Лиза Дэлби
Гейша

Liza Dalby

GEISHA

Copyright © Liza Dalby, 1983

© В. В. Симаков (наследник), перевод, 1999, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Иностранка®

Серийное оформление и оформление обложки Александра Андрейчука

Перевод с английского под редакцией Нины Беляевой

* * *

Предисловие
Гейши и антропология

Это книга о гейшах. Обращена она к тем, кого интересует загадочный и волнующий образ женщины Востока. С другой стороны, это книга о культуре Японии. Кто такая гейша и чем она занимается, можно понять, только рассматривая ее в общем культурном окружении. А значит, следует познакомиться с японскими обычаями, историей, правом, религиозными верованиями, одеждой и пищей японцев, их музыкой, эстетикой и тем, в чем среди всего прочего выражается их самобытность; без всего этого невозможно понять, кто же такие японские гейши. Вместе с тем в мои планы вовсе не входило из всего того, что составляет понятие гейши и связано с ним, пытаться сконструировать некую общую схему или теорию, которая помогла бы познать Японию. Феномен гейши лишь дает возможность проникнуть в сущность того, что представляют собой японцы и их страна.

Гейша вовсе не является особым сектором более обширной сферы жизни, скажем, японского общества в целом, она не есть его символ или типичный представитель. Но гейшу также не отнесешь к маргинальной субкультуре в области национального бытия. Гейши глубоко укоренены в японской культуре; в Стране восходящего солнца их считают «самой японской» из всех других групп населения, поддающихся идентификации. И вместе с тем это особый социальный типаж, который можно понять только в том случае, если учитывать его отличия от представителей прочих слоев общества.

Главная особенность гейши состоит в том, что она – антипод жены. Гейша резко отличается от жены во всех отношениях, и в каждом они полные противоположности. Если гейша выходит замуж, она перестает быть гейшей. С точки зрения японского мужчины, гейша и жена хорошо дополняют друг друга – в этом заключен смысл их параллельного существования. Хотя жена часто имеет профессию и работает вне дома, социально она прикована к нему[1]. В отличие от американцев, японские супруги крайне редко выходят из дома парой. Кроме того, любовь у японцев вовсе не обязательна при заключении брака, даже если он считается идеальным. Гейша должна быть сексуальной, в то время как жена может оставаться ледышкой; первая обязательно артистична, вторая бесцветна; первая весела и остроумна, вторая скучна и серьезна. Однако следует иметь в виду, что все эти противопоставляемые свойства в Японии самобытны; скажем, сексуальность там понимают несколько иначе, нежели в Америке и Европе.

Суть ремесла гейши наверняка приведет иностранку в негодование. «Игрушка для мужчин!» – скажет она, и тем самым профессия гейши будет заклеймена навечно. С точки зрения стороннего наблюдателя, для которого мужчина в Японии во всех отношениях занимает однозначно доминирующее положение, такое раздвоение женской роли дает японкам право считать свое положение несправедливым. Почему жена не может проводить время вне дома с мужем? Почему гейше нельзя заключить брак и устроиться на обычную работу, как всем? Зачем вообще нужны эти гейши? Но в Японии жены и гейши относятся к подобным вопросам по-разному, и это различие не объяснить непониманием или превратными представлениями.

В этой книге основное внимание уделяется мировоззрению гейш. Естественно, на него влияет то, как жены относятся к гейшам, и то, как сами гейши воспринимают мнение жен. Хотя гейшу никак не назовешь феминисткой, она по иронии судьбы сумела обрести экономическую самостоятельность, добилась известной власти и влияния исключительно благодаря себе. Гейша пользуется свободой, недоступной для жены, и планирует карьеру, не боясь оказаться выброшенной на улицу в тридцать пять лет (во многих компаниях это верхний возрастной предел для служащей или секретарши). Я не могу разделить мнение западных феминисток о том, что гейша – рабыня-наложница, и не считаю эту профессию умирающей или подлежащей ликвидации, если речь идет о равноправии женщины с мужчиной. У читателей может быть своя точка зрения, я же попыталась нарисовать картину того, какой гейша видит себя самое и какое место отводит себе в японском обществе.

В качестве антрополога я собирала материал для книги о естественных условиях жизни гейш, как говорят в нашей науке, в поле: поехала в Японию и жила среди гейш. Мои знания карюкай – «мира ивы и цветов», как называют сообщество гейш, – почерпнуты из самых разнообразных источников. Я разговаривала с гейшами, бывшими и нынешними, владельцами заведений с гейшами, представителями четырнадцати ведомств, регистрирующих гейш в разных городах Японии. Иногда беседы были недолгими, в других случаях проводились многократные встречи в течение тех четырнадцати месяцев, которые заняли у меня полевые исследования. Иностранцу гейша может видеться совершенно определенным явлением, имеющим строгие границы и свойства, а в Японии гейш великое разнообразие, как форм и оттенков у розы. Чтобы разобраться в этих различиях, я разослала по четырнадцати общинам гейш опросные листы и получила ответы от ста участниц.

Анкетирование и беседа считаются стандартными методами исследования. К таковым же у антропологов относятся прямое общение и личное участие в повседневной жизни исследуемой группы. Ради этого я и примкнула к коллективу гейш общины Понтотё в Киото. Лично мне термин «исследование» не нравится, поскольку он предполагает известную эмоциональную отстраненность, якобы необходимую для полной объективности. Мне же позволили приобщиться к жизни этих женщин, за что я очень благодарна. Я старалась вникать во все, что происходило в моем окружении, однако очень скоро поняла: отдаваясь новой жизни всей душой, я оказалась не в состоянии сохранять требуемую дистанцию между собой и предметом исследования. Обучение ремеслу гейши захватило меня целиком. Объективность, подведение итогов и анализ собственного опыта пришли гораздо позже.

И все же книга моя остается глубоко субъективной, я много места отвела откровенному изложению личных переживаний. Выражаясь точнее, описанию своего опыта в качестве гейши Итигику я отвела не меньше места, чем описанию жизни настоящих гейш, изучением которых я занималась все это время. Не хочу притворяться, что была наблюдателем-невидимкой, что смотрела со стороны и безучастно записывала все, что происходило у меня на глазах; было бы просто бесчестно утверждать, будто мое присутствие никак не влияло на отношения между людьми, которые меня интересовали. Наоборот: во время пребывания в роли гейши Итигику я сама стала знаменитостью, и меня интервьюировали так же часто, как я сама интервьюировала других.

В книге много внимания уделено гейше Итигику, и на то есть свои причины. Во-первых, мне хотелось показать, как женщина становится гейшей. Всякая новенькая должна пройти курс минараи – обучения путем наблюдения в особой японской школе, куда я с легкостью поступила. Встретили меня там спокойно, потому что для всех вокруг это было совершенно естественно: раз я хочу стать гейшей, курс минараи обязателен; более того, узнав о моем намерении серьезно познакомиться с жизнью гейш, они сами рекомендовали мне пройти обучение. Превращение аспирантки Лизы Крифилд в Итигику из общины Понтотё происходило постепенно, шаг за шагом, и в главах о собственном опыте я попыталась проследить это превращение. Поэтому на вопрос о том, как гейша становится гейшей, я отвечаю на основе личных впечатлений. Конечно, случай Итигику нетипичен, но типичной гейши и не существует.

Еще мне хотелось обрисовать испытанные мною, американкой, трудности, проистекавшие из различия культурных стандартов. Однако то, что вначале пугает как странное и непривычное, в повседневности ощущается вполне удобным и уместным. Так что в конце концов по ходу учебы японское мировосприятие пришло ко мне как единственно правильное и естественное. В книге сочетаются две позиции: с одной стороны, я выступаю как человек иного мира, которому важны объяснения; с другой стороны, я смотрю на происходящее изнутри и останавливаюсь на вопросах, которые для стороннего наблюдателя могут не представлять особого интереса, но кажутся любопытными и достойными внимания с точки зрения гейш.

Эту книгу можно считать этнографическим исследованием, описанием обычаев отдельной группы людей. Но я не собиралась составлять каталог привычек и нравов гейш в разных областях Японии. Всякое описание требует отправной точки, и я хочу объяснить свою. Эту книгу можно назвать интерпретацией этнографии; я поставила перед собой цель объяснить культурологический смысл и роль людей из мира гейши, предметов ее быта и тех ситуаций, в которых она оказывается. В некоторых случаях это требовало отклонений от темы (например, по поводу японского юмора), которые на первый взгляд могут показаться не имеющими никакого отношения к гейшам. И все же к какому бы вопросу культуры мы ни обратились – будь то личность гейши Сакурако, чайная церемония или введение гейши-ученицы в сексуальную жизнь, – его невозможно рассмотреть и тем более достоверно описать вне «паутины значимости», придающей этим вещам в «мире ивы и цветов» особый смысл.

Разумеется, автор сам решает, до каких пределов следить за ходом нити этой паутины и сколько ее узлов следует распутать, а значит, фигура писателя все-таки далеко не второстепенная. Это вторая причина того, почему многие главы написаны от первого лица. В отличие от обычных работ по этнографии, где присутствие автора практически не ощущается и явления описываются как сторонний объект наблюдения, моя книга не позволяет читателю забывать, что впечатления в ней сформированы Итигику. В одних главах это более очевидно, в других – менее (один из моих друзей, знакомясь с черновой рукописью главы «Провинциальная гейша», заметил, что там представлена оценка культурной японской глубинки с точки зрения гейши из Киото), но авторская честность, если будет позволено употребить столь возвышенное выражение, требует от меня не делать тайны из своих страхов, тем более что мое становление в качестве гейши и формирование соответствующих взглядов происходили так стремительно и так необычно.

Меня часто спрашивают, с какими женщинами из другого общества можно сравнить японских гейш. Как специалисту в области антропологии, мне хотелось бы найти верный ответ, но признаюсь, что до сих пор в этом не преуспела. Причиной тому, во-первых, служит недоверие, с которым я отношусь к надуманным эквивалентам, а во-вторых, у меня нет готовой теории относительно функций гейши в Японии, которая могла бы служить базой для сравнительной культурологии. Сопоставление культурологических свойств и особенностей предполагает жесткое упрощение предмета исследований, отказ от культурных матриц для выявления единиц, пригодных для сравнения. Моя же работа шла в обратном направлении и была нацелена на выявление культурологической уникальности гейши. У нее, несомненно, немало общего с гетерой классической Античности, с корейской кисаенг, с синими чулками Франции семнадцатого века и сяошу императорского Китая. Но анализа схожести этих явлений в моей книге вы не найдете, тем более что такой цели передо мной не стояло.

У меня могут спросить, почему я не касаюсь важного аспекта проблемы гейши – ее образа и стереотипа на Западе. Представление о гейше как экзотической соблазнительнице, искушенной в искусстве ублажать мужчин по учению Камасутры, стало американо-европейским культурологическим стереотипом задолго до прибытия в Японию кораблей Перри[2]. Госпожа Хризантема Пьера Лоти и Окити Таунсенда Харриса (ни та, ни другая героиня, в сущности, гейшей не была) – классические примеры, как считалось, женщин легкого поведения, которые на Западе ассоциируются с понятием гейши. Тема волнующая, но такой подход говорит не столько о самой гейше, сколько о навязчивом любопытстве Запада к ее секретам.

Так что же значит быть гейшей? Ответов на этот вопрос, конечно, множество. У меня есть свой вариант, и я попыталась показать, что для выяснения вопроса совершенно необходимо учитывать фактор культуры.

Двадцать четыре года спустя

Когда в середине семидесятых годов я описывала гейш и их место в современном обществе Японии, моя работа превратилась в моментальный снимок целой эпохи. Гейша остается знаменосцем традиций, но жизнь в быстро меняющемся мире оказывает большое влияние на эту профессию. И может ли быть иначе? Мамы гейш, заправлявшие общинами в 1974–1975 годах, когда я ненадолго влилась в их ряды, достигли зрелого возраста до Второй мировой войны. Их опыт и виды на будущее формировались в более суровой и жестко очерченной обстановке, нежели окружение молодых гейш, которых мамы воспитывали и обучали в послевоенные годы. Руководительницы общин, о которых я пишу в этой книге, уже удалились от дел или перешли в мир иной. Молодые гейши, бывшие моими наставницами, приобрели опыт и получили власть.

С того дня, как в общине Понтотё появилась гейша Итигику, миновало двадцать четыре года. За это время заведение «Мицуба» моей мамы-гейши, стоявшее на берегу реки, снесли, и на его месте поднялось пятиэтажное современное здание, где расположены модный ресторан, бар, конторы и жилые помещения на верхнем этаже. Я была поражена, когда мама рассказала, что все это принадлежит ей. Она не была сентиментальной. Живо следя за всеми новшествами, она активно руководила работой общины Понтотё до самой своей смерти в 1992 году от сердечного приступа.

Четверть века назад появились явные признаки того, что жизнь гейши начинает идти по-новому, а ныне эта тенденция стала совершенно очевидной. В 1989 году премьер-министр Уно Сосукэ был вынужден уйти в отставку, когда гейша-любовница публично обвинила его в скупости и надменности. Дело Уно впервые в политической жизни Японии показало, что сожительство женатого политического деятеля с гейшей (на любовную связь никогда внимания не обращали, это считалось нормой) может быть расценено как распутство. Японские жены в таких делах стали не столь терпимыми и смиренными, какими были раньше.

В 1995 году обиженная гейша-ученица подала в суд на свое заведение, обвинив маму в том, что та безжалостно ее эксплуатирует. Выиграв процесс в суде, она не успокоилась и открыла собственное дело – вызов майко по телефону на дом. Если такое случилось, значит, многое сильно изменилось.

Но надо заметить, что обстановка, сделавшая возможной подобную судебную тяжбу, затеянную «адской майко» (так японские журналисты окрестили смелую ученицу), начала складываться уже в мою бытность гейшей. Еще в те годы майко стали туристической достопримечательностью Киото, и масса молодых девушек была вовлечена в общины гейш с целью удовлетворить повышенный спрос на девочек-куколок, превратившихся в секс-символ города. Большинство этих девушек просто несколько лет поиграли в майко безо всякого желания попытаться понять суть своего занятия и принять на себя обязанности полноправной гейши. Мои приятельницы из числа гейш рассматривали любовницу премьер-министра Уно как разложившуюся, бесстыжую майко, как продукт неверного воспитания. Но факт остается фактом: судебные процессы с участием гейш были невозможны в прежнее время. Громкие скандалы образовали трещины в глухих стенах, окружавших частную жизнь гейши.

На протяжении всей своей истории «мир ивы и цветов» расширялся или, наоборот, сужался в зависимости от финансового благополучия в стране. Когда клиентура процветала, дела гейш шли хорошо, а численность общин росла; когда же наблюдался спад в экономике, развлечения отменялись и гейши теряли работу. В девяностые годы экономические пузыри Японии начали лопаться один за другим, и население в кварталах гейш стало сокращаться. И все же я не думаю, что зарю двадцать первого столетия Япония встретит без своих гейш. Их сознательное служение охране японских традиций – а это определяющий момент профессии гейши – остается неизменным. До тех пор, пока японцы останутся верны своим культурным ценностям, никакие скандалы современного общества не представляют опасности для гейши. Однако дальнейшее сокращение численности гейш, по-видимому, неизбежно.

Лиза Дэлби

Беркли, штат Калифорния

Февраль 1998 года

Часть I
Новая семья

Глава 1
Сестры

Даже сливы рдеют смущеньем,

Когда по весне

Прольется запоздалый дождь.

Начальный куплет из лирической песенки-коуты

Гибель гейши

Начало апреля в Киото ни с чем не сравнимо. По берегам реки зацветает вишня, и лесистые горы окутывает легкий розовый туман. По вечерам в парке Маруяма собираются японцы, они неторопливо пьют пиво и саке под ветвями древней плакучей вишни, роняющей нежные цветы неземной красоты.

Апрель считается одним из самых беспокойных месяцев в году в кварталах гейш Киото. Ежедневно в театр Понтотё набиваются зрители посмотреть весенний спектакль гейш «Танец реки Камо». По вечерам чайные домики и рестораны, где клиентов обслуживают гейши, переполняют гости из Токио и других близлежащих городов, стекающиеся в Киото на цветение сакуры и танцевальный фестиваль гейш.

Ночь напролет по широким мощеным набережным реки Камо, освещенным только фонариками расположенных вдоль берега чайных домиков Понтотё, гуляют группы студентов и парочки влюбленных. Река всегда завораживает, а запахи весенней ночи кружат голову. Гейши и их богатые гости смотрят вниз на гуляющую молодежь, которая группками и парами бродит вдоль тихой реки. Самое прелестное и ценное в Понтотё – это замечательное расположение квартала. Но если за удовольствие любоваться сказочным видом гейши и их гости вынуждены платить, причем немало, то молодежь все это получает бесплатно.

В некоторых банкетных залах, обращенных к реке, можно воспользоваться сильным биноклем, и гейша игриво предлагает престарелому гостю понаблюдать, как парочки влюбленных потихоньку уединяются под сенью городских мостов. Юная гейша, выглянув в окно из-за плеча седоголовых посетителей и шумно вдохнув весенний воздух, может признаться, что и ей хотелось бы пройтись там с молодым кавалером.

В конце апреля 1978 года в один из таких вечеров, напоенных ароматами весны, можно было уловить запах гари, плывущий над рекой с западного берега Камо. Никто не обратил внимания на тонкую струйку дыма, поднимающуюся над тесно стоящими деревянными домиками квартала, где жили и работали гейши Понтотё. Но к четырем часам утра ревущее пламя уже пожирало сразу несколько домов. Обезумевшие гейши, подхватывая слетающие на ветру ночные кимоно, метались с ведрами к реке и плескали водой на крыши своих домов, пытаясь помешать распространению самой большой в Японии беды – пожара. Когда рассвело, на месте десятка домов дымились развалины и одна юная гейша лежала мертвой.

Ее мама и две сестры сумели выскочить, пока в ядовитом дыму еще можно было дышать, и в сутолоке узкой улочки никто не спохватился, что в доме осталась еще одна девушка. Когда три месяца спустя мне передавали эту историю, одна пожилая гейша говорила, что тот ночной кошмар все еще стоит у нее перед глазами и в ушах звучит жалобный голос, зовущий окасан-маму, хотя у рассказчицы не было уверенности, действительно ли она слышала этот голос, или ей просто показалось.

Семья у гейш

Владелицу чайного домика называют окасан. Гейша, раньше других дебютировавшая на этом поприще и обладающая статусом старшинства, называется онэсан, старшая сестра. Оба наименования несут на себе печать уважения. Когда речь идет о конкретной старшей сестре, обладающей бо́льшим правом, гейша скажет, что завязала с ней узел, имея в виду особую церемонию породнения двух гейш, сделавшую их сестрами.

В те месяцы, что я провела в «мире ивы и цветов», живя вместе с гейшами, моей онэсан была гейша Итиумэ. Мне тогда было двадцать пять лет, а Итиумэ – двадцать два. То, что она была тремя годами младше меня, никакой роли не играло: у гейш значение имеет не возраст, а опыт. К моменту нашей встречи Итиумэ три года провела как майко, то есть ученица, и полтора года служила уже полноправной гейшей.

В качестве младшей сестры Итиумэ я шла под именем Итигику. У Итиумэ раньше не было младшей сестры, но она очень старалась обучить меня тонкому этикету общества гейш, конечно в пределах того, что сумела узнать сама. «Слепец ведет незрячего», – вздохнула одна из мам, задав нам взбучку, когда мы обе опоздали на мероприятие. Скорее всего, Итиумэ поручили шефствовать над новенькой гейшей-американкой потому, что ее саму не воспринимали всерьез. Но со временем дела у нас пошли куда лучше, чем рассчитывали мамы. Когда мне пришло время покинуть Японию, все говорили, что я оказала на Итиумэ хорошее влияние. Появление младшей сестры, даже такой необычной, как я, дало Итиумэ возможность сделать новый шаг в повышении ответственности как члена сообщества гейш.

Пробыв в Понтотё год в качестве Итигику, я вернулась в Штаты и приступила к написанию работы о гейшах. Дома я очень скучала по своей новой семье, часто звонила им и писала письма. Время от времени от мамы приходили ответные послания с каракулями приписки от Итиумэ. Я страшно жалела, что полгода спустя не смогла побывать на церемонии закрепления уз родства Итиумэ с новой, уже настоящей младшей сестрой. В то время гейши Понтотё затеяли проводить тщательно подготовленные вечеринки для вовлечения в свою компанию новых учениц. Окасан прислала мне коллективное фото участников подобной встречи, на котором я нашла знакомое лицо с надменно отстраненным выражением и узнала в нем молоденькую первокурсницу по имени Мидори, которая занималась классическим танцем и собиралась стать майко.

Мидори с детства мечтала служить майко и ходить в длинном расшитом кимоно и в сандалиях на высоких деревянных каблуках с колокольчиками. Очень многим жизнь майко представляется слишком старомодной, тоскливой и полной ограничений; втайне даже некоторые майко сами придерживаются того же мнения. Но Мидори смотрела на вещи иначе, и такая жизнь была ее заветной мечтой. Владелицы чайных домиков Понтотё ставили ее всем в пример и надеялись со временем увидеть в ней великую гейшу. В беседах с мамами я часто обсуждала Мидори.

Число майко в последние годы стало угрожающе сокращаться. За пару лет до моего появления в Понтотё майко практически исчезли вовсе. Когда я приехала в общину в 1975 году, учениц было всего четыре. Мидори под профессиональным псевдонимом Ититоми предстояло стать пятой. Даже в Киото кандидатке в гейши совсем необязателен опыт майко, однако истинными гейшами считались лишь те, кто проходил весь традиционный путь обретения почетной профессии.

Настоящая мать Мидори была когда-то гейшей из близлежащих кварталов Миягава-тё, где существовала одна из шести самых известных в Киото общин-ханамати. Меня удивляло, что Мидори не стала гейшей в родном районе. Но такие вопросы не принято задавать прямо, зато их можно было обсудить с моей окасан – бывшей гейшей, хозяйкой престижной гостиницы и столпом общины Понтотё – за чашкой чая днем или закусывая после банкета в ее кабинете в доме «Мицуба».

– Ты ведь пишешь работу о гейшах, Кикуко, – сказала мама, назвав меня уменьшительным японским именем, – значит, тебе нужно знать, что такое Миягава-тё. Существует выражение «двойная регистрация» – как раз этим и занимаются участницы таких общин. Их, конечно, можно называть гейшами, но они не только танцуют для клиентов, а делают еще кое-что[3].

– Поэтому Мидори не захотела там работать? – догадалась я.

– Вообще-то, идея принадлежала ее матери, – ответила окасан. – И на мой взгляд, это правильное решение. В моем детстве, чтобы стать здесь гейшей, нужно было родиться в Понтотё, ныне же требовать такое немыслимо. Гости любят, чтобы на банкете их обслуживали майко. Мы все-таки в Киото, не в каком-нибудь захолустье: здесь саке тебе наливает молоденькая майко, такого нет больше нигде. Приезжие из Токио специально просят пригласить учениц. Но майко на всех не хватает, их теперь мало. Так что, если кто-то вроде Мидори хочет работать в Понтотё, зачем ей оставаться в Миягаве, когда она может дебютировать у нас? Подготовка и обучение здесь лучше, а клиентура классом выше.

Так, еще будучи в старшем классе второй ступени средней школы[4], Мидори покинула родной дом в Миягава-тё и поселилась в заведении «Хацуюки» в Понтотё. В шестнадцать лет она стала любимицей двух других гейш, живших там же. Итиумэ была примерно того же возраста, что и Мидори, а вторая из ее новых подруг, Итихиро, – много старше, почти на двадцать лет.

Наставницей-окасан для Мидори стала бывшая гейша, пятидесятипятилетняя хозяйка дома «Хацуюки». Как и большинство владелиц чайных домиков Понтотё, эта женщина превосходно владела этикетом, манерой разговаривать, умением держаться, навыками классического танца и музыки – всем тем, что обязана знать и уметь гейша, – и Мидори получала знания из первых рук. Уже гейшей в возрасте двадцати с небольшим лет окасан Мидори заимела своего патрона; как обычно, мужчина был значительно старше ее. Она стала его любовницей, покинула сообщество действующих гейш и обрела значительную свободу. Когда покровитель умер, она осталась с маленьким сыном на руках и скромной суммой денег, которых едва-едва хватило на покупку маленького чайного домика в том же самом Понтотё, где женщина работала гейшей и где у нее сохранились старые связи в общине. Так она пошла по второму кругу жизни гейши, руководя своим чайным домиком «Хацуюки», потихоньку обрастая собственной клиентурой и переходя к воспитанию молодых гейш. Мне нравилось бывать в ее доме, где меня всегда радушно встречало шумное и деловитое сообщество женщин. Сын хозяйки, единственный родной ей по крови человек, бывал там нечасто. Однажды я поинтересовалась, что это за молодой человек, каких тут обычно не встретишь, направился на второй этаж с видом хозяина, и меня познакомили с ним.

Сыновья и любовники

В мире гейш мужчинам принадлежит ночь, но днем полновластными хозяйками выступают женщины. Сын владелицы чайного домика был одним из очень немногих мужчин, проживающих в квартале гейш, однако старался как можно больше времени проводить со своими приятелями подальше от удушающей, как он считал, женской атмосферы дневного Понтотё.

Деловая активность здесь продолжается с шести вечера до раннего утра. Длинный и узкий, как нора угря, квартал Понтотё пылает розовыми неоновыми огнями баров и ресторанов вперемежку с более скромными одноцветными вывесками чайных домиков. На улице полно людей, из окон заведений слышатся протяжные мелодии сямисэна[5] и голоса веселящихся мужчин. К утру многие из них нетвердой походкой, поддерживаемые гейшами или хозяйками заведений, плетутся от дверей баров до такси. Клиенту – как и туристу, случайно забредшему сюда в эти часы, – Понтотё представляется особым миром, созданным для мужских удовольствий. В этом и суть: заставить мужчину чувствовать себя королем.

Мало кто из вечерних посетителей знает, что́ представляет собой этот мир днем, и едва ли догадывается, как выглядит квартал гейш, когда клиенты расходятся по домам. Даже у постоянных покровителей гейш обычно весьма туманное понятие о жизни профессиональной общины этих женщин, все члены которой тесно связаны названным родством. Владелицы чайных домиков, где работают гейши, – настоящие предпринимательницы и антрепренерши. Гейши – их дочери, вся личная и профессиональная жизнь которых построена на отношениях младших и старших сестер. Здесь существует несколько должностей и для мужчин, чьи услуги необходимы в профессиональной деятельности Понтотё: это парикмахеры, мастера-портные по кимоно, наемные бухгалтеры. Остальные мужчины в квартале гейш, если они не клиенты, в дневное время суток занимают весьма неопределенное и шаткое положение.

Японский мужчина приучен к тому, чтобы женщина его обслуживала. Это, конечно, нельзя считать абсолютным стандартом отношений полов в стране, но японцы-мужчины в таком порядке ничего необычного не усматривают. Культ мужественности требует, чтобы женщина, по крайней мере формально, занимала подчиненное положение, и власть мужчины подкрепляется множеством обычаев и правил. А значит, самолюбие мужчины, обитающего в среде гейш, постоянно уязвлено: изысканные манеры и утонченное обслуживание предназначены только для клиентов.

Потакание мужскому самолюбию, которое считается главным навыком гейши, не распространяется на членов семьи. Если говорить о деловой стороне мира чайных домиков, реальным и признанным авторитетом там обладает не мужчина, а мать, сестра, дочь или жена (гейша не может выйти замуж, но мама имеет такое право). Клеймо позора на ребенке гейши, всегда внебрачном, мальчикам сносить тяжелее, чем девочкам. Практически во всех известных мне случаях сыновья гейш выражают протест против своего положения своеволием и распутством. В то время как девочка легко вживается в обстановку общины, мальчика ждет череда беспрестанных унижений. Это, вероятно, единственная область жизни в Японии, где рождение дочери всегда предпочтительнее.

Однако наша героиня, окасан «Хацуюки», любила и баловала своего флегматичного сынка. Она лелеяла надежду, что со временем юноша женится на разумной и способной девушке из «мира ивы и цветов», которая возьмет на себя управление чайным домиком, когда сама окасан отойдет от дел. Например, бывшая гейша станет идеальной хозяйкой заведения. Если же избранница не сумеет управлять делами, никаких шансов унаследовать предприятие у сына не будет. Даже при большом желании стать во главе такого дела мужчине не дозволяется. По моему мнению, окасан напрасно возлагала надежды на своего сонного сыночка. Уж лучше бы положилась на одну из дочерей, пусть даже на такую озорницу, как Итиумэ, думала я.

Простота и сердечность Итиумэ сделали ее всеобщей любимицей, а ее легкая манера общения привела к большой популярности у гостей заведения. Ребячливый смех и незатейливые шутки в два счета растапливали лед чопорной церемонности в начале встречи или вечеринки. Дурашливость и кажущееся легковерие вовлекали гостей в шаловливую игру, они снова и снова испытывали наивность девушки, пока осознание того, что ее дурачат, не накатывало волной обиды и разочарования на ее личико, производя уморительное впечатление. Она обиженно надувала губки, а окружающие просто покатывались со смеху. Если Итиумэ подозревала подвох, переубедить ее было невозможно; она не слушала ни маму, ни старшую сестру, которая дергала ее сзади за рукав. При этом все делалось без всякой задней мысли, и многие считали ее просто глупышкой.

Через несколько месяцев после моего отъезда из Японии моя окасан сообщила по телефону, что Итиумэ значительно подтянулась, став старшей сестрой Мидори. Чувство ответственности, когда с тебя берут пример, оказало на девушку самое благотворное влияние. При этом окасан намекнула, что у Итиумэ появился мужчина. И я вспомнила, как старшая гейша рассуждала при мне, что главная беда Итиумэ состоит в ее девственности: когда в девушке пробудится сексуальность, это поможет избавиться от детской пугливости, бестолковости и раздражающей мужчин скованности. Итиумэ и Мидори, помнится, вспыхивали от таких нотаций, но опытная гейша упорно продолжала их поучать. Как бы то ни было, время брало свое. И, как рассказывала окасан, Итиумэ расцвела и все шло как надо.

Гейша, как правило, в качестве своего конька выбирает какой-то один вид искусства из всего того, чем ей полагается овладеть в процессе обучения. У Итиумэ таким коньком был классический японский танец. Она исполняла сольный номер в танцевальной пьесе на сюжет знаменитой легенды о Додзёдзи, которую готовили к весеннему фестивалю Понтотё. Моя окасан прислала мне снимки с генеральной репетиции пьесы: Итиумэ позировала, держась за тесемки широкополой красной с золотом шляпы, символизирующей Додзёдзи. Это был ее первый выход на сцену как профессиональной танцовщицы, и глаза всех старших гейш и мам неотрывно следили за ней. Первые отзывы были благоприятными. Так что мою юную старшую сестру Итиумэ, судя по всему, ждало большое будущее, и ей предстояло стать мамой и руководительницей общины.

Танцы

Май, а также октябрь – месяцы самой кипучей жизни Понтотё. Дважды в год, в трехнедельный период цветения сакуры и еще в течение трех недель, когда краснеют листья клена, гейши Понтотё в местном зале собраний ставят свои спектакли. Они называются «Камогава-одори» («Танец реки Камо») и исполняются через каждые шесть месяцев начиная с 1872 года, с единственным перерывом на время Второй мировой войны. В эти дни вся община приходит в крайнее возбуждение. В танцах участвуют практически все женщины Понтотё. Если гейши не танцуют, то составляют вокальное сопровождение танцев или играют на сямисэне. Молодые майко обычно выбирают более простые танцы, показывая больше себя, нежели играя театральную роль, которую отводят опытным гейшам. Однако характерные и бросающиеся в глаза наряды майко неизменно фигурируют на красочных афишах и рекламных плакатах праздника.

Главными рецензентами и самыми строгими критиками представлений выступают мамы чайных домиков, сами бывшие гейши. Они ежедневно собираются в зале во время репетиции своих дочерей и обсуждают их успехи. Даже гейши-пенсионерки, маленькие сухие дамы в строгих синих и серых нарядах, тихо живущие в задних комнатках чайных домиков, ныне перешедших к их дочерям, тоже пытаются танцевать. Они снуют между первыми рядами зала и кулисами сцены и не покидают репетиций до самой последней минуты, когда им надо возвращаться к своим обязанностям в чайном домике, которые состоят в том, чтобы подмести порог для входящих в дом первых посетителей. Здесь толпятся и дети – маленькие девочки обступают длинные столы гримерной и наблюдают, как их мамы превращаются в сказочных принцесс, важных самураев, священников или демонов.

В программу фестиваля обязательно входят драматические сценки, представляющие собой фрагменты постановок театра кабуки. В этом случае мужские роли исполняют сами гейши. Такая инверсия внушает особый интерес, потому что в традиционном театре кабуки все роли, включая женские, исполняют исключительно мужчины.

Знакомые мне гейши были большими поклонницами театра кабуки и знали всех актеров. Тесная связь и дружба актеров театра кабуки и гейш уходят корнями в глубокое прошлое и ведут свое начало от зарождения обеих профессий, у которых много общего. И те и другие относятся к сфере развлекательного предпринимательства. И, что любопытно, в течение веков отношение к ним менялось одинаково. У истоков лицедейство кабуки считалось примитивным и почти низкопробным, а гейш в девятнадцатом столетий могли посещать даже бедные студенты. Со временем у этих видов искусства появились тонкие ценители, рос их престиж, приобщение к ним становилось все дороже и требовало особой утонченности вкуса и немалых средств. Таким образом, оба старинных вида развлечений стали священным символом японской культурной традиции.

Общность этих искусств подтверждается весьма показательным фактом частых случаев брака между актерами кабуки и гейшами. До недавнего времени любовные связи между гейшами и театральными актерами служили главной темой скандальных журналов и светских сплетен, хотя ныне на первые роли вышли кинозвезды и эстрадные кумиры. Разговоры между представителями обеих профессий крутятся вокруг танца. У них одни и те же хореографы, один и тот же репертуар, их игра выражает одинаковые чувства. Актеры кабуки тем не менее редко ходят отдохнуть и развеяться в чайные домики. Старейший актер театра кабуки Оноуэ Куроэмон замечает: «Там очень скучно: мы говорим только о работе. Если мне хочется отдохнуть, я никогда не хожу к гейшам».

Понтотё до одиннадцати часов дня обычно выглядит самой тихой улицей в Киото. Работая до поздней ночи, гейши спят долго. Но во время танцевальных фестивалей вечерняя работа идет своим чередом, а дни заполняют бесчисленные репетиции и участившееся посещение разных уроков. Так что в апреле и в сентябре уставшие гейши в 10 утра, в такую неслыханную рань, уже на ногах и мужественно шагают в зал на репетицию. Мало кто щадит свои силы и сокращает рабочие часы по ночам. Большинство считают делом чести не показывать усталости и разбитости в течение горячих недель изнурительных представлений и бурных застолий.

Как выяснилось, вечером 27 апреля Итиумэ собрала друзей на праздник. Как мне потом рассказывали, гости, проявив заботу, уговорили ее пораньше отправиться спать: она много выпила, а на следующий день ей предстояло выступать, и ей нужно было как следует отдохнуть. Когда около трех часов ночи вспыхнул пожар, Итиумэ крепко спала. Она, наверное, слишком поздно очнулась от криков «Пожар!» или от пылающего огня, потому что ее обгоревшие останки нашли возле лестницы. В газетах сообщалось, что она задохнулась в дыму.

Глава 2
Киото

И вот я одна покидаю Киото.

Глотая слезы, стою у окна вагона,

Кто-нибудь, пожалуйста, дайте мне чашку чая.

Из песенки Изуми Киока (ок. 1920)

Джеральд Форд и майко

Через неделю после пожара состоялись похороны Итиумэ, а еще неделю спустя – заупокойная служба. Помимо венков с черно-белыми лентами к гробу и могиле Итиумэ на имя ее мамы-воспитательницы пришла телеграмма от президента США Джеральда Форда.

В ноябре 1974 года Джеральд Форд стал первым президентом США, посетившим Японию. Для японцев событие имело историческое значение, и визит обставили с государственным размахом: аудиенция у императора, обеды с премьер-министром и тысячи школьников с флажками по всем пунктам и местам вояжа президента по стране, достойным внимания высокого гостя. Посещение Фордом Киото, колыбели древней японской культуры, нельзя было представить без банкета с участием гейш.

Президента в сопровождении кавалькады черных лимузинов провезли мимо городского зоопарка, храма Хэйан и доставили к ресторану «Цуруя» на гористой восточной окраине Киото. За несколько лет до этого здесь чествовали королеву Англии Елизавету во время такой же поездки по Японии. Меню, с почтением и чувством собственного достоинства предложенное в ресторане как американскому президенту, так и королеве, состояло из рыбы – сырой, вареной, жареной и так далее, согласно правилам официального японского гостеприимства, – но, чтобы угодить вкусам иностранцев, японские блюда подавались вперемежку с говядиной из Кобе и тэмпурой – хорошо прожаренными в масле овощами с дарами моря.

На обеде с президентом Фордом присутствовали гейши из трех общин Киото – Гион, Понтотё и Камиситикэн. Хотя здесь они перечислены именно в таком порядке, все три считаются общинами высшего разряда. Во всех случаях, когда официально представляют город Киото или традиции всей страны, чтобы не обидеть ни одно из трех почтенных сообществ гейш, их избранниц дипломатично приглашают вместе. Дамы из высококлассных общин и их мамы хорошо знают и уважают друг друга, а к коллегам из трех «низших» общин относятся свысока.

Перед входом в ресторан «Цуруя», где проходил банкет, секретная служба обыскала всех гейш, несмотря на их высокое положение. Газетчики и телевизионщики ползали по татами, соперничая друг с другом в поисках удачных кадров того, как президент орудует палочками для еды или как гейша-ученица подливает ему в чашечку саке.

В это время я была в Калифорнии и заканчивала тезисы будущей диссертации о гейшах как социальном институте Японии. Поэтому с особым интересом рассматривала фотоснимки нашего президента в журнале «Тайм» и не пропускала телерепортажи о его визите в Японию; мне было забавно наблюдать за Фордом, когда он оказался в окружении чопорных майко. Почти ровно через год я сидела в покоях своей окасан в ее гостинице в Киото и спрашивала, помнит ли она пребывание Форда в Японии.

– Перед моим приездом сюда, – пояснила я, – у нас передавали теленовости, и президент Форд был снят в обществе майко из Киото. Вы не знаете, окасан, где проходил тот банкет?

– Ну конечно, помню. Ты тоже там бывала: это ресторан «Цуруя». А одна из этих майко – твоя старшая сестра Итиумэ.

– Невероятно! Значит, я видела Итиумэ еще до того, как впервые услышала о Понтотё. Ее видела вся Америка!

Я отправилась к себе и стала перебирать газетные вырезки, которые привезла с собой. Несомненно, эта полнощекая смущенная девушка и есть Итиумэ. При первой же встрече с ней я спросила, что она думает о том банкете и о президенте Форде. Она ответила, что ей удалось всего один раз налить в его чашечку саке, а после этого она уступила место другой гейше.

– Мне было очень жарко под всеми этими лампами, – добавила она.

Майко, вообще-то говоря, на больших торжественных банкетах ведут себя скромно. Будучи ученицами, они еще только постигают искусство гейш, и у большинства пока нет достаточного опыта и умений, без чего невозможно чувствовать себя непринужденно среди важных государственных мужей, заморских гостей или тех и других вместе. Девушкам не требуется блистать остроумием, они просто сидят смирно, словно раскрашенные прелестные куколки. Прекрасно, если майко сумеет показать себя не только красивой, но и умной в общении, но правила не требуют от нее умения поддерживать застольную беседу: это дело уже гейши в возрасте. Благодаря многолетней практике опытная гейша может легко и непринужденно вовлечь гостя в приятный для него разговор, пусть ей и приходится тщательно красить волосы, чтобы придать им здоровый блеск молодости.

На банкетах обычно присутствуют молодые гейши и старые; смысл состоит в том, что нарядно разодетые и разукрашенные юные майко составляют праздничный фон, а взрослые гейши развлекают. Но у клиентов бывают свои предпочтения, так что от случая к случаю комбинации гейш могут варьироваться. Некоторые мужчины не видят в майко индивидуальности («у всех одно и то же накрашенное лицо!») и вместо них приглашают настоящих гейш. Другим нравится романтика ушедших веков, и они любят оказаться в окружении девичьих фигурок, какие изображаются на старинных гравюрах. Но даже в таком случае без опытных гейш, хотя бы нескольких, на серьезном мероприятии не обойтись. Во-первых, майко всегда должны быть под присмотром, а во-вторых, разговоры семнадцатилетних девушек обычно интересны разве что их сверстникам.

Как бы тщательно ни планировался банкет, участие гейш может не произвести на иностранцев должного впечатления. На встрече с гейшами обычно происходит конфликт двух культур: с одной стороны, иностранный гость хочет почувствовать себя в «настоящей Японии», с другой – гейша служит истинным воплощением японских традиций, не всегда понятных жителю другого государства. Участие гейш в таких мероприятиях не столько служит удовольствию зарубежных гостей, сколько ставит их в затруднительное положение. Так что замысел привлечь гейш, чтобы и этикет соблюсти, и гостя порадовать, неминуемо сталкивается с противоречием.

К примеру, иностранцы неизменно ахают от удивления, увидев густо накрашенные лица майко в пышных кимоно, а затем такие же наряды гейш, когда те вплывают в зал в своих невообразимых париках. Однако первый восторг и восхищение «невиданным» обликом быстро сменяются противоположными чувствами. Самый распространенный отзыв о гейшах, который можно услышать от американцев: «Они слишком сильно размалеваны, чтобы мне нравиться». Иностранец сочтет танец гейш грациозным и причудливым, но вовсе не эротичным, каким его видят японцы, а традиционная музыка воспринимается гостями как чистая экзотика и ничего больше. Очарование гейши средних лет иностранцу непонятно, если он не владеет японским языком. Даже если она попытается вовлечь его в милую игру наподобие «камень, ножницы, бумага», где знание языка не требуется, иностранец только посмеется над инфантильностью японцев.

Короче говоря, гейша и сегодня продолжает оставаться ярким символом культуры, поскольку без вечера в обществе гейш поездка иностранца в Японию не будет по-настоящему полноценной, однако такое общение редко доставляет ему удовольствие и служит разве что простым удовлетворением любознательности.

Почетный гость

Почетного гостя на японском банкете усаживают так, чтобы все присутствующие видели его на фоне высокого, под потолок, украшенного цветами алькова, который называется токонома. В центре токономы вывешивается соответствующий времени года и поводу декоративный свиток и ставится тщательно подобранный букет в красивой вазе. На этом сфокусирована вся эстетика художественного оформления банкетного зала. Почетному гостю не видно, сколь возвышен он в глазах сидящих перед ним, но все же он понимает, что находится в самом центре внимания, и это ему льстит.

Если мероприятие проводится с участием гейш, их главное внимание сосредоточено на ухаживании за человеком, занимающим почетное место. В банкетный зал гейши входят после гостей, когда те уже рассядутся за столами, четким строем по пять женщин (или шесть, если прием многолюден) в каждой группе. Первая группа сразу направляется во главу стола к самым престижным местам. Когда гейши войдут и разместятся среди гостей по всему залу, произносится первый тост, и банкет начинается. Гейши на протяжении всего вечера постоянно перемещаются между гостями, но внимание они уделяют им неодинаковое. Каждая из гейш должна обязательно посидеть возле почетных гостей. Как только это место оказывается незанятым, одна из гейш сразу же направляется туда. Искусство гейши во многом состоит в том, чтобы точно знать, куда и когда ей подойти. Майко не сразу улавливают эти тонкости, и старшие сестры руководят ими.

Итиумэ была одна из майко, поставленных подливать саке президенту Форду, который, естественно, сидел перед токонома. Когда президента снимали репортеры, подошла ее очередь обслуживать его. Конечно, никто из гейш не знал, как в Америке освещается визит Форда в Японию, и когда я показала им снимки, девушки стали дразнить Итиумэ «подружка Форда-сан». Совершенно случайный кадр с Итиумэ рядом с Фордом натолкнул меня на мысль обратиться к президенту с просьбой послать свое соболезнование в день похорон Итиумэ.

Бонти

Когда я снова приехала в Японию после защиты диссертации, моя окасан, хозяйка гостиницы «Мицуба», встречала меня в аэропорту Осаки со своим сыном Цунэхико. Прошел год, как мы не виделись. Первое, о чем она спросила меня, пока мы ждали Цунэхико, отправившегося за машиной, – не я ли была инициатором телеграммы Форда. Родная мать Итиумэ решила, что это устроила я, ведь никто другой в Америке не знал о существовании какой-то Итиумэ. Бедная женщина все еще находилась в больнице. Потеря дочери, дома и всего состояния стала для нее страшным ударом. «Когда мы увиделись с ней после пожара, – говорила окасан, – ее было не узнать, так резко она постарела».

Едва мы вышли из охлажденного кондиционерами помещения аэропорта, от жаркого и влажного воздуха японского лета сразу перехватило дыхание. В это время года самое распространенное приветствие в Киото – «Мусиацуи нэ?» («Ну и духота, не правда ли?»), при котором мужчины вытирают шею, а женщины промокают влажный лоб большими хлопчатобумажными платками. К тому моменту, когда наконец подъехал на машине Цунэхико, меня радовал даже слабый ветерок из морской бухты.

Уже стемнело. Только в самый последний момент я увидела, что Цунэхико подогнал новенькую «тойоту», последнюю модель этой марки со всеми возможными усовершенствованиями, даже такими, о которых я и не слыхивала. Цунэхико загасил каблуком едва прикуренную сигарету и уложил в багажник мои сумки. «Добро пожаловать в Киото, мусиацуи нэ?» – сказал наш провожатый, отдуваясь, и включил на полную катушку кондиционер.

На машине от Осаки до Киото всего минут пятьдесят езды, если придерживаться манеры Цунэхико. Одним из модных дополнений на машине был зуммер, который начинал пищать, когда скорость превышала дозволенный в стране предел в восемьдесят километров в час, и нам всю дорогу пришлось перекрикивать этот писк.

Большинство новостей за тот год, что меня здесь не было, так или иначе касались смертей. Кроме Итиумэ, мы вспоминали патрона Кикугоро – гейши средних лет, у которой я останавливалась в Атами, когда изучала работу этой, в общем-то, низкоранговой, но весьма популярной общины курортных гейш. Кикугоро, взявшая в качестве псевдонима имя известного актера кабуки, давно дружила с моей окасан: покойный патрон, токийский предприниматель, был постоянным гостем в гостинице моей мамы, через него подруги и познакомились. Я знала этого сердечного и великодушного человека, мне было печально узнать о его смерти.

Скончалась от сердечного приступа в сорок три года Куротян (Чернушка), занимавшаяся с нами в кружке любителей коуты (вид лирической песни), куда мы с окасан ходили на уроки пения. В кружке состояли человек пятьдесят, включая гейш, предпринимателей и домохозяек. С некоторыми я встречалась на уроках пения и знала их довольно хорошо, с другими сталкивалась только во время репетиций к праздникам. Я не могла припомнить, о какой Куротян идет речь, потому что в группе было несколько смуглых особ, которых гейши так окрестили, но вздохнула: «Какой ужас, такая еще молодая!»

На подъезде к Киото стали попадаться памятные места, например пагода храма Ниси Хонган-дзи на фоне величественного силуэта самого большого в Киото отеля «Тауэр». Вдали на вершине горы Хиэй поблескивали огоньки. Я давно полюбила Киото за его стройную планировку и четкие границы. Во всех путеводителях по городу говорится, что его ровные широкие улицы, пересекающиеся под прямым углом (в отличие от путаной планировки японских городов более поздней постройки), были возведены в 794 году на голом месте и что строители взяли за образец планировку города Чанъань, столицы великой китайской империи того времени Тан. В то столетие японцы были увлечены культурой блестящего Китая. Сюда, в окруженную круглыми холмами долину Киото, Камму, пятидесятый император Японии, перевел свой двор из города Нара – еще меньшего по размеру, но также построенного по образцу и подобию китайского Чанъаня в 35 милях от Нагано. Императорский дворец возвели на западном берегу реки Камо, и направление улиц, как и в китайском образце, точно сориентировали по северной стене дворца.

Киото лежит на плоской долине, тесно окруженной горами. Подобное местоположение и послевоенная политика, направленная на ограничение роста поселений, привели к тому, что город не рос вширь. В нем нет индустриальных предприятий (вся промышленность сосредоточена в Осаке и других соседних городах), соответственно, не было притока населения и строительного ажиотажа. Главная индустрия Киото – это сам Киото.

В городе запрещено возводить здания более десяти этажей, то есть выше храмовых пагод, которые на протяжении тысячелетия были здесь самыми высокими сооружениями. Безобразную башню отеля «Тауэр» успели поставить до этого запрета, возможно, она и стала тем отрицательным примером агрессивной современной застройки, портящей своим видом естественный ландшафт, сохранение которого и должно ставиться во главу угла градостроительства.

«Потому что Киото расположен на плоской равнине посреди гор» – этим утверждением жители Киото объясняют буквально все. «Бонти я сакаи ни…» – говорят здесь. Киото не такой огромный, как Токио, потому что это бонти, то есть котловина, долина. «В отличие от жителей Токио, слепленных из другого теста, мы делаем так и вот так» – другая излюбленная в Киото поговорка, которой объясняют все различия городов. В Киото липкая летняя духота стелется по земле и стекает на улицы города, потому что Киото – бонти. По той же причине влажной зимой здесь особенно холодно, промерзаешь просто до костей.

Невозможность для города расширяться служит объяснением тому, что Киото весь ушел в свое богатое прошлое. Мне приходилось бывать в таких городах, но я не знаю другого места, где история служит настолько объединяющим и главенствующим началом. Киото – изящный шелковый платочек с искусно подрубленными краями, а Токио напоминает большой истрепанный головной платок, концы которого обмахрились и продолжают расползаться.

Главная дорога Киото идет с южной окраины (ее обычно обозначают железнодорожным вокзалом) к северной, где находится ботанический сад. Дребезжащий, но милый трамвайчик убрали с улиц в 1970-е годы, а остатки рельсового пути, образующие прямоугольник, служат собственно границей города. На восточной стороне рельсы идут по Хигаси-одзи (Большой Восточный бульвар), по Ниси-одзи (Большой Западный бульвар) – на западной, по Кита-одзи (Большой Северный бульвар) – на северной и по Кудзё (Девятая аллея) на юге. Мне всегда казалось, что, перешагнув трамвайные рельсы, отправляешься на экскурсию за город, хотя официальная территория Киото простирается несколько дальше.

Если даже в таком маленьком городе с прямыми улицами боишься заблудиться, хорошим ориентиром может служить гора Хиэй, которая высится далеко на северо-западном краю котловины и видна отовсюду. Людей, плохо ориентирующихся на местности, в Японии зовут хоко онти (глухой к направлению). Киото – идеальное место для таких бедолаг, включая меня, которые легко запутываются даже в самом простом плане и не умеют улавливать направление. Меня всегда выручали дальние огни на горе Хиэй, с которыми я чувствовала себя уверенно.

Снова в Понтотё

Цунэхико высадил нас перед «Мицубой», типичным для Японии заведением, которым владеет и управляет его мать. Хотя «Мицуба» называется гостиницей, главный доход дает совсем не плата за номера. Основу бизнеса здесь составляет сдача большого и нескольких малых залов под банкеты с участием гейш. «Мицуба» – одно из немногих заведений города, обладающих лицензией местных властей на проведение у себя мероприятий с привлечением гейш. Посторонние постояльцы в гостинице – это в основном давние знакомые хозяйки.

Хотя они платят за номер, хозяйка принимает их скорее из любезности: особого дохода она не получает. Что же касается горничных, те всегда недовольны постояльцами, для которых приходится стелить, а потом убирать постели, приносить им завтрак и приглушать телевизор, когда гости спят. Во время ночных банкетов персонал трудится вовсю, но морщится и ворчит по поводу хлопот, которые доставляют присутствующие днем постояльцы.

«Мицуба» стоит за глухим деревянным оштукатуренным забором с въездными раздвижными воротами. Ворота всегда заперты. Внешне здание выглядит как частный дом, если бы не вывеска «Мицуба» с черными слоговыми иероглифами на светящемся фоне. Приезжим, скорее всего, не придет в голову обращаться сюда в поисках ночлега.

Черепичная кровля над воротами дает достаточно защиты от дождя, чтобы раскрыть зонтик и вынуть содержимое почтового ящика. За воротами ко входу в дом ведет дорожка, обрамленная искусно разбитым садом. Сбоку неприметно разместился небольшой деревянный алтарь.

После долгого отсутствия обитатели «Мицубы» на несколько секунд останавливаются перед алтарем и трижды хлопают в ладоши в знак благодарения божеству дома. Главная служанка, сгорбленная старушка, по утрам выплескивает воду на расставленные по саду камни и вновь наполняет фаянсовые чаши на алтаре свежей водой. Дважды в год, весной и осенью, приходит садовник и восстанавливает первоначальную форму кустов и деревьев, хотя это не мешало бы делать чаще. Сад кажется слишком разросшимся, в нем чувствуется некоторое запустение. Старая служанка постоянно ворчит по этому поводу, сгребая опавшие листья.

Старушка, к которой все обращаются исключительно как обасан (тетушка), живет в одной из крошечных и грязных комнаток для прислуги в пристройке к главному корпусу. Однажды она упомянула о своих внуках, а раз в месяц ходила в свою родовую усадьбу, но никогда не говорила мне, где та находится. Питалась и ночевала обасан в «Мицубе», занималась стиркой, уборкой, готовила еду для других служанок. В ее же обязанности входило раз в день выгуливать мальтийского терьера Ванко.

Если мне нужно было постирать в те дни, пока я жила в гостинице, я вставала пораньше и занимала маленькую старомодную стиральную машину возле комнатки пожилой служанки. Стоило мне на минуту задержаться, прежде чем извлечь из машины чистые вещи, тетушка сама вынимала их и развешивала на веревке, отпуская едкие замечания, когда я пыталась ей помешать. Однажды жарким летом, держа двумя пальцами мое нейлоновое белье, она проворчала:

– Как можно носить такое? В этом же спаришься!

Сама она носила просторные полотняные и накрахмаленные панталоны.

– А вы как можете носить такое? – поинтересовалась я.

Обасан взглянула на меня с прищуром:

– Что ты понимаешь? Накрахмаленное белье не прилипает к телу. Так намного прохладнее.

На все, что делается не так, как в Киото, старушка смотрела неодобрительно. Многое, впрочем, ее и вовсе не интересовало.

При входе в дом на высоте с метр установлен глазок фотоэлемента. Стоит кому-нибудь ступить на мощенный камнем приступок, на кухне трещит звонок. Ко входу устремляется Ванко и начинает бешено тявкать и метаться на полированных половицах передней. В день моего приезда никаких банкетов не проводилось (летом они редко здесь устраиваются), поэтому собачонка была не на привязи – этакий взбесившийся клубок белой шерсти. Из кухни высунула голову тетушка, бросила: «С приездом!» – и, когда я нагнулась подхватить собачку, без особой надобности напомнила мне, что Ванко может напустить лужу, если слишком разойдется.

Комната площадью в четыре с половиной татами[6], отведенная мне на время двухнедельного пребывания здесь, обычно использовалась раз в месяц для уроков пения, когда они проходили в этой части города. Зимой комната легко отапливалась керосиновым обогревателем: объем помещения невелик, и ветер с реки в нее не задувает. Зато летом это становится недостатком. Но здесь установлен кондиционер, который в пять минут превращает номер в холодильник. Я поставила сумки в углу и пошла в большую гостевую ванную, чтобы освежиться после суточного путешествия.

Во всех номерах «Мицубы» в тесном тамбуре между внутренней и внешней дверями имеются крошечные умывальники, в некоторых комнатах есть туалеты, но ванная на всех одна. Только в самых редких случаях в японских домах при каждой спальной комнате есть туалет и ванная. Туалеты делаются такими маленькими, что туда едва втискиваешься, зато ванные настолько грандиозны, насколько позволяют деньги и размеры дома. Душ устанавливается в стороне от самой ванны и служит для предварительного намыливания и споласкивания перед принятием ванны. Использование душа вместо ванны, как это часто делается повсюду, в японском доме не принято, а для гостиницы просто недопустимо. Ванну японцы принимают практически ежедневно, а если возможно, то и чаще, притом вода такая горячая, как только можно вынести.

Ванна в «Мицубе» была наполнена, но к моему приезду уже остыла. Служанки, очевидно, приготовили воду себе, и для настоящего постояльца они, конечно, ее подогрели бы, но поскольку я, судя по их намекам, постояльцем не считалась, пришлось довольствоваться той ванной, какая есть. Искупавшись и чувствуя себя освеженной, я постучалась в двери окасан. Она предложила пройтись по Понтотё и взглянуть на пожарище чайного домика «Хацуюки». Когда мы вышли из дома, время близилось к полуночи, но на улицах было людно. По дороге мне показалось, что окасан чем-то озабочена. Пытаясь угадать ее мысли, я спросила, когда они купили такую роскошную машину, на которой нас вез Цунэхико. Окасан вздохнула:

– Если встретишься в Токио с отцом Цунэхико, не говори ему про машину, хорошо?

Я не собиралась видеться с мужчиной, но дала слово помалкивать, хотя просьба меня немного удивила.

– Он обещал оплатить машину, но не знает, что Цунэхико выбрал такую дорогую. Я, конечно, ему расскажу, но не сейчас. Так что будет лучше, если ты об этом умолчишь.

– Понимаю.

Цунэхико – единственный ребенок окасан, и ее патрон усыновил его. Он давал на парня деньги все двадцать два года жизни Цунэхико. Тот носил английские костюмы, шелковые галстуки, курил дорогие импортные сигареты, но отец не мог знать, на что уходят его деньги. Мать потакала всем прихотям сына и часто была вынуждена оправдываться перед своим патроном. У нее выработалась привычка искать оправдания сыну даже в собственных глазах.

– Знаешь, это, может быть, выглядит излишней роскошью, но такая машина нам необходима. Порой нам приходится встречать гостей на вокзале или отвозить домой, и дорогой автомобиль служит «Мицубе» хорошей рекламой. Отец Цунэхико может счесть это вложением в дело и порадоваться серьезным намерениям Цунэхико.

Мне было трудно представить готовность Цунэхико развозить клиентов матери, куда им понадобится. Но я еще раз пообещала ничего не рассказывать о машине. Тут я заметила, что Цунэхико сильно изменился за то время, что мы не виделись с ним. Он похудел и начал завивать волосы. Новый облик дополнили золотая цепочка на шее, темные очки и модная рубашка.

– Ну что же, такое сейчас в моде, – сказала окасан, и пусть сама она за модой не следила, но радовалась, что сын выглядит не хуже других. Расходы тут отходили на второй план. – По правде говоря, Цунэхико беспокоит меня, – призналась окасан под конец. – У него есть девушка. Ты знаешь, Кикуко, я смотрю на вещи просто, меня не волнует, даже если он решит жениться на иностранке, но плохо то, что он связался с работницей бара, которая на двенадцать лет старше его. Я ничего не имею против хостес, но она не тот человек, на кого я могу оставить свое заведение, к тому же старовата, чтобы заводить детей. А Цунэхико и дела нет.

Я поспешила утешить ее, стала говорить, что все может еще устроиться, что сын наверняка образумится, но про себя подумала, что рассчитывать на это, пожалуй, не стоит. Он, видно, очень хотел позлить мать, если выбрал такую неподходящую пассию, хотя вины перед сыном у моей окасан не было, разве только маленький грешок (который, однако, в один прекрасный день мог привести к банкротству «Мицубы») – любовь к своему беспутному сыночку.

Мы подошли к обрушившимся стенам и груде обгоревших балок – останкам «Хацуюки». Какой-то пьяный, укрывшись в тени, мочился на угол. Понтотё теперь походил на ряд белоснежных зубов с безобразным черным провалом посредине. Мы двинулись дальше. Через несколько шагов находился крошечный бар, куда я раз или два заходила с нашими постояльцами. Мы толкнули дверь, собираясь посмотреть, что делается внутри.

Ежегодно летом этот бар под названием «Савада» устраивает своеобразную выставку: одну стену зала заполняют круглые веера, на которых гейши пишут свои имена и ставят фамильные значки. Красные иероглифы на белом фоне составляют пеструю композицию, и я, сев за столик, стала разглядывать веера, выискивая знакомые имена и отмечая новые. Кроме нас тут были несколько гейш, отдыхавших после работы. На бочке возле стойки сидела незнакомая мне майко. Ее представили мне. Она назвалась Сумино, младшая сестра известной мне гейши Сумики. Окасан сказала, что мы виделись с ней раньше в «Мицубе» во время банкета в честь играющего в театре кабуки актера Тамасабуро. Поначалу лицо девушки мне показалось незнакомым, но потом я вспомнила смешливую девчушку в красном кимоно, помогавшую с подносами на том банкете. На нее показывали как на кандидатку в майко.

– Что вам подать, окасан? – спросила женщина за стойкой.

Мы заказали бутылку коньяка «Реми-Мартен» с именем Итиумэ[7]. В этом элегантном баре на полках стояло множество бутылок с именами разных посетителей. Именные коньяки отодвинули на задний план виски «Джонни Уокер» с черной этикеткой, самый популярный в Японии напиток; в барах вроде «Савады» такие коньяки всегда в изобилии. Поскольку я была младшей сестрой Итиумэ, коньяк из бутылки, подписанной Итиумэ и ее патроном, был вполне уместен. Окасан пожаловалась на сердце и разбавила свою порцию водой.

Я здоровалась с входящими знакомыми и продолжала узнавать новости. Окасан повернулась ко мне и прошептала:

– Забыла тебе сказать, Ититэру забеременела.

Не зная, хорошо это для Ититэру или плохо, я тихонько переспросила:

– Ее поздравлять или выразить соболезнование?

– О, она счастлива, – был ответ.

Бар заполнился говорливыми гейшами. Внезапно дверь распахнулась, на пороге появился очередной посетитель и замер, осматривая собравшихся. Все женщины обернулись к нему, он в полном замешательстве поклонился и выскочил вон. Вслед раздался общий смех.

Разговор снова вернулся к пожару. Я спросила о Мидори, младшей сестре Итиумэ. Все стали перешептываться.

– Она уехала, – сказала одна из гейш.

– Все ее кимоно сгорели, ей не оставалось ничего другого, – подтвердила окасан.

Я спросила, где она сейчас. Выяснилось, что Мидори вернулась к родной матери, где «восстанавливает силы». Кто-то недавно говорил с ней по телефону. Видимо, Мидори звонила сама, чтобы опровергнуть слухи, будто она собирается работать в Гионе – конкурирующей общине гейш на той стороне реки. Казалось, все в Понтотё относятся к Мидори с сочувствием, но также было ясно, что вернуться сюда она уже никогда не сможет. Из всего услышанного у меня сложилось впечатление, что ей тогда следовало скорее звать на помощь, а не пытаться самой выбраться из огня.

По дороге домой окасан рассказала мне, что в ту ночь Мидори потихоньку курила сигарету и опрокинула пепельницу. Ничего подобного в газетах не сообщали, и расследовавшие причину пожара полицейские таких сведений не получали: Понтотё тесно смыкает свои ряды. И я еще долго думала о семнадцатилетней Мидори, исключенной из общины гейш, где она не проработала и года, и обреченной нести по жизни память о сестре, с которой ее связывали узы, как говорят, покрепче кровных.

Было уже три часа ночи, и стало холодно.

Глава 3
Связи крепче цепей

Чашечка саке

Для начала отношений…

Первый куплет коуты

Имена

У американцев обычно есть единственное имя и фамилия. Естественно, у многих найдутся стандартные уменьшительные имена (Джон или Джек) или дворовые прозвища вроде Пупс или Бинки, которые мы стараемся поскорее забыть. Но порой кличка получает широкую известность и полностью заменяет настоящее имя. Например, Дюка, знаменитого актера Джона Уэйна, в детстве звали Марион Моррисон. Короче говоря, тут могут быть всякие варианты и случаи, но в целом у нас на имена смотрят просто: есть имя – есть человек.

В Японии не так: человек может иметь не одно «настоящее» имя, а сразу несколько, в зависимости от того, в каком качестве он хочет себя представить. Скажем, каллиграф, помимо имени, данного при крещении, может выступать под прозвищем Шумпо, танцор – Кикуфуми, игрок на сямисэне – Яэха. Гончар берет себе имя из профессиональных гончарных терминов, чаевод – из чайных. Точно так же гейши выбирают себе имена, каких нет больше ни у кого.

Ближе всего у нас в Штатах к этому стоит литературный псевдоним, но между ним и целым рядом прозвищ у японцев существует большое различие. Прежде всего, в Америке псевдоним выбирается с целью скрыть настоящее имя или заменить его другим. В Японии, наоборот, из обладания несколькими именами никакой тайны не делают, они подтверждают значимость в обществе, показывают: я такой-то и такой-то, причем новое имя может заслонить данное при рождении.

К этому еще можно добавить, что у нас писательский или актерский псевдоним – это самостоятельный и сугубо индивидуальный выбор. Его выдумывают, пользуются им какое-то время, а потом без сожалений отбрасывают. Имена художников, горшечников, актеров кабуки и представителей прочих профессий не выбираются, а даются, как правило, во время особой церемонии. Смысл ее состоит в том, что новое имя закрепляется за определенным человеком в определенной сфере навсегда или пока он или она не «превзойдет» его и не возникнет потребность в новом имени. Честь получения нового имени – а равно и бесчестье, когда получивший его не оправдывает возлагавшихся на него надежд, – есть не что иное, как исключительная привилегия японцев.

На каждом этапе жизни человек в Японии имеет свое прозвище, а буддисты – даже посмертное имя, с которым они ложатся в гроб[8]. Прозвища широко и торжественно оглашаются, примером чему служат имена актеров кабуки, которых знают не только по сценическому псевдониму, но также по месту, отводимому данному актеру в иерархии предшественников. Как в театре, так и в уличном разговоре можно услышать, как Рокудаимэ назовут «шестым поколением», что стало его новым именем, за которым стоит, как все понимают, Кикугоро VI, знаменитый актер школы Оноуэ, однако для иностранца происхождение прозвища остается загадкой.

Наконец, дополнительную специфику японским именам придает орфография, известная как самая прекрасная и самая сложная среди всех языков мира. Дело в том, что иероглифы (а их в обычном имени может быть от трех до пяти), несмотря на многократные попытки реформировать письмо, еще не получили единообразного произношения. В результате орфографической неразберихи японцы вынуждены особенно ревностно следить за тем, как читается имя или его часть. Один и тот же иероглиф, обозначающий связь и преемственность людей, может использоваться в самых разных именах. Короче говоря, когда вы хотите узнать имя гейши, нужно иметь в виду, что по японским культурным традициям оно передает ее характер, нынешнее положение, служит ее письменным изображением и сверх всего отражает ее общественный вес.

Итигику, младшая сестра Итиумэ

У десяти из шестидесяти пяти гейш общины Понтотё на первом месте в имени стоит идеограмма, произносимая как ити (сам иероглиф означает «рынок» или «город», но в имени имеет другое значение). Это не случайные совпадения, и мое имя Итигику было дано мне не просто так. Слог ити, как неизменный начальный элемент профессионального псевдонима гейши, обозначает родственную взаимосвязь внутри определенной группы гейш в данной местности. Подобно правилам родословной преемственности, имена, начинающиеся на ити, восходят к конкретной женщине, Итико, основавшей здесь в 1916 году чайный домик «Дай-ити».

Итико, по существу, самое могущественное и престижное в этом семействе имен. Оно передается следующей гейше только после смерти той, кто это имя носит. Ныне живущая в Понтотё гейша с именем Итико фактически является Итико III. Одно из значений самого слова «итико» – шаманка. В пору язычества шаманками у японцев называли женщин, способных излагать волю богов, впадая в транс в ходе танца. Имя Итико сохранило древний мистический смысл, и носить его может только танцовщица. Первая Итико организовала свой чайный домик как филиал другого, более старого, называвшегося «Даймондзия». Она взяла от его названия первый слог дай (что означает «большой, великий») и прибавила к нему часть своего имени ити. (Кстати, обычай заимствовать первый иероглиф из фамилии, названия дома или головного предприятия фирмы очень распространен в Японии. Что касается имен собственных у людей, то общие иероглифы означают преемственность или общность по предпринимательскому делу.) В итоге получилось слово «дай-ити», что означает «первый», «номер один», очень удачное название для предприятия, и Итико воспользовалась своим шансом. И в самом деле ее заведение может называться первым номером в истории Понтотё, поскольку в его стенах прошли обучение многие гейши, в том числе и я.

У Итико было тринадцать младших сестер: Итиё, Итифуку, Итию, Итиюми, Итиякко, Итирё, Итиэи, Итимару, Итико, Итицо, Итикото, Итигику и Ититаро. Их могло быть и больше, но современные сестры-тезки сохранили в памяти имена именно этих. Никакой истории или родословной гейш, естественно, не составляется. Все это я излагаю по воспоминаниям старых гейш, которые давно оставили свое ремесло и сделались владелицами чайных домиков, хотя некоторые все еще появляются на банкетах этакими кокетливыми бабушками. Здесь не припомнят другую гейшу, у которой было бы столько младших сестер, как у Итико: сейчас хорошо, если у гейши есть хотя бы одна.

Из тринадцати сестер Итико лишь у одной имелось продолжение в «следующем поколении». Гейша Итирё имела двух сестричек: Итимомо и Итиумэ (Ити-персик и Ити-слива). У Итиумэ (это была Итиумэ I) сестер не было, а у Итимомо их было пять. Одна из них стала Итико II. К тому времени первая Итико уже распростилась во своим ремеслом и обзавелась «Дай-ити»; ее прозвище, таким образом, освободилось, и его могли дать другой гейше. Имя получила девушка, обещавшая стать выдающейся танцовщицей.

Итико II, в свою очередь, имела двух сестер. Одна из них, по прозвищу Итисомэ, воспитала одиннадцать младших сестер, почти как первая Итико. Одна из них стала Итико III, когда Итико II в двадцать с небольшим лет вышла замуж за важного токийского чиновника. Вторая, с прозвищем Итисэн, стала старшей сестрой Итиумэ (уже третьей по счету). Именно эту молодую гейшу, неугомонную хохотушку, прыскающую смехом по любому поводу, сочли самой подходящей старшей сестрой для невесть откуда взявшейся гейши-американки.

В Японии, где я жила еще ребенком, меня все звали Кикуко, от «кику», что значит «хризантема», с добавлением уменьшительного суффикса ко. Когда было решено назначить мне в старшие сестры Итиумэ, автоматически определился первый слог моего прозвища. Им стал, конечно, слог ити, к чему добавилось мое собственное «кику» – Итигику. Так появилась гейша Итигику (между прочим, Итигику III), младшая сестра Итиумэ.

Избирательное сродство

Сестринство – главный принцип формирования общины гейш Киото. Что значит быть сестрами? Прежде всего, гейши считаются не просто сестрами, а либо старшими, либо младшими.

Понятие сестры у японцев совершенно не содержит ощущения единородного равенства в коллективе или группе, но в нем очень сильно значение старшинства и подчинения. В системе отношений, определяемых понятиями семейного порядка, новая гейша становится именно младшей сестрой более опытной и знающей гейши. Младшая и старшая сестры образуют пару, но пару отнюдь не равных составляющих.

Гейши не только получают сестер, они обе называют женщину, стоящую во главе чайного домика, мамой. Отношения внутри японской семьи также носят иерархический характер: там тоже нет равенства, одни имеют право повелевать, другие обязаны подчиняться. Употребление слов со значением кровного родства совсем не обязательно подразумевает теплоту семейных отношений, которую мы, наследники европейской цивилизации, испокон веков считаем естественной. Так что японские понятия старшей и младшей сестер, мамы и дочери применительно к гейшам подразумевают не родственную близость и равенство, а дополнение одного другим, что составляет основу сообщества гейш.

Конечно, гейши – не единственная группа японского общества, в жизни и профессиональной деятельности которой присутствуют понятия семейственности и сродства; такое можно наблюдать у плотников, шахтеров, борцов сумо, даже гангстеров. Но сродство гейш выделяется среди других особой спецификой.

В более распространенной форме таких объединений, основанных на так называемом ритуальном сродстве, душой и центром сообщества считается оябун, играющий роль родителя. Этот человек (чаще всего в такой роли выступает мужчина) возглавляет кобун – тех, кто выступает в роли детей. В таких группах парит строгая иерархия, они являются по существу авторитарными. Здесь братство вытекает из отношений, строящихся на авторитете старших и подчинении младших.

Отличие сродства гейш заключено в главенстве именно сестринства. Хотя преобладающее большинство мам, являющихся хозяйками чайных домиков, имеет большой вес в повседневной жизни гейш, их положение совсем не адекватно единовластию и могуществу оябуна. В общинах гейш нет той командной пирамиды власти, какая существует в других группах ритуального сродства. Мамы, дочери и сестры у гейш связаны иными отношениями, каждая пара участников этих отношений близка по-своему и не является частью целого. Сестры, к примеру, могут иметь разных мам, как было у нас с Итиумэ.

Хотя главный элемент в сестринстве гейш – это соблюдение старшинства, для нынешних представительниц профессии здесь важнее способность к сопереживанию, лояльность и чувство товарищества между сестрами. Онэсан ожидает от младшей сестры почтительного отношения, но никогда не станет тиранить подопечную и требовать подчинения. В идеальном случае старшая сестра – одновременно наставница и подруга. Никого не интересует, кто кому и кем приходится, важно другое: духовная близость и взаимная симпатия двух женщин, становящихся сестрами-гейшами. Что бы ни служило мотивом избрания в сестры, решающим моментом сближения двух женщин является их психологическая совместимость.

Положение девушки, решившей стать гейшей, схоже с положением невесты, покидающей родительский дом и переходящей жить в дом мужа. Конечно, схожесть не полная, но в положении старшей сестры много общего с ролью жениха, а младшей – с ролью невесты. Новая гейша оставляет родной дом и поселяется в другом, хозяйку которого будет впредь называть мамой. Она вступает в подчинение к ранее совершенно неизвестной ей женщине, которая становится для нее родней, старшей сестрой. Наконец, от ученицы ожидают полной преданности новой семье и расставание с прежней.

Сходство между сестринством гейш и помолвкой жениха и невесты не случайно. Совершенно явственно оно проявляется в церемонии установления сестринских отношений и связей.

Трижды из трех чашечек

Кульминацией традиционной в Японии свадебной церемонии служит момент, когда жених и невеста делают по три глотка саке из трех лакированных чашечек. Обряд с чашечками называется сансан-кудо, «трижды по три – девять раз», что, собственно, и несет в себе понятие вступления в брак. Многие воспринимают сансан-кудо как бракосочетание мужчины и женщины, но на самом деле значение выражения значительно шире. Совершение обряда с саке устанавливает тесную и гласную связь между двумя людьми, которые как у нас, так и у японцев до того момента считались чужими. Теперь они родня, в этом заключен смысл свадебного обряда. То же самое происходит и между двумя женщинами в обряде породнения сестер у гейш.

В Киото, когда майко или гейша вступает в общину, новенькая и выбранная ей в старшие сестры совершают тот же обряд сансан-кудо. Вступление в брачный союз в Японии еще называется «связывание судеб», эн мусуби, и то же выражение используется при заключении сестринского союза. Эн означает связь людей, более искусственную по характеру, нежели родственные отношения. У буддистов эн, иначе говоря карма, выходит за пределы человеческих связей; но в повседневном обиходе, говоря о наличии эн между людьми, японцы необязательно подразумевают метафизическую подоплеку. Если у вас с кем-то существует эн, это означает некую духовную близость. Вы поднимаетесь на ступень выше, когда образуете связь (эн мусуби), что устанавливает узы, разорвать которые непросто. Когда двое таких людей расходятся, связь не просто заканчивается, она должна быть разрушена (эн о киру).

Подобными вещами в Японии не шутят, поэтому у нас с Итиумэ ритуала породнения не было. Причины, побудившие меня вступить в общество гейш, ни для кого не были секретом. Все понимали, что я не собираюсь навсегда оставаться гейшей. Итиумэ стала моей старшей сестрой из чисто практических соображений, и совершить обряд с чашечками саке мы не могли, это было бы профанацией. Пока я была в Понтотё, другие дебютантки не появлялись, и церемонию вступления в ряды гейш я наблюдала в другой общине.

В начале июня меня пригласили на такую скромную, для узкого круга людей, церемонию в общине-ханамати под названием Камиситикэн, приютившейся в северо-западном углу Киото, за храмом Китано, среди ткацких мастерских Нисидзин. В этой общине вдалеке от городского центра нет баров с неоновыми огнями, и старомодные чайные домики не имеют конкурентов. Там словно оказываешься в прошлом веке. Что касается гейш Камиситикэн, то, по мнению многих, они много скромнее своих коллег из Гиона и Понтотё.

Я пришла туда посмотреть, как гейша Кацукиё завяжет узел сестринства с новой гейшей, которой будет дано имя Кацуфуку. В свои двадцать два года дебютантка уже была стара для майко и получала звание полноправной гейши. Отец Кацуфуку, как я слышала, был высокопоставленным полицейским чиновником. Поначалу он возражал против того, чтобы дочь стала гейшей, но в конце концов она его упросила, и он нехотя согласился. Кацуфуку жила поблизости от Камиситикэна и познакомилась с местными гейшами на уроках танца. Сдружившись с ними, она и решила последовать их примеру.

Обряд «посестрения» должен был состояться в одном из чайных домиков, где за месяц до этого в маленькой комнатке поселилась Кацуфуку[9]. Кроме участниц обряда на церемонии сансан-кудо присутствовали еще две женщины: хозяйка чайного домика, которую Кацуфуку называла мамой, и еще одна гейша двадцати с небольшим лет по прозвищу Кацухана, представлявшая всех остальных гейш, чьи имена начинаются иероглифом кацу. Позднее Кацуфуку будет представлена обществу на разных банкетах, но собственно обряд введения в семейство гейш состоялся как закрытый церемониал исключительно для гейш.

Все происходило в комнате, где не было никакой мебели, кроме трех больших плоских подушек. Кацукиё, как старшая сестра, села у алькова. На ней было светлое кимоно голубого шелка и такого же цвета, но более темный пояс-оби с заткнутым в его складки маленьким веером. На вид ей было лет сорок. Кацуфуку была одета в летнее официальное кимоно с низким вырезом ворота и шлейфом. На голове – высокий церемониальный парик, лицо раскрашено и напудрено до фарфоровой белизны. Она сидела у противоположной стены, а на третьей подушке разместилась окасан.

Некоторое время все трое пребывали в молчании, опустив глаза и сложив на коленях руки. Затем в комнату вошла служанка с подносом. Так же молча она поставила поднос на пол и двумя руками взяла с него набор из трех лаковых чашечек на особой лаковой подставке. Этот набор она поставила перед Кацукиё, которая кончиками пальцев обеих рук взяла самую маленькую чашечку, и служанка налила туда немного саке из серебряного кувшина с длинным носиком. Кацукиё в три глотка выпила саке. Вытерев чашечку салфеткой, гейша поставила ее на место. Служанка перенесла подставку к Кацуфуку. Та повторила все движения будущей старшей сестры, а когда поднесла чашечку к губам, закрыла глаза. За окном был солнечный день, но в комнате стоял полумрак, и силуэт Кацуфуку на фоне темной стены выглядел образцом классического японского изящества. Однако загорелые руки новенькой, поднятые к лицу, словно вылепленному из гипса, выглядели чужеродными.

Затем чашечки вернулись к Кацукиё, которая в три глотка опорожнила среднюю из них. Как жених на свадьбе, который у японцев считается на празднестве хозяином и главным лицом, выпивает свадебную чашу первым, а невеста – за ним следом, так старшая сестра первой берет в руки чашечки саке. Таким же порядком к Кацуфуку перешла средняя чашечка, а за ней – и самая большая.

После этого Кацукиё покинула свое место у алькова и опустилась рядом с младшей сестрой у другой стены. Уже как сестры они обменялись чашечками саке с окасан и с Кацуханой (на свадьбе невеста подает саке родителям жениха, показывая, что принимает обычаи и правила их дома). Вся процедура не заняла и пятнадцати минут. Так, распив из трех чашечек кувшин рисовой водки, Кацуфуку вступила в общину гейш.

После церемонии посвящения в гейши ее участницы пригласили меня на завтрак, где подавался особый красный рис, которым в Японии отмечают всякое торжественное событие. Мы поднялись в светлый, полный воздуха зал, где на лаковых блюдах подавались холодный рис и деликатесы. В открытые окна сквозь цветущие азалии и кроны гранатовых деревьев сияло солнце. Торжественный церемониал закончился, его участницы могли передохнуть. Теперь вместо ритуального саке мы пили обычное пиво.

Выход из игры: хики иваи

Поскольку существует церемония посвящения в гейши, есть ритуал и обратного свойства. Обряд хики иваи, «выход из торжества», в прошлом проводился в официальных общинах гейш лишь после того, как все долги куртизанки выплачены (ею самой или ее щедрым патроном); только в этом случае ей разрешалось вернуться в большое общество. Теперь такое выражение используется при уходе гейши из своего круга по любой причине, чаще всего в силу замужества, поступления на другую работу или по воле ее патрона.

Как же освобождаются от уз, скрепленных девятью глотками рисовой водки? Делается это с помощью вареного риса. Согласно существующему у гейш этикету, покидающая общину женщина преподносит своей старшей сестре, окасан, учительнице и всем, к кому испытывает благодарность и кто был добр к ней, по маленькому блюду вареного риса[10]. Этот жест освобождает от всего, что связывало ее как гейшу. В отличие от брака, который невозможно «развязать», а можно только официально расторгнуть, обычай гейш допускает, что каждая из сестер может выйти из сестринства путем такой грациозной церемонии.

Минараи: обучение наблюдением и подражанием

Старшая сестра служит образцом для младшей и обязана научить ее всем тонкостям должного поведения гейши. Хотя всякая старшая гейша вправе показывать новенькой, как ей следует себя вести, главным примером в обучении минараи является старшая сестра. В Понтотё большинство майко не закреплены за определенными чайными домиками. Обучение они проходят в минараидзая, «учебном чайном домике», откуда происходит их старшая сестра. Этим, в частности, объясняется и сам выбор наставницы. По той же причине практически все гейши Понтотё линии Ити прошли обучение в чайном домике «Дай-ити».

Обучение на примере раньше означало постепенное освоение ремесла гейш простым погружением в их среду. Так повелось с тех времен, когда воспитание гейши начиналось в возрасте 10–12 лет. Еще девочками их определяли в услужение в чайный домик, где они набирались необходимых знаний, наблюдая за старшими женщинами. Зачастую им приходилось трудно, но считалось, что толика страданий делает из девочки-подростка сильную женщину и хорошую гейшу. Долгие часы тяжкого труда, напряженные уроки танца и игры на сямисэне являлись для учениц строгим правилом. В большинстве случаев обращение с ними было самое жесткое, если не сказать большего.

Как же все изменилось ныне! Владелицы чайных домиков теперь озабочены поиском девушек, которые хотели бы пойти в майко и гейши. Мамы очень стараются не отпугнуть учениц излишней требовательностью. Да и какая там требовательность! Тех, кто готовится к дебюту в качестве майко или гейши, их мамы, клиенты и старшие сестры всячески балуют. Пытаясь заинтересовать девочек, мамы еще до полноценного вступления в общину одевают их в наряд майко и водят на вечера, куда приглашаются популярные артисты или знаменитости из театра кабуки. Владелицы заведений рассчитывают, что девочки увлекутся звездами экрана и сцены и предвзятое мнение о ремесле гейши рассеется. Новенькие еще успеют познакомиться со скукой банкетов и надоедливостью клиентов, а сначала им надо показать привлекательные стороны жизни гейши.

Ититаро, гейша старой школы, такое баловство современных майко считает постыдным. Ей сейчас восемьдесят лет, она давно оставила ремесло и теперь владеет чайным домиком «Накагава» в Понтотё. Под именем Ититаро она была одной из младших сестер самой первой Итико. Она считает, что современные гейши растеряли хорошие манеры, в их выступлениях уже нет былого артистизма, они разучились культурно разговаривать, у молодежи и в зачатке нет ни чувства ответственности, ни должного уважения к старикам. «Они думают только о себе», – заключает она, постукивая при каждом слове длинной трубкой о край пепельницы. Молодые гейши между собой называют ее старой ворчуньей и антиквариатом из-за ее старомодной трубки и вечного недовольства. Охотников переносить страдания ради искусства в наши дни отыскать не так-то просто.

Если у женщины на макушке есть совершенно круглая маленькая проплешина – это верный знак того, что в юности она была майко. У моей окасан, хозяйки «Мицубы», имеется таковая, и она называет ее «медаль почета майко». Такая плешка образуется от постоянного завязывания волос на макушке в узел, который служит основой для прически майко. С годами волосы там выпадают, а новые не отрастают. В повседневной прическе моей окасан проплешина тщательно спрятана, и о ее существовании знает лишь парикмахер. Когда окасан посещает салоны красоты в других городах Японии, она непременно похвастается перед косметичкой своей «медалью почета», которая свидетельствует о тяготах обучения. Единственный раз плешка доставила ей неприятные чувства – во время поездки во Францию, когда окасан не смогла толком объяснить ее происхождение французской парикмахерше. Бывшая гейша страшно переживала, что француженка сочтет ее лысеющей.

Нынче едва ли найдется бывшая майко с такой же отметиной. Их шевелюры теперь в полной безопасности, потому что девушки начинают работу в семнадцать, а не в двенадцать-тринадцать лет, как раньше. Хотя, по мнению Ититаро, это лишнее свидетельство умирания искусства гейши, с точки зрения более современных японцев дело майко и гейш по-прежнему заслуживает уважения и восхищения.

Глава 4
История Понтотё

Лунный вечер в Понтотё:

На бамбуковых жалюзи прохладных террас

Манящие тени бумажных фонариков.

Из коуты Понтотё

Мосты и реки

Название Понтотё на слух японца звучит довольно странно. Слово явно неяпонского происхождения, и о его этимологии ведется много споров. Самое правдоподобное предположение указывает на португальские корни: понто очень близко к португальскому ponte, что значит «мост», весьма характерная деталь данной местности. Восточной границей квартала Понтотё служит участок набережной реки Камо в том месте, где Третья и Четвертая аллеи пересекают довольно широкое, но мелкое русло, образуя южную и северную границы района. Речка Такасэ, по существу узкий канал, проходит вдоль западной стороны Понтотё; через нее во многих местах переброшены мостики. На выходе из Понтотё не ступишь и десяти шагов, чтобы не оказаться на одном из мостов. Но при чем тут Португалия?

В конце XVI века Японию посетили португальские миссионеры. Их пребывание было кратким, но оставило в истории страны ощутимый след. Под влиянием иноземцев самые могущественные самураи и влиятельные землевладельцы перешли в христианскую веру. Поскольку по пятам за проповедниками Евангелия шли колонизаторы, проницательный сёгун Токугава Иэясу в 1614 году запретил христианство в Японии. Но до своего изгнания святые отцы свободно ездили по Японии. Их необычный вид и одеяние произвели на простой народ неизгладимое впечатление. Вполне возможно, что отсюда и получило распространение модное словечко, которое в конце концов вытеснило исконное название данного места, обозначенное на картах как Синкаварамати. В старину, как и ныне, японцы частенько заимствовали слова из других языков, прельстившись их новизной.

Произношение первого иероглифа в названии Понтотё как пон совершенно чуждо японскому языку. Даже сами жители порой читают это название как Сэнтотё. В отрыве от написания, на слух сэнтотё может восприниматься как «улица лодочников». И такой этимологии тоже может быть дано правдоподобное объяснение, потому что жители Понтотё всегда так или иначе были связаны с рекой. До того, как квартал стал местом досуга и развлечений, здесь обитали главным образом углежоги и те, кто возил добытый уголь на лодках-плоскодонках в Осаку.

Река Камо малопригодна для судоходства, поэтому для решения транспортных проблем параллельно ее руслу был прорыт канал Такасэ. В XVII веке все дома и лачуги между Третьей и Четвертой аллеями ставились лицом к новому каналу, где производилась погрузка барж и лодок. В том, что люди разворачивают жилище к тому месту, где добывается хлеб насущный, ничего необычного нет. Но в результате к чудным видам на воду и Восточные горы за рекой здания обращены задворками.

Если канал Такасэ служил хозяйственным нуждам, то Камо была украшением города. Не вполне пригодная для судоходства, она стала местом, где полоскали длинные полотнища свежеокрашенных шелков. Яркие цветные ленты и отрезы тканей для кимоно в струях чистой воды – любимая тема японских поэтов и художников. Другой почерпнутый у реки художественный образ – маленькая водяная птичка тидори (ржанка), с жалостными криками порхающая над речными перекатами. Эта птичка стала фирменным знаком и символом гейш Понтотё, а «Танец реки Камо» – их главным художественным номером.

Преобразование «улицы лодочников» в квартал гейш повлекло за собой, в первую очередь, разворот фасадов зданий от канала Такасэ к реке Камо. С начала XVIII столетия в Понтотё начало развиваться новое ремесло, связанное с водой и рекой, но отличное от занятия лодочников: «водяной бизнес», как здесь называют предпринимательство в сфере развлечений. На смену труду экипажей барж и лодочников на Такасэ сюда пришел пленительный промысел гейш и чайных домиков, стоящих теперь лицом к реке Камо. Все здания на восточной стороне Понтотё оборудованы террасами, обращенными к реке. Это просторные деревянные помосты, в теплое время года увешанные бумажными фонариками, где выступают гейши. Лето в Понтотё слывет лучшим временем года. Прохладный ветерок покачивает яркие бумажные фонарики, а вечерняя даль разрисована лиловыми очертаниями гор, плавно переходящими в акварельную мягкость серых оттенков. Каждый чайный домик теперь не жалеет денег на кондиционеры, которые куда надежнее обеспечивают прохладу, чем речной ветерок, так что просторные веранды используются уже не так часто, как раньше. Но когда под вечер зной спадает и липкая духота не загоняет публику под защиту кондиционера, фонарики вновь зажигаются, расстилаются циновки и гости чайных домиков выбираются на воздух.

Понтотё с его хрустально чистой рекой и видом на горы, дымчато-красные весной, ярко-зеленые летом и в пунцовых листьях клена осенью, служит дивным местом для отдыха и развлечений, равных которому трудно сыскать. Также здесь находится огромный храм Гион. В его честь называется община гейш, расположенная поблизости от святилища, а Понтотё находится в нескольких минутах ходьбы через мост Сидзё. Японские храмы, особенно такие, как Гион, всегда привлекали массу паломников, которые не считали зазорным после богомолья предаться более земным радостям в расположенных рядом увеселительных заведениях. В Японии многие городские кварталы и районы сельской местности вблизи храмов и других святых мест открывали заведения с хорошенькими девушками, которые подавали богомольцам питье и еду. Со временем стихийные поселения превращались в места обитания гейш.

Легальная проституция

В эпоху Эдо (1600–1867) всякие зрелища и увеселения, особенно с участием женщин, подлежали строгому правительственному контролю и надзору. Проституция была допустима, но при условии получения официального разрешения и под наблюдением властей. Нелегальная же торговля любовью, которой занимались подпольно или просто из любви к искусству, всегда была головной болью для властей предержащих. Но, как можно наблюдать повсюду, несмотря на гонения, презренное занятие так и не удалось искоренить. Власти время от времени накидывались на таких проституток с жесткими репрессиями; в зависимости от того, откуда дули ветры общественной морали, отлавливались любительницы нелегального промысла или массово изымались ранее выданные разрешения у проституток из кварталов. Задержанных женщин загоняли в Симабару, так называемый лицензированный квартал Киото, где проституция существовала официально.

Симабара, как и аналогичный квартал Ёсивара в Эдо (прежнее название Токио), просуществовавшая до 1957 года, находилась на окраине города. Ее обитательницы делились на несколько четко разграниченных сословий и содержались в изоляции друг от друга и от остального мира. Обитали они за высоким забором, и жизнь их была строго регламентирована. Так японский сёгунат пытался удержать в руках бразды регулирования общественной морали. Кроме непосредственно проституции к строго определенным местам приписывался и ряд других женских занятий в области развлечения и обслуживания. Ремесло гейши относилось к числу именно таких. Вступление в сексуальные отношения с клиентами гейшам запрещалось.

Различия между проституткой и гейшей существуют испокон веков. Теоретически гейша никогда не считалась проституткой, но жизнь далека от теорий и правительственных уложений. «Сначала пусть раздвинет ноги, а потом послушаем голос» – так шутят над гейшами в заведениях самого низкого пошиба. Однако настоящее представление гейш не предполагает секса в конце сеанса, и знание «сорока восьми поз» не входит в ее творческий репертуар.

Профессионалками в области секса выступают юдзё, японские куртизанки. При посвящении в токо но хиги, тайное учение спальни, юную юдзё детально и на практике обучают ублажать мужчин в постели – вызывать у них скорый оргазм и самой изображать высшую степень наслаждения. К тому же жрице любви надо уметь беречь свои силы, и юдзё гордятся своими способностями в этой области. Лобковые волосы у них тщательно выщипаны и подстрижены, и опытный повеса по одному взгляду на то, как юдзё ухаживает за интимной зоной, способен определить ее сексуальные достоинства.

У японцев XII–XVIII столетий секс с женой служил для получения потомства, а с куртизанкой – для удовольствия. Существует такая пословица: «Птичка в клетке (речь о юдзё), что поет по ночам, выше ценится», однако «ночное чириканье» (подразумевается оргазм) в родном доме не приветствовалось.

Юдзё, разумеется, хорошо знали, что жженый тритон, угри и корни лотоса служат надежным афродизиаком, а кольца беш де мэр (морских слизняков, отвратительных не только на ощупь, но и на вид), надетые на пенис, действуют не хуже презервативов с усиками. Но с точки зрения технологии секса, известной в Америке к 1980-м годам, ничего особенного секреты юдзё не предлагают. Например, существенным вкладом японских куртизанок в сокровищницу эротического стимулирования считается их виртуозно возбуждающее умение касаться губами губ, которое у японцев именуется сэппун, а у нас называется поцелуем.

Лишь немногие из долгих часов, что мужчины в прежние времена проводили в кварталах удовольствий Ёсивара, посвящались сексу. Остальное время отдавалось общению – дружеским застольям, поэзии, щегольству, пению, танцам. Притягательность Симабары и Ёсивары заключалась в романтике, изяществе и наслаждении, процветающих в единственном месте, где значение имеют не жестко закрепленные социальные классы феодального общества, а деньги, личное обаяние и ум.

Гейши-мужчины

На сцену в ходе подобных увеселительных вечеров с участием юдзё первые гейши вышли в самом начале семнадцатого столетия, и были они… мужчинами. Их звали шутами (хокан) и барабанщиками (тайкомоти). Они смешили своей веселой болтовней и сальными шутками юдзё и их клиентов. Это были комедианты и музыканты, ставшие неотъемлемой частью застолий и вечеринок. В 1751 году посетители одного из борделей Симабары с удивлением обнаружили, что в их развеселое общество гордой походкой вступила барабанщица-женщина – онна тайкомоти. Она получила название гейко, как по сей день называют гейш в Киото. Через несколько лет свои «шутихи» появились в Эдо. Там их стали называть онна гейша, гейша женского пола[11]. К 1780 году гейши-женщины по численности перегнали мужчин, и последних стали называть отоко гейша. К 1800 году ремесло целиком отошло к женскому полу.

Хотя свежесть впечатлений от гейш прошла, их популярность в полусвете только росла. Кварталы проституции в городах к тому времени уже существовали полтора столетия, и юдзё постепенно утеряли навыки в изящных искусствах и ведении беседы. Да и сами развлечения в лицензированных кварталах, пожалуй, слегка устарели. Гейша ворвалась в этот застойный мирок подобно урагану. Она была обаятельна, умела петь и позабавить компанию, а кроме того, могла свободно передвигаться и не была привязана к определенному месту, как поднадзорные юдзё. Официально считалось, что гейши, будь то мужчины или женщины, занимают самое низкое положение в обществе, но даже высокопоставленные юдзё проигрывали им. Свежие лица гейш и их мастерство игры на сямисэне отняли у куртизанок всю клиентуру.

Слово «гейша», буквально означающее «художник», со второй половины XVIII века вошло составным компонентом в целый ряд понятий, обозначающих род занятий для женщин в сфере развлечения и обслуживания: сиро (белая) гейша означает женщину, которая просто выступает перед публикой, в отличие от гейши короби, которая «кувыркается»; гейша кидо (ворота) стояла при входе в помещение, где происходило представление, и зазывала зрителей игрой на сямисэне, тогда как дзёро (шлюха), надо понимать, занималась совсем иным делом. Примерно в 1770-е годы молодые танцовщицы (одорико) в феодальных городах стали называться мати гейшами (городскими), в отличие от работниц кварталов разрешенной проституции тех городов, где это ремесло получило особо широкое распространение. Мати гейши, в свою очередь, получили свои клички, одна из них нэко (кошечка), в написании которой обозначено все приятное и не очень, что можно получить от уличной «кошечки».

Гейшам, работавшим в лицензированных кварталах, запрещалось спать с клиентами юдзё. В 1779 году ремесло гейши было объявлено самостоятельной женской профессией, для разработки правил которой и контроля их соблюдения создали специальное учреждение – кэнбан. Гейшам не дозволялось носить слишком яркие кимоно, навешивать на себя драгоценности и украшать прическу гребнями и заколками. Им нельзя было садиться рядом с гостями и предлагать себя в качестве юдзё любым другим способом. Если куртизанка обвиняла гейшу в том, что та сманила ее клиента, кэнбан проводил расследование. В случае доказанной виновности гейшу могли отлучить от дела на некоторое время, а то и навсегда.

Статус мати гейши определялся менее четко. Среди них были такие, которые могли «даровать подушку», и такие, которые делать этого не смели. Вопрос о ремесле гейш и проституции издавна был основательно запутан. Во всяком случае, феодальные правители считали его именно таким и многократно предпринимали серьезные административные меры, чтобы между двумя видами деятельности соблюдалось различие. Частое обращение к законодательству в этой сфере показывает, что устранить путаницу так и не удалось. В то же время в 1957 году официальную проституцию в Японии запретили, однако гейш не тронули. Это ли не лучшее свидетельство того, что, по своей сути, в самом истинном и лучшем значении слова, гейши проститутками считаться не могут?

«Водяной бизнес» Понтотё

В эпоху Эдо не только проституция, но и любая деятельность, имеющая привкус порока, требовала специального разрешения. О постепенном повышении статуса Понтотё в качестве увеселительного квартала можно судить по взаимосвязи между чаем, женщиной и песней. В 1712 году власти города дали разрешение на организацию в Синкаварамати, то есть в Понтотё, тяя – чайных домиков (по существу, закусочных, буфетов). В подобных заведениях работали тататэ онна (женщины, готовящие чай), иначе говоря, официантки, которые должны обслуживать посетителей. Это послужило началом новой для Понтотё «водяной коммерции». Позже такие заведения начали открываться и в других районах города, в частности в Камиситикэне и Гионе. Столетия спустя здесь образовались прославленные общины гейш.

В 1770 году расплодившиеся чайные домики Понтотё стали обрастать филиалами в соседнем к северу квартале Нидзё-синти (нового Нидзё). Расширение территории влияния могло объясняться стремлением спрятать процветающую в заведениях нелегальную проституцию от недремлющего ока властей, строго следивших за Понтотё. В конце XVIII века нелегальная проституция захватила кварталы по обе стороны реки и приняла такой размах, что бордели Симабары стали жаловаться на конкурентов, которые их совершенно разоряли.

Симабара пользовалась монопольным положением на рынке лицензированной проституции. Естественно, многим хотелось заняться этим доходным делом и в других районах города: с такими запросами обращалась к властям масса народу. В 1790 году городские чиновники выдали лицензию на открытие борделей еще в четырех кварталах за пределами Симабары: в Гионе, Нидзё (куда входил Понтотё), Китано и Ситидзё. В 1813 году эти четыре района получили разрешение привлекать в увеселительные заведения и гейш, к тому времени завоевавших огромную популярность.

Вопреки всем правительственным ограничениям промысел Понтотё шел в гору, а сочетание в нем юдзё, гейш и неуклонно растущей численности так называемых проституток-любительниц сделало квартал настоящим раем для повес и распутников. Отряд нелегалок-любительниц, по мнению историков, поначалу формировался из жен и дочерей проживающих здесь лодочников: пока мужья и отцы ходили на баржах в Осаку, женщины принимали клиентов. Поскольку в обычные дни домохозяйки постоянно занимались разжиганием очага и заготовкой угля, для большей привлекательности им приходилось обильно пудриться, чтобы скрыть на лице следы сажи. Белая пудра (хаку), предположительно, породила прозвище таких «любительниц»: хакудзин. У этого слова есть и более широкая основа для фонетического каламбура, связанная с парой антонимов курото (что значит «профессионал», где куро – черный) и сироте («любитель», где сиро – белый). Как бы то ни было, хакудзин составляли группу самых дешевых жриц любви, работавших от случая к случаю. Для Понтотё они стали уникальным явлением, вплоть до начала двадцатого столетия сохранившимся в регистрационных актах и различных объявлениях от театральных афиш до приглашений на танцы.

Таким образом, к 1840 году в Понтотё и других аналогичных кварталах Киото сложился своеобразный стиль жизни. Даже будучи строго регламентированным, он оказался плодородной почвой для произрастания новых форм и жанров в литературе, музыке и изобразительном искусстве. То же происходило и в других крупных городах, и ярче всего – в столице феодальной Японии Эдо.

Писатель начала XIX века Такидзава Бакин упоминает такую деталь в зарисовке жизни кварталов сладострастия вдоль реки Камо: каждый вечер по широким берегам реки, словно грибы, вырастали крошечные хибарки, а на рассвете, когда ночные развлечения заканчивались, хибарки исчезали. А вот что у Бакина говорится о самом Понтотё: в тамошних гостиницах можно было нанять женщину на месяц. За двойную плату номера постоялец получал еду, выпивку, обшивание, починку и «обслуживание на подушке». Но женщины, которые занимались обслуживанием на подушке, по словам Бакина, не были официальными проститутками, и, в отличие от таю и тэндзин (куртизанок высшего разряда), носивших шелковое белье, у этих вульгарных дам под платьем вообще ничего не было! «Это быстро начинает надоедать», – жалуется писатель.

Разгул сексуальной вседозволенности в конце концов побудил власти наложить полный запрет на все подобные шалости. В 1842 году вышло несколько актов, названных реформой Тэмпо и направленных на исправление морали. Литература подвергалась жесточайшей цензуре, скабрезности выжигались каленым железом, юдзё лишались гражданских прав одной фразой кодекса: «Всем куртизанкам предписывается найти другую подходящую работу». Складывалось впечатление, будто общественная мораль упала до самого низкого уровня. Оставшиеся без работы владелицы борделей все следующее десятилетие беспрестанно ходатайствовали о возвращении отнятых лицензий, но безуспешно.

Гостиницы и чайные домики оказались в крайне трудном положении и не сумели бы выжить, если бы не одна умная официантка по имени Хайзэн (что означает «обслуживание стола»). В то время на стол в чайных домиках подавали специально нанятые мужчины. Упомянутая девушка решила научиться этой профессии, после чего стала законодательницей новой моды: повсюду в качестве подавальщиц теперь нанимали женщин. Когда гость говорил: «Позовите Хайзэн» (буквально: позовите накрыть на стол), появлялась женщина, составлявшая ему компанию как во время еды, так и после нее. Таким образом Понтотё вышел из положения и удержал клиентов.

Политика и покровительство

Наконец в 1851 году правительство смягчилось и вернуло четырем кварталам развлечений ранее отнятые лицензии. При этом, однако, оговаривалось, что те, кто займется увеселительными делами вне установленных пределов района, будут строго наказаны. Метания властей, которые то выдавали лицензии, то отбирали их, свидетельствуют о неспособности чиновников разобраться с проституцией в стране: с одной стороны, официальная мораль требовала закрытия борделей, с другой – нельзя было не признать естественность человеческих потребностей, которые к тому же можно (а значит, нужно) контролировать и облагать налогами.

Не последнюю роль в попытках поставить вопросы общественной морали под свой надзор играла заинтересованность властей в том, чтобы получить возможность следить за подозрительными элементами и знать, где их легко отыскать. Заведения для развлечений и удовольствий всегда служили прибежищем разнообразным уголовникам, а с 50–60-х годов девятнадцатого столетия – и политическим заговорщикам. Можно нередко услышать, что планы свержения сёгуната Токугавы, приведшие к восстановлению в Японии императорской власти, задумывались мятежными самураями именно в чайных домиках Гиона.

Некоторые из организаторов ставшего успешным заговора против сёгуната впоследствии женились на возлюбленных гейшах из Гиона. Они привезли своих жен в Эдо, который с тех пор стал называться Токио (Восточная столица), и бывшие гейши в качестве супруг государственных лидеров обрели большое влияние. Надо сказать, что гейши Понтотё в те времена были в числе тех, кто желал сохранить существующий строй и поддерживал сторонников сёгуната. Но говорит это не столько о настроениях в самом Понтотё, сколько о том, что каждой общине гейш покровительствовала своя политическая группировка. Откровенные разговоры клиентов, идущие в присутствии гейш и сегодня, означают, что у каждого политического лагеря есть излюбленные заведения, куда чужаки не допускаются. Неписаный кодекс чести гейш не позволяет разглашать услышанное, но зачем рисковать?

Как бы то ни было, частичное послабление проституции в 1851 году снова отменили в 1855-м. Всех жителей Понтотё собрали в ближайшем храме и сообщили, что, хотя магистрат сожалеет о причиняемых гейшам неудобствах, все проститутки должны собрать вещи и готовиться к очередной депортации в Симабару, где им и место. И снова у жриц любви было два пути: отправляться в Симабару или уходить в подполье. В ход пошли оба. Четыре года спустя район Нидзё-синти опять получил разрешение на открытие публичных домов, и в Понтотё появились новые чайные домики. Оттуда ведет свое начало «Даймондзия», материнский дом современного «Дай-ити», отпочковавшегося в первом десятилетии XX века.

Золотой век

Шестидесятые годы XIX столетия стали своего рода золотым веком гейш. Атмосфера непринужденности, создаваемая гейшами, резко отличала чайные домики от борделей Симабары. Куртизанки выглядели устаревшими и потрепанными в сравнении с гейшами, которые одевались по последней дамской моде, а часто и выступали законодательницами стиля. Если обитательниц публичного дома интересовали только деньги[12], то у гейши была душа, она могла быть преданным другом и умела ценить галантность. В то время в общественном плане все большее значение приобретали вкус женщины, ее изящество и благородство, и у обитательниц чайных домиков все это было. Рискуя жизнью, гейши Киото спасали любовников, выступивших против могущественной власти, и тем самым доказали свою преданность и отвагу. Когда дело противников режима победило, эти женщины стали национальными героинями и создали яркий романтичный образ, позднее получивший название гейши мэйдзи.

В 1870-м, на третий год императорской эпохи Мэйдзи, Понтотё был провозглашен независимой общиной гейш – ханамати (кварталом цветов). Жизнь в Киото, бывшем центром политической активности на протяжении нескольких лет и сплотившем монархистов Японии вокруг восстановления императорской власти, сразу затихла, когда сам император и его правительство переехали в Токио. Если город в целом после этого поблек, то кварталам развлечений и удовольствий перемена грозила катастрофой.

В 1875 году мэр Киото придумал, как возродить роль знаменосца духовной жизни: он решил проводить весенний фестиваль, чтобы привлечь туристов со всей Японии и даже из зарубежных стран. Гвоздем программы фестиваля должны были стать выступления танцевальных ансамблей гейш всех трех восстановленных в городе общин. Фестиваль намечалось проводить во время цветения сакуры, поэтому праздник получил название «Танцы вишни». Его рекламе была посвящена специальная брошюра на английском языке, и открывался он самым знаменитым танцем «Мияко одори» из Гиона. Понтотё, со своей стороны, способствовал успеху мероприятия, показав свой «Камогава одори» («Танец реки Камо»). С 1952 года все три общины ежегодно проводят праздники танца под тем же названием, а Гион и Понтотё устраивают их даже два раза в год, и это стало традицией.

Так японская гейша опять выступила в новой и несколько иной роли: она стала главным действующим лицом публичных зрелищ, пропагандистом и защитником региональной самобытной культуры, эстрадной звездой. Для первой постановки «Камогава одори» как зрелищного мероприятия в городе не нашлось эстрадной площадки. Сцену сделали в городском лектории, а гримерной и артистической уборной стал двор прилегающего к лекторию буддийского храма. Сто двенадцать гейш Понтотё разделились на четыре сменяющие друг друга группы. В день, когда одна выступала, три другие занимались своим обычным делом в чайных домиках, обслуживая и развлекая гостей. Затея удалась на славу. Честолюбивый девиз «За процветание Киото» первой танцевальной программы Понтотё, премьера которой прошла в марте 1872 года, полностью себя оправдал.

Эмансипация

Большой и радостной неожиданностью для гейш и их горячих поклонников стало постановление правительства Мэйдзи в октябре того же года о предоставлении гейшам и проституткам гражданских прав. Хотя новый декрет в некотором отношении повторял положения реформы Тэмпо (в обоих документах женщинам предлагалось и рекомендовалось ставить перед собой более благородные цели), подтекст привычно звучащих формулировок нового указа значительно отличался от того, что подразумевали феодальные уложения тридцатилетней давности.

Еще не оперившееся правительство Мэйдзи было вынуждено решать не только внутренние проблемы вновь объединенной нации: оно столкнулось с необходимостью определить свои позиции независимого государства в мировом сообществе. Япония чувствовала на себе пристальный взгляд иностранных держав, прежде всего Запада, и была очень заинтересована в том, чтобы выглядеть современной, отвечающей требованиям века и, главное, цивилизованной. Официально разрешенная в Японии проституция заставляла морщиться чопорных европейцев Викторианской эпохи, цивилизованность общества с такими обычаями могла ставиться под сомнение. Между тем, если присмотреться к тщательно продуманной системе кварталов удовольствий Японии XIX века, можно увидеть благородную утонченность и высокую культуру, каких не знала мировая история. Но понятие цивилизованности в ту пору имело иное толкование, а Япония хотела и всячески стремилась приспособить свои культурные традиции к меркам западной цивилизации.

После декрета правительство Мэйдзи в контактах с представителями мирового сообщества могло щегольнуть своим либерализмом в области гражданских прав, зато женщин Японии эмансипация застала врасплох. Многие стали обращаться к властям с просьбой разрешить им вернуться к привычным занятиям. На практике «либерализация» ремесла гейш и проституции вместо ликвидации порочной системы лишила известное число женщин, ранее занимавшихся законным делом, работы и средств к существованию. Но была и другая, светлая сторона: впервые японской женщине дали возможность во всеуслышание выразить свои чаяния и заявить о своих требованиях.

В результате гейши и проститутки были освобождены от долгов владельцам заведений, договорный срок ученичества был ограничен семью годами, и продлить его разрешалось только при согласии обеих сторон. Полномочия выдавать женщинам лицензии на право работать гейшами и юдзё перешли непосредственно городским властям. Гейши находились в менее стесненном положении, чем проститутки, так что некоторые права и возможности нового трудоустройства, предусмотренные законом, ничего особенного им не давали. Если гейша не желала оставлять свой промысел, она шла в городскую управу и получала там разрешение. Но общее политическое веяние изменилось. Набирала обороты развернутая и направлявшаяся правительством кампания «практицизма», нацеленная на обретение Японией международного статуса современной индустриальной державы. В стране складывалась обстановка борьбы со всякими проявлениями фривольности, что крайне негативно сказалось и на гейшах Понтотё.

Мастерские женского рукоделия

По закону об эмансипации женщин гейши могли оставить свое занятие и вернуться в родительский дом. Однако большинство возвращаться в родной дом не пожелали, и в 1874 году местные власти были вынуждены дополнить закон положением, который давал женщинам возможность продолжать работу на прежнем месте. Но их стали облагать налогом из расчета месячного дохода, поступления от которого направили на финансирование мастерских женского рукоделия, где участницы могли обучиться разным полезным профессиям, позволяющим при желании найти подходящую работу. Считалось, что такое желание у женщин имеется. Посещение занятий в мастерских было обязательным, и, если гейша их пропускала, ее лишали права заниматься своим ремеслом.

Из описания работы мастерских можно заключить, что они были не столько местом обучения, сколько производством с потогонной системой. Во всяком случае, сложно представить заведение, где сотни гейш целыми днями усердно трудятся. Мастерские подразделялись на восемь видов, в основном связанных с производством одежды: там были швейные, ткацкие, прядильные, вязальные и вышивальные цеха, а в некоторых обрабатывали шелковые коконы и разводили шелковичных червей. В процессе такого обучения женщины выпускали товарную продукцию, доходы от которой шли на содержание и дальнейшее обустройство мастерских. Кроме производственной практики женщины изучали письмо, арифметику, им давали уроки музыки и танца.

Некогда служительницы кварталов развлечений в ожидании клиентов коротали время, подсушивая, измельчая и смешивая чай. Это занятие стало метафорой праздности гейш и юдзё. Теперь же вместо уютного перебирания чаинок они должны были заниматься полезным трудом на ткацком производстве.

Когда гейша требовалась в чайном домике, в регистратуру посылали человека сообщить, что гейшу X вызывают в чайный домик Y для клиента Z. Из регистратуры соответствующее указание направлялось по месту работы гейши, и та бросала коконы и брала сямисэн, получая передышку от «учебы». Если в чайном домике гейша освобождалась раньше закрытия мастерской, ей предписывалось вернуться на рабочее место. Вместо того чтобы увлечь женщин общественно полезной работой и привить им любовь к труду, кампания ремесленных мастерских, скорее всего, давала обратный результат, и традиционные занятия гейш казались женщинам куда более привлекательными. Эксперимент с «обучением» продолжался несколько лет. В 1881 году власти Киото объявили, что отныне посещение мастерских будет добровольным, и в Понтотё немедленно отменили все уроки, кроме музыки и танца.

Стандартизация

Однако попытки властей упорядочить деятельность гейш на этом не закончились. Выше упоминалось, что вся жизнь кварталов удовольствия с самого их зарождения находилась под внешним контролем и наблюдением. Фактически само лицо этих районов в значительной мере формировалось их специфической обособленностью и изолированностью, но в пределах рамок и лимитов, установленных для каждого района, внутреннее развитие шло спонтанно. Известная свобода и разнообразие условий в замкнутых островках феодального общества делали их непохожими друг на друга. Благодаря строгому территориальному разграничению общины стали свободной зоной как в локальном, так и в социальном отношении: там можно было фантазировать, допускать различные вольности и шиковать.

Основной целью реформ феодального периода было допущение известной свободы личности с периодической чисткой очагов порока. Чиновникам правительства, определявшим политику сёгуната в этой области, не приходила мысль совершенно изменить характер кварталов удовольствия.

В этом состоит главное отличие правительственных шагов, проводимых прежде, и мер, обнародованных режимом Мэйдзи. Некоторые историки считают самым важным аспектом первых этапов модернизации японского общества создание действенного, отвечающего требованиям времени аппарата управления страной, способного систематизировать и упорядочить социальные ресурсы, придать их использованию разумный и рациональный характер. Вместо того чтобы полагаться на волю случая, традиции или интересы одного привилегированного класса, правительство выбрало рациональный подход: определив цель, оно систематически внедряло в жизнь наиболее эффективные меры достижения этой цели. Подобная рационализация охватила самые разные сферы общества, и мир гейш не стал исключением. Примером тому может служить стандартизация заработка служительниц чайных домиков.

В 1886 году был установлен твердый тариф на услуги гейш Понтотё. Прежде размер оплаты определялся путем договоренности заведения и клиента. Каждая гейша могла претендовать на определенную сумму вознаграждения в зависимости от популярности и мастерства, а клиент расплачивался сообразно толщине своего кошелька. Торговаться считалось неприличным, и гонорары за услуги гейш значительно различались.

Введение твердого тарифа меняло положение: плата для клиентов вводилась одинаковая, и вознаграждение для гейш, независимо от красоты, опыта и популярности, также устанавливалось одно, только с учетом рабочего времени. Эта система в основном действует и поныне.

Такой шаг может показаться незначительным, но последствия оказались далеко идущими. Впервые была предпринята попытка перевести ремесло гейши на деловые рельсы. В том же 1886 году вступил в силу ряд нормативных актов, касающихся надзора за деятельностью и налогообложением предпринимателей района Понтотё, причисленных к пяти официальным сферам деятельности. К ним относились гейши, проститутки, посредники, представляющие клиентам услуги тех и других, а также банкетные залы и дома свиданий. Владельцы двух последних были обязаны регистрировать всех клиентов с указанием их имени, возраста, места жительства и потраченной в заведении суммы. Эти сведения передавались в соответствующее учреждение к девяти часам следующего утра. О постояльце или клиенте, которые провели в таком доме более 24 часов, доносилось особо.

Можно ли считать деятелей эпохи Мэйдзи японскими викторианцами, вознамерившимися излечить страну от морального разложения? Пожалуй, нет. Многочисленные свидетельства из дневниковых записей, воспоминаний и литературных источников ясно обрисовывают их как мужчин, которые предавались утехам с тем же рвением, с каким работали на благо общества, и у которых гейши и проститутки особого раздражения вовсе не вызывали. В социальной атмосфере тех времен предосудительным, если не с моральной, то с общественной точки зрения, считалось швыряние денег на ветер, безделье и уклонение от обязанностей. Если посещение кварталов удовольствия не сопровождалось излишествами и эксцессами, то на это в обществе смотрели снисходительно. Если же поведение клиента выходило за общепринятые рамки (а новые правила именно для того и вводились, чтобы эти рамки были четко определены и соблюдались), его за это вполне могли подвергнуть наказанию.

Правительство Мэйдзи изменило взгляд на кварталы удовольствий: их теперь считали не источником негативного влияния, а легальным местом отдыха от рутины повседневных забот. Кроме того, эти районы предполагалось включить в сферу налогообложения в интересах всего общества, а система надзора и учета во внутренней жизни таких кварталов позволяла властям следить за поведением и деятельностью своих граждан.

Такое вмешательство правительства во внутренние дела ханамати коренным образом отличалось от мер старого режима. Сёгунат старался сделать так, чтобы структура четко разделенного на классы общества точно соответствовала принятой доктрине государственного устройства. Но действия носили чисто внешний характер: законы, регулирующие расходы населения феодального государства, устанавливали разрешения и запреты для разных сословий во всех сферах жизни и быта, включая предметы одежды, фасон платья и материал для него, прически, украшения, домашнюю мебель и убранство, что в целом и составляло общественный порядок. Например, обыкновенные горожане, купцы и ремесленники не имели права носить стеганую одежду из шелка. Женам их также запрещалось наряжаться в яркие шелка и надевать тяжелые украшения. Крестьянам не просто не дозволялось носить шелковое платье: им предписывалось одеваться только в простые неокрашенные ткани без полосок и рисунка. Самурай не мог своим нарядом перещеголять владетельного князя. Короче говоря, социальная функция платья, которая у всех народов во все времена служила знаком социального положения человека, в Японии эпохи Эдо была канонизирована таким образом, чтобы четко указывать место каждого человека в строгой иерархии общества. Подробные правила существовали и относительно прически гейш. В отличие от куртизанок и проституток, носивших вычурные прически, гейшам полагалось укладывать волосы просто и безыскусно.

Вместе с тем надо отметить, что, законодательно закрепляя мелкие детали личного туалета, правители эпохи Эдо периодически пытались и вовсе прикрыть кварталы удовольствий, проводя в этих целях крупномасштабные акции. Их политика перескакивала от грошовых мелочей к тотальной пертурбации, не затрагивая того, что находилось посредине. Сёгунат даже не собирался менять сам характер таких кварталов, их начальную основу. Политика правительства Мэйдзи, напротив же, не впадала в крайности, но вольно или невольно, изменяя частности, произвела коренную перемену в том положении, которое занимала система кварталов удовольствий в обществе. В результате в период 1868–1911 годов начались перемены, которые создали сегодняшний феномен японской гейши.

Парадоксы модернизации

Девяностые годы XIX столетия оказались для гейш временем широкой популярности и процветания. Писатели сочиняли рассказы, в которых гейши представали в глазах общественности смелыми и романтичными героинями. В народе зародилась ностальгия по недавним временам Эдо, и гейши, носительницы духа Японии, купались в волнах всеобщего поклонения. Некоторые из них стали предметом обожания, поклонники собирали их портреты. Подростки бредили этими красавицами, как их сверстники более поздних поколений будут сходить с ума по звездам экрана. К 1898 году в Японии насчитывалось 25 тысяч гейш.

Одной из процветающих общин гейш была ханамати Симбаси в Токио. Ей покровительствовала правительственная верхушка из военных и близких к ним промышленников. В 1895 году вся Япония торжествовала в связи с победоносным завершением войны с Китаем, и лучшего места для военачальников отметить такое событие, чем чайные домики и рестораны с гейшами, невозможно было придумать. Гейши, конечно, считались самыми горячими патриотками. Известный политик Кацура Таро, занимавший в 1902 году пост премьер-министра, в своих мемуарах вспоминает банкет, на котором одна молодая гейша исполняла оригинальный танец, построенный на восхвалении знамени Страны восходящего солнца. Девушку звали Окои, потом она стала любовницей премьера, который на первой их встрече восхитился ее патриотизмом.

Собравшись с духом после победы над Китаем в 1895 году, Япония в 1904 году развязала войну с Россией. Это событие также всколыхнуло патриотические чувства японцев, все они стремились внести свой вклад в разгром русских. И снова гейши поддержали страну. Уже через неделю после объявления войны была созвана национальная конференция Федерации домов гейш с целью координировать помощь своим подругам, служившим при тыловых частях японской армии. В порядке такой помощи, полные благородства и патриотизма, участницы конференции решили на время войны отказаться от обычая надевать три кимоно одно поверх другого и ограничили себя только двумя – разумеется, верхними.

Федерация

На первом этапе Федерация домов гейш времен войны стала объединяющим центром особого женского движения. Изначально союз организовали гейши и владельцы чайных домов в токийских кварталах Симбаси и Янагибаси – двух самых престижных и прогрессивных общинах столицы. В Токио была двадцать одна община, и в конфедерацию вошли все, кроме одной ханамати (она называлась Ёсивара и имела правительственную лицензию), а потом к ним начали присоединяться сторонники из районов за пределами столицы.

Федерация разработала общие и стандартные для профессии правила поведения и учредила дисциплинарный порядок наказания нарушительниц. В руководстве федерации были представлены все ханамати в количестве от одной до пяти гейш и владелиц домов. Съезды собирались по мере необходимости, когда требовалось решить ту или иную проблему. Также правление федерации разработало устав из двенадцати параграфов. Основные положения устава наделяли правление полномочиями разрешать прием новых гейш в члены объединения, исключать за нарушения и собирать отчеты о жизни общин для ведения официального реестра организации. Этот реестр позволял документировать состояние дел и следить за тем, чтобы исключенные из общин гейши не могли устроиться на работу в других ханамати федерации. Несмотря на строгость формулировок устава, в его заключительном параграфе допускалось снисхождение к гейшам, которые раскаялись в своем проступке; в этом случае им позволялось вернуться на прежнее место работы.

По существу, Национальная федерация домов гейш была профсоюзом, подобным объединению, скажем, плотников, где внутренние правила и нормы разрабатывались самими членами союза. Со времен Эдо такие организации получили достаточно широкое распространение по всей стране и обрели значительный общественный вес. Там был в ходу такой инструмент воздействия на членов союза, как черные списки, попасть в которые означало гарантированно потерять работу. Нечто подобное создавалось и внутри «мира ивы и цветов». На протяжении двух столетий существование гейш определялось правилами и нормами, которые устанавливались властями извне, теперь общины перешли к демократическому самоуправлению.

Два первых десятилетия XX века гейши все еще обязаны были получать лицензию у городских властей, их заработок облагался налогом, зато у них сложился влиятельный совет, способный выразить их профессиональные интересы. Иными словами, гейши теперь стали сами определять, кто такая гейша и каким профессиональным требованиям она должна отвечать.

Но в конце этого периода Федерация домов гейш стала разваливаться. Отчасти это объяснялось ростом численности участниц общин. Если в 1905 году в Токио было около 2300 гейш, то в 1920-м их стало почти десять тысяч. Помимо необходимости сдерживать приток новых тружениц кварталов удовольствия федерация постоянно сталкивалась с последствиями прежних модернизаций в ханамати. Возникли серьезные противоречия в определении профессиональных требований, прежде всего характера гей, то есть искусства, каким должна обладать гейша; еще сложнее было регламентировать отношения с клиентами в быстро меняющемся обществе Японии двадцатых годов. Разрешить эти принципиальные вопросы единственный представительный орган разношерстных общин гейш был не в силах. С другой стороны, многие ханамати воспользовались неразберихой и просто вышли из-под контроля. Прежнего единения, обусловленного патриотизмом военного времени, уже не было, и федерация окончательно распалась.

Старая мода

В конце 1920-х годов японской женщине хотелось выглядеть современной. А значит, обладать вещами с Запада, импортными или стилизованными под европейский образец. Западный стиль считался модным, а японский – устаревшим. Это поставило важнейшую проблему перед гейшей: до этого момента она была авангардом, зачинательницей новых веяний в быту и в искусстве, образцом социальной добродетели.

В последний период эпохи Эдо гейши и актеры кабуки считались настоящими законодателями моды в японском обществе. Рютэй Танэхико, автор нашумевшего романа «Гейша: тора но маки» («Гейша: книга тигра»)[13], замечает, что стоит гейше выйти в кимоно медового цвета с рисунком сот, как все горожанки тут же кидаются шить себе такое же. Все популярные мелодии и песенки, какие можно было услышать в городах и деревнях, создавались талантливыми гейшами. На гравюрах того времени, которые получили широкое распространение и, словно картины Тулуз-Лотрека, ярко отражают дух своей эпохи, очень часто изображались именно гейши и всевозможные сценки в кварталах удовольствий.

В то время как проститутки, запертые в лицензированных кварталах, придерживались довольно однообразного стиля одежды и поведения, гейши даже в рамках традиционной японской моды старались перещеголять друг друга новизной и свежестью нарядов. Но когда в Японию пришло западное платье, ситуация переменилась. Пытаясь следовать моде, гейши начали носить короткую стрижку и завиваться, и кое-кто перестал считать их гейшами.

Лет десять-пятнадцать служительницы чайных домиков старались сохранить лидерство в быстро меняющейся моде, даже когда ее повороты оказывались очень крутыми. Это был период экспериментирования. Путем проб и ошибок гейши пришли к выводу, что, гонясь за модой и стремясь быть современными, они теряют специфические черты, которые, собственно, и делают их гейшами. Именно тогда произошел резкий перелом в профессиональном характере и социальном положении гейши: из законодательницы моды она превратилась в хранительницу традиций. Благодаря этому консерватизму профессия гейши существует по сей день.

Глава 5
Обновление гейши

Ходить по гейшам – давний мужской обычай.

А современные молодые люди этим пренебрегают, с гейшами им скучно.

Хагивара Сакутаро. Син гейша рон (1927)

Всем известно, что гейша абсолютно необходима как социальная опора жизни.

Хаясида Каметаро. Гейша но кэнкю (1929)

Гейши и их соперницы

В северной части Понтотё по правой стороне улицы стоит большое желтое каменное здание рубежа столетий, которое называют Кабурэндзё. Оно было построено в 1902 году на регулярные отчисления с доходов гейш вместе с аналогичными отчислениями с чайных домиков, где они работали. На первом этаже расположен зал, на втором – раздевалки и классные комнаты. Подвал использовался как конторское помещение профсоюза гейш. Проектировалось Кабурэндзё как место, где гейши смогут репетировать и показывать публике танцевальную программу «Камогава». В тесном Понтотё просторные помещения Кабурэндзё очень скоро стали центром общественной жизни квартала. Здесь давались уроки пения, танца, игры на сямисэне и барабанах; когда же примерно в 1915 году вся Япония помешалась на европейских бальных танцах (по-японски – дансу), здесь впервые в стране гейши начали осваивать новую танцевальную манеру. Община гейш Понтотё тогда могла похвастаться своими исполнительницами дансу, безупречно и артистично кружащимися в современном светском танце. Они имели сумасшедший успех, когда отплясывали танго со своими столь же модерновыми кавалерами, покачивая традиционной высокой прической симада.

Гейши Понтотё всегда отличались новаторством. Эта репутация сохраняется и поныне, особенно в сравнении с соперницами из Гиона, что находится прямо за рекой. Обе общины считаются экстра-классными (хотя класс Гиона чуть выше), и близость во всех отношениях делает их удобной парой для сравнения и сопоставления. Танец «Мияко одори», который ставят гейши Гиона в оригинально-традиционном стиле, из года в год исполняется в неизменной сценографии[14]. Зрители хотят видеть его именно таким, и представление скорее напоминает ритуал. Понтотё, в отличие от Гиона, каждый раз представляет свой «Камогава одори» в новой редакции. Гейши также играют пьесы в стиле театра кабуки и ставят сольные танцевальные номера в классической манере. Однажды я слышала, как одна из гейш Гиона съязвила по поводу «Танца реки Камо»: для любителей искусства Гиона не редкость плохо отзываться о полном кипучей энергии танце Понтотё. Для некоторых, наоборот, больший интерес представляют танцы именно Понтотё, более свежие и живые, чем у Гиона. Короче говоря, в далекие двадцатые годы все, кто хотел посмотреть в Киото что-нибудь новенькое, шли на гейш Понтотё.

Однако в то время для развлечения и отдыха мужчины посещали не только гейш и все еще легальных, но уже наскучивших проституток. Именно тогда появились «девочки из кафе», дзёкю, прямые предшественницы современных хостес. Впервые гейши столкнулись с настоящими соперницами, которые отбивали клиентов. «Девочки из кафе» привлекали своей западной новизной. За ними не тянулся шлейф ассоциаций с затхлым Средневековьем, как у гейш с их долгой историей, и армия дзёкю стремительно росла за счет девушек города и деревни, мечтавших хотя бы пару-тройку лет поработать в этом дивном и новом для них мире. С 1930 по 1934 год число дзёкю с 50 тысяч выросло вдвое и значительно обошло гейш, количество которых за тот же период уменьшилось с 80 тысяч до 72 тысяч.

Наступил японский эквивалент «джазового века», и «девочка из кафе» оказалась его центральной фигурой. Гейши всеми силами старались не отстать, насколько возможно, обогащали свой репертуар и повышали мастерство, но с 1930-х годов диссонанс между сямисэном и саксофоном становился все заметнее.

Жан Кокто в Киото

В Понтотё следили за всеми культурными новшествами, как ни в одной другой общине гейш. К 1930 году весь второй этаж Кабурэндзё был переоборудован в танцевальный зал. Помимо танцев с клиентами гейши Понтотё ставили на сцене традиционные спектакли вроде пьесы «Сосна и бамбук», по ходу которой устраивали представления в стиле парижского кабаре «Фоли-Бержер». Тем временем чайные домики, место основной работы гейш, теряли клиентов, а с ними и доходы в таких размерах, что уже не могли модернизировать оборудование, чтобы приспособиться к меняющимся вкусам публики. В некоторых случаях, чтобы удержать посетителей, пристраивали танцевальные залы, подобно тому, как сейчас чайные домики устраивают у себя коктейль-бары. Большинство потенциальной клиентуры из молодежи, толпившейся в танцзалах, не было посвящено в тонкости и обычаи завсегдатаев чайных домиков, поэтому, чтобы завлечь молодежь, на стенах Кабурэндзё вывесили афиши, на которых было написано: «Если желаете посетить чайный домик, в отделе регистрации можете получить специальное приглашение». По этому приглашению молодой человек знакомился в танцевальном зале с гейшей, а после танцев мог провести с ней вечер по-японски в одном из чайных домиков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Работающих женщин в возрасте 25–55 лет (в основном замужних) в Японии около 25 процентов. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. авт.

Вернуться

2

В 1852 году эскадра коммодора Мэтью Колбрайта Перри прибыла в Японию, чтобы установить дипломатические отношения от имени США. – Примеч. ред.

Вернуться

3

«Двойная регистрация» ведет свое начало со времен, когда в Японии проституция была официально разрешена. Проститутки получали свою лицензию, гейши – свою. Одна женщина не могла иметь сразу обе лицензии, поэтому «двойной регистрацией» презрительно характеризовали гейш, занимавшихся проституцией.

Вернуться

4

Соответствует девятому классу. – Примеч. ред.

Вернуться

5

Японская лютня – щипковый трехструнный музыкальный инструмент.

Вернуться

6

Размер комнаты определяется количеством татами – плетенных из рисовой соломы циновок площадью около полутора квадратных метров, которыми застилают пол. – Примеч. ред.

Вернуться

7

В Японии, где крепкие и дорогие напитки употребляются понемногу, недопитые бутылки подписываются именами посетителей и хранятся в заведении до следующих визитов. – Примеч. ред.

Вернуться

8

Буддисты дают духу усопшего имя кайме, которое вырезается на надгробной плите.

Вернуться

9

Чайный домик (отяя) в Киото может служить одновременно и жилищем для гейш (окия), а вот в Токио это всегда совершенно разные заведения.

Вернуться

10

У церемонии есть два варианта: если женщина порывает с миром гейш навсегда (скажем, выходит замуж), она раздает красный рис; если ее уход не окончательный, то обычно раздается белый рис. Также гейша рассылает треугольные открытки с извещением, что отныне она возвращается к своему первоначальному имени.

Вернуться

11

Самой первой гейшей считается Касэн из дома «Огия» в Ёсиваре, которая сначала была юдзё, а затем, выплатив долги заведению, в 1761 году стала выступать самостоятельно как гейша.

Вернуться

12

У японцев есть пословица: «Не бывает квадратного яйца и честной юдзё».

Вернуться

13

Тора но маки означает «справочник, руководство», какими пользовались в школах искусств и ремесленных училищах. Определение тора (тигр) соответствовало учебнику высшей сложности. У гейш, конечно, никаких справочников и руководств по ремеслу не было; в данном случае заглавие пародирует распространенные в Японии издания разнообразных самоучителей.

Вернуться

14

В Гионе была одна-единственная преподавательница танца, знаменитая Иноуэ Ятиё, работавшая до глубокой старости. В 1955 году ей присвоили звание «национальное сокровище».

Вернуться