоили бы они приличествующе.

Плюс содержание.

Плюс прислуга, которая жила бы на месте, заодно приглядывая и за хозяевами.

– …и угораздило ж её влюбиться. Дуры мы, бабы… ох дуры, – соседка продолжала изливать душу. – Нам бы о себе думать, а мы… она говорила, что родители жениха уж отыскали. Пусть и не знатного, но из своих. А я так скажу, что каждый так и должный, за своих идти.

– Всяк сверчок знай свой шесток? – поддакнул Мишка.

– Вот-вот… а иначе чего? Ни порядку, ни понимания. Иначе тяжко придётся. Вона, сынок мой старшой привёл в дом девку. Из городских. Папенька у ней в чиновниках, маменька – на пианинах учит. Сама-то тощая, одни глазья, и безрукая – страх. На пианине она могёт, но где тут у нас пианина? И с собою притащила сумку одну, ни подушек, ни одеял. Всего приданого – пара книжек, да и те не на нашемском. Я раз глянула, думала, может, хорошее чего, так ни словечка прочитать не сумела. А она смеётся, мол, на латинском это. На кой нам латинский? Так и спрашиваю. А она лишь вздохнёт и носом шмыгает, в слёзы… чуть что, так прямо реветь. По первости каждый день ревела. Ни коровы подоить не способная, ни огорода ополоть. Гусей боится. Петух её клюнул, так аж затряслася…

– Сочувствую.

– Да чего уж тут… чай, невелико умение. Научилася вон. Только суетливая больно, прям аж перед глазами мельтешит, как она носится. Но так-то не злая. И с приданым не беда. Одёжку мы ей справили. И ботинки, и сапожки сафьяновые, и шубу бобрячью, чтоб не мёрзла… худлявая вся. Я уж и так, и этак, и молочка ей поутру налью, и сметанки пожирней, и сальца дам, а всё одно напросвет видать. Ажно перед соседями стыдно было. Небось, Мельтешиха, баба дурная, трепалась, что мы девку голодом морим да работою мучим…

Этот говор не мешал смотреть.

Тьма ощупывала стены и пол, просачиваясь в щели меж досок. Она окутала шкаф. И стол.

И уловила лишь эхо силы.

Знакомой такой силы.

Папенька здесь бывал. Но вот только и бывал. Да, за столом можно писать, фиксируя для вечности премудрые свои мысли. В шкафу хранить банки со зловещим содержимым, но что-то подсказывает, что лежало там бельё да одежда.

Нет, это не то место, в котором он устроил бы лабораторию.

Но проверяем.

И мою комнату.

И матушкину. Последняя близ отцовской. Здесь и стекло уцелело, и обои почти не тронуты огнём, видны крупные розы на зеленом фоне. Ковёр остался. Кровать… и снова воспоминание.

Савкино.

На этой кровати мягко и спокойно. И шорохи под кроватью не страшны. И ничего-то не страшно…

– …хватит тащить его в постель! – отцовский голос разрушает идиллию. – Он уже взрослый! Он мальчишка! А ты делаешь из него…

– Но он боится!

– Побоится и перестанет.

– Это потому что он некрещёный, – мама редко ему возражала, но теперь её голос звучал твёрдо. – Тьма тянется к его душе…

– Это не тьма. Это дар родовой. К сожалению, слишком ничтожный, чтобы от него был толк. Но ничего, попробуем и с таким поработать. Если получится, это… впрочем, неважно.

Для него – возможно.

Для Савки…

Тьма уходит, не обнаружив ничего интересного. Кухня пострадала сильнее прочего. Я не особо разбираюсь в пожарах, но сдаётся, что начался он тут.

Тёмные стены.

Чёрная печь. И потолок тоже чёрный. Поневоле вспоминаешь детскую страшилку о «чёрной-чёрной комнате». Вряд ли здесь найдётся хоть что-то, всё же кухня – на редкость неудачное место для тайника. Тут и кухарка наткнуться может, и маменька в каком-нибудь припадке хозяйственной активности.

Но проверяю.

Из находок – махонькая дверца и кладовая, тоже выгоревшая дотла. Сохранились остовы полок и стекло на полу. Банки?

– …и жалела меня, что, мол, бестолковую девку взяли. А она-то на Пасху как достала салфетку красивую, шитую. И золотом! Мамоньки мои родныя, я такой красоты отродясь не видывала. Спрашиваю у ней, откудова? А она, мол, баловалась прежде. Вышивала. Спрашиваю, чего ж ты, дурёха-то, молчала? Вздыхает только. Я и дальше спрашиваю. А она и кружево плесть обученная, значится, и шить умеет. Да не руками, а машинкою! Сваты-то, пущай и из городских, но не больно шиковали, вот матушка и научила одёжку-то строчить. Я и покумекала, что на огороде-то и сама управлюся…

Странно.

Не помнил Савелий эту женщину. И невестку её не помнил.

– …дом им поставили хороший. Двор, правда, махонький, не развернуться, даже сарай толком-то не влезет, ну да на кой им, когда скотины нету. Зато машинку мой прикупил самую наилучшую…

Но должен быть где-то и подвал. Тот, в который маменька за книгой лазила.

И вход в него в доме.

На кухне?

Тьма расползлась, ощупывая каждый сантиметр пола, пусть тот и покрыт слоем мусора и сажи, но для тени это не преграда.

– …и теперь вон даже из городу ходят, с заказами…

– Хорошо, что так получилось.

– А то… а мы уж им подсобляем. И мяском, и молочком, и яишками, – сказала женщина. – Я-то чего хотела-то сказать. Старшой-то, когда отделяться решил, тоже на энтот дом поглядывал. Узнавать даже ходил, что задёшево его отдать готовы. Оно и понятно, что задёшево. Кому он надобен-то, с-под колдуна-то?

Квадратный люк обнаружился в сенях. И снова же, заваленный какими-то обломками, мелким мусором, он был почти не различим глазом.

Человеческим.

А вот Тьма заметила. И свистнула. И потом замерла, будто принюхиваясь к чему-то.

Глава 2

«Болезнь, распространившаяся среди рабочих лудильной фабрики купеческого товарищества Ватутиных, по заключению целителя Виолковского, является новой и весьма агрессивной формой коклюша, поражающей в том числе и тех, кто болел им ранее. Болезнь поражает не только лёгочную, но и мозговую ткань, вызывая яркие галлюцинации, вспышки беспричинной агрессии, а в ряде случаев – истерические припадки и даже ступор, когда больной застывает и не реагирует на раздражители. Теория о существовании прорыва подтвердилась, однако был тот слишком мал, чтобы представлять прямую опасность, а потому на наш взгляд, причиной болезни не является кромешная тварь. Однако вместе с тем наиболее вероятен вариант воздействия энергии кромешного мира не только на людей, что давно доказано, но и на существ меньшего размера, к которым и относится возбудитель коклюша. И данный случай представляет интерес не только с научной точки зрения, но и как явное доказательство грядущей опасности…»

Из доклада фабричного инспектора Л., проводившего расследование на фабрике. 

Призрак рявкнул. Вот в хозпристройках было пусто и пыльно, если там что-то и хранилось, то было это давно. Похоже, страх перед колдуном на сараи не распространялся, потому и вынесли из них всё-то, что представляло хоть какую-то ценность, оставив лишь корзину со разодранным днищем да расколотый кувшин.

– …я ему-то сразу сказала, что место это проклятое. Но нет же ж. И мой, главное, вот на что мужик толковый, а тоже впёрся. Дёшево мол. И сын вот рядом будет, и землицы тут тоже поболей, чем на Юшкиной слободе…

Тьма расползлась по грязному полу, просачиваясь в щели люка. И теперь уже я ощущал характерный такой запах, пробивавшийся сквозь иные – гари, пыли и тлена. Но эта вонь, вонь иного мира, вызывала зуд в носу и желание чихать.

Аллергия, что ли, развивается?

Смешно будет.

– Ещё вон в дом подбил лезти, смотреть… ну, вроде как оценивать. Там-то оно вовнутрях ничего. Целое. Вот тоже, разве ж оно не колдовство? Полыхало так, что зарево на всю улицу! Я помню распрекрасно! И жар стоял, у меня вон вся малина пожухла, наново пришлось сажать. Мы тогда страху натерпелися. Господь, спаси и помилуй… всю ночь воду таскали, поливали вон, и забор, и дом, чтоб не перекинулось. Пожарные приехали! Стали тут и воду давай лить! Две машины вылили, а оно всё никак! Ясно же, что колдовское пламя!

Магическое скорее уж.

Тьма просочилась внутрь.

В подвале Савелий… а ведь бывал. Точно бывал. Спускался с отцом. И воспоминание это резануло и так, что прям будто иглу в башку вставили. Я аж дёрнулся, не столько от боли, сколько от неожиданности.

– Савка?

– Ничего… вспоминаю вот…

Лестница.

Страх. И матушка, которая руки заламывает, в глазах её слёзы, но она из последних сил сдерживает их, не смея не перечить отцу. И Савка старается не оборачиваться. Это злит отца. А Савка очень боится его разозлить.

– Чего ты там копошишься? – отец и без того раздражён. Он стоит внизу, задирает голову. И Савка сжимается. Лестница кажется ужасающе высокой. Она сколочена из узеньких досок, на которые и ногу-то толком не поставишь, а перил нет.

Отец сдергивает Савку, и тот сжимает зубы, чтобы не крикнуть…

Сейчас в подвале темно. Но тогда горел свет и яркий. Память Савки сохранила отдельные картинки. Полки какие-то. Банки. Свисающие с потолка мотки веревки. Провода? Я заставил Тьму посмотреть наверх. В серо-сизом спектре это тоже походило на верёвку, но зачем кому-то выкладывать из веревки узоры на потолке?

Риторический вопрос. А запах иного мира стал ещё более отчётливым. Да что там, он напрочь перебивал все остальные запахи. Он пропитал этот подвальчик, въелся и в стены, и в пол. Пыль и та хранила его. Но вот откуда он здесь взялся?

Тьма крутанулась.

Помещение было не таким и большим. Узкий коридор, который упирался в стену. Полки с одной стороны. С другой – шкафы. Интересно, что здесь следов пожара нет, хотя по ощущениям этот подвал располагался прямо под кухней. И стало быть, если не от огня, то от жара должен был бы пострадать.

Но нет.

Банки и те не потрескались. И о чём это говорит? А о том, что кто-то позаботился о подвале.

Но…

Почему?

– …а после оно само собою улеглось, – тётка не умолкала. – И вот диво дивное. Так горело, а дом целый. С чего бы? Колдовство! Так я ему и сказала, муженьку своему. И сыну…

А ведь права тётка. Только не колдовство, а магия.

За коридором – квадратное помещение. Комнатой его назвать язык не повернётся. Но я её помню. Точнее Савка помнит. Правда, немного иною. На полу лежал ковёр. А у стены, сбоку, стол имелся, длинный такой. У второй – будто шкаф, но не с резными дверцами, а со многими ящичками, трогать которые строго-настрого запрещалось.

Савка и не стремился.

Была б его воля, он бы из этого подвала сбежал.

– Садись, – отец указывал на низкую лавочку, и Савка садился, уже зная, что произойдёт. Он закрывал глаза, потому что так было нужно, и на шею падала тяжеленная капля-камень. Веревка сразу начинала впиваться в кожу, а та отзывалась зудом, но чесать было нельзя.

Вообще ничего нельзя. Даже шевелиться. И дышать нужно было не просто так. Отец ставил у ног какую-то штуку, которая щёлкала…

Метроном?

И четыре щелчка вдох, а потом – четыре выдох. Главное – не отвлекаться…

Интересно.

– …потом уж приходили люди, стало быть, вроде как покупатели. Ага, морды у них чисто разбойные. Я так нашему-то городовому и сказала. Мол, куда глядишь, когда так-то оно? А он мне, мол, это ты не в своё дело нос суёшь. А как не моё, когда прям под боком, считай…

Память Савкина отказалась работать дальше. То ли то, что происходило, было слишком странным и непонятным, то ли…

Внутрь надо, это однозначно. И я поглядел на Мишку. Поторопить бы его, да… подходить не хочется. Я-то тётку не помню, а вот она вполне возможно помнит Савелия Громова.

Точнее колдунского сына.

– …тогда ж в дом полезли. Вон, дверь новую поставили, чтоб, значится, никто больше не сунулся. Из наших-то никто б и не сунулся. Кому это в охотку, чтоб в свою хату какую заразу приволочь? Аль ещё какую беду? То-то и оно… эти же никого и слухать не захотели. Сперва один заявился, с чумоданами. И вон туточки, прям во дворе…

А вот это уже интересно.

Я предполагал, что старый Савкин дом будет не только мне интересен, но вот чтоб так.

Тьма продолжала обнюхивать углы. Она тоже чуяла знакомый аромат, но понять, откуда тот просачивался, не могла. Не уверен, что и у меня получится. Всё же папенька был артефактором.

Хорошим.

И мозги у него имелись. Жаль, работали не в ту сторону.

– …вытащил какие-то штуковины и с ними всё в дом лазал. Запрёт и потом обратно. И чегой-то чёркает в блокнотике чёрном. Я уж вдругорядь к городовому пошла, чтоб, значится, документы проверил, потому как оно ж крепко боязно! А вдруг этия вон, вдруг тоже колдуны? Или против царя-батюшки умышляют?

Тайник есть.

И где-то там… и даже, думаю, не банальная ямина в стене, прикрытая кирпичом. Нет, тут что-то куда более сложное и завязанное не мир кромешный. Ибо запах…

Именно, в запахе дело.

Он… свежий? Если можно так сказать про вонь тухлятины. В том смысле, что будь этот запах после отца, он бы давно выветрился. Тем паче, что папеньки по официальной версии не стало задолго до пожара. Нет, запах вот такой, будто где-то там, внизу, есть…

А почему бы и нет?

Или, будь там полынья, твари бы воспользовались ею? Матушка Савкина даром не обладала, как и сам Савка. Точнее с ним вопрос, конечно, может, дар бы и имелся, но не такой, которого бы хватило, чтобы защитить дом от тварей.

Стало быть, это не полынья.

Не полноценная.

А… а если её закрывать и открывать? Если… если он сумел найти способ? Ведь устраивают же прорывы. И технология отработанная. Правда, сомнительно, чтоб тут, в подвале, папенька каждый раз жертвоприношение устраивал. Он, конечно, ещё та зараза, но не настолько же отмороженная.

И соседи заметили бы.

– …он мне, мол, окстись, Иванка… это меня так зовут.

– Очень приятно. А по-батюшке?

– Ай, давно уж отвыкшая я по батюшке… тоже мне… невестка вон всё порывается величать, будто бы чужие люди мы. А мы ж родня…

– Так что городовой? – уточнил Мишка, сообразивши, что этак он до вечера не дослушает.

– А… сказал, что приличные люди. Учёные. Что тут это… возгорание… которое с артефакту защитного. Что, мол, хранился тот неправильно, оттого и полыхнуло. Вот. Я ж говорю, колдун… а они, стало быть, дальше ищут. А то вдруг артефакта этая не одна была. Оно-то верно и правильно даже. Многое беды прийти может, но… не нравились они мне. Крутились, крутились да и уехали ни с чем. После уж другие тоже шмыгали. Сперва по дворам пошли, выспрашивать начали, чего тут приключилось и куда хозяйка уехала.

– А вы?

– А что я? Сказала, что знать не знаю. Она ж и вправду скоренько так. Вроде и не собиралася… Савка у ней крепко заболел. Ох, тихий был хлопчик. Мои-то, что сыны, глаз отвесть не можно, потому как прям всё в руках горит. А этот ни рыбу ловить, ни до лесу сбегать, никуда вовсе его мамка со двора не пускала. И с другими не велела гулять. Он, бедолажный, выйдет бывало, сядет на лавку да сидит, пялится на улицу и вздыхает, прям как дед старый, я ей…

– И вы не знали, куда она уехала? – опять перебил Мишка. – Извините, просто там, в доме, нам сказали, что вещи остались. Чужое всё-таким. Нам чужого не надобно…

– Спалите, – посоветовала Иванка. – От как есть, так и спалите. Лучше б сразу и с домом этим проклятущим…

Она снова перекрестилась.

– …я ж говорю чего. Одного дня Савка сбёг. Ну понятно же, что хлопчик, ему гулять в охотку, бегать вон, а она от юбки ни на шаг. Не выдержал. На ярмарку… я ещё тогда предлагала, чтоб с моими пошёл бы, чай, гуртом веселее. Да и приглянули б по-соседски. Но нет, не пустила. Мол, людно и опасно. Так он где-то взял да и сам сбёг. Ну и напоролся, видать, на кого-то. Его и побили. И крепко так побили, что прям дохтура приглашать пришлось. Тот сперва сказал, что поправится малец. Ан нет… не поправился. Мозговая горячка началася. Беда-беда… жалко мне её было. Сперва мужик сгинул, а где, не понять… но оно-то и к лучшему. Не было ей счастия с колдуном. И в жёны он её не взял, и так-то не особо жаловал. Одного разу и вовсе кинул, что обрыдла она ему, спасу нет. Ну, слова-то другие, я-то по-благородственному и не помню. Она после плакала, что по-за сына терпит. Что, ежель она уйти захочет, то сына он ей не отдаст.

Если не полынья, а…

Дед ведь говорил, что там, в подвале, был проход за кромку. И почему бы отцу не повторить его? Ладно, не проход, но лаз. такой, чтоб закрывать и открывать по мере надобности?

Тень бы не пролезла, а запах – тот да… и тогда… тогда надо спускаться.

– Она аж расцвела, когда его не стало-то… а тут разом и с малым беда. Его она любила крепко. Аж с перебором-то любила…

Странные слова, но понимаю эту женщину.

И соглашаюсь.

С перебором.

– И вот этакое-то горе… она, как поняла, что доктор не поможет, побежала куда-то. А вернулась не одна…

– А с кем?

– С полиции? – уточнила Иванка, хитро прищурившись.

Мишка вздохнул. И тихо пояснил:

– Кузина это моя…

– Чего?

– Моя мамка и её мамка сёстрами были.

Опасно. Мало ли, что матушка Савки могла этой вот рассказать.

– Так-то она славною была, да встретила этого. Он и заморочил девке голову. Из дому свёл… вот. Батька её тогда крепко обозлился. Она ж всех опозорила. После в наших-то пальцами тыкали. Моей сестрице едва свадьба не порушилась, хотя уж всё сговорено было. Ну да сами понимаете…

Иванка покивала головой, мол, всё как есть понимает.

– Так что запретил даже имя упоминать, чтоб… ну… такое вот. А тут вот батька её помер зимою. Матушка же, тётка моя родная, слегла. Болеет крепко.

Врёт, как дышит. И главное, верят. Вон выражение на лице у Иванки сочувственное.

– Мамка и попросила. Сказала, возьми вон, съезди, поглянь, что да как. Может, и выйдет помириться, облегчение будет. Так-то адресок у неё был. Я и приехал вот. Выходит, что зазря…

– Горе, горе, – Иванка головой покачала. – Так-то не скажу, куда уехали. Просто одного вечера постучалась она ко мне. Сама бледная, трясётся вся. Говорит, срочно ей уехать надобно. Сына увезть. Что будто бы в Петербурх. Будто бы там дохтур есть, который мозговую горячку излечить способный. И для того дом она продала. Так-то дом же ж хороший, крепкий. Просторный. Вот… а меня попросила кур забрать. Хозяевам они не нужны, а у ней добрые были. Я и забрала. Чего б нет…

– И с кем уехали, вы не видели?

– Не видела.

– А дом…

– А вот седмицы не прошло, как полыхнул. Я ещё подумала, что вовремя она. Так-то снаружи ничего-то, целый, но вот во внутрях там жар был крепким. Останься кто живой, то и косточек не нашли бы.

Охотно верю.

– В Петербург, значит…

– Думаю, – вздохнула Иванка, – нету тебе смысла туда ехать.

– Отчего ж?

– Оттого, что в Петербург другою дорогой едут. Их же машина на Колчино повезла. А там скорее на Москву сподручно будет. Если и вовсе… доехали, – она огляделась и, наклонившись, тихо, как ей показалось, произнесла: – Он их забрал.

– Кто?

– Колдун.

– Так он же сгинул.

– Ну… колдуны, они как коты. У них жизнь не одна. Сгинуть сгинул, а после ожил. Небось, он и хворобу эту наслал. И дружка своего отправил. Так что всё, померла твоя своячница. Она-то колдуну без надобности. А сына он утянул. Может, для обряду какого. Сменял на новую жизнь там.

И сказано было это с уверенностью.

– А дом?

– Чего дом?

– Почему он проклятый? Ну, помимо того, что колдун в нём жил?

– А тебе мало? – и взгляд с прищуром.

– Ну… так-то… дёшево просят в самом-то деле. Прям грешно не взять за такие-то…

– Грешно… ох, и дурные вы, молодые-то. Кто ж хорошее чего задёшево отдаст? То-то и оно, что, ежели цена низкая, стало быть, не всё-то ладно. Оно как на рынке. Или молоко брызглое, или сливки – не сливки, а молоко с жиром топлёным мешаное… нет, тут-то, говорю, в доме самом дело. Я ж пошла-то. Со своими-то. Ну как их одних отпустить? Кухня-то крепко погоревшая, а дальше ничего. Я ещё вспомнила тогда, что соседка сказывала, будто у ней защита такая, особая, от пожаров. Видать и помогла. Всё-то там на месте. И кровати хорошие. И шкапа такая, резная целёхонькая. Только петли чутка покоробило. Но муж у меня рукастый, новые б навесил. Дверцы сняли, чтоб не обвалилися… мы ж купить хотели, – спешно произнесла Иванка, будто боясь, что её обвинят в мародерстве.

– Понимаю. Если б купили, оно б всё одно вашим стало. А так чего хорошей вещи пропадать.

– И я об том! Там бы чутка поверху пройтись, лак снять и новым покрыть, так вовсе загляденье… я ажно и подумала, что неправая была. Да только… – она ненадолго смолкла. – Только… такое от… прямо… сперва будто холодочком по спине протянуло. И не простым, а прям могильным, что до самых костей пробрал. И главное, не одна я его почуяла. А там уж и вздохнул кто-то тягостно, человечьим голосом. Я к мужу. А тот тоже слыхал. И вдруг тягостно стало, прям руки и ноги неподъёмными сделалися. Дышу и то едва-едва. В голове ж мысля, что жизнь этая, что она плохая, и что всё-то плохо, что надобно в петлю лезть. Как сейчас помню, что…

Стало быть, про тварей я поспешил.

Что-то в этом доме пряталось.

Я дёрнул Тьму и та, отвлекшись от подвала, призадумалась.

– И гляжу, муженек мой идёт. Прям на меня. Глаза красные, кровью налитые, будто с перепою. А он же ж у меня трезвёхонек! Он же ж у меня только по праздникам и позволяет стопочку. Да и то меру ведает. Тут прям перекосило всего! И руки вперед тянет, пальцами шевелит. Хрипит, что придушу, что… страх меня взял такой, прям словами и не передать. Оттого и отмерла, и кинулася прочь. И он за мной. Во дворе уж догнал. В горло вцепился и давай трясти. Трясёт, а я только и думаю, что, не приведи Господь, удавит. Его ж на каторгу сошлют. А детишки с кем тогда? Ан нет, недодавил, солнышко выглянуло, и он в розум пришёл. Стоит, глазьями лыпает и понять не может, чего приключилось. А как вспомнил, так сбелел весь и за сердце схватился. И так крепко, что дохтура пришлось звать. Три рубля отдали!

Сказано это было даже с вызовом, будто женщина хвасталась этакими тратами.

– Дохтор капель ему дал, сердешных. И ещё такую амулету, которую на шее надобно носить. Но помогло. Уж не знаю, капли или амулета… а сыночку – это… которое для нервов. Он из дому-то выбрался, а во дворе сомлел. И потом две седмицы спать не мог, схватывался с криком. А чего орёт – сам не ведает. Мол, во сне ему чегой-то видится. Чего именно – не помнит, но жуткое, страшное… вот тогда-то мы и не стали дом брать. И всё-то, что из него вынесли, прям до ниточки последнее, на костре и спалили. И батюшку позвали, чтоб освятил тут и землю, и стены. И к нам опять же ж… тогда-то всё и приспокоилось. Так что не лезьте вы. Не надо оно вам.

Мы б и не полезли, но, видать, придётся.

И не права тётка. Надо оно нам. Судя по всему, очень даже надо. Просто жизненно необходимо.

Глава 3

Революционер презирает всякое доктринерство и отказался от мирной науки, предоставляя ее будущим поколениям. Он знает только одну науку, науку разрушения. Для этого и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй медицину. Для этого изучает он денно и нощно живую науку людей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя, во всех возможных слоях. Цель же одна – наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя.

Катехизис революционера. 

Дверь отворилась с протяжным скрипом. С потолка посыпалась мелкая труха, а в нос шибанула запахом гари. Мишка поморщился.

– Уверен? – уточнил он, глядя на темноту впереди с явным сомнением.

Я кивнул.

Ещё как уверен. Если тайник и был, то там, в подвале. Вот только я не тень, в щёлку не просочусь. А стало быть, придётся как-то люк расчищать.

– Чтоб… надо было Еремея отправить, – проворчал Мишка, бочком втискиваясь в щель. Дверь повесили наспех, и петли успели провиснуть, а сама дверь осела, накренилась. – Нет же, дурак, любопытно мне стало.

Это ворчание было привычным и, как ни странно, успокаивало. А мне надо было успокоиться? По ходу, надо. Пусть Савкина душа давно ушла, но тело сохранило память и теперь отзывалось на возвращение холодным потом да суматошным стуком сердца.

– Ничего так жили, – оценил Метелька. – А дом хороший. Вон, брёвна какие. И венцы целые. Туточки если поскоблить чутка, окны поставить…

Пыль. Гарь.

Мусор.

Откуда он появляется в заброшенных домах – само по себе загадка. Но вот появляется же ж. Что-то похрустывает под подошвой. К запахам гари добавляются иные, плесени и гнили. И Метелька крутит головой, пытаясь понять, что это так воняет.

– Нам туда, – я останавливаюсь и указываю на пол. – Тут подвал.

– Подпол, – поправляет Метелька. – Но да, дом такой. Добре ставили. С размахом. В нашем тоже был, но маленький. А так-то ещё дед сделал холодную. От она глубокою была. Там даже летом молоко не кисло…

В этом подвале тоже было холодно.

– Погоди, – Мишка выставил руку. – Давай я…

– Там тихо. Пока. Тени проверили.

– А лестницу они тоже проверили? – проворчал братец. – Если ты сверзнешься и шею свернёшь, девочки расстроятся.

Ну да. Конечно. Девочек расстраивать нельзя. Даже когда эти девочки крепко так подзадолбали. Но Мишке возражать бессмысленно, потому просто киваю. Да и прав он. Тьма просто убедилась, что лестница есть, а вот в каком она состоянии – это большой вопрос. Но Мишка спустился и тотчас снизу донеслось:

– Давайте.

Первым полез Метелька, а следом и я. Ступени как-то вот поскрипывали и прогибались, но вроде держали.

– А вот о лампе стоило бы подумать, – Мишка зажёг спичку. И в темноте его лицо выглядело ещё более странным, чем обычно. – Или о фонаре.

– С фонарём – это мы да, не подумали, а вот лампа была, – память подкинула нужную информацию. – Керосиновая, вроде. Там, у входа должна стоять.

Так-то подвал освещали две лампочки, яркие, огромные, куда большего размера, чем в матушкиной или Савкиной комнатах. Но электричества не было, а лампа вот нашлась. Даже с керосином. Не скажу, что свет её полностью разогнал тьму, но…

– Чувствуешь? – спросил я Мишку, который крутил башкой, напряжённо прислушиваясь к чему-то.

– Не знаю. Такое… странное вот ощущение… не пойму, что не так. Но не так.

– Холодом шкрябает, – Метелька поёжился. – И воняет. Вот аккурат, как там воняет.

Именно. Этот запах и вправду был тягучим, густым. Он пронизывал всё, каждый камень, каждую песчинку. Он наверняка прицепится к одежде, и ту останется только выбросить.

Но…

Откуда он исходил?

– Видишь? – я указал на потолок. Здесь змеи проводов были покрыты толстым слоем белил, но всё одно выделялись этакими выступающими венами на камне.

– Провода? – Мишка поднял лампу.

– Куда они ведут?

– Туда, – он указал направление.

Именно, что туда. Но в то же время там, как он выразился, ничего нет. Ничего такого, для чего понадобилось бы электричество. Провода упирались в стену. И уходили в неё.

– Думаешь, тайник? – Мишка постучал по стене. Прислушался. Я тоже постучал. И тоже прислушался с умным видом. Смысла в этом было немного, потому что звук получился глухим, каменным. Слева. Справа… и чувствуешь себя полным идиотом. Но ведь куда-то ж они ведут?

– Может, – Мишка задрал голову. – Они просто в дом идут? В комнаты там? Вели отсюда и наверх?

Может. Схемы электропроводки у меня не было. Но вот…

– Нет, – я помотал головой. – Дома всё спрятано. А тут видишь, их прямо поверху тащили. Никто в каналы убирать не стал.

– Так подвал же. Тут не до красоты.

Резонно.

Но… думай, Громов. Думай. Тьма тоже не ощущает за стеной ничего такого… точнее полостей или щелей, в которые можно было бы просочиться, она не обнаружила. Но это не значит, что за стеной ничего нет. И если есть… провода отец не прятал. Почему? Если тайник там, то… то он надёжен. И даже если вдруг кто-то провода увидит, то это видение ему ничего не даст, как не дало вот нам.

Я прижался щекой к камню и закрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях.

Артефактор… он был артефактором. Мог придумать что-то? Что-то такое… надёжное… но в то же время… да, тайник должен быть надёжным, но при этом таким, чтобы легко можно было добраться до его содержимого. Следовательно, и открываться он будет без лишних танцев.

Сомневаюсь, что отец использовал бы сложную схему с пентаграммами и десятком ключей…

Стоп.

Ключ.

К любой двери должен быть ключ. И надо лишь найти его. Если допустить, что саму дверь мы отыскали, то… ключ будет простой, но в то же время такой, который нельзя потерять или подделать. А ещё он всегда должен быть под рукой. А это…

Я вытащил нож из голенища.

– Сав?

– Погоди, – я проколол ладонь и прижал её к стене. Кровь – самое простое, что приходит в голову. Но… ничего? Или… нет, что-то изменилось. Запах. Стал сильнее. Ярче. И такое вот, будто сквозняком из форточки потянуло. Иномирным сквозняком из иномирной же форточки.

Но стена не исчезла.

Чтоб тебя!

А если… кровь – это хорошо, но одна кровь – не надёжно, потому что её и сцедить можно, а потом спуститься с баночкой и хоть всю стену изукрасить. Значит, это лишь часть. А вторая? Что было у отца такого… ну да, конечно!

Я выпустил силу, толкнул её к стене, и кровь моя слабо засветилась, а потом от капли её по камню поползли тонкие жилки. Они, подпитываемые силой, завивались, складываясь в узоры. Части их я узнавал, я уже видел похожие рисунки там, в поместье. Руны… и ещё руны. Целые цепочки, узоры рун, переходящие один в другой, и всё это вместе складывалось в… арку?

Дверь?

Как правильно?

– Что это? – Мишка сглотнул.

– По ходу, папенька не стал размениваться на мелочи, – прозвучало нервозно. Хотя да, я определённо нервничал. А как не понервничаешь, если часть стены вот была, а теперь её нет. Свечение поугасло, а перед нами открылась ещё одна комната.

Или правильнее сказать, помещение? Понятия не имею, как это называть, но… отец и вправду был чёртовым гением. Я не знаю, как он это сделал, но ведь сделал же, совместил обе части мира. И то, что получилось, я шкурой чувствовал неправильность этого место, его чуждость и в то же время не мог не оценить задумку.

Шаг.

Здесь вокруг камень. Не тот, странный, которым была вымощена лаборатория в поместье Громовых. Этот чёрный, гладкий, будто отполированный. Он и на полу, и на стенах. И на потолке тоже. Провода, кстати, обнаружились, вон они, тянутся к центру, а оттуда уже, на жгуте, свисает колба лампы. Здесь и электричество работало? Как… хотя, когда заперто, то вряд ли. А вот когда дверь открыта и миры совмещены, то почему бы и нет?

Я оглянулся. Сердце кольнуло. А если эта дверь закроется? Если… спокойно. Отец тоже не дурак. Если она открывалась снаружи, то и изнутри будет. Он вряд ли планировал уединяться тут на веки вечные. Да и в целом-то проход вполне стабилен. Руны исчезли, арка осталась. И выглядела так, словно всегда тут была.

– Метелька, – начал было я, но Метелька упрямо качнул башкой:

– Я с вами, – сказал он и руки в карманы сунул.

– И я, – Мишка переложил лампу в другую руку, а после и поднял повыше. – Это лаборатория?

Помещение было довольно просторным, если не сказать огромным. Вдоль дальней стены вытянулись ряды шкафов. Свет отражался в тёмных стёклах витрин, а что внутри – не разглядеть. Книги? Мы подошли ближе. И да, книги тоже имелись. А ещё тетради. Я взял в руки ближайшую, открыл.

Нервный почерк. Буквы скачут, то поднимаясь над строками, то волной уходя ниже. И ни хрена не понятно. Не в том смысле, что нечитабельно. Но какие-то низкоуровневые потоки, градации, коэффициенты. Рисуночки вот тоже имеются. Графики отношения чего-то к чему-то, явно на глаз составленные. Ага, а вот и пара рун каких-то, карандашом обведены участки соединения. В общем, это явно не личный дневник, в котором папенька рассказывает печальную историю своей жизни, заодно называя имена всех злодеев.

Во второй – то же самое. И в третьей. Скорее уж на рабочие заметки похоже. И разбираться в них точно не мне. Прям ощущаю, что умом для столь высоких материй не вышел.

Книги под стать тетрадям. “Основы прикладного зельеварения”. “Фактор комплиментарности в составлении схем третьего уровня”. И “Практическое применение математических моделей в артефакторной схематронике”.

Это вообще что-то на сильно умном.

Но Мишка книги разглядывал внимательно. А потом, открыв одну, печать показал:

– Это из библиотеки имперского университета, – пояснил он. – Видишь, двойную отметку? Закрытая секция.

То есть, папенька книгу скоммуниздил? Нехорошо, однако.

В остальных шкафах какие-то банки, склянки, посуда лабораторная. А спиртовку я даже узнал. Коробки и коробочки. Я заглянул в одну. Зерно какое-то из мутного стекла.

– Алмазы, – сказал Мишка. – Неогранённые.

Охренеть.

То есть, поместьице папенька при желании приобрёл бы без особого напряга. Алмазы я вернул в коробочку и сунул нос в другие. Красненькие стекляшки оказались рубинами. А вот зеленых камушка было только два.

Надо будет прибрать.

Мишка нахмурился, когда я ему эту мысль озвучил.

– Это как-то… неправильно, – произнёс он. – Одно дело бандитов грабить…

– Мы не грабили, – я поправил братца. – Мы проводили реэкспроприацию.

Ещё по прошлому миру помню, что чем сложнее звучит термин, тем большее почтение внушает.

– А тут тоже? – Мишка вернул коробочку на полку.

– Тут? Тут, между прочим, наше с тобой законное наследство. Нам ещё род восстанавливать. Так что, пригодятся… хотя, можно и оставить. Но тогда дом придётся выкупить.

А что, хороший тайник. Вот прям отличный. Столько лет всё в сохранности пролежало.

– А если он всё-таки жив? – уточнил Мишка. – Отец.

– Тогда алименты.

– Что?

А, здешний мир до этого понятия не доразвился.

– Содержание, – поправляюсь. – Твоё и моё, и Танюшкино. Отец ведь должен содержать своих детей, так?

– Естественно.

– Вот. А он не содержал. И значит, на нём долг.

– Я никак не могу привыкнуть к твоему цинизму. Хотя… в этом действительно что-то да есть, – Мишка поднял крышку очередной коробки, но в ней обнаружился сыпучий белый порошок. В следующей – пробирки с пылью, которая при прикосновении слабо засветилась.

– Это чего? – я поглядел на братца.

Точно не скажу. Я всё-таки не получил образования. Но почему-то мне кажется, что здесь собраны весьма ценные ингредиенты.

Наследство с каждой минутой нравилось мне всё больше. Вот книжку в библиотеку надо будет вернуть. Передам через Карпа Евстратовича. А то нехорошо как-то библиотеки грабить.

Приборы тоже имелись, на другой половине лаборатории. Я туда только глянул, и замутило сразу, потому что вон тот паук, подобравший лапы, был почти точной копией уже виденного нами. И крестовина имелась. И тонкие золочёные провода, скатанные аккуратными клубочками. Из каждого выглядывала длинная игла.

– Это… – Мишка остановился и лампой поводил. Металл бликовал, отражая свет. – Это ведь… похоже, да?

– Да.

А что тут ещё скажешь. Не просто похоже, а прямо копия вон.

Или прототип?

Но важно не это. Важно другое. Что он в подвале делает? Или папенька ставил эксперименты… тут? Прямо вот тут? Нет. Это ж в голове не укладывается… тут люди. Точнее там, наверху. Соседи. И они бы заметили… что? Что кто-то тащит в подвал сопротивляющуюся жертву? При этом демонически хохоча и рассказывая на всю улицу, что станет с нею делать?

Вот-вот… если кого и доставляли, то тихо. Но… ведь кроме соседей была матушка. И прислуга… ладно, матушка Савки боялась за себя и сына. Она бы предпочла сделать вид, что ничего не знает и не понимает. Прислуга? Та не жила постоянно. Можно было бы и тихую ночь подобрать, когда прислуга к себе убралась. Но всё одно, без помощи было не обойтись. Та же лестница вон, по ней и одному спуститься тяжко, а с жертвой на горбу и вовсе…

Я потряс головой.

Хрень это всё. Но зато понятно, что папенька с Алхимиком как минимум тесно связан. По крайней мере этой вот машиной. Кто её придумал, когда… или по одним чертежам строили?

– Сав, – окликнул Мишка сдавленным голосом. И я обернулся. Надо же, завис, похоже, в думах и не заметил, как братец отошёл. Он стоял в дальнем углу, над огромным ящиком, крышку которого придерживал одной рукой. А второй – лампу керосиновую.

Я подошёл.

Вот прям не хотелось, но подошёл, потому что Мишка в этот ящик пялился. И вид у него был… ну такой… мрачный? Ошалевший? Недоверчивый? Всё и сразу. От этого ящика хотя бы не воняло. Точнее воняло, но не разлагающейся плотью, а миром кромешным. И запах этот снова вызвал свербение в носу. И от него, от запаха, я расчихался.

– Это… что? – спросил Мишка, хотя как по мне ответ был очевиден.

– Кости, – я сунул руку внутрь и подхватил череп.

– Ч-человеческие?

Кости, к слову, были чистыми, что тоже странно. Ни иссохшейся плоти, ни пергаментной кожи, которая к ним прилипла. Желтоватая поверхность, гладенькая такая. В какой-то момент мне даже показалось, что это подделка. Из пластмассы. Правда, я вспомнил, что пластмассы в этом мире ещё нет. А череп очень даже настоящий. Вот только… не спец я по человеческим черепам, но конкретно от этого разило тьмой. Точнее она пропитала кость. Да и сам череп… странноватый. Не округлый, скорее приплюснутый, вытянутый какой-то. И челюсти тяжелые. А клыки крупные, выдающиеся.

– Нет, – я повернул его другой стороной. – На человеческий не похоже. Скорее… обезьяна?

– Уф, – Мишка выдохнул с явным облегчением. – Подержи… знаешь, у обезьян они поменьше. И более плоские.

– А ты откуда знаешь?

– Ходил на открытые лекции в Университет. Там иногда проводят, для всех желающих. Тогда выступал профессор Кальен. Он сам француз, но переехал к нам… его теории на родине не приняли. Признали потенциально опасными для веры. А там это серьёзное обвинение.

Он взял череп.

Поднял его.

– Профессор показывал картинки. Плакаты. Слышал про теорию Дарвина?

– Что человек произошёл от обезьяны?

– Почти так, если упрощённо. Святой Престол её не одобряет.

Я думаю.

– Профессор проводил раскопки. В Африке. И обнаружил некоторые весьма любопытные останки, которые подтверждали эту теорию. Они не принадлежали людям, поскольку имели другое строение черепа, но и не были в полной мере обезьянними… – Мишка повернул череп, потом вовсе перевернул.

– Вроде этого?

– Похоже на то… но он говорил, что существа эти жили миллионы лет тому. И что кости, конечно, сохранились, но в очень плохом состоянии… а тут идеально… вот, видишь?

– Дыру?

Это не совсем дыра, – Мишка перевернул череп. – Это место крепления позвоночника. Тут спинной мозг восходит и соединяется с головным.

Ещё один естествопытатель на мою голову.

– У обезьян это отверстие расположено сзади, там, где затылок. Это потому что они ходят на четырёх ногах и голову держат под наклоном. А вот у человеческого черепа эта дыра расположена…

– Внизу, – встрял Метелька.

– Именно.

– Значит… значит, это человек? Был человек? Древний? – Метелька глядел на череп с восторгом. – Савка, твой отец нашёл где-то древнего человека и…

Он замолчал.

– Договаривай уже, – хмыкнул я. – Замучил его до смерти.

Потому что всё начинало складываться.

– Только где он его здесь нашёл? – произнёс Мишка, возвращая череп в ящик.

Ответ я знал.

– Не здесь, – я оглянулся. – Он нашёл его не здесь.

Глава 4

Именно разум выделяет человека средь прочих творений Господа, возвышая его над ними и целым миром. Искра света его, однажды зажжённая во тьме по воле Всевышнего, год от года, век от века разгорается лишь ярче. И во времена нынешние свет разума, окончательно растопив тьму невежества, озаряет путь для всего человечества – путь истинного познания, который…

Из выступления князя Романова пред студиозусами Петербургской академии. 

А что? Всё вставало на свои места. Ну, не совсем всё, но многое прояснилось.

Папенька оборудовал себе лабораторию под домом. Оно-то понятно, надо же человеку где-то работать. Только работа, как подозреваю, была не той, которую людям показать можно с гордостью. Вот лабораторию и сделал тайную, чтоб никто ненароком не сунулся.

И хитро ведь.

Ни тебе подсвечников, которые поворачивать надо. Ни книжного шкафа с книгами, чтоб вытягивать особым порядком, ни камушков для нажатия. Только хардкор – кровь и сила. Но это ладно. Как человек опытный, я к чужой паранойе с уважением отношусь. Но вот дело не только в ней.

Там, дома, папенька эксперименты ведь не на людях проводил.

Эксперименты на людях дед бы точно не одобрил. А он из тех, принципиальных, которых ни обещанием будущих богатств, величия или блага всеобщего, не проймёшь. Чую, первым бы сыночка Синодникам сдал. Ну или, что гораздо вероятней, лично шею свернул бы.

А вот тени – дело другое.

– О чём задумался? – спросил Мишка, который вполне сноровисто выдвигал один ящик стола за другим. Но судя по тому, что задвигал их обратно, ничего интересного не находил.

А жаль.

Инструкция к этой хренотени крепко бы пригодилась. Даже не нам. Передал бы Карпу Евстратовичу, пусть разбираются, как оно работает.

– Да… знаешь, он там, в поместье, ставил опыты на тенях. И такие, что Призрак эхо их через годы почуял.

Я потянулся к Призраку. И тот угукнул.

Тьма… молчала.

Настороженно так. Опасливо.

Да я не он. Я вас не дам ни на какие опыты. И, пожалуй, поспешил я чутка. Нельзя это вот показывать. Никому. Не стоит обманываться тем, что Алексей Михайлович человек благородный. Нет, он благородный. Но государственная целесообразность и не таких пережёвывала. Тем паче там, на верхах, и помимо Слышнева люди имеются. И как знать, не взбредет ли кому гениальная идея использовать установочку уже в государственных интересах.

А что, вместо каторги пойдут люди на пополнение госэнергетического запасу.

От такой мысли прям дурно стало.

Или не от мысли, а от осознания, что в нынешних реалиях эту мысль и не сочтут такой уж уродливой. Так что забыть. И уничтожить. Всё, до чего доберемся, чтоб и следа не осталось.

– А там ставили опыты на людях, – понимающе кивнул Мишка. – Тень… знаешь, беспокоится.

– Имя так и не придумал?

– Да как-то не придумывается, – признался он. – Хотел наречь Демоном, чтоб сильно так. Внушающе. А с другой стороны, ну какой это демон? Так, мелкий бес. Ещё и обижается.

– Чувствуешь?

– Как ни странно, да.

Его тень стала больше за прошедшие месяцы. Плотнее. Но по-прежнему не пыталась обрести форму. И это уже было как-то связано не с питанием, которое благодаря Тьме было регулярным. Нет, дело было именно в их с Мишкой связи.

И в том, что он никак не мог эту связь толком наладить.

– И что сейчас?

– Сейчас… ему тут не нравится. Или ей. Кто оно вообще?

– Вот кто захочешь, тем и будешь. А что не нравится, так понятно. Если тут и вправду эксперименты были… хотя, погоди, можешь света дать?

Мишка подхватил лампу.

В поместье Громовых пол был исчерчен рунами. А здесь он выглядит гладким. Но только выглядит. Стоило присмотреться, и вот они. Не высечены, как дома, а… нарисованы? Я присел на корточки. Руны шли по кругу, в центре которого и располагалась установка. Три кольца, соединённые отдельными цепочками. И это не мел. Я послюнявил палец и потёр, убеждаясь, что стереть эту фигню не выйдет.

Ну или не слюной.

Правильно. Если я что-то понимаю, то процесс нанесения – долгий, да и сама эта схема должна была быть стабильной…

– Влей силы, – Мишка поставил светильник на пол. – Я бы сам, но… у тебя больше.

Это признание далось ему непросто. Но я кивнул. Так и есть. У меня точно больше. Я поставил ладонь на пол, растопырив пальцы, накрывая узел из туго переплетенных рун, больше похожих на змеиный клубок. И силу выпустил. Несколько мгновений она висела этаким маревом, а потом вдруг впиталась. И руны засветились.

– Это… что? Оно работает? – я мысленно проклял себя за косноязычие. – А почему тут так? Чем это намалёвано?

– Специальная краска. Я просто слышал, что артефакторы давно уже не высекают руны на камне там или дереве. Это долго, сложно и далеко не все умеют.

Ну да, они ж из аристократии большею частью, а не потомственные камнерезы.

– Вместо этого придумали разного рода составы на основе энергопоглощающих элементов.

– Каких?

– Большей частью кости тварей. Или кровь. В общем, там целая градация. В том числе от силы твари, из которой материал был получен. Методика довольно сложная, потому что изначально требует очистки сырья от силы, чтобы он мог поглощать новую, стабилизации, измельчения…

Я думаю.

– Туда добавляют и драгоценную пыль. Когда серебро или золото, а когда и алмазы тёртые, но это уже по необходимости. Бывает, что нужно усилить проводимость, или наоборот, отделить дорожки друг от друга, чтобы силовые потоки не пересекались.

– Изолировать?

– Именно. Так что работать с красками, конечно, проще, даже в том плане, что если ты неправильно что-то сделал, то переделать нарисованное возможно.

В отличие от того, что вырублено.

– Но это дорого. Очень. Краски с высокой степенью проводимости мы закупали для индивидуальных амулетов. И то… махонький флакончик мог потянуть на двести рублей.

А тут, судя по росписи, не одно ведро ушло.

Только что-то подсказывает, папенька не на рынке закупался.

Причём не только из соображений экономии. Что-то подсказывает, что за такими вещами надзор ведётся негласный. И одно дело, когда ты берешь пару тюбиков при наличии своего специализированного производства, и другое – пару вёдер для домашнего пользования. Оно, конечно, законом не запрещено, но всё одно заставляет задуматься.

– Хотя… – Мишка тоже дошёл до логичного вывода. – Если он их сам делал… толковый артефактор и в алхимии разбирается.

– Он у нас вообще гений, – буркнул я, глядя как расползается сияние. – На всю голову.

Силы я дал побольше. Не столько в надежде установку запустить, сколько чтобы света прибавилось. А вот должно быть здесь и другое освещение, от электричества независящее. Или на худой конец генератор. Но ставлю на артефакт.

И я оказался прав. Когда свечение добралось до края, я увидел чёрную треногу, что стояла у самой стены и с ней сливалась. И круглый камушек на ней.

Стоило влить в него каплю силы, и он засветился. Причём хорошо так, ярко. А вон ещё одна… и ещё. Мишка тоже сообразил, что делать. Его способностей хватило, чтобы камни зажечь. Вот теперь стало видно получше.

К примеру, явное разделение комнаты на две части. И по полу, для особо одарённых, проходила широкая такая рунная линия. На чистой стороне находились шкафы с ингредиентами, стол, и даже запрятанный в дальнем углу топчан. А вот сундук, установка-паук и ещё пара весьма странно выглядевших приборов расположились на другой половине. И приборы, в отличие от сундука, были окружены вязью из рун.

А вот к стене уже крепился не топчан, а серебряное полотнище.

Зеркало?

– Погоди, это, кажется, так, – Мишка что-то нажал или, наоборот, дёрнул, и полотнище опустилось, превращаясь в стол. Такой вот весьма характерный стальной стол. Со стальными же крепежами по периметру. И тонкими желобками, по которым должно было что-то… чтоб, и думать не хочу, кого он тут разделывал.

– Плохо. Больно, – Тьма внутри заворочалась. – Плохо, плохо…

– Тише, ты что-то вспомнила?

– Нет. Плохо. Здесь. Нет. Убить!

Ну вариант решения проблем она выбирала стабильно-определённый. Хотя, глядя на эту вот фигню, я готов был с нею согласиться. Некоторым гениям лучше не выходить из подвалов.

Но меня интересовало другое.

– Где-то здесь должен быть проход, – я медленно поворачивался, стараясь не упустить ничего.

Порядок.

Здесь всё находилось на своих местах. Тетради с записями. Книги. Склянки, банки, шкатулки. Белья на топчане нет, матрас имеется, как и одеяло с подушкой. Всё это добро прикрыто стёганым покрывалом. Рядом, на вешалке, старая куртка висит. Но не похоже, что забыта. Другой одежды или обуви я не вижу. Хотя тут понятно. Скорее всего поднимался и отдавал в стирку.

Что матушка думала?

А вряд ли его интересовало, что она там думала.

Но… проход должен быть.

– На ту сторону? – Мишка тоже осматривался и лампу не выпускал. Понятно. Артефакты артефактами, но лаборатория чужая. И как понять, не сработает ли тут ловушка…

Хотя, надеюсь, папаня не настолько параноик.

– Ну да… он ведь откуда-то притаскивал подопытный материал.

А судя по тому, что сундук был заполнен костями до верха, материала этого хватало.

– Метелька! – окликнул я Метельку, который эти кости разглядывал. Череп поставил на пол, рядом – второй, поменьше, но по очертаниям такой же.

Зачем ему кости?

Хотя… это ведь тот самый материал, из которого можно сделать краску. Или не краску, но что-нибудь ещё, полезное в артефакторном деле. О том, почему они такие чистые, лучше не думать.

– Метелька, может, ты наверх? Если проход…

– Я с вами, – Метелька черепа оставил. – С вами оно как-то… привычней. А то и вправду, вдруг там какая тварюга, которая с ума сведёт? Ну, как эта тётка говорила.

Разумно.

Тварей Тьма не обнаружила, но я не настолько самонадеян, чтобы решить, будто их вовсе нет. Скорее уж, если что-то и было, то оно могло спрятаться, ощутив силу Тьмы. Поищем.

Обязательно поищем.

Хотя бы для понимания, насколько оно опасно для окружающих и можно ли оставить этаким сторожем.

– Найдёшь? – поинтересовался я у Тьмы, которая точно не желала вылезать. И нежелание её было щедро приправлено страхом.

Вот что он такого делал, что настолько мощная тварюга до сих пор дрожит?

– Выход. Та сторона. Ведь дует же.

Сказал и понял, что и вправду дует, что энергия кромешного мира просачивается, пусть и не трогая руны, верно, этот момент отец тоже продумал.

Но вот…

А если… я в кино видел, как пламя свечи указывало направление. Свеча нам тут не поможет, но это если обычная. Но сама идея…

– Мишка, Метелька, давайте в центр.

Комната разделена… так, думай. Руны… руны я читать не умею. Мишка, судя по тому, как долго он на них пялится, почесывая подбородок, тоже не особо втыкает, что там написано. Подозреваю, тут нужен или ещё один гений, или хотя бы человек с университетским образованием.

У Тимохи образование было, но…

В общем, потом прочтём.

Может, я после гимназии в университет поступлю, хотя, конечно, я всё-таки не по научной части. Ладно. Руны рунами, а сила силой. И я вытянул руку, создав на ладони бледную тень-свечу с ещё более бледным венцом призрачного пламени.

Моя сила откликается на ту, иную, и значит, что-то… может, что-то и покажет.

Пламя качнулось. Присело.

Не знаю, как это работает, но свечка вышла вполне натуральной, кривоватой, с восковыми потёками. Огонёк потрескивал и то приседал, то вытягивался. Ага, я медленно повёл рукой вправо, и пламя, словно возражая, вытянулось влево. Прям нитью легло.

И если влево? Так, стало больше… и нить тоже больше.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Мишка.

– Понятия не имею, – я старался своим не врать. – В теории ищу, откуда сквозит. Там и должен быть проход.

Только сумеем ли мы его открыть?

Нить силы тянулась и я сделал шаг.

Второй.

И ещё… по чистому полу. К стене. И стена эта выглядит вполне цельной. Но теперь я явственно ощущал, что сквозит именно оттуда. Огонёк силы разгорался, и вот уже не одна, но целый пучок нитей потянулся к этому камню.

Метелька, хмыкнув, вытащил револьвер.

Камень гладкий.

Тут ни краски, ни вообще каких-либо следов, вот только нити силы расползаются по нему, что вьюнок, обнимают, сплетаясь в единое полотно.

– Сим-сим откройся, – буркнул я, увеличивая поток силы. Кровь? Да нет, вряд ли. Дырявить себя – так себе удовольствие. И если там, в подвале, была нужна защита, то здесь отец вряд ли кого опасался.

А если так, то зачем оно?

И да, сквознячок усилился. И Мишка, поёжившись, буркнул:

– Ты и вправду собираешься вот прямо сейчас туда сунуться?

– А есть варианты?

– Закрыть. И вернуться позже. Подготовиться.

Логично, если так-то.

– Боюсь, я… не уверен, что смогу это закрыть. А потом – открыть. И как готовиться? За Еремеем съездить? Значит, и Таньку со Светкой придётся. И в гостинице где-нибудь они точно не усидят. А мы… так-то… вон, Призрак есть.

Тьма.

Будет кто на той стороне, скажут. Если опасный, то не полезем. Если мелкий – подкормятся.

Тьма уже видела трещину и, позабыв о страхе, замерла перед ней, принюхиваясь. Невидимый ветер шевелил туман в её гриве, и Тьма щурилась, вдыхая его.

– Чтоб тебя… – буркнул Мишка.

И дверь открылась.

Глава 5

И принёс ворон воды живой да воды мёртвой. Полил он тело богатыря мёртвою водой, и затянулись раны его. Полил живою – и открыл богатырь глаза.

Сказ об Иване-богатыре и Море Моревне, проклятой царевне. 

Ладно, не дверь.

Полынья.

Только здесь она выглядела, как мутное зеркальное полотнище, выступившее из стены. И поверхность полыньи была гладкой, мёртвой. Я протянул руку, касаясь. Силу тянет. И значит, живая вполне.

Как у отца получилось?

Может, он искал дом, а в подвале обнаружил это вот? И потом уже использовал по своему разумению? Но… нет, он же как-то закрывал, чтобы твари не лезли.

Лаборатория опять же.

– Вперёд, – я уступил место теням. И Тьма с готовностью нырнула в проход.

Плёнка рвётся с лёгким хлопком и сквозняк усиливается, а границы полыньи тают. Она становится шире и больше, пока не упирается в тончайшую светящуюся рамку.

Значит, есть ограничение.

И значит, даже если полынья возникла естественным путём, то дальше отец её доработал.

Я прислушиваюсь к теням. Тревоги нет, одно лишь любопытство и… снова страх?

– Что там? – Мишка изо всех сил вглядывается в поблескивающую поверхность.

– Без понятия. Идём?

И я делаю шаг.

Переход… переход почти и не ощущается. Так, легкая дезориентация и головокружение, которое проходит почти сразу. И я отступаю. Будем надеяться, что дверца не захлопнется за спиной. Приходит запоздалая мыслишка, что надо было бы оставить кого на той стороне.

Лучше всего – Мишку. Он тоже Охотник и если вдруг, дверь открыл бы. Но Мишка уже здесь.

И Метелька.

И… надо что-то с этим делать. В смысле, с моей внезапной порывистостью. То ли тело молодое на мозгах сказывается, то ли башку мне всё-таки слегка отбили.

– Воняет, – Метелька вскидывает руку, зажимая нос. – Чем тут так…

Запах стоит и вправду своеобразный.

Место…

Здесь сумрачно. Не темно, но именно сумрачно. Слева стена. Сизая, неровная, изрезанная светящимися прожилками. Чуть выше они собираются вместе, образуя этакие восковые наплывы.

– Пещера? – Мишка оглядывается. – Не знал, что там есть пещеры…

– Думаю, тут много чего есть.

Я тоже смотрю.

И вправду пещера. Большая. Я бы даже сказал, огромная. Стены уходили в стороны и ввысь, выгибаясь куполом, с которого свисали всё те же светящиеся наплывы. Одни короче, другие длиннее. Похожие поднимались и с пола, вытягиваясь навстречу сталактитам.

– На пасть похожа, – сказал Метелька.

И вправду, похожа.

Местами сталактиты и сталагмиты смыкаются кривыми белесыми зубами. И… и дальше-то что? Отец просто сюда приходил… значит, должны остаться следы его присутствия.

Какие?

Тьма свистнула.

Нашла?

Что-то определённо нашла. И вот снова этот страх. И чувствую, что находка мне не понравится.

Что ж, я оказался прав.

Пещера была частью комплекса. Она сужалась, выводя в узкий и длинный коридор, что протискивался в каменном теле горы. В какой-то момент я буквально всею шкурой своей ощутил тонны камня там, снаружи. И то, как давит он, как…

Ощутил и отвесил себе пощёчину.

Мысленно.

Не хватало ещё истерику устроить. Да, подземелий, похоже, не люблю. Но это ж не повод вот… стоило пройти чуть дальше, и коридор выплюнул развилку.

Снова пещера. На сей раз махонькая. И в ней ничего-то особенного, кроме, пожалуй, гладкой чаши в полу. Над чашей завис огромный клык сталактита, с которого свисала полупрозрачная светящаяся капля. Капля дрожала, готовая сорваться, и сорвалась-таки, беззвучно нырнув в плотную с виду белую жижу, что наполняла чашу. Причём поверхность жижи даже не шелохнулась.

– Стой, – я перехватил Мишкину руку. – Не трогай. Мало ли. Вдруг отрава.

Уж больно оно на воду не похоже. Какое-то вязкое, тягучее даже.

– Да. Извини. Не подумал, – руку Мишка убрал.

И мы двинулись дальше.

Ещё закуток.

И поворот.

И Призрак, усевшийся на этом повороте, явно не по своей инициативе. Он раскрыл клюв и издал тонкий мяв, в котором послышалось возмущение. Мол, где вы ходите?

Тут ходим.

А вот следующая пещера была большой. Не настолько, как та, в которой оставалась полынья, но вполне приличной. Ага, сталактиты убрали. Сталагмиты тоже.

Следы?

Я хотел следы? Они тут имелись.

Узкий стол, правда, не блестящий – металл потемнел и местами обзавёлся россыпью мелких дыр. Ржавчина? Но почему чёрная? Я коснулся края и под пальцами хрустнуло.

Хрупкое всё.

А главное, что здесь – почти как там. В смысле, в лаборатории.

Шкафы вытянулись вдоль стены, пусть и покрытые пушистым сизоватым мхом. Стёкла давно осыпались, и этот тускло светящийся живой ковёр забрался внутрь, спеша обжить новое пространство. Он затянул и полки, и склянки…

Это нормально вообще?

Моховые потёки на стенах. И наше появление явно нарушает покой этого места. Воздух приходит в движение, и над потёками появляются облачка слабо светящейся пыли?

Пепла?

Спор?

– Платки надо завязать, – я вытаскиваю из кармана. Благо, стараниями сестрицы, платков у нас хватает. Может, не лучшая защита, но что-то не хочется мне дышать этой перламутровой дрянью.

Мишка следует моему примеру.

А Метелька чешет нос и бормочет:

– Давно пора было. Но воняет тут…

Запах и вправду стал сильнее.

Я иду. Не на него – на нить, что связала нас с Тьмой. Та ждёт. Она явно хочет что-то показать. А я вот не очень хочу смотреть, но придётся.

Мох и на полу.

Он мягкий и сухой. И ноги проваливаются в него, что в ковёр. Мох похрустывает рисовой бумагой, но следы затягивает почти мгновенно. А пещера тянется. Она длинная и чуть загибается вправо. Пол идёт под уклон, и моховой ковёр становится плотнее. Он полностью укрывает камень, но то тут, то там изо мха выглядывают тонкие ножки грибов. Шляпки их несуразно огромны. И надо будет взять с собой, вдруг да что-то ценное…

С хрустом что-то ломается под ногой. И я останавливаюсь. Это не мох. Это что-то крупнее…

Кость.

Длинная и чуть изогнутая, с характерными выпуклостями по обе стороны. Чья? Человеческая? Тварей? Не знаю. Но папенька мог бы и убраться.

Хотя…

Он убирался.

Пещера делала поворот, выплёвывая очередной отнорок. И здесь уже вонь становилась практически невыносимой.

– Что там?

Тьма волновалась. Она перетекала из одной формы в другую, будто не способная определиться.

– Плохо. Там. Плохо. Плохо-плохо…

Она рассыпалась туманом, который завис над землёй.

– Я посмотрю.

– Плохо!

– Опасно?

– Нет, – моё присутствие, кажется, её успокаивало. – Там… там плохо.

– Савелий, что там? – Мишка с Метелькой-таки пошли за мной.

– Пока не знаю, но ей это не нравится.

– Моей тоже. Спряталась.

– Меня сейчас стошнит, – буркнул Метелька. – Я вас тут… в стороночке… ладно? Сдаётся мне, я не хочу видеть, чего там будет.

И правильно.

В этой пещере свет тоже имелся, тот же белесый, рождённый непонятными прожилками то ли металла, то ли чего-то другого. Главное, что света хватало, чтобы разглядеть.

Ещё одна пещера.

Круг на полу. И в центре его – каменный столб, что уходит в потолок.

Руны вокруг.

И эти уже не нарисованы – вырезаны. Краска в этом мире не держится? Или в другом дело? Главное, что вездесущий мох остановился на пороге этого места, не смея пересечь вырубленную в камне границу.

Вонь…

Вонь пробирала до самого нутра. И мне приходилось часто сглатывать, чтобы и самого не вывернуло.

Взгляд выхватывал какие-то отдельные элементы. Малые круги, словно бусины на ожерелье, центром которого и была игла. В каждом – груды чего-то… я не сразу понимаю, что это что-то определённо чуждое окружающему камню было живым. Раньше. А теперь живое стало грудой плоти. Вот… вот неправильно это. Что бы тут ни случилось, любая плоть должна была бы разложиться. А это… Как будто только вчера… или нет, позавчера, потому что разлагаться плоть явно начала, но потом отчего-то передумала.

Я зажал нос пальцами. Если дышать ртом, то оно как-то полегче получается.

Вдох.

Выдох.

И снова вдох. И шаг. Ступать на рунный круг страшновато, вдруг эта хрень ещё работает, но… нет, ничего не произошло. Точнее вот ощущение, что я преодолел невидимую стену. Такое сходное, как в лесу, когда вдруг влетаешь мордой в липкую паутину, и она облепляет щёки и нос, и к волосам привязывается намертво.

– Сав…

– Миш, не лезь пока. Если что, будешь вытаскивать.

Братец кивает. И хмурится. Ну да, он старший, он должен рисковать и вообще о нас с Метелькой заботится. А мы вот сами всё, бестолковые.

Тьма ворчит.

Она тоже не хочет сюда входить, но идёт за мной. И отряхивается. Липкое – это какая-то защита. Подозреваю, что не столько от неожиданных гостей, сколько от мха и в целом этого мира. Внутри вонь становится более… терпимой, что ли? Или это я просто пообвыкся?

Может, и так.

А защитная пелена изнутри видится этакой мутью, как стекло во время дождя. И за стеклом этим проступают силуэты Мишки и Метельки. Я помахал им.

– Всё в порядке… только, похоже, тут он ставил какие-то эксперименты.

Экспериментатор хренов.

Рунная вязь плотна. А круги теперь выделяются даже чётче, потому что по краям каждого вбиты скобы, от которых отходят цепи. И металл на них отливает прозеленью.

Изменённый?

Похоже на то.

Стало быть, в кругах этих кого-то привязывали… хотя почему «кого-то». Я даже вижу, кого. Существо ещё не настолько разложилось, чтобы превратиться в груду плоти.

И я склонился над телом… обезьяны?

Или всё-таки человека?

Мишка с черепом угадал.

– Что там? – ему явно не терпелось.

– Заходи, – всё-таки опасности я не чувствовал. Тьма и та успокоилась, теперь ходила по кругу, что-то ворча. – Только тут трупы.

Они были пониже человека, эти существа. Крепко так. Коротконогие, широкоплечие. И плечи, и руки покрывали густые волосы, но именно, что волосы, а не шерсть.

Вытянутые головы, плоские какие-то, с выдающимися челюстями и приплюснутым носом. Но это не так и важно. Каким бы ни было лицо, но на нём застыло выражение ярости.

– Это… это… кто? – Мишка склонился над ближайшим телом.

– Люди, – я принял решение. Я ни хрена не учёный, чтоб аргументировать свою точку зрения. Да никто и не требует. – Это люди…

Примитивные до крайности.

Древние.

Такие, которые, быть может, отметились когда-то в бесконечной веренице моих собственных предков. Но всё равно ведь люди. Вот у этого на руках какая-то штуковина из сухих травинок и кривобокой бусины. Браслет? А следующая и вовсе женщина. Уродливая, как по мне, но закутанная в кусок шкуры. И на шее её ожерелье из чьих-то клыков.

– Чтоб… – Мишка, оказывается, умеет ругаться.

Я и сам не отказался бы.

– Тьма, – я сажусь ещё у одного мертвеца. Этот смотрит в потолок мутными глазами. И с виду – совсем ребенок. Пусть чужой, но… – Ты знаешь их?

– Да, – Тьма замедляет бег. – Есть. Там. Много. Вкусные. Но злые.

И я получаю картинку, в которой стая этих созданий с уханьем и визгом отмахивалось от тени. Они швыряли камни и какие-то самодельные копьеца, но главное не это.

Главное, что каждый камень, каждое копьецо окутывалось довольно плотным пологом силы.

Они одарённые?

Все они – одарённые?!

Так, это логично, Громов. Про Дарвина ты слышал. Организмы приспосабливаются к условиям среды и выживает сильнейший. Среда здесь своеобразная, а стало быть, и приспособления к ней тоже будут отличаться. И если кругом твари магические, то защищаться от них следует магией.

– Он… он их… – Мишка разогнулся и вытер рот ладонью. – Он их ловил?

– Скорее всего, да.

– Зачем?

– Думаешь, я знаю? – я поглядел на то, что являлось центром этой конструкции. – Вряд ли для развлечения…

Об отце говорили всякое, но все говорившие сходились на мысли, что в первую очередь он был учёным. Был да сплыл, чтоб…

Ладно, не важно. Главное, что во всём этом должен быть смысл.

Стаей люди опасны. Вон, даже Тьма не считала их лёгкой добычей. Но вот по одиночке человек, да ещё Охотник, мог бы справиться.

Пожалуй.

Или вот ловушки. Артефакторные? Почему бы и нет.

– А там клетки стоят! – крикнул Метелька. – В другой стороне. И ещё покойники…

– Погоди, – я почти поймал мысль. – Миш, смотри, оно идёт оттуда туда.

Я пошёл вдоль линии, что вела к центральному столбу. Точнее – стеле. Четырёгранная игла широкая у основания постепенно сужалась. У подножия её виднелся тот же рунный узор, который поднимался и выше, обживаясь на гранях. И да, дно канавок, которые вели к центру, было покрыто серебром или чем-то вроде. А вот приводили канавки не к основанию стелы, но к широкой такой канаве. Я присел. Воняло и отсюда. И… да, бурая слизь на дне. И бурые же сухие чешуйки.

Кровь?

Он привязывал этих людей. Затем пускал им кровь. Кровь текла сюда. Я двинулся по кругу, внимательно вглядываясь в основание.

– Это концентратор, – Мишка тоже подошёл. – Или стабилизатор. Или и то, и другое… в сложных артефактах часто используют разные источники питания. И вот даже в идеально подобранных энергия всё равно будет отличаться. Внутренняя пульсация потока, насыщенность. Там с десяток факторов. И эти различия могут давать разного рода негативные эффекты. Поэтому энергия направляется в концентратор, общий элемент, откуда проходит через стабилизирующие руны. Конечно, это приводит к потерям. И чем больше разница в питающих источниках, тем выше потери. В сложносоставных артефактах на них приходится до тридцати процентов суммарного заряда, но многое зависит от изначального сродства питающих элементов…

Энергия.

Отец выкачивал из жертв кровь и энергию… вместе? Как-то одно было связано с другим. Взгляд зацепился за… на первый взгляд это походило просто на выступ.

Наплыв?

Неровность на идеально ровной поверхности.

– Миш? – я прервал брата. – Это что?

– Погоди, – тот оттеснил меня и, перешагнув через канаву, присел. – Это… сейчас… тут… ага, да. Поворот… это крышку не до конца закрутили.

Крышку?

Мишка потянул, и от основания стелы отделился кусок. То есть, я сперва решил, что это кусок, но…

– Интересно придумано, – Мишка поднял добычу.

– В ухо дать?

– Да я теоретически! – спохватился он. – Я его не одобряю, но… просто вот… интересно же придумано!

А то. С фантазией у бати проблем не было, это точно.

– Смотри, с одной стороны крышка является частью основной конструкции, – Мишка перехватил что-то и повернул ко мне, показывая эту белую крышку, на которой виднелись части рун. – Вот здесь контакт проводящих элементов, скрытых под камнем. Как он это сделал, не знаю… надо разбирать. Но зазор сверхмалый, тоньше волоса.

Надо.

Разбирать.

А лучше разнести эту богомерзкую конструкцию к чертям собачьим.

– Но вот сюда заливался матричный раствор, который поглощал входящий поток энергии…

Склянка.

И Мишка лёгким поворотом снимает её, встряхивая. Не знаю, как раствор, но внутри была тягучая белесая жижа, чем-то похожая на ту, уже виденную ранее.

– Что это? – жижа слабо светилась, но я и на расстоянии ощущал исходящую от неё энергию.

– Это… это, Сав, если я правильно понял, то, из-за чего Громовых и вырезали… ты что-нибудь слышал о мёртвой воде?

Глава 6

Сложность излечения ран, нанесённых существами кромешного мира, в первую очередь состоит в отравлении организма силой их. И здесь нельзя с полной уверенностью говорить сугубо о материи, ибо в первую очередь страдают энергетические каналы, особенно, если пациент является дарником. На наш взгляд, столкновение столь разных энергий приводит к угнетению врождённого дара с последующим ослаблением всего организма. При этом усвоение внешней, целительской энергии, затруднено. Однако куда опаснее случаи, когда собственный дар пациента под влиянием кромешной силы, дестабилизируется и обращается против своего носителя, видя в нём опасность. К счастью, подобные ситуации крайне редки, однако вероятность их возникновения статистически достоверно возрастает по мере усиления собственного…

«Медицинский вестник» 

Можно считать, что я в сказку попал?

Правда, сказка такая… с необязательным хэппи-эндом.

– Это та, которая любые раны зарастить способна? – уточняю, вспомнив, что у меня в целом с мёртвой водой ассоциируется.

Реально, только сказки.

– По слухам… – Мишка держит склянку осторожно. Кажется, он и дышать в её сторону опасается. – Точнее я думал, что это всё слухи и только…

– А оно не только.

– Выходит, что не только.

– Так…

– Слышал про Евсеевых?

– Не-а, – признался я.

– Весьма богатый род. И сильный. С немалыми связями. Даже государь к их мнению прислушивался.

– И?

– Дар у них яркий. Землю чуют. Камень. Породу. Не Демидовы, но тоже с камнем дело имеют. Шахты держат. И года три тому аккурат новую вели. Тут мнения расходятся. То ли серебряная, то ли золото. То ли и вовсе… иной металл, – это Мишка произнёс после заминки. – Случается такое, если пробой был или полынья долго держалась. Сила меняет мир.

Это я уже не единожды слышал.

– И шахта обрушилась?

– Именно. Как и почему – это уж самим Евсеевым известно. Там изначально сложно всё было, если наследник самолично на выработки явился. И шахту он вёл. И засыпало их крепко. Откопать откопали. Его даже живым, но вот поломало крепко. Его в Петербург везли, не чаяли, что доедет, хотя четвёрка целителей сопровождала. А после уж личный, государев, занялся. Но…

Целители не всемогущи, это я тоже слышал. Хотя здешние могут куда больше тех, оставшихся в прежнем моём мире.

– Умереть Евсеев не умер, но и излечиться не излечился… там… верно и вправду непростая порода была, потому что раны его то и дело открывались. Слухи ходили, что того и гляди о смерти объявят. А потом вдруг он объявился на императорском балу.

Воскресши из мёртвых. Хотя… я одного такого, воскресшего, лично знаю. И мёртвая вода не при чём.

– Как понимаешь, меня там не было. Не вышел я положением, – Мишка наклонил банку, и сияющая жижа медленно, как-то округло, поползла к краю её. – Меня тогда, если честно, и вовсе в доме быть не должно было. Чуть раньше прибыл, чем оно планировалось, но это не важно. Помню, как дед отчитывал моего кузена. Тот, кажется, вновь позволил себе лишнего. И в отношении людей, которых дед надеялся видеть союзниками. Выговаривал так… резко довольно. А кузен и ответил, что Евсеевы не первые и не последние, кому может мёртвая вода понадобится.

Свечение было неравномерным, оно то становилось тише, отчего вода в колбе делалась похожей на жидкое серебро, то вдруг вспыхивала, будто выплёвывая скопившуюся силу. Мишка повернул склянку в одну сторону, потом в другую. И, ухватив за крышку-камень, крутанул. Та и отделилась.

Логично, если подумать.

На горловине банки была резьба, которая и позволяла крепить её к каменной части стелы.

– Дед спросил, что за она. А кузен рассмеялся ему в лицо. Он снова набрался, поэтому и не понимал, что и кому говорит. Выкрикнул, что дед такой умный, а на самом деле старый остолоп, который ничего-то не видит и не понимает. Трясётся над понятиями своими, а мир меняется. И что в нынешнем нужны не пафосные слова о чести и приличиях, а умение договариваться. Что Евсеевы, которых он в пример ставит, явно договорились, потому и наследничек получил свою воду. Погоди…

Мишка зажмурился.

– Как он тогда… на чёрной стороне да белая. Сила тёмная, а сама светлая… что течёт, как вода, но тяжелее железа. И что капли её хватит, чтоб дурные раны исцелить, да только эту каплю поди выжми…

Отец нашёл способ.

– И что для одного она исцеление, для другого – совсем наоборот. Дед его оборвал. Велел заткнуться и не нести чушь. И да, тогда это звучало…

– Бредовато?

– Скорее уж как очередная фантазия увлёкшегося выпивкой человека.

Вот только теперь Мишка держал эту фантазию в руках.

– А Громовы при чём? В целом-то… дед такого точно не делал.

Душу готов об заклад поставить. Старик не из тех, кто рискнул бы связываться с подобной дрянью.

– Громовы… если кто-то узнал, что один из Громовых… способен, – Мишка поднял банку. – Способен добыть эту мёртвую воду.

Которая исцеляет чудесным образом раны, возвращая потенциальных покойников к жизни…

– …а этот Громов взял и исчез, – продолжил я Мишкину мысль. – То логично предположить, что и остальным чего-то да известно. Хотя всё равно в этом случае смысл вырезать род? Тут уж проще подмять и выяснить технологию…

Если, конечно, её ещё не выяснили. А если выяснили, то зачем оставлять потенциальных конкурентов? Ладно. Опять эти высокородные игрища.

– Эй, – Метелька появился на пороге. – Вы там чего застряли? Я тут такое нашёл…

Мы с Мишкой переглянулись.

– Надо чем-то заткнуть, – я огляделся, но запаса крышек не обнаружил. Они бы должны быть, эта вот махина ведь построена, как я понял, именно для того, чтобы получать светящуюся жижу повышенной ценности. А стало быть, крышки должны иметься.

Но не здесь.

– Не лезь, – крикнул я Метельке и, вытащив из кармана ещё один платок, сложил его в несколько раз, а потом скатал пробку и протянул Мишке. Благо, горловина банки была узкой, да и сама она – небольшой, полстакана если влезет, то и ладно. – На, заткни им. Слушай, а ею не отравишься?

– Понятия не имею.

Пробка получилась не особо тугой, ну да жижа была плотнее воды. Авось и не выплеснется. Мишка аккуратно поставил склянку в карман.

Нет, это не дело, но…

– Погоди, – я осмотрелся и, обнаружив пару камней, поставил их рядом. – Сюда давай.

– Но…

– Давай. А то мало ли. Во-первых, может, эту погань надо хранить строго запечатанной. Во-вторых… а вдруг тварь какая? Ты же вместо драки будешь думать, как бы склянку не побить.

– Ворчишь, как дед, – Мишка склянку поставил аккуратно.

– Чего это там? – Метелька не рисковал пересекать барьер.

– Да, кое-что нашли. Пойдём. Да я Мишке. Смотри, эта хреновина…

– Концентратор.

– Плевать. Она видишь какая?

– Здоровая?

– Это тоже. Симметричная. В нескольких плоскостях. И если с одной стороны эту банку вкручивали, то, может, и с другой будет? Если поискать?

Нет, ну раз она такая ценная, то надо брать. А то вдруг она не хранится? Или хранится, но только в закрученных банках? Или ещё что…

В общем, мы с Мишкой вернулись к стеле и, присев на корточки, поползли вдоль основания, ощупывая гладкий холодный край. Метки должны быть… и да.

– Есть! Смотри. Тут руна, – Мишка нажал на что-то. – Для открытия.

Вторая банка была пустой. Да и в той, которую я обнаружил с другой стороны, жидкость поблескивала на дне, собираясь этакими ртутными шариками, чей вид окончательно меня убедил, что трогать эту погань руками – плохая идея. А вот последняя, до которой Мишка добрался раньше – азартный он всё-таки – полна на две трети. Части стелы мы не стали закреплять, а вот банки отправили к первой.

– Ух ты, – Метелька присел на корточки, разглядывая жижу с интересом. – Это что?

– То, что осталось от людей.

– Я не думаю, что их стоит считать в полной мере людьми, – Мишка вытер пальцы о куртку. – Это дикие существа, которые только похожи на человека. И вряд ли они действительно разумны.

Чтоб тебя.

– Очень даже разумны.

Мишка чуть хмурится…

– У них есть оружие…

Я помнил, что мне показала Тьма.

– И украшения, пусть и примитивные. Пусть они не строят городов и не умеют водить машину, но это ведь не значит, что их можно использовать… так.

– Да. Пожалуй, ты прав, – Мишка поворачивается туда, где лежат остовы. – Надо будет как-то… убрать.

Надо.

И ещё развалить эту хреновину, пока её никто не нашёл. Пока не решил, что идея-то отличная. Это ведь не люди. Дикари. Ненужные, а то и опасные, если уж кто-то там носится с идеей колонизации кромешного мира. Дикари всегда стояли на пути цивилизации. А стало быть, их изничтожение – логично.

Закономерно даже.

Если же ещё и с пользой, так на этом и бизнес построить можно.

– Меня другое беспокоит, – я смотрел на белоснежную каменную громадину стелы, которая была и отвратительна, и вместе с тем совершенна в каждой линии своей.

– Ещё и другое? – съязвил Мишка.

– Он бы не справился в одиночку.

– Что?

– Смотри. Там, в подвале дома, там краска. И в теории один человек способен расписать подвал краской, хоть вдоль, хоть поперёк. Но вот уже на этой стене хардкор…

– Что?

– Камень. Руны вырезаны на камне. Сколько у одного человека на это ушло бы времени?

– Это смотря, что за человек, – у Метельки свой взгляд. Он чешет переносицу. – И чего умеет. Если умелый, то не так и много, за год-другой управился бы. У нас в деревне один умелец сапоги тачал. Так насобачился, что даже мерки не снимал, глянет и раз…

– Ладно, допустим, руку папенька набил, с рунами-то. Но вот эта штука. Она ж здоровущая. И как он её тут вырезал? Или тащил камень откуда-то? Но тоже, он ведь артефактор, а не скульптор…

– Камень можно резать не только инструментом, – заметил Мишка. – Скорее даже я бы сказал… сейчас.

Он бодрым шагом двинулся к стеле.

А ведь почти и не морщится. Привык и к запаху, и к останкам.

– Определённо… сама стела, во всяком случае внешняя её форма – это результат воздействия силы. Очень точного, очень…

Значит, тут был маг, который умел управляться с камнем.

– И руны… на нижней части определённо маг работал. Скорее всего изначально была нанесена разметка, к примеру, той же краской, металлосодержащей. А потом их просто выдавили на нужную глубину. Кстати, амулеты так и печатают. При том, что старые артефакторы не признают подобного, но получается быстрее, чем вручную. И точнее. Хороший маг обеспечит нужную глубину на всей протяжённости рисунка.

Высокие технологии, чтоб их.

– Значит, – говорю, – здесь помимо папеньки был по крайней мере ещё один маг.

– Или не один, – Мишка отступает. – Плавка камня – это одно умение, тут сила нужна… допускаю, к слову, что части сделали не здесь. Здесь магам сложно. А вот взять и где-то там, дома…

Он почесал шею.

– А потом перенести сюда…

Незаметненько? Через подвал? Или… или, кто сказал, что выход только один? Если мы один нашли, то это не значит, что другого не было.

– …и соединить. Точность, конечно, потребуется высочайшая, но в целом… если мастера опытные… в нашем поместье… то есть, у деда… у Воротынцевых… защита родовой сокровищницы так и возводилась. Создавались отдельные листы с рунным узором, которые потом наслаивались и стыковались. И не только Воротынцевых. В Зимнем, я слышал, внутренняя защита вообще составлена из нескольких тысяч элементов.

То есть, этакое лего для взрослых в принципе не такая уж и новость?

– Так что даже можно было бы и отдельно. Скажем, части стелы вытесать из основной породы, пусть и гранита там или ещё какого камня с низкой энергопроводимостью. Сердечник? Вот не берусь сказать. Иногда его ставят, иногда нет. Это уже в зависимости от задачи… но если ставят, то чаще всего металлический. И да, тоже вполне возможно собрать. Точности не требуется. А вот пластины с облицовкой – дело другое. Если сделать чертежи, потом перенести их на платы, а уже затем выплавить по камню… как вариант. Или без плат, а как я говорил, изначально расписать и уже маг выплавит. Другое дело, что работа всё равно сложная и требует определённого опыта… и силы тоже… и тут, после… закрепить облицовку, соединить её, чтобы точка в точку, чтобы рисунок ни на волос не поплыл. Охотник, даже если талантливый артефактор, не справился бы в одиночку, тут ты прав.

Мишка отступал, не сводя взгляда с белой иглы.

– Тогда ещё вопрос, куда этот маг подевался, – озвучил я ещё один вопрос. – Что? Миш, ну вот реально. Может, он бы и не был гением в артефакторике, но работёнка своеобразная. Неужто стал бы молчать? А уж если здесь работал…

– Тут и остался, – Метелька сложил руки за спиной. – Я там, говорю же, нашёл кое-что…

Пещеру.

Вот потихоньку моя неприязнь к норам под землёй перестаёт быть беспричинною. Эта пещера была разделена на две части. И решёткой. Причём уже из знакомого, отливающего прозеленью металла, который не спешил рассыпаться прахом. Из него были сделаны и кандалы, что уходили в стену.

Ну а кости…

Ладно, не совсем, чтобы кости. Так, очередная мумия.

– Знаешь, – произнёс Мишка, опускаясь на корточки у того, что когда-то было человеком. – Я вот думаю, может, не стоит мне отца менять? В документах? Воротынцев был, если так-то, неплохим человеком…

– Хрена, – сказал я.

Покойников было трое. Двое лежали в дальнем углу, причём судя по юбкам и черной туфле с длинным каблуком, одна точно была женщиной.

– Официального заключения всё равно нет…

– А неофициальное?

Дверь была заперта, замотана цепью, на которой висел солидного вида замок. Я подёргал, понимая, что содрать не выйдет.

Хотя…

– Миш, отойди, – попросил я, потянувшись к силе. Сабля появилась сразу, и пусть фехтовальщик из меня так себе, но по замку попал.

Тень вошла в металл, и отдачу я ощутил в полной мере. А главное, что клинок застрял. И понадобилась ещё пара ударов, чтобы перерубить дужку.

– Так что там с неофициальным?

А то как-то упустил я этот момент.

– Или вы всё-таки не рискнули выяснять?

– Николай Степанович подтвердил твоё предположение, – произнёс Мишка с неудовольствием.

– Даже так?

– Мне кажется, он проявляет интерес к Татьяне…

Ага, заметил, наконец.

Танька-таки пошла в сёстры милосердия, правда, не к Роберту, как собиралась изначально, но к Николаю Степановичу. Причём, как-то вот по-женски хитро всё обустроила. Сначала добровольная помощь в восстановлении госпиталя, что логично, потому как отчасти в его разрушении мы и виноваты. И да, Светочка тоже помогала, хотя больше занималась школой. Туда потом и перешла. А вот Татьяна в госпитале осталась. Оказалось, что ей нужны дополнительные сеансы и особые занятия, ведь процесс восстановления тканей прерывать нельзя.

И вот, она уже в штате.

Корочки ей Николай Степанович самолично выправил. А жандармерия, чувствуя свою глубокую вину перед госпиталем и целителем, поставила штемпсель о благонадёжности.

И второй – на солидной бумаге, дозволявшей нам открыть народную школу первой ступени.

Хотя, конечно, может, и не в чувстве вины дело, а в Карпе Евстратовиче, благородная физия которого на страницах газет мелькала едва ли не чаще, чем морда Слышнева.

– И что, тебе это не по вкусу? – уточнил я, разматывая цепь. А металл непростой. Надо будет забрать, в хозяйстве пригодится.

– Что именно?

– А я откуда знаю? К примеру, что она из невесты перешла в разряд сестёр.

– Это… скорее хорошо, – Мишка дёрнул дверь и та отворилась с тяжелым скрежетом. – Но в любом ином случае я не отступил бы…

– Ага, верю.

И не отступил бы. И благородство проявил бы. Да только боком бы оно вышло. Может, я и не верю в великую любовь до гробовой доски, но и на голом благородстве много не наживёшь.

Сложно всё.

С людьми.

– Так, значит, Николай Степанович постановил?

– У него есть необходимые знания. А ещё…

– А ещё он умеет молчать и не задаёт неудобных вопросов, – договорил я. – Ну что, заходим?

Женщина лежала, свернувшись клубком, обнимая себя за колени. Перчатки почти истлели, и теперь в прорехи проглядывали тёмные пальцы, словно из дерева выточенные.

Такие же запястья.

И широкие полосы браслетов. Металлических.

А ещё ошейник.

– Она была одарённой, – Мишка присел и очень осторожно убрал прядку, прилипшую к коже. – И довольно молодой… посмотри.

Смотреть не хотелось.

Я повидал прилично мертвецов. Я не боюсь их. Но мне дико не хочется смотреть в это вот лицо, которое и на лицо-то не похоже, скорее уж уродливую деревянную маску, которая ко всему от времени рассохлась и покрылась узкими продольными трещинами.

Возраст? Как он понял?

От платья остались отдельные лоскуты.

– Это форма. Высшие женские курсы. Видишь?

Не вижу. Но киваю, уточнив:

– А что за цепи?

– Блокиратор. Полагаю, чтобы не могла воспользоваться даром. И он тоже.

Следующий мертвец лежал на спине, сложив руки на груди. У него сохранилась и одежда – тёмный добротный костюм с поблескивавшими металлом пуговицами. На руках и шее те же браслеты.

– Ткань изменённая, – Мишка пощупал край штанины. – И ботинки. Обрати внимание.

Обратил.

Тёмная кожа. Каблук. И вид такой, солидный вид. Приличного господина.

– А этот ребенок, – Мишка перешёл к третьему мертвецу. – Видишь?

– Нет, – я покачал головой.

– Он в гимназической форме…

Не знаю, как он понял, что эти зелёные лохмотья – гимназическая форма.

– Они умерли не сразу. Смотри, мальчик пытался выбраться. Возможно, он был худым, надеялся, что сумеет протиснуться через прутья.

Он так и лежал, застряв в них. И…

Чтоб тебе…

Я надеюсь, что хозяйка этого места ведет свой счёт, который и предъявит ублюдку. Я тоже не хочу признавать его отцом, потому что…

– Не понятно, что они делали тут.

– Понятно, – я распрямился. – Как раз это и понятно. Смотри, парень-гимназист, молодая девушка и солидный мужчина в дорогой одежде из изменённых тканей. Полагаю, она с особыми свойствами. К примеру, не страдает от каменной пыли…

– Маг?

– Маг. Тот маг, который должен был сделать работу.

И судя по стеле, он её сделал.

– А…

– А это – его стимул сделать работу быстро и хорошо, – у меня дёрнулась щека, потому что я увидел на месте этой девчушки Татьяну. И Метельку. Он теперь тоже гимназист. И потому представилось очень даже легко. – Он взял в заложники его семью. Одно дело, когда части, но собирая… маг ведь не идиот, он бы понял, что это – что-то запрещённое. Что-то нехорошее… в здешнем мире, в… и там, помнишь? Там тоже были цепи. А значит, был бы тот, кого в этих цепях держали. Нормальный человек отказался бы от такой работы.

– А его заставили.

Мишка буквально почернел.

– Именно. Или… смотри, ту штуку поставили не сразу. Скорее всего. Сперва были бы какие-то пробы, маленькие эксперименты. Никто ж не будет вбухивать столько сил в сугубо теоретическую фиговину. Так что сначала маленькие башни, потом эта здоровая.

Я замолчал, формулируя мысль.

– Она не в один день встала. Но ведь заработала же. Зачем тогда мага держать? Его семью вот? Он ведь держал.

Я огляделся. Теперь, когда я оказался внутри камеры, стали видны детали. Длинные деревянные настилы. Нары? Мусор какой-то на них. Труха. Значит, были матрасы, одеяла.

А вон и стол.

И ведро.

– Пленники – это ещё та морока. Их и кормить надо, убирать надо. Вон, ведро выносить каждый день. Плюс ещё и напасть могут. Даже самый слабый человек напасть может. Или заболеют да помрут. Ну и тени. Для них маги – лакомый кусок, то есть ещё и защищать их приходилось. Зачем?

Мишка поглядел на останки.

– Хотя бы… хотя бы затем, чтобы убедиться, что всё работает, как должно. Смотри, проект и вправду большой. Новый. И пусть даже расчёты проводили… не могли не проводить, но всегда остаётся вероятность ошибки. Или необходимость что-то подправить, усовершенствовать.

А найти того, кто сможет подправить и усовершенствовать не так и просто.

– Вспомни, – Мишка оглядывался. – Банки. Они заполнялись неравномерно. Значит, и потоки энергетически тоже шли неравномерно. А дисбаланс опасен. Он может привести к саморазрушению системы. Любой системы… тонкая же настройка может длится месяцами, если не годами.

– И закончена она, судя по всему, не была.

В противном случае, мертвецов убрали бы.

– Да, – согласился Мишка. – Твой отец… ощущение, что он просто ушёл. Собирался вернуться. Но не вернулся…

И отнюдь не по собственной воле.

Глава 7

Городовой есть блюститель порядка и благочиния и страж, оберегающий личность и собственность каждаго. Чтобы оправдать на деле столь высокое назначение, всякому городовому необходимо:

а) Питая в душе своей непоколебимую преданность ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ, исполнять службу ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА по совести, заботясь постоянно о том, чтобы находиться при деле не для виду только, а для действительной пользы.

б) Вести жизнь честную, ни в чем не зазорную, воздерживаться от пьянства, соблюдать опрятность и быть всегда одетым по форме…[2]

Инструкция городовым 

Мертвецов мы потащили к выходу. Мишка решительно заявил, что, мол, не дело это, и после смерти воли не давать. А я не стал возражать.

Иногда с братцем лучше было не спорить.

Он, стянув куртку, завернул в неё останки девчонки, и понёс бережно, будто бы ей было уже не всё равно. А может, и не всё равно.

Не знаю.

Я… я осматривался. Я вышел из клетки. Честно, даже мне, даже с открытой настежь дверью в ней было неуютно. Я не мог отделаться от ощущения, что эта дверь того и гляди захлопнется.

И что я сам останусь здесь.

И что буду подыхать так вот, долго, мучительно, понимая, что выхода нет. Они ведь не одновременно умерли. Старик – во сне, уж больно поза расслабленная. Девчонка? Думаю, что вряд ли сильно позже. А может, даже вместе. Уснула и не проснулась. А вот паренек, судя по всему, ушёл последним. Иначе его бы вытащили, помогли бы освободиться.

– Сав, ты как? – Метелька тоже держался стены.

– Да… погано. Знаешь, одно дело, когда просто вот убивать. Мы ведь убивали.

И в поезде.

И в поместье Громовых. И я убивал. Что в том мире, что в нынешнем. И не всегда – защищаясь. Порой вот… случалось. Но ведь это – другое. Совсем другое. Я даже грёбаных революционеров понять могу. У них ведь идея. И движет ими именно эта идея. И ненависть ещё. Да многие вполне себе имеют право ненавидеть, потому что на самом деле всё погано. Но убивать в бою, да даже бомбами убивать – это… это всё одно не так вот, прикрутив живое существо к машине, выкачивая из него силы, чтобы сотворить какую-то хренотень, пусть даже невероятной ценности.

Или семью запереть да бросить.

Сколько они провели тут? Тут ведь людям тяжело. Мир давит. А магов ещё сильнее. А отец их держал. Кормил… я следом за Метелькой отвернулся от клетки, чтобы не видеть.

Вон, полки.

И шкаф, почти не различимый, настолько он со стеной слился. А на полках шкафа – банки. Консервы? Точно. Правда, сталь истончилась, она ведь тонкая на банках. Содержимое и того раньше обратилось в прах.

А вот бутыли с водой уцелели.

Стекло? Ну да, инертный материал. Потом, может, ещё археологи его отыщут. Местные. Через сотни миллионов лет, когда древние люди построят свою цивилизацию. И будут гадать, откуда оно взялось. От этикеток почти ничего не осталось, но я похожие видел.

«Нарзан»

А вот и колбочки. Что там? Тоже что-то для содержания. Может, витамины. Говорю же, заложники – ещё та морока. Но вот это всё говорило, что отец собирался вернуться.

Иначе…

Что-то подсказывало, что ту штуковину он бы не бросил. И тварей прикованных. Они ж воняют. Это потом замаешься убираться. Да и не в них дело, а в банках. Их поставили. Запустили процесс… а потом? Процесс наверняка длился не пять минут. Ждать муторно. Или какие другие дела имелись. Вот папенька и решил, что твари никуда не денутся, людям тем паче без вариантов, можно и прогуляться.

И прогулялся. В одну сторону.

Тогда он… мёртв?

Всё-таки мёртв?

И всё-то теорию подтверждает? Лаборатория вон тоже заброшена. Машины. Материалы. Да даже записи. Но главное – всё те же банки с мёртвой водой. Стоило запускать процесс, если за результатом никто не пришёл?

Разберемся.

Других вариантов нет.

– Может, всё-таки… – Мишка с сомнением посмотрел на покойников, которых сложил у стены. – Как-то неправильно оставлять их здесь.

Неправильно.

Только забирать их ещё более неправильно.

И я, преодолев брезгливость, – прикасаться не хотелось вот совершенно, опустился на колени рядом с мужчиной.

– Что ты делаешь?!

– Ищу, – в карманах пиджака было пусто, а вот пуговицы – приметные. Здесь пуговицы о многом сказать могут. На военных кителях одни, у гражданских – другие, но если есть тиснение, то оно что-то да значит. И пуговку я оторвал. Попытался. Даже тронутые тленом нити держали крепко. Логично, что если ткань изменённая, то и нитки будут такие же. Пришлось срезать.

– Как их опознавать станем? – задал я вопрос Мишке, который хмурился всё сильней, никак заподозрив меня в мародёрстве. – Надо ведь понять, кто это. И как пропали. И значит, понадобятся какие-то вещи. Личные. Отец – не грабитель.

Так, скотина-экспериментатор, но по карманам шарить не стал бы.

– А что до них, – я расстегнул пиджак и потянул за цепочку, что выглядывала из нагрудного кармана жилета. И снова же, чистенькая, стало быть или серебро, или сплав с ним. Часы? Круглые. Старинные. И с гравировкой.

Просто отлично.

– Они подождут, – я хотел сказать, что покойникам всё равно, где лежать, но передумал. Потому что Мишка не поймёт, да и не совсем это правда, если так-то. – Ещё немного подождут.

– Но…

– Миш, включи голову. Вот вынесешь их ты туда. А потом? В машину? Да соседка, небось, с нас глаз не сводит, если уже не побежала городовому докладывать о подозрительных гостях. Он, может, и притомился от неё, но проверить обязан. Придёт, а тут ты с покойником на руках.

И запонки приметные, с синими камушками. Их тоже снимем.

– Вещи вернём. Найдём родственников, если они есть, и вернём. А если нет, то когда хоронить будем нормально, тогда и отдадим, – пообещал я, убирая добычу в карман. – Но это потом. Сейчас даже если городовой не объявится, то нам ехать прилично. В любой момент остановить могут. Машина у тебя, извини, не того вида, который бы намекал, что не надобно её трогать…

– Хорошая у меня машина.

– Хорошая, – согласился я. – Просто отличная. Ты реально мастер…

– Не подлизывайся.

– И не пытаюсь. Я про другое. Тут ведь часто, как с людьми, смотрят не на то, что внутри, а на то, каким выглядит…

Мишка хмыкнул.

– Это вот добро, – я и у гимназиста пуговку срезал. Здесь шансов меньше, потому как форма гимназическая стандартна, но вот частные заведения порой позволяют себе от стандартов отойти. – Мы передадим нашему другу, Карпу Евстратовичу. Пусть он и поищет…

И найдёт.

Хотя… нет, должен найти. Всё-таки не один человек исчез, а целая семья. Причём как минимум отец был одарённым, и судя по одежде – не из бедных.

Или мастер.

Или наследство имел… и вот так сгинуть?

Пока не знаю, что это даст и даст ли хоть что-то.

– А как объяснять станем?

– Как-нибудь…

– Хорошее объяснение, – Мишка и сам опустился рядом с девушкой. Вздохнул. И сказал: – У неё цепочка на шее. Выскользнула, когда…

На цепочке – медальон-сердечко, с чеканкой поверху. Мишка надавил как-то и сердечко открылось.

Фото?

Точно. Вот мужчина и женщина. Мужчина определённо знаком, пусть смерть и перекроила черты лица… а вот на второй части – двое детей. Фото явно старые, девочке там лет семь, мальчишка и того меньше, но уже есть с чем работать. Вроде как даже надпись, но крохотная, не разглядеть.

– Мы возьмём, – сказал Мишка покойнице. – На время. Чтобы найти вас. Чтобы…

– Чтобы похоронить, как должно, – я понял, что нужно сказать. – Под своим именем, а не как неопознанных лиц. Мы постараемся отыскать вашу семью. И рассказать им, что случилось. И вещи… вещи передадим.

А ещё отыщем папеньку, если он жив, или того, кто начал эту вот игру.

Соседка и вправду следила. И не одна. Про городового я как в воду глядел. Стоит вон у ограды, папироску смалит и на соседку поглядывает пренедовольно. Понять человека можно. Время полуденное, он, быть может, отобедать изволил, чаю испил да и устроился на отдых. А тут вот сигнал от бдящей общественности. И от кого другого отмахнёшься, но эта же после до смерти поминать станет, а то и вовсе жалобу сочинит вышестоящему начальству, в которой все-то прегрешения, что настоящие, что придуманные, изложит. Вот и пришлось уважаемому человеку откладывать отдых и тянуться по самой жаре с проверкой. И потому на нас он поглядывал едва ли не более раздражённо, нежели на соседку. Ну да, она ж – зло известное, привычное. А мы, непонятные, взяли и припёрлись тут.

– Доброго дня, – Мишка приподнял кепку и поклон изобразил. – Руки не протягиваю, уж простите. Испачкался. Там грязно довольно-таки. Гарь, сажа. Сами понимаете. Михаил.

– Гавриил Соломонович, – произнёс городовой, сигаретку прикусывая. Подозрительности в его взгляде не убавилось. – Паспорту покажите.

– Да, конечно. В машине документы. Вон…

Машина за пару месяцев преобразилась. Не то, чтобы прямо радикально, для этого срок понадобится больший, но вот пятна ржавчины исчезли, вмятины выправились, а свежая краска скрыла мелкие огрехи. И гляделась она, если не новою, то вполне себе солидной. Такой, которую может позволить себе человек, пусть не состоятельный, но и не голодранец. И потому городовой мрачно уставился на соседку.

– Ваша?

– Моя, – Мишка отёр руки тряпкою, как по мне, не сильно чище тех самых рук. – Сам собрал. Я из Петербурга. В мастерских работаю. Вот, ремонтом занимаюсь…

– Серьёзное дело, – протянул городовой и уже с уважением. – Вы уж извините… тут у нас кое-кто… переживает сильно. Хорошая баба, но беспокойная. Язык, что помело. И главное, везде-то ей страсти мерещатся. Мол, разбойники приехали…

Но паспорт Мишкин он взял, полистал страницы, почитал, покивал. На нас глянул.

– Родственники. Отдали для пригляду, да и учу помаленьку. Сами понимаете, в наше время руки кормят.

Руки у Мишки давно уж утратили налёт аристократизма. Кожа, пропитавшись машинным маслом и соляркой, задубела и украсилась сложным узором царапин.

Это тоже не ускользнуло от взгляда Гавриила Соломоновича. А непростой дядька. Вон, сопостовляет облик Мишки с легендою. И прямо-таки ощупывает глазёнками.

– Это да… тем паче, если машины…

– А то, – согласился Мишка. – Машин с каждым годом всё больше. Толковый механик всяко голодным не останется. К нам вот в гараж и купцы свои привозят, и даже родовитые случаются. Дело-то хорошее. Всё не на фабрике, не в цеху…

Паспорт вернули.

И Мишка убрал его на место.

– А к нам чего?

– Родственницу искал, – Мишка решил повторить то, что сказал однажды. И правильно. Не сомневаюсь, что легенду эту до городового донесли. И спрашивает он не из голого любопытства. – Но, верно, уже и не найду…

– Это так, – согласился городовой, вытаскивая ещё одну папироску. – Её и без вас тут искали.

– Кто?

– Тоже баили, что родственники… да не похоже.

– Отчего ж? Родни у нас много. Так-то, со стороны моей матушки, семья вовсе большая, у ней и своих сестёр есть, и братьев. А ещё дальняя… хотя, конечно, этим-то на кой?

Городовой слушал, кивал.

Вот и чего не уходит-то? Выяснить выяснил. Паспорт проверил. Что ему ещё надобно-то?

– Погоди, – я перехватил Метельку, который хотел было к машине сунуться. – Не лезь. Какой-то он… неправильный.

А ведь лабораторию папенькину искали. Должны были. Вот хотя бы те, что с аппаратами вокруг лазили, но уехали ни с чем. И этот, который книгою интересовался. И те, что помогали похищать мага… а помогать должны были бы. Не справился бы папенька один.

Профиль не тот. Навыки.

И что?

И не нашли. Но свернули бы поиски? Возможно. Дело дорогое, муторное. И куда проще заплатить кому-то, чтобы этот кто-то приглядывал за домом. И за теми, кому вдруг до дома дело появится.

– А дом, как я поглядел, справный. Крепкий. Внутри-то, конечно, пострадал, особенно кухня, но если с умом подойти… главное же ж стены. А стены крепкие. И крыша хорошая. Пока ещё, – Мишкин голос был весел. – Но тут тоже надо бы заниматься. Протапливать, просушивать. За зиму да весну сырости поднакопилось. Ещё год-другой и совсем развалится.

– А колдуна не забоишься?

– Колдуна? Да не боюсь я колдунов. К нам так-то и маги заглядывают, – доверительно произнёс Мишка. – Иные вовсе нормальные ребята. Конечно, кто из сильно родовитых, так нет-то. У них, небось, свои мастера. А те, что попроще, так им самим в моторах копаться не с руки. Машины же, даже самые хорошие, ломаются. У нас-то репутация имеется, вот и везут. Порой и поговорить могут. Это вон, дурные бабы всякого, ко не такой, за колдуна принимают. Что сестрицу мою маг свёл, это я и без неё ведал. А вот в байки про проклятья, про то, что он сюда вернётся за своим добром, так не верю. Если и вернётся, то нехай себе. Добро его мне без надобности. Вон, в сараюшку снесу, пускай стоит.

Городовой кивал, щурился и глазом косил. На нас с Метелькой. Хоть ты в дом возвращайся.

– Эй, хлопцы, – окликнул он нас. – Ходьте сюды.

И не возразишь.

Я бочком двинулся, матеря себя за беспечность. Пусть тело и изменилось, но… знал ли этот тип Савку? И если знал, то сумеет ли опознать? Тело крепко переменилось, но вот черты лица не перекроишь.

– Боязливые они у тебя, – хохотнул городой и сунул руку в карман шинельки. – Нате от карамельков.

Сыпанул горсть в подставленные Метелькою руки. – Ешьте вон… а этот второй чего не идёт?

– Этот? А, он совсем уж того. Нет, так-то парень крепкий. И спокойный. А что не сильно мозговитый, так бывает же ж.

– Да?

Я сгорбился и поглядел искоса.

– Когой-то он мне напоминает…

– Так, ясное дело. Сестрицу мою, небось.

Городовой поглядел на Мишку скептически.

– Вы на меня не глядите. Я в папаню пошёл. Он не отселева.

– Кхитаец, что ль?

– Бурят.

– А, всё едино, – отмахнулся городовой. – Нерусь.

– Обижаете. Веру он принял. И с матушкою венчался, как положено… матушка, правда, тоже всё печалилась. И дед ворчал, сколько помню, что кровь попортила. Дескать, их была самою крепкой, а я вот… так-то родня у нас с лица такая, что порой и не понять, где и чей…

– Ясно. Стало быть, дом купишь?

– Собираюсь.

– Ну гляди, – сказал городовой и, развернувшись, неспешным шагом двинулся прочь. Соседка, выглянувшая было во двор, тоже хлопнула дверь и скрылась.

– Чтоб, – Мишка открыл дверь машины. – Давайте. Ехать надо.

– А дом?

– А чего с ним сделается? Купим. Но и так… если кто в подвал и сунется, то…

То обнаружит стену.

И провода, в неё уходящие. И пусть хоть оближет эту стену, но ничего-то у него не выйдет. Если, конечно, он не из рода Громовых.

Мы и сами намаялись, проход закрывая. Сперва тот, который отделял буферную зону с лабораторией от пещер. А потом и каменную стену. Её вовсе удалось вернуть не с первого раза. Оказывается, что не срабатывает оно по-отдельности, чтобы или сила, или кровь.

И то, и другое.

И мысленный приказ вдобавок. Но в итоге получилось. Стену мы потом втроём и осматривали, и обнюхивали, и простукивали, но без толку. Подозреваю, что если камень и додумаются долбить, то просто додолбят до земли.

В общем, было над чем подумать.

– Фу-у-ух, – Метелька высыпал карамельки на сиденье. – Жарень.

И вправду, машина раскалилась изнутри. И обычная вонь – бензина, солярки, металла и ещё чего-то – сделалась столь резкой, что перекрыла остатки запахов с той стороны.

– Мишка, как домой соберешься, езжай другой дорогой, – я забрался на заднее сиденье.

Метелька давно уж облюбовал переднее, рядом с водителем.

– С чего вдруг?

– Не знаю. Тип этот… он странный.

– Обычный городовой, – Мишка не спешил трогаться. Он распахнул все двери, надеясь, что ветерок хоть как-то охладит внутренности машины.

– Не скажи… любопытный больно. Чтоб…

Уехать бы прямо сейчас, пока дяденька городовой до телефона не добрался, но дом надо выкупать. И что-то подсказывало, что прямо сейчас.

– К адвокату возвращаемся, – я прикрыл глаза, пытаясь сложить в голове разрозненные факты. – Задаток оставить, чтобы дом не ушёл. А лучше сразу и купчую.

– Согласен, – Мишка захлопнул дверь и сразу стало жарче. – Плохо, что налички я не брал.

– Чек выпишешь.

С новыми документами, выправленными Карпом Евстратовичем, жить стало проще. Во всяком случае, в банке, где Мишка открыл счёт, их приняли.

И книжку выдали чековую, пухлую, с желтыми рыхлыми страницами, которые Мишка долго щупал и хмыкал. Верно, предыдущая крепко от нынешней отличалась. Но уж как есть. На счёт отправили две тысячи, чтоб не слишком много, если кто интересоваться станет. Вполне себе объяснить остатками наследства можно. Или заработанное честным трудом хорошего автомеханика. Так они там и лежали. И вот, пригодились.

До адвокатской конторы, что занимала крохотную комнатушку на первом этаже доходного дома, мы добрались быстро. Дальше – и того проще.

Бумаги.

Договор.

И нескрываемая радость круглолицего поверенного.

– Чудесный, просто чудесный выбор… – повторял он, смахивая со лба испарину. – Документы будут готовы в самое ближайшее время. Могу и почтою отправить, если адрес…

Я отвернулся к окну.

– Сав? – Метелька тоже у него застыл. – Мне ж не кажется?

– Не кажется, – шёпотом ответил я.

У Мишкиной машины крутились пацаны. Оно, конечно, ничего удивительного. В городке этом автомобили пусть и не были совсем уж дивом дивным, но внимание привлекали. И стайка мальчишек, окружившая Мишкину колымагу, вполне вписывалась в реалии. Вон, под днище заглядывают, зеркала крутят, что-то говорят, размахивая руками. Кто-то даже фигурку на носу подёргал, прочность проверяя.

– Может…

– Не может. Вон, глянь… у гостиницы, – я кивнул. – Видишь, какая стоит? А они тут крутятся…

Ярко-красный «Руссо-Балт» выглядел куда роскошней и интересней нашей старушки. И шофёра, который отпугнул бы шпану, поблизости нет. Но его словно и не видят.

Странно.

Не люблю странности.

– Миш, мы на улицу, – сказал я, потянув Метельку за собой. – Пойдём, пока колёса не открутили…

Наблюдатель обнаружился там же, чуть в стороне, в тени старого тополя, ветви которого опустились под собственной тяжестью этаким шатром. И парень в широких штанах да кепке, на самые глаза надвинутой, прислонился к стволу, почти неразличимый в этой зелени.

Нас он заметил сразу, коротко свистнул. И дворовые мальчишки россыпью бросились в разные стороны. Интересно. Очень интересно и…

– Как за город выберемся, – сказал я довольному Мишке. – Готовься.

– Сдаётся, ты преувеличиваешь…

Если бы.

Глава 8

На Всехсвятской улице в дом Калинина забрался неизвестный, где похитил 6 кусков холста и несколько кусков шелковой и шерстяной материи. Преступник был задержан с поличным на той же улице. Это – лишенный всех прав тульский мещанин Николай Андреев Корнилов, 24 лет, известный в воровском мире под кличкой «Лютый». Корнилов был доставлен в первую часть, а потом в сыскное отделение, для дальнейшего расследования и регистрации.

После долгого запирательства Корнилов сознался в краже. Своими «художествами» он хорошо известен сыскной полиции по части воровства со взломом.

Тульское утро[3]

Машина заглохла.

Нам позволили убраться из города, что правильно, потому как в городе нас брать – шумно и муторно, и на кой привлекать излишнее внимание? Городишко, в котором жил Савка, оказался не таким и маленьким. Тихим. Провинциальным. Вполне себе благополучным.

Площадь, окружённая каменными особняками. И улочки, протиснувшиеся мимо них же, разрезающие каменное кольцо центра на отдельные сегменты.

Городской сад.

Рынок.

И окраины, где в кипящей зелени садов скрывались домишки попроще. Здесь, на окраинах, и пахло сеном, навозом да дымами. И сами эти окраины всё тянулись и тянулись, липли к широкой полосе дороги, не способные расстаться с нею.

Но потом и они исчезли, сменившись пустотой полей. Я даже подумал было, что и вправду ошибся, что начинаю бояться собственной тени, когда потом машина заглохла.

Мотор чихнул.

Кашлянул. И заработал как-то с хрипом, стуком.

– Чтоб, – Мишка матюкнулся, подёргав рычаги. – Что-то… не знаю, там как-то… сейчас гляну.

– Револьвер, – я выпустил тени, на всякий случай напомнив, что люди, конечно, это вкусно и питательно, но без разрешения никого жрать нельзя.

Хотя, чуялось, до разрешения осталось недалече.

Из машины тоже выбрался.

Дорога.

Слева – поле. И зерно наливается, клонится к земле. Пора убирать, но пока вот ветер играет колосьями. Справа… справа лесок, скорее даже перелесок узкою полосой, которую напросвет видать.

– А от города мы сколько отъехали? – я обернулся.

– Версты две, – Мишка откинул капот и замахал рукой, разгоняя пар. – Да чтоб… я же только… да быть того не может…

Тьма метнулась к леску, а Призрак нырнул в золотое море зерна. Но пусто. В округе было спокойно. Пока было спокойно. Тьма ощущала мелкие искры жизни. Зайцы, птицы и вон, кружит над желтым пшеничным морем тень сокола.

Или ястреба?

Хрен их разберёшь.

Главное, что вокруг ни души.

– Твою же ж… – а материться Мишка умеет.

Я притянул тени поближе и прищурился.

– Миш, а ты можешь снизу глянуть?

– Что?

– Пацаны крутились. Внутрь они не лезли, но вот под днище заглядывали.

И если чего-то прикрепили, то там. Братец тоже умел соображать, когда оно ему надо было. И под машину заглянул. И по тому, как выматерился, я понял, что угадал.

– Вот п-падлы, – Мишка выполз, вытащив какую-то хреновину, больше похожую на гайку, правда, от гайки тянуло силой и руны на ней поблескивали. – Это же…

Мишка перекинул гайку с руки на руку.

– Теперь поедем?

– Нет. Она… в общем, из-за этой хрени мотор перегрелся. Надо ждать, чтоб остыл… хотя толково. Особых повреждений нет, а машина встанет. Причём не сразу. Чего делать будем?

– Ждать, – я опустился на обочину.

– А потом?

– По ситуации. Верни эту хрень на место.

– Зачем?

– А чтоб не заподозрили. Если я правильно понял, нам сейчас помогать приедут.

– Возьмут на буксир и отвезут в тихое место? – Мишка покачал головой, но хреновину поставил туда, где она была. Правильно. А то если уберём, то сюрприза не получится. – Сав, вот почему, когда ты рядом, вечно какая-то ерунда приключается, а?

– Не знаю. Талант, наверное…

Ждать пришлось недолго. И облачко пыли на дороге первым увидел Метелька. Он же на дорогу и выскочил, радостно размахивая руками.

– Эй! – вопль его разнёсся по окрестностям, распугивая мелких птах. – Люди! Эй! Помогите!

Пылил грузовичок того непритязательного вида, который намекал на жизнь трудную и полную невзгод. Старый, заляпанный грязью, он был слегка кособок и в то же время обыкновенен для сельской дороги настолько, насколько это возможно.

Вот замедлил ход.

Остановился.

– Чего случилось, малой? – из кабины вышел мужичонка столь же обычный, как и грузовик. Даже у меня шевельнулись сомнения, потому как мало ли, кто ехать мог. В конце концов, бывают и накладки. Вон, не успели, не…

Но Тьма, крутанувшись у ног, доложила, что чует ещё четверых. И от одного ощутимо тянет силой.

Вряд ли это косцы с артефакторными косами.

– Да вот, стали чего-то, – Мишка протянул руку, которую пожали. – Закипели, а как, понять не могу. Вроде ж всё добре было.

– Бывает, – покивал мужичок. – Давай, зацеплю. Туточки недалече у кума хутор. При ём и мастерские, и сам он в этом деле…

– Так и я разбираюсь, да…

Разговор шёл неспешный, душевный разговор. А Тьма, нырнув под брезентовый полог, ещё раз пересчитала попутчиков.

Здоровые.

И с револьверами, которые не прячут даже. Но силой несёт не от них, а от ящичка, который держит при себе тощий лопоухий тип. Главное, прочие обыкновенные, а этот вон в костюмчике. И ещё нервничает, то и дело вздрагивает да порывается встать. Но потом спохватывается и плюхается на грязный ящик, поверх которого кожушок накинули.

– Да там, вона, прям сразу лежит… – мужик указал на грузовик. – Только ты уж сам. Я тут давече спину сорвал, то и ноги поднять не могу. Или вон, скажи своим, пущай подадут. Молодые, чай. Юркие.

Я Мишке кивнул.

И решительно двинулся к кабине, пытаясь для себя понять, сейчас сопровождающих упокоить или таки дождаться, пока на место прибудем? Что-то подсказывало, что тут большею частью исполнители, которые вряд ли в курсе, кому и на кой мы понадобились.

Хотя, может, и не мы.

Может, машина?

Машина – это ведь небольшое состояние. Я ведь сам с машин начинал, а чем тутошний дорожный промысел тамошнего хуже?

В кузов меня втащили и, сдавив шею, тихо сказали:

– Сиди, не дёргайся…

– Сав, – Метелька сунулся следом, и мрачный бугай ловко ухватил его за шею. А я замер. И Тьма замерла, то ли в ожидании, то ли в предвкушении. Если он решит, что Метелька не слишком нужен, то…

– Только дёрнися, – буркнул бугай, подталкивая Метельку куда-то вглубь, где его перехватили уже другие заботливые руки и усадили на ящик. Впрочем, меня тотчас впихнули рядом. А для полноты ощущений отвесили затрещину.

Превентивно, так сказать.

– Тихо мне…

– Сав? Ты что там… Савелий! – крикнул Мишка.

– Туточки они, – крикнули ему. – И ты, мил господин, тоже давай-ка сюдашечки…

– А… машина как? – отыграть растерянность у Мишки получилось.

– А за машину не бойся. Найдётся, кому за руль сесть. Ты ж давай сюда, пойдём, прокатимся недалече. Разговор к тебе имеется.

Минуты не прошло, как Мишка сел рядом. Спокойно так. А вот лопоухий вскочил и, открыв ящичек, вытянул из него наручники.

– Это же… – возмутился Мишка.

– Сиди, – велел громила и рученьку на Мишкино плечо возложил. – Это чтоб ты не магичил…

Наручники защёлкнулись на запястьях.

– От так…

– Что вам надо? – Мишка вытянулся. – Машину?

Это вряд ли. Точнее, машиной они тоже не побрезгуют, но будь дело в ней, нас бы тут, на обочине, и оставили бы. Возможно, даже живыми. А вот наручники, перевозка – это всё сложно.

По себе знаю, что бандиты – народ в целом практичный. И морочиться без причины не будет. А тут реально ведь заморочились.

Интересно.

– Чего как? – задал животрепещущий вопрос водитель грузовика.

– Нормаль. Как Сивый и сказал, пацаньё.

– Ну тогда с хера ли вы расселись? Кто эту колымагу цеплять будет?

Дальше пошёл разговор деловой, но для нас мало интересный. И людей поубавилось. Лопоухий благорозумно отодвинулся в сторону, а напротив уселся громила с мутным взглядом. От него разило перегаром и мочой, и ещё самую малость – лилиями.

Значит, миром не разойдёмся.

Тьма радостно согласилась и предложила убрать этого, мутноглазого, прямо сейчас.

– Миш, ты как? – шёпотом поинтересовался я.

– Да… норм… оно как-то… не мешает, – Мишка пошевелил запястьями. И мутноглазый вздрогнул, а потом, отмерши, отвесил Мишке оплеуху.

– Сиди! – рявкнул.

Вот, с-скотина.

Но я стиснул зубы. Рано… ещё рано. Убери его сейчас, так и остальных придётся. А как мы узнаем, куда ехать? Мишка шмыгнул носом и, подняв руку, попытался вытереть кровь с лопнувшей губы.

А ведь даже не обыскали.

Ни меня. Ни Метельку. Не воспринимают всерьёз? И хорошо.

– Да что ты тут… криворукая… чтоб тебя… и поверху… куда цепляешь! Ты ему так всю…

Мишка напрягся. Кажется, за целостность автомобиля он волновался куда сильнее, чем за собственную.

– Как поедем, – так же шёпотом сказал я. – Водитель дорогу знать будет…

А остальные нам не сильно и нужны.

Совесть, очнувшаяся было, – верно, душеспасительные Светочкины беседы о важности решения проблем мирным путём как-то всё-таки действовали – послушно заткнулась, когда я ей намекнул, что, судя по обкатанности схемы, используют её не в первый раз. А поскольку о грабежах на местных дорогах нам никто ничего не говорил, то и в городе о них не знают. А почему? Как по мне, исключительно потому, что жаловаться на грабежи было некому.

Так что…

В машину снова заглянул водитель.

– Ща поедем, – сказал он. – Гляди в оба, Мутный.

Громила кивнул башкой.

– И вы, оглоеды… – это уже донеслось снаружи. – Пискля, ты за руль, а ты, Шкеря, приглянь, чтоб Мутного не накрыло. И давайте, шибче, шибче. И закройте тамочки, чтоб, если чего…

Брезентовые шторы затянули и закрепили, избавляя нас от ненужного внимания. И Метелька прищурился, пытаясь привыкнуть к полумраку. Не он один. Заворчал мотор грузовика. И сам он затрясся, отчего рожа Мутного исказилась. В болящей его голове дрожь и тряска наверняка отзывались болью.

– Во, – вернувшийся в кузов Шкеря вытащил из-под ящика флягу. – Бушь?

– Давай…

Машина дёрнулась.

И покатили. Мутный сделал глоток из фляги и зажмурился счастливо. Да так, счастливым, и помер. Тьма одним глотком осушила огромное это тело, и оно, покачнувшись, начало заваливаться на бок. А я поморщился, потому что сила потекла грязная, какая-то… как болотная тухлая вода.

– Мутный, ты чего…

Рёв мотора усилился, и грузовик прибавил ходу, а ещё один урод завалился на спину, грохнувшись о пол. Икнул удивлённо.

И уткнулся носом в грязный, чуть присыпанный соломенной трухой пол.

– Что… – мужичок со шкатулкой попытался привстать, но машину тряхнуло и он снова плюхнулся на зад.

– Сядь, – сказал я этому лопоухому. – Сними эту дрянь.

– Я… я… – тот поднял шкатулочку. – Закричу.

– И тогда умрёшь, как они, – я поглядел на человека. В сумраке его лицо казалось неестественно длинным. – А ты хочешь жить?

– Я… я…

– Снимай. Или я сам? Но тогда ты на кой?

– Есть, – ответила Тень со свойственной ею прямотой. Вот и сложно не согласиться. Некоторые только для того и годны. Но сначала всё-таки поговорим.

Человек, всхлипнув, прижал к груди шкатулку.

– Я… не м-могу!

– Почему?

– Ключа нет!

– А где есть?

– Т-там… у К-казимира…

– Хорошо, успокойся. Казимир… кто он такой, этот Казимир? И на кой ему мы?

– Н-не знаю. Мне… мне приказывают… я так…

– Ты вообще кто?

– В-вася.

– Василий? Хорошее имя. А я вот Савелий. Это – Мишка… Миш, ты как?

– Да нормально. Погоди, сейчас, – братец что-то такое сделал, отчего браслетики щёлкнули и раскрыли.

– Это… к-как? – удивился Василий, да и не один он.

Я вот тоже удивился.

– Не знаю. Малыш сказал, что сила вкусная. Попросил разрешения вытянуть. Я и разрешил. А оно вот, – Мишка снял браслеты. – По ходу, он полностью заряд выпил…

– В-вы кто?! – Василий сглотнул.

– Охотники мы, – я выдернул Тьму, позволив ей на миг воплотиться в мире яви. Фокус этот, показанный Татьяной, у меня получался через раз, да и сил жрал немеряно.

Но оно того стоило.

Василий посерел.

Побелел.

И начал заваливаться на бок.

– Стоять, – уйти в бессознанку я ему не позволил. – Позже помрёшь. Если сотрудничать не будешь.

Я дёрнул за лацкан пиджака, возвращая Василия в состояние физического равновесия. И пару пощёчин отвесил, для ментальной стабильности.

– Рассказывай. Давно таким промышляете?

Давно.

Четвёртый год уж пошёл.

Причём промысел этот был… своеобразным. Машины? Дело не только в них, хотя, конечно, и они шли в работу, как я и предположил. Но основная добыча – люди.

Люди, которых нужно было доставить на хутор.

А куда они потом с хутора пропадали, об этом Василий знать не знал и ведать не ведал. Его задача вовсе была простой – доставить шкатулку с подавителем силы и нацепить оный на мага, одновременно активировав. Собственно, если бы не необходимость переводить артефакт из спящего состояния в рабочее, то и нужды в Василии не было бы.

На большее искры его дара не хватало.

– А откуда они узнали, что Мишка – маг?

– Так… Сивый сказал. Что поедет маг и при нём – двое пацанов. Чужаки. Тут никогошечки. И гербов нету. Стало быть, надо брать… маг слабый, но для дела сгодится.

Мишка насупился.

Не нравится ему быть слабым магом. Но мне другое интересно. Кто такой Сивый? И вариантов ведь немного. Точнее два всего, потому как соседку я, подумавши, исключил. Вот не похожа она на вражеского агента. А вот городовой, тот вполне себе. И главное, Мишка ведь и руку ему жал, и документы показывал, и стоял куда ближе, чем к соседке.

Как и к поверенному.

И кто?

А главное, на кой?

– Для чего сгодится? – уточнил мой братец. Но Василий только головой затряс, потом в плечи втянул и жалобно проныл:

– Не знаю! Меня вот… меня заставили! я играл! Проигрался! Долги были! Большие! И всё. Думал, что конец. Сивый, он ведь не нянькается. Он, если чего, то сразу и вот!

Сразу и вот.

– И когда привезли, я… я на всё готовый был! А он мне ручку пожал и глянул, и так, мол, дарник? А я чего? Я кивнул. Только ж дара этого – три капли. Я ж ничего-то так и не умею! Ну, силу сливать только… и ещё по-малости. А он мне, мол, с артефактами дело имел? А я чего? Я ж имел! Я ж даже в подмастерьях ходил одно время… – Василий шмыгнул носом. – Мамка думала, что выучуся, мастером стану… а я вот…

– Играть полез, – я сопоставил факты.

– Ага… я ж не сам! Это ж оно вот! Прям… вот ажно руки крутит, – произнёс он, кажется, успокоившись. Верно, осознал, что убивать его не будут.

Прямо сейчас, конечно, и не будут, а там посмотрим. Хотя… решение я уже принял.

– Я б выиграл и всё! И мамке б дом справил! И долги бы… с долгами как? А тут вот…

– И что ты делаешь? – прервал поток слов Мишка.

– Ничего!

– Так уж и ничего?

– Ну… в камушки силу заливаю. Ну, в те, которые в артефактах.

– А артефакты откуда?

– Не знаю! Сивый привозит.

– И что за они?

– Ну… так-то… глушак, который на машину кидают. Там, конечно, помаятся надо. Он здоровый. И залить с одного разу ну никак. Я прямо так Сивому и сказал, что на него дня три надо.

Маг из Василия и вправду был никудышный. Сомневаюсь, чтоб нам под капот поставили что-то действительно мощное.

– Ещё в перстенечки…

– Какие?

– Ну, такие… ну, чтоб силу показвали. Сивый их своим людям даёт. А те, стало быть, с человеком поручкаются и видно, дарник он или чего ещё. Только видно не особо, там слабенький сам перстенек. И раза на три перезаливки хватит, а потом камень сыплется. Но Сивый новые приносит.

– И много их?

– Да не, дюжина обыкновенно. Думаю, ему почтою присылают. Так-то он, конечно, мне не говорил…

И правильно. Я бы этому тоже ничего не сказал бы.

– …но вот каждого третьего числа он новую коробку приносит, чтоб я, стало быть, заряжал. А сам старые собирает и тоже, видать, отправляет куда, потому как по пересчёту. Понимаете?

– Не очень, – ответил Метелька.

– Ну, там, как-то одного разу Вихрастый… это из возчиков один, который на Сивого работает, он перстенек-то потерял. Ну как потерял, шлюха спёрла. Вихрастый перебрал где-то и вот… а она спёрла, значится. И дело-то житейское. Бывает. И сам-то перстенек – не бог весть какой артефакт. Я ж знаю. Я ж три года в лавке горбатился! Научился худо-бедно разбираться… – это уже было сказано с гордостью. – А Сивый прям с лица сбледнул! И орать стал. И за кнут. Вихрастого отходил, а потом полетели шлюху искать. Ну, нашли, само собою… вот…

– И чего сделали.

– Не знаю! – а глаза-то забегали, стало быть, врёт.

– Врёт, – сказал я тихо.

– Да пришиб её Сивый! Сперва выпытывал, кто заказ дал на Вихрастого. Небось, боялся, что не просто так перстенёк она стянула. Она и верещала. А меня смотреть заставил! И прочих! За науку. Вихрастый с той поры и не пьёт. Ну, почти. А девку там, на хуторе, и прикопали. С остальными…

Сказал и осёкся, сообразив, что сболтнул лишнего.

– Я… я так-то… не знаю ничего! Моё дело малое. Ехать, куда велено… делать, чего сказано! Я ж так… это всё он… это Сивый. Вы у него спросите… вы…

– Спросим, – пообещал я и, переглянувшись с Мишкой, дал разрешение Тьме.

Может, не очень человеколюбиво, но это дерьмо в живых оставлять не стоит. Сдаст ведь.

– Может, просто уедем? – спросил Мишка, глядя, как заваливается на спину Васька. – Водителя остановим. Мотор уже остыть должен бы. Этих подчистим и уедем?

Мысль была, конечно, привлекательная, но…

– Не, – качнул я головой. – Если у этого Сивого связи, то твои данные он вытащит. И сам к нам явится. А оно нам надо?

Паспорт-то Мишкин переписали, для оформления дома. А там и адресок значился, пусть не дома, но отделения, при котором мы все числились. Так что найти нас чуть сложнее, чем там, где всем компьютеры заправляют, но тоже вполне реально.

Мишка подумал и согласился, что не надо.

Вот и я о том же.

Чистота – залог здоровья. Так что сперва на хуторе этом уберемся, а потом и дальше поедем.

Глава 9

Не единожды уже доводилось мне слышать жалостливые истории о тяготах жизни, что толкнули обвиняемого на преступный путь. Нам говорили о слезах его матери и сестёр, предлагая разделить с ними горе. Однако разве не большее горе испытывают иные матери и сёстры, жёны и дети? Родичи тех, кто стал жертвой этого сильного и здорового молодого человека, из всех дорог, открывавшихся перед ним, волею своей выбравшего разбойную…

Из обвинительной речи прокурора на открытом процессе. 

А ехали долгёхонько. И по ощущениям заложили приличного такого круга, верно, хутор, на который нам нужно было попасть, расположился в другом направлении. Возвращаться через город разбойнички не рискнули, что верно: грузовик с машиной на буксире внимание точно привлечёт. А там, если родня явится пропавших искать, то расспросы последуют.

И вспомнит кто-нибудь чего-нибудь не такого.

И в целом-то просёлочными оно спокойнее.

И нам тоже.

Тела мы отволокли в сторону. Мишка убрал наручники в коробку, которую спрятал за ящик, а вот в ящики и заглянули, так, порядку ради. Нашли пару мешков, полупустую бутылку с мутной вонючей жижей и свёрток с бутербродами.

– А ничего, – Метелька разлепил куски хлеба и принюхался. – Сальце… вроде не порченое. С чесночком.

– Вот как вы можете это есть? – Мишка поморщился.

– С аппетитом, – я принял кусок и Мишке предложил. – Будешь?

– Тут покойники, между прочим, – пробурчал он, но от доли не отказался. – Господи, до чего я докатился!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вполне реальная книга с советами по воспитанию детей.

Вернуться

2

Инструкция городовым Московской полиции. – Москва: Тип. при Канцелярии Московскаго обер-полицеймейстера, 1883

Вернуться

3

«Тульское утро», газета беспартийная, прогрессивная и общественно-литературная; № 112 за 15 (28) июня 1914 г

Вернуться