# Введение к диалогам Платона

Фридрих Шлейермахер

Введение Шлейермахера к диалогам Платона – революционный труд, положивший начало современной платоновской филологии. Его ключевые идеи: форма диалога неразрывно связана с философским содержанием; все диалоги представляют собой органическое целое, а не разрозненные тексты; Платон – самостоятельный мыслитель, а не просто летописец Сократа. Хотя многие конкретные положения Шлейермахера пересмотрены, его основной подход остаётся фундаментальным для изучения Платона. Книга предназначена для историков философии, филологов-классиков, студентов и преподавателей, специализирующихся на античной философии, а также для всех, кто интересуется творчеством Платона и историей герменевтики.

## Аннотация к Введению Шлейермахера к диалогам Платона.

Введение Фридриха Шлейермахера к диалогам Платона – это не просто предисловие, а фундаментальный труд, который произвел революцию в понимании Платона и заложил основы современной платоновской филологии.

Ключевые идеи

.

До Шлейермахера господствовало два основных подхода к диалогам Платона: Догматический: Диалоги рассматривались как набор доктрин и догм, которые нужно систематизировать (часто через призму более позднего неоплатонизма). Скептический: Диалоги считались чисто апонимическими (опровергающими) произведениями, не содержащими позитивного учения. Шлейермахер, будучи философом, теологом и блестящим филологом, предложил принципиально новый подход.

1. Платон как Художник-Философ Шлейермахер первым заявил, что форма диалога неслучайна и не является просто украшением, а неразрывно связана с философским содержанием. Философия Платона может быть понята только через то, как она представлена. Диалог – это не оболочка для учения, а само учение в действии.

2. Принцип " Органического Единства" всего корпуса Шлейермахер отверг взгляд на сочинения Платона как на разрозненные тексты. Он предложил рассматривать все диалоги как части единого, целенаправленно выстроенного и " органического" целого. По его мнению, Платон с самого начала задумывал представить свою философию как связную систему через последовательность диалогов.

3. Внутренняя система и порядок диалогов Исходя из принципа единства, Шлейермахер попытался выстроить идеальный порядок чтения диалогов, который отражал бы постепенное и последовательное раскрытие философии Платона перед читателем. Этот порядок основывался не на хронологии (которая тогда была неизвестна), а на педагогическом и систематическом принципе. Он разделил диалоги на три группы:

1. Основополагающие (или вводные) диалоги: Цель: Пробудить в читателе философское чувство, показать необходимость философии через осознание собственного незнания (апории). Примеры: " Апология Сократа", " Протагор", " Парменид", " Горгий", " Федон". Эти диалоги подготавливают почву, но не дают позитивного знания. 2. Подготавливающие (или конструирующие) диалоги: Цель: Построить позитивное учение, дать читателю инструменты и концепции для понимания высших истин. Здесь развиваются понятия идеи, души, любви (Эроса). Примеры: " Пир", " Федр", " Теэтет", " Государство".

3. Завершающие (или экспозиционные) диалоги: Цель: Представить полное и систематическое изложение философии, синтез всех предыдущих идей. Это кульминация всего проекта. Примеры: " Тимей" (философия природы), " Критий", " Софист", " Политик", " Филеб", " Законы".

" Сократический период" как миф Шлейермахер решительно отверг популярную и до сих пор существующую теорию о " раннем сократическом периоде", где Платон просто записывал идеи Сократа. Для Шлейермахера Платон с самого начала был самостоятельным философом, использовавшим фигуру Сократа как литературный персонаж для выражения своих собственных идей.

### Герменевтический подход.

Шлейермахер подходил к текстам Платона как к живым организмам, которые нужно " понять изнутри". Он применял свои герменевтические принципы (искусство понимания), стремясь постичь связь между автором, текстом и читателем. Задача интерпретатора – реконструировать изначальный замысел Платона. Критика и значение Значение: Подход Шлейермахера был грандиозным прорывом. Он сместил фокус с поиска догм на анализ литературной формы, контекста и педагогической стратегии. Его идеи легли в основу всей последующей платоновской науки. Критика:

Слишком стройная система: Современная наука, обладающая более развитыми методами хронологии (стилометрия), считает, что порядок диалогов был сложнее и не таким линейным, как у Шлейермахера. Пренебрежение развитием: Шлейермахер недооценивал эволюцию взглядов Платона на протяжении жизни. Его модель слишком статична. Спорная атрибуция: Некоторые его атрибуции диалогов к группам сегодня считаются ошибочными (например, помещение " Парменида" в первую группу).

Несмотря на то что многие конкретные выводы Шлейермахера были пересмотрены, его центральные идеи остаются в силе: Диалоги Платона – это целостный художественно-философский проект. Форма и содержание неразделимы. Платон – не просто летописец Сократа, а гениальный и самостоятельный мыслитель. Любое серьезное изучение Платона до сих пор так или иначе отталкивается от вопросов, впервые сформулированных Шлейермахером.

## Общее введение.

Греческие издания произведений Платона обычно предваряются биографией Автора, взятой из известного собрания Диогена Лаэртского. Но лишь самая неразборчивая приверженность старому обычаю могла бы удостоить переводом столь сырой компилятивный труд, составленный без всякого критического подхода. И Теннеманн в жизнеописании Платона, предваряющем его систему платоновской философии, уже подверг тщательному анализу эту и другие старые биографии Платона, сопоставив их с тем немногим, что в разрозненном виде встречается в других источниках. Поскольку же с того времени не было опубликовано ни сколь-либо существенно более глубоких исследований, ни открыто новых фактов, которые давали бы обоснованную надежду на то, чтобы намного превзойти уже проделанную в этой области работу, лучше всего отослать тех читателей, которые желают получить по этому вопросу подробные сведения, к тому, что они там найдут. И необходимость в чем-либо еще тем меньше, что ни один достойный читатель Платона не может питать мысли о желании извлечь из многообразных [источников] свет на воззрения философа, который мог бы осветить его произведения, рассказанные и искаженные мелочи, или эпиграмматические ответы, даже если бы они были несомненной подлинности – особенно учитывая, что в случае такого Автора разумный читатель берется постигать воззрения из самих произведений. Что касается более важных обстоятельств его жизни, тех точных сведений, из которых могло бы развиться глубокое понимание многих деталей в его трудах, то они, по-видимому, навсегда останутся недоступными для современного исследования. Настолько, что любое предположение на этот счёт было бы чистой догадкой. Зачастую в его текстах мы можем с уверностью указать на намёки, скрывающие некие личные отношения, но не в силах разгадать, что именно они означают. Более того, даже относительно более известных обстоятельств его жизни, его замечательных путешествий, к примеру, так мало определенного можно установить с уверенностью, что нельзя извлечь из них никакой особой пользы для хронологии и расположения его произведений, и самое большее, что мы можем, – это кое-где строить догадки с некоторой степенью вероятности о том, в каком месте первые прерывают последовательность вторых. Поэтому подобные частные предположения будут выдвинуты с большей пользой непосредственно в тех местах, где они, возможно, прольют вокруг некоторый свет. Безусловно, более уместным было бы, при условии что это возможно в установленных пределах, привести нечто относящееся к научному состоянию эллинов во времена, когда Платон начал свой путь, к успехам языка в отношении выражения философских мыслей, к произведениям этого рода, существовавшим в то время, и вероятному масштабу их распространения. Ибо по этим вопросам есть не только многое, что нужно объяснить точнее, чем это было сделано до сих пор, и кое-что совершенно новое для исследования, но, возможно, еще предстоит задать вопросы, которые, хотя для специалиста в этих предметах они не могут быть безразличны, до настоящего времени, однако, оставались, можно сказать, вовсе не затронутыми. Но развивать в связи друг с другом все новое и неясное в таких исследованиях не подходило бы для этого места; и некоторые частности даже в этой области, будь то в виде иллюстрации или в виде подозрений, направленных на опровержение того, что предполагалось до сих пор, лучше всего оставить для тех конкретных мест, к которым они относятся. К тому же, то, что является общеизвестным и уместно изложено в трудах немецких писателей, освещающих историю философии того периода, необходимо ровно настолько, насколько это абсолютно важно для подготовки к чтению сочинений Платона, – чтобы не бродить впотьмах и, таким образом, не упустить с самого начала до конца верную точку зрения для их понимания и оценки. Ибо эти сочинения повсюду полны явных и скрытых отсылок почти ко всему, как к более раннему, так и к современному. Подобным же образом и всякий, кто не обладает достаточным знанием несовершенного состояния языка для философских целей, чтобы чувствовать, где и как Платон стеснён им и где он сам напряжённо расширяет его границы, неизбежно поймёт своего автора неправильно, причём в большинстве случаев – в самых важных местах. О самой Философии мы здесь намеренно избегаем давать какого-либо предварительного изложения, даже если бы это было очень легко сделать или возможно уложить в сколь угодно малое пространство, поскольку вся цель этого нового изложения его works состоит в том, чтобы сделать возможным для каждого получить, через непосредственное и более точное знакомство исключительно с ними, собственный взгляд на гений и учения философа, вполне возможно, новый или, во всяком случае, более совершенный. И ничто, конечно, не могло бы эффективнее воспрепятствовать достижению этой цели, чем попытка, уже в самом начале, внушить уму читателя какое бы то ни было предубеждение. Поэтому всякий, кто до сих пор еще не был знаком непосредственно с этими произведениями, пусть оставит все, чему научили его внешние рассказы относительно их содержания и следствий, выводимых из них, пока что пребывать на своих собственных основаниях, и постарается забыть это; но тот, кто на основании собственного знания их уже составил для себя мнение, скоро почувствует, насколько, благодаря классификации, в которой он здесь находит эти труды расположенными, даже его собственные взгляды претерпевают изменение или, по крайней мере, лучше сочетаются между собой и обретают большую полноту и единство, поскольку он научается познавать Платона строже как Философского Художника, чем, несомненно, было до сих пор. Ибо из всех философов, когда-либо живших, никто не имел столь веского права, как Платон, во многих отношениях, выдвинуть слишком общую жалобу на то, что его недоразумевают, или даже не понимают вовсе. Самые грубые из этих недоразумений были по большей части устранены благодаря современным усилиям, заслуживающим всей нашей благодарности; между тем, всякий, кто наблюдает, как поверхностно или с чувством неуверенности, которое они тщетно пытаются скрыть, даже лучшие толкователи высказываются о целях отдельных произведений Платона, или как слегка и свободно они трактуют о связи предмета с формой в деталях, как и в целом, найдет достаточно следов, чтобы показать ему, что авторы этих взглядов, как бы они ни были выдающи, еще в целом не исходили из совершенного понимания рассматриваемого предмета, и что оно еще не доведено до той точки, до которой мы могли бы сами довести его даже при тех недостаточных средствах, которыми мы обладаем. И таким образом то чувство удовлетворения кажется несколько преждевременным, которое утверждает, что мы теперь в состоянии понять Платона лучше, чем он понимал себя; и это может вызвать улыбку, когда видишь, как не-платонически тот, кто питает такое чувство, приступает к исследованию Платона, который придает столь высокую ценность сознанию неведения. Он обманывает себя по крайней мере наполовину – всем тем, я имею в виду, в философии Платона, что может быть понято лишь способностью должным образом оценивать пронизывающее присутствие цели в связи его трудов и, насколько возможно, угадывать ее, когда она не очевидна с первого взгляда. И в этом отношении, в особенности, попытка, подобная настоящей, является дополнением, не очень легко обходимым, к тому, что другие сделали другими путями, и должна, по мере своего успеха, способствовать продвижению верного понимания Платона. Это, несомненно, должно быть самоочевидным для каждого; ибо нельзя отрицать, что помимо обычных трудностей в области Философии, связанных с глубоким пониманием кого бы то ни было, кроме сочувствующего мыслителя, в отношении Платона существует особая и дополнительная причина в его полном отклонении от обычных форм философского общения.

Ибо из этих форм есть две в частности, самые избранные средства передачи основной массы того, что обычно носит название Философии. Первая – та, что называется систематической формой, потому что она делит все поле на несколько отдельных отсеков наук, и каждому из отдельных частей целого посвящает свое особое произведение или раздел, в котором оно регулярно выстраивается; согласно плану, с комнатами и этажами, так что всякий, чья память и пальцы не отказываются работать, может измерить и указать, если не без труда, то во всяком случае без ошибки, каждую отдельную деталь; откуда легко возникает мнение, что в системе есть нечто, и что исследователь проследил и понял ее. Ибо, однако слабы основы этих структур часто бывают, и их отсеки взяты наугад, они все же имеют привлекательный вид прочности и порядка, и считается легко понять не только детали сами по себе, но также в связи с другими частями здания; и сам Автор должен предоставлять ясное руководство к этому посредством ссылок, которые нельзя упустить из виду.

Вторая форма, ни менее редко используемая, ни менее предпочитаемая, – это фрагментарная, которая имеет дело только с отдельными исследованиями и которая, из несвязанных частей, относительно которых трудно быть уверенным, являются ли они подлинными членами или лишь массами, своевольно и неестественно отделенными от всего тела, тем не менее претендует делать Философию понятной. Хотя, итак, в этом случае поверхностность и невежество вполне естественны, потому что авторы даже не пришли к пониманию самих себя относительно центральной точки и основания, на котором они стоят, все же этот метод принимает видимость легкости и определенности по той причине, что она определяет и называет с самого начала предмет в виду и сразу же направляется прямо к нему. В этом смысле даже диалогическая обработка часто применялась; и многие писатели снискали репутацию удачных подражателей Платона, возможно, еще более сократическими и ясными, чем он, которые все же не могли сделать из платоновской формы искусства ничего, кроме свободной одежды для этого свободного метода обсуждения.

Следовательно, всякий, кто избалован использованием средств, которые эти методы, кажется, предоставляют, неизбежно найдет всё в Платоне странным, и либо лишенным значения, либо таинственным. Ибо хотя разделение Философии на различные отсеки науки было настолько далеко от того, чтобы быть неизвестным для него, что его можно считать скорее первым родоначальником его в определенной степени, всё же едва ли какое-либо из его трудов ограничены каким-либо одним из этих отсеков в частности. Но поскольку он считал их сущностное единство и их общий закон как имеющие большую важность и сделал это преимущественно предметом своей цели, различные проблемы вследствие этого повсюду многократно переплетены один с другим.

Но кто бы ни был, с другой стороны, склонен на этом основании низводить эти произведения до названия фрагментарных, всё же будет постоянно испытывать затруднения относительно подлинного предмета рассмотрения, которое редко вербально провозглашается, и он будет вынужден тайно признать, что Философ, кажется, не имел скромного намерения рассуждать лишь о частных предметах, но что он либо был полностью лишен этого, либо имел гораздо более всеобъемлющее.

Отсюда, итак, двойственные неверные мнения о Платоне и его трудах, которые высказывались почти с самых ранних времен. Одно – что тщетно искать в его трудах что-либо цельное, более того, даже самые первые принципы последовательного и пронизывающего философского склада мысли или учения; напротив, что всё в них колеблется и колеблется, и что едва ли что-либо вообще стоит в правильном отношении к остальному; более того, что часто одна часть противоречит другой, потому что он более диалектик, нежели логичный философ, более жаждет опровергать других, чем способен или заботится о создании обоснованной структуры собственного учения; и когда ему приходится иметь дело с правдоподобием своих собственных положений, он сначала подбирает свои элементы то отсюда, то оттуда, из других, возможно, оспариваемых учений, в зависимости от цели в каждом конкретном случае.

Подобное мнение есть не что иное, как завуалированное признание в полном отсутствии какого-либо понимания платоновских произведений, и особенно их формы, когда лишь основание воззрения ложно истолковывается, и вместо того чтобы искать его в судящем, его переносят на предмет суждения. Однако нет необходимости удостаивать эту уничижительную точку зрения пространного обсуждения, так как она сама по себе дает достаточное свидетельство против себя самой. Ибо, выдвигая обвинения в противоречивости и отсутствии связи, она, однако же, не доказывает, что верно поняла детали; иначе откуда взялись бы эти странные изыскания, из чьих уст Платон излагал собственное мнение по крайней мере по тому или иному вопросу; вопрос, который, предполагая, что его диалогическая форма – всего лишь несколько бесполезное и более запутывающее, нежели проясняющее, украшение совершенно обычного метода выражения мыслей, может быть задан только тем, кто не понимает Платона вовсе. Следовательно, эта точка зрения ни на чем не основана и ничего не объясняет, но оставляет всю проблему как она была прежде, и может, без дальнейших разбирательств, быть опровергнута фактами, если будет предпринята успешная попытка привести произведения Платона в такую связь, посредством которой каждая деталь с содержащимися в них учениями становится понятной. И потребность в такой попытке с этой точки зрения становится тем более насущной, что большинство тех, кто столь низкого мнения о сочинениях Платона, все же не могут устоять перед определенным чувством восхищения Философом. Поскольку же у нас нет иных осязаемых доказательств его величия и превосходства, кроме этих сочинений, эти два чувства – то есть упомянутое мнение и это восхищение – не согласуются друг с другом, и последнее едва ли может иметь иной объект, кроме красот языка и композиции, расточаемых на маловажные материи, или отдельных изящных пассажей, как их называют, или нравственных сентенций и принципов, указывающих на весьма второстепенные, если не весьма сомнительные достоинства, так что если бы эти люди желали беспрепятственно предаваться своему восхищению, они сами должны были бы пожелать найти в нём нечто большее, чем нашли до сих пор.

Поэтому другие, столь же мало обладая верным пониманием, но с большей доброй волей, отчасти побуждаемые отдельными высказываниями самого Платона, отчасти же широко распространённым преданием, сохранившимся с древних времён об эзотерическом и экзотерическом в его философии, приняли мнение, что в сочинениях Платона его собственная глубокая мудрость либо вовсе не содержится, либо содержится лишь в скрытых намёках, и притом очень трудных для обнаружения. Это представление, само по себе весьма смутное, приняло самые многообразные формы, и у сочинений Платона отнимали – иногда больше, иногда меньше – их содержания, а его подлинную мудрость, напротив, искали в тайных учениях, которые он почти совсем не доверил этим сочинениям; более того, предпринимались обширные изыскания, чтобы определить, какие сочинения Платона были экзотерическими, а какие эзотерическими, и таким образом обнаружить, где в наибольшей степени можно искать след его подлинной и тайной мудрости.

Откладывая поэтому истину, содержащуюся в этом положении, поскольку то, что является тайным и трудным для обнаружения, таково лишь с относительной точки зрения, и всегда может найтись нечто тёмное и трудное для понимания для того или иного лица; всё это представляет собой лишь сплетение недоразумений и смутных концепций, которые должны быть прежде всего распутаны и разоблачены.

Ибо эти концепции экзотерической и эзотерической философии требуют критического просеивания, поскольку они появляются в разное время с совершенно различными значениями. Так, у древнейших пифагорейцев это различие относилось столь непосредственно к сути дела, что эзотерическими обозначались темы, по которым они не высказывались за пределами своего самого тесного круга общения; и можно предположить, что их политическая система занимала место эзотерического в гораздо большей степени, чем их метафизические умопостроения, которые были столь же несовершенны, сколь и бесхитростны. Но в то время даже философия была связана с политическими воззрениями, и школы были соединены практическим братством, которого впоследствии у эллинов не существовало. В более поздние времена, напротив, эзотерическим называлось главным образом то, что не могло быть сообщено популярным методом обучения, к которому, после примеси софистов к сократическим философам, некоторые учителя снизошли, и различие поэтому относилось непосредственно к способу изложения; и лишь опосредованно, и по причине первого, – к предмету. Платон же стоит в промежуточный период между этими двумя; но в каком бы из двух смыслов ни пытались применить эти понятия к платоновским сочинениям и философии, дабы разделить их тем самым на две части, неизбежно возникнут колебания и сомнения. Ибо последнее значение едва ли могло быть принято теми, кто желал бы сделать такое его применение, поскольку они исходят из утверждения, что произведения в целом едва ли понятны, и, следовательно, должны допустить, что Платон мог с одинаковой лёгкостью доверить им как самое трудное и таинственное в своей мудрости, так и всё остальное. Что же касается первого значения, учений его философии, о которых он умышленно не высказывался вне внутреннего круга своих доверенных друзей либо вовсе, либо лишь в загадочных намёках, то необходимо либо последовательно доказывать и демонстрировать, что это было так, путём связного изложения таких учений и указаний на них, сколь бы незначительными они ни были, либо, по крайней мере, показать в меньшей степени, с помощью каких-либо исторических следов.

Следовательно, из всех защитников этого мнения наибольшей похвалы заслуживают так называемые новые платоники, поскольку они действительно пытались осуществить первое. Но другие стороны не смогли бы представить ничего в поддержку своего взгляда на предмет. Ибо, помимо теософских материй, и если только они не припишут Платону некие физические науки, которыми он не мог обладать и которые, более того, его собственные сочинения тут же опровергли бы, они окажутся в затруднении обнаружить что-либо во всей области философии, о чём в этих сочинениях не встретилось бы какого-либо мнения, либо прямо и определённо, либо, по крайней мере, в виде указания на принципы. И те действительно, кто сводит различие эзотерического лишь к войне против политеизма и вульгарной религии, на самом деле полностью упраздняют его и сводят его к акту политической осторожности, что было бы в высшей степени неудовлетворительно, поскольку принципы Платона по этим вопросам можно прочитать в его сочинениях вполне отчётливо, так что едва ли можно поверить, что его ученикам требовались дальнейшие наставления о них, обнародования которых он страшился, или к ребяческой уловке, которая позволяла себе провозглашать громким голосом при закрытых дверях то, что могло бы быть так же сказано и при открытых, но тише.

И столь же мало можно обнаружить подлинных исторических следов, подтверждающих мнение о различии между эзотерическим и экзотерическим у Платона. Ибо если оно относится лишь к предмету, и мы должны предположить, что тайное учение было содержалось в эзотерических сочинениях таким же образом, как и обычное – в экзотерических, то первым и самым необходимым пунктом должно тогда быть каким-либо образом сделать вероятным, что те сочинения были обнародованы иным способом, нежели эти, поскольку иначе всё начинание было бы бесполезным; но, похоже, никто серьёзно об этом не подумал. И, далее, как могло случиться, что Аристотель, который, несомненно, был озабочен истинным пониманием подлинной философии Платона и от которого, как от много лет бывшего близким учеником этого философа, едва ли что-либо могло легко остаться сокрытым, тем не менее, никогда не апеллирует к другим источникам и не основывает свои собственные сочинения на сокровенном понимании их? Напротив, он в каждом случае апеллирует самым непринуждённым и простым образом к произведениям, доступным и нам, и даже когда, как это иногда случается, цитируются другие утраченные сочинения или, возможно, устные лекции, эти цитаты никоим образом не содержат ничего неслыханного в имеющихся у нас сочинениях или совершенно отличного от них. Если поэтому эти либо не содержали вовсе истинных учений Платона, или содержали их лишь в соответствии с тайным толкованием, как мог Аристотель, особенно учитывая тот образ, в котором он атакует своего учителя, избежать самых суровых упрёков со стороны подлинных последователей этого Философа, если бы он, вопреки своему лучшему знанию, сражался тогда лишь с тенью?

Для того чтобы сделать эти недоразумения и их причины совершенно очевидными и привести даже тех, кто в них запутался, к их признанию и осознанию, несомненно, является похвальным предприятием – аналитически разработать философское содержание произведений Платона и таким образом представить Философа обнажённым и детализированным, лишённым своих излишеств и сложных сочетаний, и с минимальным сохранением его собственной своеобразной формы. Ибо если бы они могли таким образом обозреть чистое сокровище и убедиться на достоверных основаниях, что оно действительно извлечено из тех сочинений, они были бы вынуждены признать, что это была их собственная вина – не разглядеть его, и что бесполезно сетовать на или мечтать о других утраченных богатствах платоновской мудрости.

Таким образом, этим методом может быть достигнуто то, что необоснованное подозрение в отношении произведений Платона исчезает, а факт его непонимания выходит на свет. И даже несомненно, что тот, кто таким образом хочет исчерпывающе и полностью раскрыть эту истину, должен сам понять Платона в той же степени: и столь же несомненно и то, что понимание Платона другими людьми этим ни облегчается, ни продвигается: но, напротив, тот, кто придерживался бы исключительно даже лучшего изложения такого рода, мог бы легко достичь лишь воображаемого знания и по этой самой причине удалиться ещё дальше от истинного. Ибо хотя тот, кто должен отделить отдельные сосуды или кости в теле для цели сравнения с соответствующими частями другого, подобным же образом препарированного, – что было бы самым полным использованием этого философского процесса, – должен быть точно знаком со всей природой тела; всё же лишь пассивный зритель демонстрации и сравнения этих частей не достигнет одними этими средствами знания собственных природ целого. Так же и те зрители анализа совершенно не достигнут знания Философии Платона, ибо в ней, если в чём-либо, форма и содержание неразделимы, и ни одно положение не может быть правильно понято иначе, как на своём собственном месте и с теми сочетаниями и ограничениями, которые Платон ему назначил. И ещё менее будут они постигать самого Философа; и менее всего его цель будет иметь успех в их случае, поскольку она стремилась не только к тому, чтобы живо представить его собственную мысль другим, но и самими этими средствами живо возбуждать и пробуждать их мысль.

Следовательно, к тому аналитическому изложению, которым мы теперь располагаем в течение короткого времени, в совершенстве, намного превосходящем прежние попытки, необходимым дополнительным процессом является возвращение на их естественное место тех членов, которые без препарирования обычно предстают столь достойно сожаления переплетёнными друг с другом, – я имею в виду не отдельные мнения, а отдельные произведения, – возвращение их в ту связь, в которой, как всё более полные изложения по мере своего развития, они постепенно раскрывали идеи писателя, так что, в то время как каждый диалог берётся не только как целое сам по себе, но и в его связи с остальными, он сам может быть, наконец, понят как Философ и совершенный Художник.

Теперь, существует ли такая связь, и не является ли такое предприятие, возможно, неподходящим для предмета и слишком грандиозным, чтобы когда-либо увенчаться успехом, лучше всего станет ясно из первоначального замысла, который сам Платон предлагает нам в отношении своих сочинений и их целей и который мы вскоре услышим от него в «Федре». Рассуждая на эту тему в несколько легковесной манере, он сетует на неопределённость, всегда присущую письменной передаче мыслей, – а именно, действительно ли ум читателя спонтанно воспринял это сообщение и по-настоящему присвоил его, или же с одним лишь зрительным восприятием слов и букв в уме возбуждается тщеславная уверенность, что он понимает то, чего не понимает. Отсюда, что полагаться на это – глупость, и истинная опора может быть положена только на устное и живое наставление. Но, продолжает он, письменное изложение всё же должно быть предпринято, и более для того, что оно значит для самого писателя и тех, кто уже разделяет его знание, чем для того, что оно может сделать для тех, кто ещё ничего не знает.

Тот, кто затем задумается, что означает это столь возвышенное предпочтение устного наставления и на чём оно основано, не найдёт иного основания, кроме того, что в этом случае учитель, находясь в присутствии ученика и в живом общении с ним, может каждое мгновение видеть, что тот понимает, а что нет, и таким образом помогать деятельности его понимания, когда она ослабевает; но фактическое достижение этого преимущества зависит, как любой должен видеть, от формы диалога, которую, соответственно, истинно живое наставление непременно должно иметь. К этому же следует отнести и то, что говорит Платон: что устно высказанное положение всегда может быть поддержано своим Отцом и получить его защиту, и не только против возражений того, кто мыслит иначе, но и против интеллектуального упрямства ещё невежественного человека, тогда как письменное положение не может дать ответ ни на какие дальнейшие вопросы. Отсюда мимоходом сразу ясно, в какой степени тот человек лишился всякого права произносить даже единое слово о Платоне, кто мог допустить мысль, что этот Философ в своём эзотерическом и устном наставлении мог пользоваться софистическим методом длинных и непрерывных рассуждений, когда, даже по его собственному заявлению, такой метод представляется Платону наиболее удалённым от того превосходства, которое он отдаёт его противоположности.

Но во всех отношениях, не случайно только, и не в силу практики и традиции, но непременно и естественно, метод Платона был сократическим, и, действительно, в отношении непрерывного и прогрессирующего взаимообмена и более глубокого впечатления на ум слушателя, несомненно столь же предпочтительным к методу его учителя, насколько ученик превосходил его как в конструктивной Диалектике, так и в богатстве и широте субъективной интуиции.

Поскольку же, несмотря на эту жалобу, Платон писал так много – от периода своей ранней зрелости до самого преклонного возраста, – ясно, что он должен был стремиться сделать письменное наставление как можно более похожим на тот лучший вид, и он должен был также преуспеть в этой попытке. Ибо даже если мы посмотрим только на непосредственную цель – что письмо, как он считал для себя и своих последователей, должно было быть лишь напоминанием об мыслях, уже бытующих среди них, – Платон рассматривает всякую мысль столь сильно как спонтанную деятельность, что у него напоминание такого рода о уже приобретённом непременно должно быть таковым и о первоначальном и изначальном способе приобретения. Следовательно по этой одной причине диалогическая форма, необходимая как подражание той изначальной и взаимной коммуникации, была бы столь же необходима и естественной для его сочинений, как и для его устного наставления.

Между тем, эта форма отнюдь не исчерпывает всего его метода, так как она часто применялась как современниками, так и в более поздний период к философским предметам без следа духа Платона или его великого искусства в управлении ею. Но даже в его устном наставлении, и ещё более в письменном подражании ему, если мы далее учтём, что целью Платона было приблизить ещё невежественного читателя к состоянию знания, или что он по крайней мере чувствовал необходимость быть осторожным с ним, чтобы не породить в его уме пустого и тщеславного представления о его собственном знании, – то по обоим этим причинам главной задачей Философа должно было было вести каждое исследование таким образом с самого начала, чтобы он мог рассчитывать, что читатель либо будет доведён до внутреннего и самостоятельно порождённого создания рассматриваемой мысли, либо вынужден будет подчиниться и самым решительным образом признать, что не обнаружил и не понял ничего.

Для этой цели же требуется, чтобы конечный объект исследования не был прямо провозглашён и изложен в словах – процесс, который очень легко может послужить тому, чтобы запутать многих людей, которые рады оставаться довольными, при условии только они обладают конечным результатом, – но чтобы ум был приведён к необходимости искать и поставлен на путь, которым он может найти его. Первое достигается тем, что ум приводится к столь отчётливому осознанию своего собственного состояния невежества, что невозможно, чтобы он добровольно оставался в нём. Другое осуществляется либо тем, что сплетается загадка из противоречий, для которой единственное возможное решение находится в рассматриваемой мысли, и часто нескольких намёков, брошенных казалось бы совершенно посторонним и случайным образом, которые могут быть найдены и поняты только тем, кто действительно исследует с собственной активностью. Или настоящее исследование переплетается с другим, не как покрывало, но, как бы, прилипшей кожей, которая скрывает от невнимательного читателя, и только от него одного, суть, которая должна быть надлежащим образом обдумана или открыта, в то время как она лишь обостряет и проясняет ум внимательного, чтобы воспринять внутреннюю связь. Или когда изложение целого является целью, оно лишь набрасывается несколькими несвязными штрихами, которые, однако, тот, кто уже имеет фигуру перед собой в собственном уме, может легко заполнить и соединить.

Вот нечто вроде тех приёмов, с помощью которых Платон добивается успеха почти с каждым – либо в достижении того, чего он желает, либо, по крайней мере, в избегании того, чего он опасается. И таким образом это было бы единственным значением, в котором можно было бы здесь говорить об эзотерическом и экзотерическом, – я имею в виду, как указывающее лишь на состояние ума читателя, в зависимости от того, возвышается ли он или нет до состояния истинно чувствующего внутренний дух; или если это всё же следует относить к самому Платону, можно лишь сказать, что непосредственное наставление было его единственным эзотерическим процессом, в то время как письмо было лишь его экзотерическим. Ибо в первом, несомненно, после того как он был сначала в достаточной мере уверен, что его слушатели следовали за ним, как он желал, он мог выражать свои мысли чисто и совершенно, и, возможно, даже последовательно разрабатывать в сотрудничестве с этими слушателями и согласно наброскам, составленным совместно с ними, отдельные философские науки, после того как сначала постиг в своём уме их высшее основание и связь.

Между тем, поскольку в сочинениях Платона изложение Философии в том же смысле прогрессирует с самого первого возбуждения исходных и ведущих идей вплоть до почти завершённого изложения отдельных наук, то из этого, при условии сказанного выше, следует, говорю я, что должна существовать естественная последовательность и необходимая связь этих диалогов друг с другом. Ибо он не может продвинуться дальше в другом диалоге, если не предполагает, что цель, поставленная в предыдущем, была достигнута, так что тот же предмет, который завершён в конце одного, должен предполагаться как начало и основание другого.

Теперь, если бы Платон закончил отдельными изложениями нескольких философских наук, тогда можно было бы предположить, что он также развивал каждую из них саму по себе в постепенном прогрессе, и мы были бы вынуждены искать два отдельные класса диалогов – этический и физический ряды. Но поскольку он представляет их как связанное целое, и его своеобразная теория всегда состоит в том, чтобы понимать их вообще как по существу связанные и неразделимые, то и подготовка для них объединены подобным же образом и сделаны через рассмотрение их общих принципов и законов, и, следовательно, существует не несколько несвязанных и параллельно прогрессирующих рядов платоновских диалогов, но лишь одна единственная, вмещающая в себе всё.

Восстановление же этого естественного порядка является, как каждый видит, задачей, совершенно отличной от всех до сих пор предпринимавшихся попыток упорядочить произведения Платона, поскольку эти попытки отчасти заканчиваются ничем иным, как пустыми и экстравагантными мелочами, отчасти основываются на систематическом разделении и комбинировании согласно установленным разделам философии; отчасти также принимают во внимание лишь отдельные частные моменты там и здесь, не имея перед собой ничего похожего на целое.

Классификация на тетралогии, которую Диоген сохранил для нас после Фрасилла, явно основывается лишь на почти драматической форме этих диалогов, что давало повод располагать их таким же образом, как произведения трагических поэтов спонтанно организовывались согласно правилам афинских празднеств, и даже на этом слабом основании классификация плохо соблюдалась и так невежественно исполнялась, что в большинстве случаев нельзя обнаружить никакой причины, почему в отдельных случаях её результаты именно таковы, какими мы их находим. Даже сходство не проведено настолько далеко, чтобы, как каждая драматическая тетралогия заканчивалась сатировской драмой, так и в этом случае диалоги, в которых ирония и эпидейктическая полемика наиболее сильно преобладают, были отнесены к заключительным частям; напротив, они все сгруппированы в две тетралогии. Так же мало учитывалось древнее предание, само по себе на первый взгляд крайне вероятное, что Платон, будучи фактически учеником Сократа, опубликовал некоторые из своих диалогов; ибо как иначе те, которые относятся к осуждению и смерти Сократа, могли быть первыми, а «Лисий» и «Федр», которые древние считают произведениями столь раннего периода, оказались отброшенными далеко в середину всего?

Единственный след разумной идеи можно, пожалуй, найти в том, что «Клитофон» помещён перед «Государством», как оправдательный переход от так называемых исследовательских диалогов, по видимости скептических, к тем, что являются непосредственно поучительными и экспозиционными, и в этом случае почти смешно, что столь подозрительный диалог может похвастаться тем, что подал эту единственную мысль. Трилогии Аристофана, хотя и исходят из того же сравнения, более понятны, по крайней мере в той мере, в какой он не подвергает всю массу сочинений этой прихоти фантазии и строит трилогию только в тех случаях, когда Платон сам с достаточной ясностью наметил сочетание; или когда такое подразумевается некоторым внешним обстоятельством, оставляя все остальное подчиненным этому расположению.

Между тем обе попытки могут лишь служить тому, чтобы показать, как скоро истинный порядок произведений Платона был утрачен, за исключением очень немногих следов его, и как плохо подходил тот вид критики, который александрийские филологи умели применять, для обнаружения принципов правильного расположения философских произведений.

Менее внешними, действительно, но в остальном не намного лучшими являются хорошо известные диалектические разделения диалогов, которые Диоген также подготовил для нас, не указывая их автора, и согласно которым, более того, издания обычно помечают каждый диалог в заглавии. На первый взгляд, действительно, эта попытка не заслуживает никакого внимания в данном месте, так как её тенденция скорее разделять, чем связывать, и она относится к вопросам, которые не претендуют на указание экспонента естественного порядка. Но великое разделение на исследовательские и поучительные могло бы, несомненно, если правильно понято, быть руководством для обозначения прогресса платоновских диалогов, по крайней мере в основном, поскольку первые могут быть только подготовительными к последним как поясняющими позитивных теорий. При условии только что дальнейшее подразделение не было сделано самым совершенно нелогичным образом, в одном согласно только форме исследования, в другом согласно предмету, в то время как последний из двух методов опять весьма неплатоновски располагает произведения согласно разным философским наукам, так что даже то, что Платон сам прямо сочетал, разрывается на части, как «Софист» и «Политик», «Тимей» и «Критий», не говоря уже о других самых странных проявлениях критики в деталях.

Тот же неплатоновский принцип соблюдается также в Сизгигиях Серрана, которые, следовательно, совершенно бесполезны для расположения Платона и в лучшем случае могут служить лишь указателем для кого-либо, желающего ознакомиться с мнением Платона по определённым предметам, где ему следует искать решающие фрагменты, хотя даже это, учитывая характер платоновских сочинений, всегда очень неопределённо и может производить только весьма неудовлетворительные результаты.

Помимо этих попыток расположения, едва ли есть что-либо ещё упомянуть, если только не попытку шотландца Джейкоба Геддеса и нашего соотечественника Эберхарда в его трактате о мифах Платона и предмете его философии. Первый, действительно, не заслуживал бы упоминания, если бы ему не приписывали больших заслуг в различных местах и даже не выдвигали требований, чтобы любой будущий переводчик располагал произведения Платона согласно его плану. Однако невозможно, чтобы эти требования были выполнены, даже при самом лучшем желании. Ибо всё открытие этого человека сводится лишь к тому, что некоторые диалоги Платона взаимно иллюстрируют друг друга, и на этом принципе он пользуется случаем написать несколько в высшей степени скудных строк о каждом из них, показывая ничто так ясно, как то, что едва ли есть единичный случай, в котором он проследил предмет Платона с чем-то вроде обычного понимания. Но даже предполагая, что всё это лучше, чем есть, и что величайшие доказательства невежества, а также непонимания отдельных фрагментов не были бы найдены, как может быть предпринят аргумент на принципе взаимной иллюстрации? Ибо который из таким образом взаимных диалогов должен быть первым, и согласно какому закону?

Что касается попытки Эберхарда, он задаётся целью доказать направленность всех произведений Платона на общий предмет в его философии, который, независимый от самой философии, заключается в формировании афинских юношей знатного рода в добродетельных граждан. Теперь в этом, несмотря на очень ясный образ, в котором положение изложена, трудно определить, должен ли этот предмет был быть в то же время основой для открытия всех высших умозрений Платона, что, я полагаю, было бы несколько слишком рискованно утверждать, и даже игнорируя круг, в котором это вовлечено, так как философия должна, несомненно, определять, что есть добродетель гражданина, это слишком подчинённое основание, чтобы на нём покоилась сама философия. Но если мнение должно означать, что Платон изобрёл свою философию независимо от этого частного предмета, и что эта философия должна предполагаться, в то время как сочинения должны стремиться к тому предмету образования и были разработаны в образе, в котором, при обстоятельствах того времени, такой предмет мог требовать, это было бы самое странное положение, когда-либо принятое в пользу их экзотерического характера.

Между тем, согласно тому взгляду, философские сочинения Платона могли только составлять педагогический, или скорее полемический ряд, в котором, из-за его отсылки к внешним обстоятельствам и событиям, всё должно быть случайным, и таким образом это было бы похоже на нить жемчуга, только капризное сцепление произведений, которые, вырванные из их органического места, были бы, учитывая далее полный провал в виду предмета, бесполезным предметом украшения. Равным образом бесполезен взгляд, поддерживаемый другими, что Платон публиковал иногда одну часть своего знания, иногда другую, либо из простого тщеславия, либо в оппозиции к таковым другим философам.

Во всех этих усилиях, следовательно, восстановление естественного порядка этих сочинений в отношении к прогрессивному развитию философии исключено.

Совершенно иной, однако, от всего, что было сделано до сих пор, является характер попытки, предпринятой в системе платоновской философии Теннемана; первой, во всяком случае, с какими-либо претензиями на полноту, обнаружить хронологический порядок платоновских диалогов по различным историческим следам, впечатанным в них; ибо это несомненно критично по своему принципу и труд, достойный во всяком отношении исторического исследователя, как автор того трактата. В этом предприятии, действительно, его взгляд направлен меньше на то, чтобы обнаружить, метод, который он принимает, реальное и существенное отношение произведений Платона друг к другу, чем обнаружить в общем даты их сочинения, чтобы избежать смешения ранних и несовершенных попыток с изложением философии зрелого и совершенного Платона. К тому же предприятию, вообще, настоящее является необходимым противовесом; и таким образом, с другой стороны, тот метод, опирающийся, как он это делает, всецело на внешних признаках, при условии, что он мог бы быть повсеместно применён и точно определять место любого платоновского диалога между какими-либо двумя другими, стал бы естественной проверкой нашего собственного метода, который исходит исключительно из внутреннего. Это может и не быть действительно необходимым по той причине, что результаты обоих должны полностью совпадать, поскольку внешнее создание произведения подвержено иным внешним и случайным условиям, нежели его внутреннее развитие, которое следует лишь внутренним и необходимым законам, откуда легко могли возникнуть небольшие расхождения, так что то, что существовало внутренне раньше чего-то другого, могло проявиться внешне лишь в более поздний период. Но при должном учёте этих эффектов случайности, которые вряд ли ускользнули бы внимательному взгляду, если бы мы имели два полных ряда и они могли быть точно сопоставлены, они не могли бы не проникнуться глубоким совпадением и взаимно подтвердить в самом решительном образе свою соответствующую правильность.

Продвигаясь этим методом, мы обнаруживаем, однако, немного определённых точек; и для подавляющего большинства диалогов – лишь несколько нечётких границ, в пределах которых они должны находиться, причём часто задан лишь крайний предел, с одной стороны.

Ибо в строгом смысле исторические следы не должны выходить за пределы жизни Сократа, в рамках которой, собственно, и заключены все диалоги, за исключением «Законов»; а также тех немногих, которые Платон поручает рассказывать другим и для которых, следовательно, он мог использовать более поздние даты – преимущество, однако, которым он воспользовался не всегда, чтобы оставить нам более точный след. Анахронизмы, которые он изредка себе позволяет, действительно пробуждают надежду на некоторые дополнительные исторические свидетельства, так что можно было бы пожелать, чтобы Платон чаще был повинен в этой ошибке; но даже это незначительное преимущество становится весьма сомнительным, если принять во внимание, что многие из этих фактов могли быть добавлены при последующей переработке произведений, когда Платон, естественно, переставал столь живо переноситься в подлинное время диалога и мог легче поддаться искушению выйти за его пределы, не сдерживаемый фактами.

Возможно, существует еще один до сих пор не использованный подход в рамках этого метода. Так, доминирующее положение, отводимое Сократу, которое, если расположить диалоги в определенном порядке, постепенно исчезает, можно рассматривать как меру удалённости в любой заданной точке от периода его жизни; или даже выбор других персонажей можно считать признаком живости интереса, который Платон питал тогда к Афинам и общественной жизни, – интерес, который подобным же образом притуплялся и разрушался с течением времени. Но все это подвержено столь многим ограничениям, что любое уверенное использование данного метода может быть более обманчивым, чем полезным, и никакие выводы из него не могут ничего решить, а лишь незначительно увеличивают вероятность. Так что с помощью этого метода вряд ли можно достичь большего, чем то, что было сделано в той работе с похвальной умеренностью, хотя, возможно, и не всегда на основе верных гипотез.

Во всяком случае, результаты, вытекающие из рассмотрения внутренних оснований произведений Платона, безусловно не могут быть ни подвергнуты критике, ни оспорены на основании тех исторических свидетельств, так как эта операция определяет лишь порядок соотнесения, но не хронологическую точку. Однако её необходимо по возможности привлекать для помощи, чтобы получить определённые точки, посредством которых этот порядок также может быть увязан с внешними обстоятельствами.

Теперь, если естественный порядок произведений Платона должен быть восстановлен из того беспорядка, в котором они сейчас находятся, то, казалось бы, необходимо сначала определить, какие произведения действительно принадлежат Платону, а какие – нет. Иначе как можно предпринять попытку с какой-либо степенью уверенности, или, вернее, в случае, если с произведениями Платона смешано что-то постороннее, как может даже подлинное не предстать в совершенно ложном свете, если насильственно пытаться связать неподлинное с ним? Или же позволительно брать саму поставленную проблему за критерий и утверждать, достаточно решительно, что то, что не может адаптироваться к этой связи, не может принадлежать Платону? Вряд ли кто-либо, полагаю, стал бы одобрять этот процесс или не увидел бы, что это было бы крайне пристрастным решением вопроса, на который следует отвечать по совершенно иным основаниям, и что невозможно, чтобы представление, возникающее из рассмотрения предположительно платоновских работ, могло одновременно выносить суждение о правильности самого этого предположения.

Или, более вероятно, большинство читателей не ожидает встретить вопрос о платоновских сочинениях совершенно цельным, а считает его давно решённым, за исключением незначительных сомнений, касающихся лишь нескольких мелочей, принятие или отвержение которых может быть делом полного безразличия. Таково, например, будет мнение всех тех, кто полагается на давно предписанный авторитет изданий. Этот авторитет действительно достаточно точно совпадает со списком Фрасилла у Диогена, с той лишь разницей, что более современная критика исключила «Клитофона» из нашего собрания; а с другой стороны, в том списке отсутствуют объяснения слов; и таким образом, эти последние были бы единственными сомнительными моментами. Более того, у нас есть ещё лучшее свидетельство в пользу этого собрания – а именно собрание уже упомянутого грамматика Аристофана, чей каталог-расположение также был перед Диогеном, и который несомненно не умолчал бы, если бы обнаружил где-либо расхождение с ним.

Но как, спрашиваю я, может взыскательная критика, даже если она не будет принимать во внимание сомнения, подсказанные собственными чувствами, опираться на эти авторитеты? Ибо не только, за исключением немногих поэтов, подложные произведения проникли во все значительные собрания сочинений отдельных авторов, сохранившиеся с древности, так что было бы удивительно, если бы произведения Платона составили исключение, тем более что философская литература в меньшей степени привлекала труд критиков; но в случае Платона добавляется дополнительное обстоятельство, важность которого, кажется, в этом отношении не была достаточно учтена: те критики уже отвергли значительное число небольших диалогов из имевшегося у них собрания как не принадлежащих Платону. Ибо из этого факта явственно следует, что в период, когда это было сделано, эти диалоги должны были уже значительное время занимать свое место среди других произведений Платона, поскольку иначе не потребовалось бы особой критической операции, чтобы вновь лишить их этого. И эта узурпация, с другой стороны, не могла бы иметь места, если бы существовали документальные свидетельства подложности этих диалогов, восходящие ко времени подлинных академиков; ибо вообще, пока находились люди, ревностно хранившие подлинную платоновскую традицию, немыслимо, чтобы чужие работы обычно приписывались Платону.

На каком же основании, следовательно, эти критики основывали своё суждение, когда принимали одни диалоги и отвергали другие? Если скажут, что относительно всех непринятых у них были определённые и достаточно древние свидетельства их признания теми, кто жил ближе всего после времени их составления, мы можем возразить, что молчание современников, которые не принимают во внимание возможность будущей путаницы и которым требуется повод для каждой цитаты, ни в целом, ни в деталях не является основанием для отвержения, и таким образом они могли очень легко ошибиться в суждении. Подобным образом, также могут быть приведены различные основания для подозрений против достаточности применяемых доказательств, поскольку несколько примеров как в прежние, так и даже в новые времена показали, как уже в глубокой древности подложные сочинения принимались даже филологами и учёными в список подлинных трудов.

Теперь, если они судили главным образом по внутренним основаниям, то никакое предписание здесь не действительно; но они должны оставаться вполне подвержены повторной проверке в каждый период, сколь бы поздний он ни был. Отсюда тогда возникает, тем более что в сознании каждого внимательного читателя многие сомнения будут возникать против многого из того, что он встречает, вопрос: не исходили ли эти люди в своей критике из слишком ограниченной точки зрения? Или, быть может, они не сумели довести принципы, хотя и правильные, до их полного объёма, и вследствие этого сохранили многое, что могло бы быть вполне столь же уместно отвергнуто?

Есть два обстоятельства, которые дают особое основание этому сомнению. Во-первых, что диалоги, отвергнутые в то время, не все отделены решающей чертой от всех признанных в тот же период; но смотрим ли мы на предмет, или на композицию и способ обработки, некоторые из первого класса довольно близко приближаются ко второму. Опять же, что с того же периода, когда эти авторитеты были общепризнанны, среди хорошо известных подозрительных обстоятельств, присущих «Эрастам» и «Гиппарху», сохранился запас сомнений, которые, возможно, лишь нужно посадить в лучшую критическую почву, чтобы заметно распространиться на значительное расстояние и дать побеги во многих других местах.

Но если наша уверенность в подлинности собрания таким образом поколеблена, любой, наделённый каким-либо, сколь бы малым ни был, талантом для подобных исследований, охотно допускает, что, в строгом смысле, каждое отдельное произведение должно само за себя ручаться, что оно платоновское. Теперь это, продолжая, может быть сделано не иначе как путём возвращения к свидетельствам; и, учитывая сказанное выше, можно было бы усомниться, существует ли для нас, в настоящее время, какое-либо иное действительное свидетельство, кроме Аристотеля. Между тем даже с ним возникают различные основания для подозрений, отчасти из-за сомнительности многих произведений, носящих его имя, поскольку и в этом собрании перемешаны подложные работы, отчасти по причине плохого состояния текста, который, кажется, гораздо более насыщен вставками, чем это было до сих пор замечено; и отчасти, наконец, из-за его манеры цитирования, так как он часто упоминает только названия платоновских диалогов без имени составителя, или даже имя Сократа, когда мы ожидаем имя Платона.

Но филологическое сознание, которое должно здесь уверенно решать, имел ли Аристотель в виду Платона или нет, и приписывал ли он ему названные диалоги, должно действительно доказать, что оно обладает высокой степенью практики, не только вообще, но особенно чтобы избежать в данном случае рассуждений по кругу и, быть может, основывая вынесенное суждение о цитатах Аристотеля на ранее сформированном суждении о платоновских сочинениях. Следовательно, любая цитата в работах Аристотеля, приведённая лишь в беглой манере, и, как нередко бывает, почти излишне и для простого украшения, не обязательно должна быть доказательством подлинности платоновского диалога.

Продолжая эту мысль, следует отметить, что именно систематический критический подход Аристотеля к анализу платоновских идей служит надёжным ориентиром. Этот метод, глубоко укоренённый в текстах Стагирита, проявляется как в явных отсылках, так и в имплицитной полемике с концепциями, изложенными в диалогах. Опытный исследователь способен распознать эти интеллектуальные переклички даже при отсутствии прямых указаний на источник.

Таким образом, когда мы наблюдаем, как аристотелевская критика направлена на конкретные пассажи или концептуальные конструкции, характерные для известных нам платоновских произведений, у нас появляются веские основания утверждать, что эти тексты признавались подлинными уже в аристотелевскую эпоху. Важно подчеркнуть, что такая атрибуция сохраняет свою силу даже в случаях, когда Аристотель ограничивается общими формулировками, не конкретизируя название диалога или приписывая его содержание Сократу вместо Платона.

Этот метод анализа обеспечивает прочный фундамент для различения подлинных произведений Платона от более поздних приписываний, создавая тем самым надёжную основу для любого серьёзного историко-философского исследования.

Объяснять это более точно увело бы нас далеко за пределы настоящего введения, и является менее необходимым, поскольку среди тех, кто не знаком с обоими наборами работ, сомнения не достаточно сильны, чтобы требовать такую процедуру, в то время как те, кто знает их, вряд ли будут делать возражения против результата, что с помощью этого метода мы едва ли не получим верное доказательство подлинности величайших произведений Платона и руководства к смыслу его философии в самых важных из них. В них, тогда, заключено то критическое основание, на котором должно строить всякое дальнейшее исследование, и в действительности не нужно лучшего. Ибо диалоги, таким образом подтверждённые, образуют основу, от которой все остальные, кажется, являются лишь побегами, так что связь с ними предоставляет лучший критерий, посредством которого судить об их происхождении.

И для следующей задачи, подобным образом, задачи расположения, из самой природы случая следует, что, когда у нас есть та основа, мы немедленно обладаем всеми существенными основаниями общей связи. Ибо должно было быть естественным для первого обозревателя платоновской системы особенно обозреть все важнейшие её развития без какого-либо исключения, и таким образом мы действительно находим их в примерах произведений, наиболее аккредитованных Аристотелем.

В качестве таковых, характера, который в обоих отношениях – как в плане их подлинности, так и их важности – даёт им право составлять первый ранг среди произведений Платона, мы считаем «Федр», «Протагор», «Парменид», «Теэтет», «Софист» и «Политик», «Федон», «Филеб» и «Государство», вместе с связанными с ним «Тимеем» и «Критием». В них, следовательно, мы имеем твёрдую точку опоры, от которой можно продвинуться дальше, как в задаче решения о подлинности остального, так и в исследовании места, принадлежащего каждому из них; и второе может быть accomplished одновременно с первым, и без того, чтобы они своим взаимным отношением противоречили друг другу, а очень естественно поддерживая друг друга взаимно различными способами, как, надеюсь, покажет последующее исследование.

Теперь первая задача – проверить остальные диалоги в нашем собрании и таким образом исследовать, принадлежат ли они Платону или нет, – сопряжена с трудностью, ибо характер, выводимый из доказанно подлинных диалогов, слагается из нескольких черт и отличительных особенностей, и кажется несправедливым ожидать, что все они в равной степени будут соединены во всех произведениях Платона, и сложно решить, на какие из этих отличительных признаков нам следует обращать внимание особенно и какой ранг присвоить каждому.

Принимаются во внимание, главным образом, три аспекта: особенность языка, определённый общий круг тем и та специфическая форма, в которую Платон обычно их облекает. Что касается языка, то вопрос был бы удачно разрешён, если бы из него можно было извлечь какое-либо доказательство относительно происхождения этих произведений. Однако лингвистический анализ, хотя и предоставляет ценные указания, редко даёт окончательные результаты, поскольку особенности стиля могли сознательно воспроизводиться учениками и подражателями. Более того, сам Платон мог эволюционировать в языковом отношении на протяжении своего долгого творческого пути, что затрудняет создание единого эталона для сравнения.

Таким образом, хотя языковые особенности и остаются важным критерием, они должны рассматриваться в conjunction с другими факторами – философской глубиной, цельностью композиции и соответствием известным историческим и интеллектуальным контекстам творчества Платона. Только комплексный подход позволяет с достаточной степенью уверенности отделить подлинные произведения учителя от искусных подражаний его последователей.Но если мы обратимся к философской их части, то среди диалогов, чьи притязания считаться платоновскими нам всё же предстоит исследовать, окажутся некоторые, которые вообще не трактуют научные предметы, ни каких-либо других в духе спекуляции; в то время как остальные берут свой предмет так непосредственно из круга несомненно подлинных диалогов и столь явно вдохновлены тем же способом мышления, что невозможно распознать в них более позднюю или чужую руку, и всё же они могли бы, поскольку это зависит от данного пункта, происходить лишь от ученика или подражателя, верно следовавшего по стопам своего учителя.

Что же касается собственно диалогической части диалогов, то вряд ли кто-либо возьмется выделить сначала из общего достояния эпохи то, что было произведением именно сократической школы, и из этого вновь с уверенностью отличить особенности Платона. Или, учитывая большой разброс, который язык автора, владевшего пером так долго, неизбежно должен приобрести, а также значительную утрату современных и подобных трудов, и, наконец, если малые и уже давно отвергнутые диалоги следует учитывать как часть целого, подлежащего оценке, учитывая значительную разницу в ценности и предмете; при всех этих обстоятельствах найдется ли кто-нибудь в наше время, кто осмелился бы объявить себя достаточно сведущим в греческом, чтобы выносить приговор о любом выражении даже в этих малых диалогах и решать, что оно неплатоновское с такой уверенностью, что он взялся бы по этой причине одной отвергнуть произведение? Скорее мы могли бы сказать, что не столько указание на присутствие чужого или отсутствие свойственного, недостаток выбора и украшающих диалогических формул могут повлечь приговор отвержения для тех диалогов, уже аккредитованных, что касается языка.

Среди тех, следовательно, которые не могут быть обвинены в этом недостатке, многое может не принадлежать Платону, не выдавая себя в языке, так что это исключительно едва ли может что-либо решить. Ибо когда в нашем уме возникают подозрения, которые зависят более от общего впечатления, чем от каких-либо определенных оснований, которые мы можем выдвинуть в его поддержку, можно предположить, что они зависят более от композиции в целом, чем от языка одного. И такое вновь могло бы быть случаем, когда мы стали бы судить о подлинности остальных трудов согласно предметному содержанию диалогов первого класса.

Ибо это можно сделать двумя способами. Либо можно утверждать, что ничто не может быть платоновским, что стоит в противоречии с предметным содержанием этих признанных диалогов. Но тогда Платон был бы лишен права, enjoyed всеми остальными, – исправлять или менять свои мнения даже после того, как он публично их изложил; и в его случае было бы немедленно предположено – что кажется удивительным при рассмотрении нашей современной философии и настолько, что в это нельзя поверить без сильнейших доказательств, – что с момента вступления на философское поприще, или даже раньше, он всегда думал то же самое, что и впоследствии. Или, если уделять меньше внимания точному совпадению всех частных мыслей, чем качеству и важности предметного содержания в целом, и положить правило, что каждое произведение Платона должно иметь ту же важность и то же отношение к главной идее философии, то в этом случае было бы забыто, что внешние обстоятельства часто вызывают появление разнородных произведений ограниченного размера у автора, который без влияния таких обстоятельств никогда бы не создал их спонтанно. В собственно случайных произведениях, подобных этим, нельзя справедливо требовать, чтобы те идеи автора, которые принадлежат к высшей сфере, развивались сами собой, и когда видны следы их, их появление случайно и сверх положенного, и может не всегда даже приниматься как безошибочное доказательство их происхождения от него.

Столь же очевидно, что каждый великий художник любого рода будет разрабатывать этюды вне своей основной линии, и хотя знаток обнаружит в них более или менее его стиль и дух, однако они не принадлежат к классу трудов, которые особенно характеризуют их автора, ни продвигают его великие взгляды на искусство, или, более того, он может в них, намеренно возможно, и ради некоторого подготовительного упражнения, удаляться от своего привычного круга предметов, и даже от свойственного ему метода. В нашем платоновском собрании явно есть несколько произведений, которые могут быть приписаны Платону лишь при рассмотрении их с этой точки зрения, и пытаться судить о подобных [трудах] из-за незначительности содержания или из-за частных отклонений в его обработке, могло бы, согласно этой аналогии, быть процессом, весьма подверженным ошибке.

Итак, эти трудности со всей очевидностью свидетельствуют, что мы должны судить ни по предмету одному, ни по языку одному, но что нам следует обращаться к третьему и более определённому началу, в котором те два соединяются – к Форме и Композиции в целом. Ибо даже в языке наиболее убедительное заключается не в частностях, а в общем строе и своеобразной окраске его, которая находится в непосредственной связи с композицией. Подобным же образом это обнаруживает себя в своих главных чертах даже в тех этюдах, в которых мы не находим важного содержания произведений высшего класса. Более того, и именно это должно способствовать формированию верного представления о подлинной платоновской форме, и нам нет необходимости сначала абстрагировать её, как те два других критерия, из крупных трудов по аналогии, пределы применимости которой всё ещё не могут быть определены с уверенностью; но она, в каждом существенном пункте, является естественным следствием представлений Платона относительно философской коммуникации и должна поэтому обнаруживаться, вообще говоря, в той же мере, в какой существует последнее.

Ибо она есть не что иное, как непосредственное воплощение в практику тех методических идей, которые мы развили из первого принципа Платона относительно способа, каким письмо действует. Так что та же особенность философа, которая оправдывает нас в поиске пронизывающей связи во всех его трудах, также открывает нам то, что даёт вернейший критерий для суждения об их подлинности, и таким образом решение обеих проблем произрастает из общего корня.

Теперь диалогическая оболочка уже была представлена выше как внешнее условие этой диалогической формы, и её почти незаменимая схема, но только там, где, живо постигая цель подражания устному наставлению, которое всегда имеет дело с определённым предметом, она дополнительно добавляет к этому особую характеристику, примесь которой и образует платоновский диалог. Я говорю о той мимической и драматической особенности, посредством которой лица и обстоятельства становятся индивидуализированными, и которая, по общему признанию, распространяет так много красоты и очарования на диалоги Платона.

Его великие и общепризнанные произведения ясно показывают нам, что он не пренебрегает этой примесью даже тогда, когда наиболее глубоко поглощен предметом, как, с другой стороны, они обнаруживают нам почти повсеместно, что он допускает ее наиболее обильно, когда содержание не ведет так далеко в темную торжественность умозрения. Отсюда мы можем с уверенностью заключить, что эта своеобразная форма никогда не может полностью отсутствовать, и что даже в самом незначительном опыте, который он предпринял, будь то как этюд или случайное произведение, Платон применил нечто от этого искусства. Более того, отсутствие этого, без сомнения, является первой вещью, которая, по чувству всякого читателя, должна отличать как неплатоновские диалоги, отвергнутые с древности, так это является правильной основой, на которой покоится то старое критическое суждение, что все диалоги без введений должны быть отвергнуты, за исключением того, что эта формула выражает факт весьма частично и несовершенно.

К внутреннему и существенному условию платоновской формы принадлежит всё в композиции, вытекающее из цели принуждения ума читателя к самостоятельному порождению идей; то частое возобновление исследования с другой точки зрения, при условии однако, что все эти нити действительно сходятся в общем центре; то движение, часто по видимости своенравное, и извинимое лишь благодаря свободному характеру, который может иметь диалог, но которое тем не менее всегда полно значения и искусства; далее, сокрытие более важного объекта под более незначительным; косвенное начало с какого-либо отдельного случая; диалектическая игра с идеями, под которой, однако, связь с целым и с первоначальными идеями непрерывно развивается: вот условия, некоторые из которых необходимо должны обнаруживаться во всех действительно платоновских трудах, имеющих какое-либо философское значение.

Между тем должно быть очевидно, что этот характер может проявиться в полном свете лишь пропорционально важности предметного содержания, и мы здесь видим прежде всего, как, когда мы заняты Платоном, задача доказательства подлинности любого диалога и исследование его надлежащего места взаимно поддерживают и проверяют друг друга. Ибо в любом диалоге, который непосредственно рекомендует себя своим языком и который явно трактует платоновские предметы, чем совершеннее эта форма отпечатана на нём, мы не только можем признать его подлинным с тем большей уверенностью, но поскольку все эти художественные приёмы отсылают назад к предыдущему и вперёд к последующему, это необходимо будет тем легче определить, к какому главному диалогу он принадлежит или между какими лежит, и в какой области развития платоновской философии он может служить просветляющей точкой. И подобным же образом, наоборот, чем легче присвоить любому диалогу его место в ряду других, тем более отчётливыми должны становиться эти связи посредством тех средств, и диалог присваивает себя Платону с большей уверенностью.

Итак, эти диалоги, в которых платоновское содержание соединено в должной пропорции с платоновской формой, и оба предстают в достаточной мере явными, составляют второй класс платоновских трудов, который, даже без обращения к довольно веским свидетельствам, которые также появляются в поддержку некоторых из них, достаточно удостоверяет себя своим отношением к первому классу и связью с ним.

Но чем более недостаточен диалог в отношении формы, и когда содержание представляется достаточно слабо соотнесённым с ней, тем более подозрительной, несомненно, становится подлинность этого диалога, особенно поскольку другие элементы платоновского характера должны быть менее отчётливо воспринимаемы. Ибо даже сами мысли будут тогда выдавать меньше духа Платона, и язык также будет иметь меньше возможности развиться во всей своей силе и красоте, поскольку так много от обоих связано с теми особенностями композиции. Таким образом, по мере уменьшения отчётливости формы, убеждённость в подлинности уменьшается подобным же образом во всех отношениях, до тех пор, пока, по мере того как на её место приходит больше подозрений и сомнений, она постепенно становится менее правдоподобной, что Платону, которому было так легко и естественно возводить все частные идеи и отдельные мнения к его великим первоначальным принципам, следовало бы представить каким-либо иным образом любой предмет в области философии, где каждый может быть так обработан, потому что он должен был бы таким образом, не достигая ни одной из его хорошо известных целей и без всякой цели, переместиться в вынужденное положение.

Относительно таких диалогов, следовательно, необходимо представить особое доказательство возможности их платоновского происхождения, и по меньшей мере должно быть показано преобладающая вероятность в их пользу, чтобы предотвратить их отвержение, и это с полнейшей справедливостью. Но даже предполагая, что чаши весов колеблются, и что вопрос не может быть решён вообще, даже эта непрекращающаяся неопределённость не поставит систематизатора платоновских трудов в какое-либо затруднение. Ибо диалоги этого рода никоим образом не принадлежат к списку, который он стремится составить, ибо, даже предполагая их подлинность доказанной, это было бы лишь в том случае, когда особая цель или конкретный повод для существования подобных разнородных произведений был бы указан, так что в любом случае они могут быть лишь случайными произведениями, которые по самой своей природе безразличны для этого исследования.

Следовательно, легче также решить вопрос о подлинности всего, что может принадлежать к связанной системе, которую ищет систематизатор, и всё, в чём исследование их подлинности может либо вообще не быть выяснено, либо лишь на других основаниях, переходит немедленно и само собой в третий и безразличный для него класс. Я говорю не только о тех произведениях, которые сомнительны из-за определённого их несоответствия, но также и о тех в платоновском собрании, которые никоей мерой не попадают в область философии и чья подлинность, следовательно, не может быть оценена согласно тем же правилам, что и других.

Итак, сохраняется за нами право исследовать с самых основ взаимосвязь сочинений Платона и расположить их в таком порядке, который с наибольшей вероятностью минимально отклоняется от того, в котором их написал сам Платон; и это начинание не подвергается опасности, даже если предположить, что окончательное суждение о подлинности многих диалогов должно оставаться в подвешенном состоянии для будущих времён или для более проницательной и лучше подготовленной критики.

Таким образом, поскольку отличительные признаки подлинности и вытекающие из них различные обстоятельства создания сочинений Платона были вкратце очерчены, остаётся точно так же представить читателю первоосновы их взаимосвязи и основанной на ней последовательности, в виде предварительного общего обзора всего корпуса. Ибо детальное показание того, как каждый диалог вписывается в остальные, должно быть отложено для отдельных введений к каждому из них; здесь же мы можем лишь дать отчет о принципах, лежащих в основе общего плана.

Если же, продолжая, мы будем придерживаться несколько ограниченного выбора важнейших произведений Платона, в которых лишь одних, как уже упоминалось, можно в совершенстве обнаружить основную нить этой связи, то некоторые из них выделяются среди всех прочих тем, что лишь они содержат объективное научное изложение; например, «Государство», «Тимей» и «Критий». Все свидетельства сходятся в том, чтобы отвести этим диалогам последнее место: как традиция, так и внутренний характер, хотя и в разной степени, – зрелость высшего порядка и глубокая старость; и даже то незавершённое состояние, которое они обнаруживают при рассмотрении их взаимосвязи. Но более всего этот вопрос решает сама суть дела; поскольку эти изложения опираются на исследования, pursued ранее, которыми в большей или меньшей степени заняты все диалоги; на природу познания вообще и философского знания в частности; и на применимость идеи науки к объектам, рассматриваемым в тех трудах, – к самому Человеку и к Природе.

Может статься, что между «Государством» и «Тимеем» и пролегал большой промежуток времени; но не следует предполагать, что Платон в этот промежуток составил какие-либо из оставшихся нам произведений, или же вообще любые, которые могли бы должным образом входить в связь с ними, за исключением «Законов», если их считать частью связанной серии, ибо мы обладаем прямым свидетельством относительно них, что они были написаны после книг о «Государстве». Но эти книги вместе с «Тимеем» и «Критием» образуют неразрывное целое, и если бы кто-то сказал, что «Государство», как должным образом представляющее этическую и политическую науку, хотя и написанное позднее тех диалогов, в которых рассматривается природа добродетели, её способность быть преподаваемой и идея блага, тем не менее могло быть очень легко написано раньше диалогов, непосредственно подготавливающих «Тимей», а именно тех, которые стремятся разрешить проблему причастности вещей идеям и рода знания, которым мы обладаем о природе; это было бы не только столь же неплатонично, согласно сказанному выше, как и всё что угодно, и предполагало бы грубейшее неведение тех подготовительных работ, в которых такое разделение предметов не обнаруживается; но из этого бы следовало, в частности, что «Политик», который является подготовительным к «Государству» в точно таком же отношении, как «Софист» к «Тимею», был написан раньше, и причем на значительный период, чем сам «Софист», который, тем не менее, в соединении с «Политиком» составляет лишь один диалог и является, по сути, его первой частью.

Но «Государство», как явно наиболее раннее из должным образом излагающих произведений, сразу же предполагает существование всех диалогов, не принадлежащих к этому классу, и это великолепное сооружение содержит, словно встроенные в его основание, краеугольные камни всех тех благородных арок, на которых оно покоится, и которые, прежде чем войти в то здание, чьей опорой они являются, если рассматривать их только в связи с самими собой и обозревать непосредственно в их собственной сфере, можно было бы, не будучи в состоянии угадать их предназначение, счесть бесцельными и несовершенными.

Следовательно, если «Государство» никак не допускает отделения от последующих за ним «Тимея» и «Крития», то всякий, кто стал бы возражать против занимаемого ими совместно места, должен предположить, что Платон вообще предпослал готовое изложение и лишь затем добавил элементарные исследования принципов. Но всё – как манера, в которой эти принципы вводятся в самих излагающих трудах, и в которой они исследуются в подготовительных, так и всякое возможное представление о духе Платона и стиле его мысли, – настолько сильно противоречит принятию такого обратного порядка, что едва ли нужно что-либо говорить по этому поводу; достаточно лишь спросить любого, какие диалоги он стал бы читать в этом порядке, и затем предоставить его собственным чувствам относительно обратного процесса и жалкой уловки, что исследования, ведущие назад к принципам, теперь по необходимости будут проводиться с лицами, ничего не знающими о предшествующих изложениях, чтобы отсечь все естественные отсылки к ним. Более того, вместо тех отсылок, которые он будет тщетно искать, другие отношения спонтанно навязывались бы повсюду сознанию любого, читающего в этом порядке, ясно указывая на противоположное расположение.

Надеюсь, никто не станет возражать, что в основном дело обстояло бы так же и с предлагаемым здесь порядком, поскольку согласно ему, предмет нередко предвосхищается мифически, который появляется лишь позднее в своей научной форме. Ибо сам факт, что это делается лишь мифически, не только точно согласуется с той главной целью Платона – побудить своих читателей к самостоятельному порождению идей, на признании которой покоится вся наша систематизация, но и является даже сам по себе ясным доказательством того, насколько твёрдо был убеждён Платон, что в философствовании, должным образом так называемом, необходимо начинать не с составной теории, а с простых принципов. Более того, всякий, кто глубже проникает в изучение Платона, тогда, и не ранее, осознает, как постепенное развитие и формирование платоновских мифов образуют один фундаментальный миф, равно как и переход многого мифического в научную форму, предоставляет новое доказательство в пользу правильности порядка, в котором всё это может быть воспринято наиболее ясно.

Таким образом, необходимость отводить последнее место конструктивным диалогам с любой точки зрения столь велика, что если бы и были обнаружены обоснованные исторические следы более раннего создания «Государства» до любого из тех подготовительных диалогов, – хотя таких до сих пор не найдено, и, что более важно, не будет найдено, – мы не могли бы избежать самого серьёзного противоречия с нашим суждением о Платоне, и мы были бы крайне смущены, как примирить этот случай неразумия с его обширным интеллектом.

Поскольку, таким образом, эти конструктивные диалоги несомненно являются последними, некоторые, с другой стороны, из оставшихся столь же явно выделяются как первые; например, продолжая придерживаться лишь первоклассных, – «Федр», «Протагор» и «Парменид». Ибо они противопоставляются первым, во-первых, свойственным им весьма своеобразным характером юношества, который легче всего распознать в первых двух, но даже в последнем не ускользнёт от внимательного глаза. Кроме того, обстоятельством, что как первыми предполагаются все остальные, так, напротив, повсеместно обнаруживаются многочисленные отсылки к этим последним как к ранее существовавшим; и даже взглянув только на отдельные мысли, они предстают в этих диалогах всё ещё как бы в первом блеске и неуклюжести ранней юности. И далее, эти три диалога в самом деле не подобны тем трём последним, сработаны в одно целое с определённой целью и с большим искусством, но, тем не менее, взаимно связаны теснейшим образом сходством во всей конструкции, едва ли когда-либо встречающимся вновь в той же степени, многими сходными мыслями и множеством отдельных намёков.

Но самое важное в них – это их внутреннее содержание, ибо в них развиваются первые проблески того, что является основой всего последующего: Логики как инструмента Философии, Идей как её собственного объекта, следовательно, возможности и условий познания. Эти диалоги, таким образом, в соединении с некоторыми примыкающими к ним диалогами меньшего разряда, образуют первую и, как бы, элементарную часть сочинений Платона.

Остальные занимают промежуток между этими и конструктивными, поскольку они постепенно рассматривают применимость тех принципов, различие между философским и обыденным знанием в их совместном применении к двум предложенным и реальным наукам, а именно – Этике и Физике. В этом отношении также они стоят посередине между конструктивными, в которых практическое и теоретическое полностью объединены, и элементарными, в которых оба разделены более, чем где-либо ещё у Платона.

Они, итак, образуют вторую часть, которая отличается особой и почти трудной искусственностью, как в конструкции отдельных диалогов, так и в их постепенной связи, и которую для различия можно было бы назвать косвенным методом, поскольку она начинается почти повсеместно с противопоставления противоположностей.

Таким образом, в этих трёх разделениях произведения Платона здесь и будут предложены читателю; так что в то время как каждая часть расположена согласно её очевидным характеристикам, диалоги также второго ранга занимают именно те места, которые, после должного рассмотрения каждого пункта, кажется, принадлежат им. Только должно быть позволено, что в отношении этого более тонкого расположения, не всё имеет равную достоверность, поскольку при его осуществлении необходимо учитывать две вещи: естественную последовательность развития идей и разнообразие отдельных намёков и отсылок.

Что касается произведений первого ранга, то первый из этих двух факторов вообще совершенно решающий и никогда не нарушается характером второго рода. Так, в первой части преобладающим предметом является развитие диалектического метода, и отсюда, очевидно, «Федр» – первый, а «Парменид» – последний, отчасти как самое совершенное изложение его, отчасти как переход ко второй части, потому что он начинает философствовать об отношении идей к действительным вещам. Во второй части преобладающим предметом является объяснение знания и процесса познания в действии, и во главе той части стоит «Теэтет» вне возможности ошибки, поскольку он берёт этот вопрос с его первого корня, «Софист» с присоединённым «Политиком» – в середине, в то время как «Федон» и «Филеб» завершают её как переходы к третьей части; первый – из-за предварительного наброска натурфилософии, второй – потому что в его обсуждении идеи Блага он начинает приближаться к совершенно конструктивному изложению и переходит к прямому методу.

Расположение побочных произведений второго класса не всегда вполне столь же решительно, поскольку, во-первых, некоторые являются лишь расширениями и дополнениями того же главного труда, как в первой части «Лахес» и «Хармид» по отношению к «Протагору», и в них, таким образом, мы можем только следовать определённым частным, и не всегда очень определённым, указаниям; и, во-вторых, некоторые из них могли бы быть переходами между теми же крупными диалогами, как во второй части «Горгий» вместе с «Меноном» и «Евтидемом» в совокупности являются прелюдиями, расходящимися от «Теэтета» к «Политику»: так что мы должны остаться удовлетворёнными накоплением вероятностей, собранных сколь возможно точно из всякого источника.

Третья часть не содержит иного подчинённого труда, кроме «Законов», к которым, несомненно, не только в связи с тем важным тройственным трудом, но и рассматриваемым самим по себе, мы должны дать это название, и сказать, что, хотя и обильно проникнутые философским содержанием, они всё же образуют лишь побочное произведение, хотя, благодаря их обширному охвату и подлинному платоновскому происхождению, они вполне вправе принадлежать к произведениям первого класса.

Наконец, что касается тех диалогов, которым с точки зрения принятой в расположении точки зрения мы отвели в совокупности третье место, хотя они, в пункте подлинности, имеют весьма различную ценность, они будут распределены в виде приложений ко всем трём разделам, в зависимости от того, отводят ли им исторические или внутренние свидетельства, поскольку они платоновские, вероятное место, или же в зависимости от того, с каким диалогом – этим или тем – сравнение особенно облегчает их критическое рассмотрение. Ибо они также должны иметь привилегию, принадлежащую им, – быть обеспеченными всем, что может быть сказано в кратком пространстве для их прояснения и приближения их дела к решению.

## Часть первая.

### I. Федр

Данный диалог обычно имеет подзаголовок «О прекрасном», а иногда именуется «О любви и о душе». Бесспорно, все подобные дополнительные наименования, встречающиеся у нескольких диалогов Платона, возникли, вероятно, случайно, из более поздних источников и принесли почти повсеместно неблагоприятный эффект, уводя читателя на ложный путь и тем самым способствуя распространению отчасти чрезмерно ограниченных, отчасти вовсе ложных взглядов на цель философа и смысл произведения. Это в особенности относится к добавочным заголовкам данного диалога, которые почти повсеместно понимались как указание на его истинную тему, переводились и использовались в цитатах, хотя любовь и прекрасное появляются лишь в одной части работы и потому не могли, для непредвзятого человека, стать её подлинным и надлежащим предметом. Однако устранение этого обманчивого заголовка едва ли достаточно для возвращения читателя в то первоначальное состояние свободы от предрассудков; поэтому как по этой причине, так и из желания как можно яснее раскрыть платоновский метод на примере первого диалога, данное введение должно претендовать на несколько непропорциональную протяжённость.

Весь диалог, за исключением богато украшенного введения, состоит из двух частей, примерно равных по объёму, но в остальном, даже на первый взгляд, весьма различных друг от друга. Ибо первая из них содержит три речи о любви: одну Лисия в защиту тезиса, что юноша должен оказывать благосклонность скорее хладнокровному и бесстрастному влюблённому, нежели восхищённому и страстному; и две Сократа – первая представляет собой дополнительную речь в том же ключе, в каком подобные речи были обычны в судах для защиты того же дела, что и предыдущая; другая же, напротив, является контрречью в защиту страстного поклонника, так сурово обвинённого в первой. Вторая часть, если предварительно оставить её в максимально неопределённом виде, содержит несколько замечаний, введённых по случаю этих речей, о тогдашнем состоянии искусства красноречия вместе с указаниями на его подлинные принципы. И от этих сугубо технических исследований никакого возврата к предмету, рассмотренному в речах, уже не происходит. Теперь даже из этого краткого наброска любой читатель сразу увидит, что не только этот частный эротический вопрос не мог быть в уме Платона главным предметом, но и даже любовь вообще. Ибо в обоих случаях это прекрасное произведение, созданное, как очевидно, с величайшим тщанием, предстало бы обезображенным самым отталкивающим образом, совершенно противореча максиме о том, что оно должно быть сформировано подобно живому существу, имеющему тело, соразмерное душе, с частями также в должной пропорции. Ибо вся вторая половина оказалась бы тогда не более чем странно прикреплённым придатком, и даже не сносно подогнанным, который сам по себе, и особенно своим положением, не мог произвести иного эффекта, кроме как неизбежно отвлекать внимание как можно дальше от основного предмета. Более того, если предположить последнее, то сам предмет был бы завершён ещё весьма посредственно. Ибо несмотря на то, что в двух первых речах отношение влюблённых рассматривается лишь с точки зрения удовольствия и выгоды – в последней же, напротив, этически и мистически; и это раздельное рассмотрение могло бы так легко привести к истинной точке спора относительно природы любви и её высшей сущности – несмотря на это, в последующей критике речей это никак не учитывается, и ничего не делается для примирения противоположных взглядов. Соответственно, предмет, столь небрежно трактуемый, не мог быть надлежащей основой произведения, и оставалось лишь возложить всю ценность диалога на миф в третьей речи, который один лишь в определённой степени распространяется на вопрос любви – тот миф, который из всего, что представляет диалог, является наиболее прославленным и знаменитым – вместе со сказанным в связи с ним о высокой важности и великом влиянии прекрасного. И тогда мы будем вынуждены объяснять всё остальное как отступление, странно запутанное и бессмысленно собранное; если, то есть, мы исходим из содержания тех трёх речей, чтобы постичь целое.

Если же, напротив, мы сосредоточимся на второй части, вместо того чтобы столь бесполезно мучиться над первой, результат представляется следующим: поскольку во второй части рассматривается Искусство [красноречия], нам следует анализировать речи первой части скорее с точки зрения манеры изложения и их ценности как произведений искусства, нежели обсуждаемого предмета; из чего проистекает попытка, противоположная первоначальной, – сосредоточить главный объект всего произведения в том, что составляет предмет второй части, а именно – в более правильных представлениях об истинной природе искусства красноречия. Этот взгляд, уже принятый несколькими исследователями, подкрепляется – по крайней мере, наполовину серьёзным – заявлением Сократа о том, что он приводит речи лишь в качестве примеров и что, за исключением использованного правильного метода, всё остальное в них следует воспринимать лишь как шутку. Согласно этому, нам с самого начала следовало бы уделять особое внимание тому, что в этих речах является парадигматическим, и мы должны стремиться полностью понять все существующие между ними и теорией, изложенной во второй части, взаимосвязи, которая состоит в основном из трёх следующих пунктов.

Во-первых, Платон пытается совершенно ясно показать, в чём состоит подлинная задача искусства красноречия. Ибо, как явственно видно из правил, приведённых во второй части, и изобретений наиболее знаменитых риторов древнейшей школы, это искусство трактовалось тогдашними мастерами и учителями исключительно эмпирически. Затмить рассудок слушателей софистическими средствами и затем, в отдельных пассажах, эмоционально возбудить их умы – такова была вся их цель; подобным же образом крайне скудное и однообразное наставление в композиции, с бесполезно накопленными подразделениями и техническими терминами, и некоторые максимы относительно использования языка, ведущие в лучшем случае лишь к гармонии и полноте звучания или к созданию яркого и блестящего эффекта, – составляли всю их тайну. И таким образом искусство было полностью лишено внутреннего содержания. Всё это, что до сих пор принималось за само искусство, Платон низводит до уровня технической сноровки и, обнажая принцип софистических риторов, что желающему убеждать не нужно самому знать истинное и правильное, он показывает, что для действительного достижения убеждения, то есть для того, чтобы, так сказать, принудить других к определённым мыслям и суждениям, – если уж это делать, пусть даже безотносительно к истине, но с той степенью достоверности, которая одна лишь может претендовать на имя искусства, – он показывает, говорю я, что необходимо умение обманывать и разоблачать обман, искусство логической видимости, которое само может основываться лишь на научном методе подведения сходных понятий под высшие; и подобное же знание различия понятий, что, следовательно, диалектика должна быть истинным основанием риторики, и что лишь то, что связано с её принципами, подлинно принадлежит искусству.

С этим тесно связана вторая позиция. Все эти технические приёмы, говорит он, которые выдавались за искусство, были заимствованы лишь из практики судебных палат и народных собраний и относились к ним, так что их ничтожная ценность должна была немедленно обнаружиться, даже если бы их рассматривали лишь как частные виды, а не как всю область искусства. Поэтому Платон утверждает, что искусство красноречия универсально едино не только в этих местах, но также в письменных произведениях и устных дискуссиях любого рода, как научных, так и гражданских, и даже в обыденном употреблении общественной жизни. Посредством этого расширения и утверждения её области, ныне объемлющей всякий вид философской коммуникации, за её прежде слишком узко очерченные пределы, с одной стороны, риторика очищается от многих упрёков и вынуждена искать свои принципы для всех этих различных ветвей гораздо глубже, а с другой – формирующийся мастер раскрывает себя в процессе, в то время как великий архетип, символизирующий вид, который он почти создал, реет перед ним в его уме, и он подчиняется строгим условиям, которых, согласно общему взгляду, мог бы избежать.

Но так как этим самым расширением риторика в том смысле, в каком слово употреблялось до сих пор, по сути уничтожается, Платон заранее, пророчески, так сказать, очищает себя от обвинения в размывании её и растворении в неопределённом, – обвинения, которое, по крайней мере среди новых исследователей, легко могло бы быть предъявлено ему теми, кто привносит в это исследование обычное неверное представление о ненависти Платона к этому искусству вообще. И делает он это лучше всего тем утверждением своих взглядов, согласно которому он устанавливает риторику, несмотря на её признанную зависимость от диалектики, и даже благодаря ей, как искусство в высшем смысле. Ибо истинное искусство, по его мнению, есть не что иное, как та практика, для которой, в свою очередь, может быть создана истинная наука или, как обычно называют её наши соотечественники, теория: именно так Платон отличает искусство от безыскусной сноровки. Такая наука может возникнуть лишь тогда, когда классифицированное многообразие, диалектически выставленное как проистекающее из центрального понятия искусства, связано систематическим и совершенно исчерпывающим образом с тем, что вытекает из всей совокупности средств и объектов. Соответственно, он требует от искусства красноречия, чтобы оно перечислило все различные виды речей и закрепило каждый из них за всеми различными видами умов, дабы таким образом определить, как каждая речь при данных обстоятельствах может и должна быть сформирована согласно правилам искусства.

С этой, таким образом занятой, точки зрения многое в данном сочинении может быть теперь уяснено вернее. Прежде всего становится очевидной необходимость примеров – по крайней мере для живого произведения, подобного платоновскому, – и этими примерами могли быть лишь совершенно или почти совершенно законченные речи. Отсюда естественно вытекает уместность их расположения перед теоретической частью и необходимость художественного вымысла для их введения. Но чтобы облегчить сравнение, Платону потребовался пример общераспространённого нелогического метода не менее, чем пример собственного, а после последнего ему вновь надлежало достигать целей противоположной природы, если он желал показать влияние своеобразной тенденции той эпохи на всё рассуждение в целом и одновременно создать ту логическую видимость, которая незаметно ведёт от одного противоречия к другому. По сей причине, полагаем, едва ли кто пожелает упустить из виду первую из двух сократовских речей в пользу второй, ибо лишь при самом точном сопоставлении обе могут быть поняты правильно. Таким образом, сделается очевидным и совершенно различный тон каждой из них, соответствующий её цели. В одной мы видим пронизывающую всё речь направленность на рассудок и на трезвую мирскую рассудительность; выражение же, несмотря на всё ритмическое нагромождение слов, сохраняемое прозрачным и холодным – именно так, несомненно, должно воздействовать на ум, который намереваются привести к презрению страсти путём обращения его взора на отдалённое будущее; в другой же, напротив, находим вдохновенный тон, возведение прекрасного в равный ранг с высшими нравственными идеями и тесную связь его с Вечным и Бесконечным; способ, коим испрашивается снисхождение к чувственной системе, однако без утаивания того, что сие есть лишь снисхождение; именно так, с попущением фантазии, должно воздействовать на юный и благородный ум, который, подобно уму взрослеющего эллинского отрока, свежо исходит из школы поэтического искусства. Истинно, едва ли можно было лучше доказать, чем сие сделано сим сопоставлением, сколь необходимо при каждом случае учитывать, каким образом данный ум может быть приведён к данному предмету. Подобным же образом с сей точки зрения естественным покажется, что примеры взяты из предмета, относящегося к философии, ибо в предмете сего рода Платон чувствовал себя наипаче на собственной почве, и потому, что сие было в то же время необходимо как для того, чтобы практически, так сказать, подтвердить теорию распространения искусства красноречия за пределы круга политических и гражданских дел, так и чтобы предложить подобающее правило для сравнения между той более узкою областью и сею, более обширною, – сферою создания блистательных философских произведений.

Если же Платон решил исходить из реально данного примера, притом такого, который уже был подчинён законам риторики, то, не рискуя преувеличить объём его познаний и чтения в ту пору, можно сказать, что выбор его должен был быть крайне ограничен. Ибо, кроме декламаций софиста, которые были, в самом деле, столь несостоятельны, что для Платона с такими воззрениями и принципами ставить себя в сравнение с ними было бы недостойно, и которые, к тому же, по мере того как риторика и софистика начали разделяться, всё более утрачивали свою значимость с сей точки зрения, ему едва ли оставалось избрать что-либо иное, кроме сих эротических риторических опытов Лисия, который, к тому же, в силу обладания в некоторой степени основополагающими принципами, был противником более достойным, нежели любой оратор из поэтизирующей школы Горгия.

Но именно здесь и должна поразить каждого недостаточность даже сего взгляда. Ибо зачем Платону было желать ограничивать себя таким самовольно наложенным законом, да ещё и совершенно вопреки собственному методу? Или разве не обычно для него вкладывать в уста собеседников то, чего они никогда не изрекали, с единственным условием, чтобы сие было им свойственно и уместно? Что же, следовательно, мешало ему составить речь от чьего угодно имени, если только он не находил под рукою таковой на предмет, к коему питал не только особый интерес, но который также пребывал как раз в теснейшей связи с непосредственною целью сего диалога? Ибо то, что любовь есть, в самом деле, предмет нравственный, и то, что в методе, коим она здесь трактуется, лежит в основе нечто вроде апологии Сократа, обвинённого в ней в смысле недостойном, – сие было бы, пожалуй, основанием достаточным для введения её в качестве одного из тех подчинённых пунктов второго разряда, кои встречаются здесь нередко вообще во введении, в переходах и в различных намёках; но когда нечто стоит в таком отношении к целому, как сии речи, тогда на нас возлагается обязанность открыть необходимую связь между ним и главною идеею целого. Если бы главная идея здесь была не чем иным, как исправлением понятия о риторике, то в таком случае любовь и красота, составляющие предметное содержание сих речей, были бы, в отношении сего пункта, совершенно случайными. Но в том-то и состоит метод Платона, и в том – торжество его гениального ума, что в великих и богато отделанных формах его ничто не лишено своей пользы и что он не предоставляет ничего на волю случая или слепого произвола, но у него всё соразмерно и содействует согласно объёму его предметов. И как могли бы мы упустить сие понимание совсем в сем месте, превыше всех прочих, где принципы, им приводимые, излагаются наияснейшим образом?

Таким образом, становится сразу очевидным, что сие ещё не есть воззрение правильное и не взятое с той точки, с которой одной только и можно обозреть целое и каждую частность увидеть в её надлежащей форме и положении, но что мы должны отыскать иное, связывающее всё ещё точнее. Однако под рукой имеются и иные причины, кои не позволили бы нам остановиться здесь. Ведь вероятно ли, чтобы главною целью Платона могло быть составление трактата о технической стороне риторики? И согласовалось бы сие каким-либо образом с прочими целями его как писателя? Или же, напротив, не бывает ли так, что ничего подобного более не встречается, и «Федр» оказался бы тогда в изоляции такою, в какой менее важное произведение сего мастера едва ли могло бы быть допущено? Более того, даже во второй части, хотя именно с неё и берётся точка опоры для сего взгляда, многое остаётся необъяснимым и странным в предположении, что она правильна. Ибо сия вторая часть не только пространно распространяется о любви и красоте как предмете первой, но и о форме той части и о риторике вообще. Всё сказанное о риторике внезапно распространяется также на поэзию и политику, ибо они тоже суть искусства, и ни для кого не может ускользнуть, что, собственно говоря, даже сама риторика выставлена и трактуется лишь как пример, и о ней сказано почти то же, что и о произнесённых речах, что, оставляя в стороне высшие законы, кои должны быть в ней явлены, всё её действие и занятие есть не что иное, как детская игра.

Таким образом, мы переходим от внешнего к внутреннему, и поскольку сие последнее само в свою очередь вскоре становится внешним, мы продвигаемся всё далее, вплоть до самой сокровенной души всего произведения, которая есть не что иное, как внутренний дух тех высших законов, то есть искусство свободной мысли и сообщающей коммуникации, или диалектика. Для коей всё остальное в сем диалоге есть лишь подготовка, дабы вызвать её открытие сократовским методом через проявление её духа в хорошо известной частности, притом такой, в коей исключительно научная форма была отчасти общепризнанна, отчасти легко показуема. Ныне Платон намерен не только прославить сие искусство как корень всякой иной отрасли, к коей сие имя может быть применено, но, в то время как во всех прочих искусствах мы, подлинно, должны признавать его, оно само должно явиться для каждого как нечто гораздо высшее и совершенно божественное, чему надлежит учиться и что надлежит практиковать отнюдь не ради них, но ради него самого и ради бытия божественного. Первоначальный объект диалектики обретается в идеях, кои он поэтому и описывает здесь со всем жаром первой любви, и так именно философию прославляет здесь Платон, самостоятельно и всецело, как высший из всех объектов и как основание всего достойного и прекрасного, и за которую он может торжествующе требовать, чтобы притязания её на сии титулы были всеобще признаны. И именно потому, что философия всецело является здесь не только как состояние внутреннее, но, в соответствии со своею природою, как распространяющая и сообщающая себя, необходимо довести до сознания и явить импульс, который изнутри выталкивает её вовне и который есть не что иное, как любовь подлинная и божественная, возносящая себя над всякою иною, возникающею и proceeding на каком-либо понятии выгоды, подобно тому как философия по природе своей превосходит искусства подчинённые, кои довольствуются игрою либо с удовольствием, либо с пользою. Ибо сколь ни много должно быть достижение объекта того импульса действием искусства и суждения, располагающего его частности, всё же сам импульс является как нечто изначально сущее и вечно действующее в уме человека законченного и совершенного, ищущее объект свой извне, следовательно, как страсть и вдохновение божественное. Отсюда, следовательно, все проблемы разрешаются, и сие утверждает себя как единство подлинное произведения – выявляя всё, оживляя и связывая все части.

Данный объект, рассматриваемый в связи с манерой его подачи, неоспоримо закрепляет за «Федром» первое место среди произведений Платона. К этому выводу нас, более того, незамедлительно приводит наблюдение, что в данном изложении философии сознание философского импульса и метода гораздо глубже и мощнее, чем сознание философской материи, которая, таким образом, предстает лишь в мифической форме, как если бы, с одной стороны, она еще не созрела для логического изложения, а с другой – была в определенной степени подавлена этим преобладающим сознанием. Именно такое состояние естественным образом должно было стать первоначальным для достойного мыслящего ученика Сократа, уже овладевшего искусством, под влиянием метода обучения, практикуемого этим философом. Ибо эти два элемента – импульс и метод – присутствовали во всех его беседах как постоянные и неизменные составляющие, которые поэтому глубже всего запечатлевались в сознании, в то время как касательно материи он лишь затрагивал частные вопросы в конкретных деталях, без отбора или связной цели.

В более поздний период, однако, Платон, по мере того как объекты философии раскрывались ему яснее, а он полнее применял метод во всех своих произведениях и возвеличивал его, воздерживался бы от того, чтобы делать его столь обширным стержнем композиции, как он это сделал здесь. Более того, чрезмерное, почти шумное и торжествующее ликование, которое само по себе достаточно ясно указывает на обретение вновь приобретенного блага, относится исключительно к открытию первоначальных принципов, и «Федр» в меньшей степени, чем любой другой диалог, демонстрирует великую и уже обретенную легкость в применении данного метода.

Кроме того, он различными способами отсылает к поэтическим опытам Платона, предшествовавшим его философской деятельности. Всякий, кто надлежащим образом ценит Платона, не склонится к мысли, что тот сочинял стихи лишь в легкомысленной юности, но скорее воспринимал это серьезно и уже в ранние времена, основываясь на принципах искусства, осмыслял все воздействия на человеческое сознание. Таким образом, сила, которой обладал Сократ – убеждать и влиять на разум при всей кажущейся безыскусности его аргументов, – должна была представляться Платону непревзойденным высшим искусством, наполняя его восхищением и любовью. Это, в таких обстоятельствах и в таком сознании, по природе склонном благоприятствовать идее единства обоих, естественно выразилось в отнесении философии к искусству, процесс которого одновременно содержал объяснение и оправдание его перехода от последнего к первому.

И далее, его непосредственный выбор риторики, которая не была его собственным искусством, объясняется тем, что она, в большей степени чем поэзия, направлена на убеждение, и потому что он мог сравнить то, чего Сократ достигал в ней посредством науки диалектики, лишь с тем, что софисты и риторы пытались достичь чистой эмпирикой.

Но если такие доводы, сколь бы точно они ни совпадали с единственным истинным центром целого, всё же покажутся кому-либо недостаточными для определения времени создания произведения, пусть он обратит внимание на бесчисленные свидетельства общей юношеской природы труда. Они явственно проступают во всём его стиле и колорите. Здесь заметна склонность к эпидейктическому – к демонстрации убедительности и превосходства; ибо не только сначала оппонент с лёгкостью побеждается, а затем каждое последующее положение превосходит предыдущее, но и сама философия, дабы придать ей блеск и вызвать наше восхищение, восхваляется главным образом за то, что оставляет далеко позади то, что люди чаще всего хвалят и чем восхищаются. Отчасти это обусловлено предметом; но у Платона предмет и исполнение столь необходимо следуют друг из друга, и дух произведения насквозь юношеский, в котором этот общий замысел применяется и непрерывно развивается через восходящие ступени, пока не достигает точки крайности.

Обратите внимание прежде всего на вторую речь – ту, что уничтожает Лисия, затем на ответную речь, с ещё большей силой сокрушающую две предшествующие; обратите внимание, как в них Платон эффектно присваивает себе великий триумф софистов – защиту противоположных тезисов один за другим – и, вдобавок, незамедлительно демонстрирует насыщенность содержания; на то, что каждый противоречивый элемент презирается в отношении самой речи и лишь предпосылается в диалогах как введение к ней; затем на апологическую уверенность, которая даже не пытается отречься от имени Эрота в устах Сократа или заменить его на более мягкое, но даже в молитве о здоровье и счастье завершается любовью.

Далее, исследование, которое объявляет самое прекрасное в этой речи не более чем детской забавой и отвергает её вместе с первой, как если бы это было ничто; насмешливый вызов Лисию; забавная, всеобъемлющая и почти сбивающая с толку полемика против ранних риторов, безжалостно высмеивающая даже то доброе, что есть в их трудах, поскольку оно не проистекает из верных принципов – и это в таком объёме, которого он едва ли счёл бы их достойными в более поздний период и который сам по себе несколько выставляют напоказ эрудицию; наконец, как кульминация этой эпидейксиса, возвышенное презрение, подлинно сократовское, ко всякому писанию и всякому ораторскому искусству.

Даже во внешней форме этот юношеский дух выдаёт себя в постоянно возобновляющейся пышности побочных тем, вводимых на каждой остановке; в оживлённости диалога, которую нельзя вполне защитить от обвинений в натужности и аффектации; наконец, также в несколько неумеренном внесении религиозного элемента, и кое-где даже в некоторой неуклюжести переходов, не в речах, конечно, но в диалогической половине.

Более того, с данной точкой зрения точно совпадают исторические указания в самом произведении, не оставляющие сомнений относительно времени, в котором, так сказать, разворачивается диалог. Действительно, было бы бесполезно пытаться извлечь из них какие-либо доказательства, и, за исключением нескольких случаев, когда невозможность создания произведения ранее определенного периода самоочевидна, было бы folly строить какие-либо выводы на исторических основаниях относительно времени написания любого произведения Платона, если мы примем утверждение Афинея о том, что Федр вообще не мог быть современником Сократа.

Ибо какой писатель когда-либо позволял себе такую вольность, если только он не был тем, для кого ничто не казалось невероятным и никакая неподобающая вещь – слишком большой? Не то чтобы Платона следовало связывать строгой исторической точностью, или как если бы в его произведениях не встречается никаких нарушений хронологии. Напротив, вполне возможно, что в диалогах, перенесенных в период, довольно удаленный от времени их создания, он отступает от своих гипотетических оснований и оставляет их – будь то по ошибке памяти и небрежности, или потому, что он сознательно жертвует исторической правдой ради определенного эффекта. Но это одно, а совсем другое – вводить в качестве единственных действующих лиц двух людей, которые, как всем известно, даже не существовали в одно и то же время, как должно быть в данном случае.

И что могло побудить Платона к такому шагу? Ибо одно обстоятельство в «Федре» тогда не имело бы ценности для диалога, так как среди молодых афинян не могло быть недостатка в современнике-соратнике и почитателе Лисия, и любой, кому он здесь передал бы характер Федра, мог бы также произнести речь, сказанную им в «Пире». Более того, какая причина могла быть для выведения этого же невозможного собеседника в «Протагоре», где он, как безмолвный зритель, лишь увеличивает скопившуюся толпу? Поэтому мы не стали бы принимать это даже на слово Афинея, если только он не сообщит нам некоторые из своих более точных источников информации об этом Федре, и столь недоказанное обвинение не должно мешать нам рассматривать наш диалог в дальнейших рассуждениях так, как если бы из содержащихся в нем исторических связей можно было делать выводы.

С учетом вышесказанного добавим, что два очень известных лица упоминаются там весьма решительным образом – а именно Лисий и Исократ. Лисий в 1-й год 84-й Олимпиады (444 г. до н.э.) в возрасте пятнадцати лет отправился в Фурии и вернулся, как сообщает Дионисий, сорока семи лет, в первый год девяносто второй Олимпиады (412/11 г. до н.э.), с которого периода и начинается его великая слава как оратора. Если мы допустим, что прошло еще несколько лет, прежде чем Федр мог сказать о нем как о чем-то общепризнанном, что он пишет лучше всех своих современников, то этот диалог не мог происходить ранее девяносто третьей Олимпиады (408/7 – 405/4 гг. до н.э.). И конечно, не позднее, ибо Лисий едва ли мог быть старше пятидесяти лет, чтобы писать и рассуждать о любовных делах без стыда, так же как Исократ, на двадцать два года моложе, едва ли мог быть намного старше тридцати, чтобы быть представленным как молодой человек.

К этому можно добавить упоминание Полемарха как живого человека, который, согласно Плутарху и автору «Жизнеописаний десяти ораторов», погиб во время анархии (404/3 г. до н.э.). Все это, действительно, указывает непосредственно лишь на время, в которое мог происходить диалог: но при более внимательном рассмотрении мы получаем из этих оснований дальнейший результат, что он не мог быть написан намного позже; в этом случае самоочевидно, что Платон, который в то время недавно стал учеником Сократа, еще не мог написать ничего подобного, но что «Федр» был первым порывом вдохновения, почерпнутого у Сократа.

Во-первых, собственное чувство каждого подскажет ему, что манера, в которой Платон представляет речь Лисия, могла иметь должный эффект только пока эта публикация была свежа в памяти читателей «Федра», и что при противоположном предположении в этом была бы не только некоторая неловкость, но даже трудно было бы представить, как Платон мог с этим столкнуться. Более того, если мы далее примем во внимание, как сурово он обходится с Лисием, он подверг бы себя серьезному обвинению в несправедливости, если бы в более поздний период в своей критике на него взял за основу старую и почти забытую вещь, давно вытесненную многими гораздо более совершенными.

Кроме того, с какой целью упоминание о переходе Полемарха к философии? Ибо, поскольку он умер вскоре после этого, он едва ли мог служить ярким примером для периода более позднего, чем тот, который мы установили. Но что главным образом говорит в пользу создания диалога одновременно с теми событиями, так это пророчество относительно Исократа, которое появляется ближе к концу диалога и которое невозможно могло быть высказано задним числом, а именно что он намного превзойдет всех риторов доныне и поднимется к высшему роду сочинений.

Ибо предположим, что последующие достижения этого оратора оправдали ожидания Платона, в этом случае, мягко выражаясь, было бы нелепо заставлять это быть предсказанным в гораздо более ранний период; но если Исократ не оправдал эти ожидания, Платон в таком случае сознательно и намеренно либо рассказал бы ложное пророчество Сократа, либо ложно приписал ему такое.

Но это пророчество, по-видимому, отсылает к идее, которая в нескольких местах этого диалога почти выражена, что Платон охотно реализовал бы, предсказав ее существование, афинскую школу красноречия на принципах логики – в противовес той испорченной и развращающей сицилийской школе; и что он хотел, если возможно, привлечь поддержку Лисия, который рассматривается как стоящий между двумя. Если мы рассмотрим с этой точки зрения манеру, в которой здесь выведены Анаксагор, Перикл и Гиппократ, это предположение может получить поддержку, и даже такую мысль, по крайней мере, в той части, которая касается интересов его родного города, можно приписать только юности Платона в то время.

В противовес всем этим аргументам, которые с разных сторон сходятся в одном центре, доводы Теннемана в пользу более позднего периода создания «Федра» – едва ли не последнего в писательской деятельности Платона – имеют малый вес. Что касается египетского сказания, здесь действительно нет необходимости, подобно Асту, предполагать использование пословичного оборота; сам Платон дает нам довольно ясный намек на то, что эта история была сочинена им самим, и для этого ему вовсе не обязательно было посещать Египет – так же, как он не привозил из Фракии упомянутый в «Хармиде» фракийский лист с заключенной в нем философией.

Что касается второго основания – сходства между сказанным в этом диалоге о влиянии письменности и тем, что встречается с той же целью в седьмом из платоновских писем, – кажется, сам Теннеман не считал, что выражения в «Федре» относятся к тому же частному случаю, который лежит в основе рассуждений в том письме, и, следовательно, не утверждал, что «Федр» был написан только после посещения Платоном младшего Дионисия. Он лишь полагает в целом, что и здесь неприятные обстоятельства, связанные с письменностью, должны были предшествовать таким выражениям, как мы находим в «Федре». Но об этом нет никаких следов; и как бы там ни было с тем письмом, принижение письменности по сравнению с истинным и живым философским общением само по себе вполне понятно как оправдание воздержания Сократа от писания и как чувство, вдохновленное тем методом обучения, который Платон в то время отчаялся когда-либо воспроизвести в письменных трактатах, хотя впоследствии научился это делать и не закончил с верой в полную неcommunicability философии в той же степени, хотя, как мы видим, он с самого начала хорошо понимал, что ее нельзя изучить исторически.

Но, возможно, этот автор на самом деле придерживается ещё одного основания, стоящего за уже приведённым: а именно, что в «Федре» так много платоновского, в то время как он склонен считать ранними только те произведения, которые непосредственно связаны с Сократом и в которых ещё отсутствует своеобразный стиль Платона, полагая, что столь обширный труд и с таким предметом подходит только для более поздних времён. Однако каждый умелый и самоиспытанный человек, несомненно, признает, что истинное философствование начинается не с какой-либо отдельной точки, а с дыхания целого, и что личный характер писателя, равно как и особенности его образа мыслей и взглядов на вещи в целом, должны обнаруживаться в самом начале действительно свободного и независимого выражения его чувств. Почему же тогда сообщение платоновской философии не могло начаться таким образом? Или, если мы поверим, что Платон не только в течение определенного периода был просто пассивным учеником, но и писал как таковой, тогда необходимо было бы указать на четкое разделение между этими двумя противоположными классами его произведений – задача, которую никто не смог бы выполнить.

Ибо существование в «Федре» зародышей почти всей его системы вряд ли можно отрицать; но тогда их неразвитость столь же очевидна, и в то же время их несовершенство так явно выдает себя в том прямом методе ведения диалога, который составляет особое превосходство Платона на протяжении непрерывного и непрерываемого пути второй половины, что можно ожидать, что умелые читатели согласятся с положением, которое следует отвести этому диалогу.

Среди приведённых здесь оснований для такой атрибуции та старая традиция, которая выделяла «Федра» как первое произведение Платона, – что, учитывая важность предмета, не лишено оснований, – не заняла места. Ибо Диоген и Олимпиодор относят происхождение этой традиции к некомпетентным свидетельствам; напротив, то, что говорят эти авторы, скорее способствует гипотезе, что такая атрибуция была предположена уже в древности, чтобы разрушить несколько возражений, выдвинутых против этого диалога: например, соблюдены ли в нём пределы чистой прозы или действительно всё исследование не оправдано только с учётом молодости писателя. Очевидно, что подразумевается под последним – а именно, эротический вопрос; но в первом утверждении сходится один из самых видных мастеров античности, и отнюдь не мягким образом – я имею в виду Дионисия.

Как обстоит дело с этим пунктом, лучше всего выяснится из того, что нам ещё предстоит сделать: а именно, добавить некоторые предварительные разъяснения относительно частных деталей произведения.

Введение хвалит Дионисий, и, не находя ничего предосудительного в кусочке естественного описания в нём, он считает его примером того простонародного и умеренного стиля, который, как особая область школы Сократа, принадлежит, по его мнению, Платону в даже выдающейся степени. Первую речь, которую Федр читает Сократу, он явно признаёт произведением прославленного оратора – пункт, в котором никто не усомнится, хотя один английский филолог и наложил запрет на веру в это. Если бы до нас дошло больше из собрания эротических сочинений Лисия, мы были бы лучше способны судить об отношении этой речи к другим произведениям того писателя с точки зрения искусства и характера, проявленных в ней. Однако здесь она не заслуживает особой похвалы сама по себе; ибо единообразие в построении отдельных положений, равно как и способ соединения их, едва ли могут быть переданы в переводе в том порочном объёме, в каком они существуют, а неопределённость выражения, почти всегда допускающая несколько значений, является камнем преткновения для интерпретатора. Если предположить, что другие были похожи на эту, то вся затея была попыткой – не бездумно предпринятой, но совершенно неуспешной – к расширению в Искусстве Красноречия.

Затем первая сократова речь развивает принцип Лисия более тщательно и ясно проработанным. Здесь Дионисий сразу же порицает предшествующее ей обращение к Музам, полагая, что оно обрушивается внезапно, как буря и гроза, с ясного неба, разрушая чистую прозу – безвкусный кусок стихоплётства. И Дионисий добавляет, что Платон вскоре сам намерен признать, что это образец громко звучащих фраз и дифирамбов, с большой пышностью слов и малым смыслом, когда он говорит Федру, что тому не следует ничему удивляться в последующем, ибо то, что он сейчас изрекает, недалеко от дифирамбов.

Что касается того призывания Муз, мы могли бы, пожалуй, допустить нарочитость в игривых словообразованиях в нём; но, глядя на построение в целом, вряд ли кто-то отказал бы ему в праве называться прозой. Напротив, удивление, которое Платон выражает по поводу дифирамбической природы своих предложений, несомненно, не предназначалось выражать какое-либо осуждение самому себе. Ибо любой, кто обратит внимание на отрывок, в котором это встречается, легко обнаружит, что оно относится не к какому-либо виду поэтического вдохновения; но что Платон лишь намеревался, конечно, не в свой ущерб, привлечь внимание к различию между его собственным ритмом и ритмом Лисия. Ибо у последнего все периоды выстроены с монотонной одинаковостью, один похож на другой, расчленённый на антитезы; и вся речь пронизана одной и той же чрезвычайно вялой мелодией. У Платона же, напротив, ритм находится в постепенном нарастании, так что он начинает, где его идеи обдуманы, с кратких положений в быстром темпе, и по мере продвижения речи от общего к частному, предложения также становятся более развёрнутыми и членораздельными; пока, наконец, оратор, достигнув кульминационной точки, не парит вокруг неё и, словно, задерживается в медленно вращающемся периоде.

Тем не менее, строение этих периодов представляется, по крайней мере нам, совершенно прозаичным, так же как и определения взяты из философской, а не из поэтической области предмета. Так что понять, насколько обоснована критика Дионисия, которая строго может относиться только к ритму слов, было бы привилегией одних греческих ушей, поскольку очевидно, что Теория Платона по этому пункту основывается на иных основаниях, нежели теория Дионисия. Для нас, кто не вникает столь глубоко в этот вопрос, полнота выражения, по-видимому, фактически достигает лишь предельных границ языка, не скованного метром, и в этом отношении, несомненно, Платон сам намеревался быть парадным.

Во второй речи Сократа тот знаменитый миф является, наконец, без сомнения, самой важной частью, ради которой всё остальное содержание в этом диалоге было несправедливо отодвинуто на задний план. Следствием этого стало то, что даже сам миф не был до конца верно понят. Ибо Любовь понималась, по большей части, в слишком отвлечённом и ограниченном смысле, и многое было упущено или по-детски разменяно по мелочам. Меньше всего было замечено, что это – фундаментальный миф, из которого развиваются все последующие и входящие в целостную систему платоновской философии; так что чем больше предмет его, на продвинутых стадиях, переходит от мифического к научному, тем остальное всё более формируется с меньшей претензией и становится более живо мифическим. Так что Платон здесь, кажется, наиболее прямо принимает привилегию вплетать мифы в изложения своей философии. Хотя всё это не может быть здесь последовательно доказано, но должно подтвердиться само собой последующим.

Что касается частного предмета мифа, то мало определённого можно привести в иллюстрацию воображаемого в нём; и космографические представления особенно, которые являются его основой, тем труднее объяснить, чем больше миф покоится как раз на границе между Естественным и Сверхъестественным. Более точные толкования его, несомненно, были бы более желательны, чем то открытие, которое Гейне когда-то сообщил, что лошади в этом мифе были заимствованы у Парменида, что вряд ли будет обнаружено после прочтения указанного фрагмента. Ибо тождество в сравнении покоится не столько на образе, сколько на схожем применении его к объекту. Более того, в этом утверждении подразумевалось бы больше, чем тот учёный муж, вероятно, имел в виду: а именно, что Платон заимствовал своё деление души у Парменида.

В нашей признанной неопределённости относительно частностей, однако, можно сказать в целом, что некоторые из представлений в этом мифе, кажется, выведены одно из другого; и что, поскольку некоторые выражения заимствованы из мистерий, более полное понимание их, вероятно, способствовало бы больше всего объяснению. По этой причине ещё более точное знакомство с пифагорейскими учениями может не предполагаться истинным ключом даже к мифологии, тем менее к учению о человеческой душе, так же как и платоновское учение о повторном припоминании едва ли может быть объяснено от Пифагора.

Более того, основная часть этого мифа, очевидно, трактуется как побочная работа, чтобы добавить великолепия целому и гармонично связать строго аллегорические части его. Поэтому мы должны остерегаться слишком глубоко вдаваться в детали при объяснении и скорее удовлетвориться тем, что лишь верно понимаем те философские указания, которые Платон сам обозначает как таковые в изложении.

Можно было бы привести как следствие, достаточно прямое и, но мало замеченное, что в любом случае характер человека не возникает в течение его жизни, но существует в нём с самого начала. То, однако, что Тидеман обнаружил в представлении, что изначально сущее пребывает, не на небе, а в области за небосводом, вряд ли может быть подразумеваемо в этом. Но, возможно, наиболее трудно объяснить то, что сказано весьма подробно о различных характерах людей в зависимости от того, насколько они были больше или меньше проникнуты Вечным. Если поэтому ещё большие недостатки не лежат скрытыми под значительными разночтениями в редакциях, весь отрывок мог бы, возможно, принадлежать к тому классу украшений, в котором мы не должны искать слишком многого.

И, вообще, невозможно обратить внимание слишком сильно на тот факт, насколько полностью всё в этом диалоге направлено и применено риторически, так что даже здесь, где необузданное воображение было так часто обнаружено, подобно дикому коню, так сказать, платоновской философии, увлекающему за собой более мудрого, Платон предстаёт скорее со всем разумением мастера. И даже допуская, что в деталях это сочинение перенесло его близко к границам провинции, которая ему не принадлежала, как Дионисий даже сравнивает один отрывок с отрывком у Пиндара, стиль в основном прозаический на протяжении всего. Ибо набросать образ, как здесь сделано, сначала несколькими штрихами в общих чертах, а затем шаг за шагом разработать его далее, как требовала правильность, не могло быть выдержано в поэме.

Что касается второй части диалога, после всего уже сказанного в целом, нечего добавить, за исключением того, что, хотя она и не была полностью применена на практике, она стала истоком той усовершенствованной риторики, которая ведет свое начало от Аристотеля, который многим обязан этому труду. Замечания разъяснят отдельные трудности, и таким образом читатель не будет задержан дольше в преддверии этого великолепного и гениального произведения.

### II. Лисид.

Достаточно неподтвержденная легенда, поскольку Диоген не называет нам имени ее источника, относит этот диалог к числу наиболее ранних, по крайней мере среди написанных до смерти Сократа. Однако ей можно приписать большую степень достоверности, чем аналогичной легенде о «Федре», поскольку последняя опирается лишь на внутренние свидетельства, тогда как первая основана на традиционном факте, а именно на восклицании удивления Сократа, когда он увидел себя в изображении, данном ему Платоном. Однако подобное свидетельство, сколь мало оно ни заслуживает этого названия, не является здесь основанием для отнесения данного диалога к указанному периоду; его место достаточно убедительно определяется внутренней связью, даже если бы оно не подкреплялось историческими отсылками. Ибо по своей тематике «Лисид» связан исключительно с «Федром» и «Пиром» из всех диалогов Платона, поскольку вопрос о природе и основаниях дружбы и любви, составляющий всё его содержание, является в «Федре» второстепенным и подчиненным по форме, тогда как в «Пире» он, по форме, первичен и доминирует. Очевидно, однако, что едва ли кому-либо пришло бы в голову поместить «Лисид» после «Пира», поскольку в последнем вопрос не только решен непосредственно и завершен до последнего штриха, но и рассмотрен в своих наиболее широких и общих взаимосвязях. Так что диалектические штрихи, подобные тем, из которых состоит «Лисид», вряд ли могли предназначаться для того, чтобы стать украшающим дополнением к тому обсуждению, в то время как разрабатывать его как самостоятельное целое после него было бы столь же мало согласовано с правилами искусства, сколь и лишено смысла, поскольку каждый уже имел перед собой в том диалоге решение каждого вопроса, поднятого в этом. А простая диалектическая упражняция, особенно столь незначительная, какой тогда оказался бы этот диалог, едва ли может быть приписана более совершенному мастеру позднего периода.

Следовательно, оставалось бы лишь исследовать далее, следует ли поместить «Лисид» до или после «Федра». Последний действительно также говорит решительно по главному вопросу, поскольку подробно развивает один источник любви и углубляется в его объяснение; так что кто угодно мог бы справедливо подумать, ссылаясь на это обстоятельство, что, как в случае с «Пиром», это противоречило бы принятым принципам помещать тот диалог перед «Лисидом», поскольку «Лисид» трактует ту же тему лишь скептически. Но великое различие должно само собой быть очевидным для тех, кто знает «Пир», в то время как для других, кто не знает, оно, безусловно, может быть выявлено без предварительного обзора того более позднего диалога. Ибо теория об источнике любви выдвигается в «Федре» лишь мифически; и помыслить о решении таким образом вопроса, который уже в более ранний период был взят в область логики, было бы не только противоречащим наиболее признанной аналогии в платоновских сочинениях, и всякому представлению о философии их автора, но даже само по себе порочным и бесполезным предприятием; потому что воспроизведение на диалектической почве тех мифических элементов, среди которых началось исследование, должно вновь сделать предмет запутанным и неопределённым.

К этому, более того, может быть добавлен следующий аргумент, который для многих, вероятно, окажется более решающим. В «Федре» материя трактуется гораздо менее общо, поскольку существуют ещё другие виды дружбы, чем та исключительно философская, которая там является предметом обсуждения, или чем тот исключительно чувственный вид, с которого берётся повод для постановки вопроса; но в какой точке эти другие отклоняются от первого, или насколько решение допускает применение к ним, нигде не указано. В «Лисиде», напротив, предмет обсуждения – дружба вообще; и помыслить о продолжении и доведении до заключения исследования, начатого с такими универсальными масштабами, и которое ещё не получает решающего ответа – помыслить о совершении этого посредством мифического изложения, и того, что относится лишь к одной части предмета – является нелепостью столь большой, что оно могло быть приписано лишь немыслящему и случайному писателю; описание, которое менее всего применимо к Платону. Следовательно, на «Федр» никоим образом не следует смотреть как на произрастающий из «Лисида», поскольку первый также не мог не показаться смехотворным любому, кто прочёл бы его со всё ещё сохраняющимся желанием разрешить логические сомнения, содержащиеся в «Лисиде»; но последний явно стоит между «Федром» и «Пиром». И далее может быть спрошено, к которому из двух он стоит ближе; следует ли рассматривать его как дополнение к «Федру» или как подготовительную заметку к «Пиру». К последнему он действительно приближается в своём более общем и разнообразном методе трактовки предмета; но не упоминая другие основания, которые не позволят полностью понять до того, как мы приступим к рассмотрению «Пира», в «Лисиде» полностью отсутствует какой-либо след того, что Платон написал между «Федром» и «Пиром»; и он сам настолько полностью может быть понят из себя и из «Федра», что занимает бесспорно место непосредственно после него, и почти должен рассматриваться лишь как дополнение к этому диалогу, или как расширенное диалектическое разъяснение его предмета. Ибо то, что в «Федре» выдвигается в мифической форме, что любовь имеет свой источник в тождестве идеального между двумя лицами, здесь доказывается диалектически, хотя косвенно и в расширенном смысле. Последнее, поскольку понятие отношения и родства включает в себя более, чем понятие тождества идеального; и действительно, на это понятие намекается в «Лисиде» так неопределённо, что лишь по ссылке на «Федр» оно может быть легко понято. Косвенно, поскольку все другие положения разрешаются в противоречия.

Ибо что это имеет место и с последним proposition, и particularly защищаемым Платоном, является лишь кажущимся. Гораздо более способ, в котором сомнения, возбуждённые против более раннего положения, что сходство является источником дружбы, применены к этому также, следует рассматривать как ключ ко всему целому, и который, несомненно, откроет весь смысл каждому, кто держит в уме намёки в «Федре». Подобное лишь тогда бесполезно для Подобного, когда человек ограничивается своей собственной внешней личностью и интересом в своём собственном чувственном бытии; но не для того, кто, принимая интерес в сознании духовного существования, возможного одновременно среди многих и для блага многих, расширяет сферу своего бытия за эти пределы; процесс, в ходе которого, во-первых, каждый человек универсально встречает нечто сходное и родственное себе, и не находящееся в борьбе с его собственными устремлениями. Подобные намёки также подразумеваются в аналогичных скептически предложенных положениях относительно бесполезности блага, поскольку оно воспринимается не как противоядие против зла, но самостоятельно и для себя. Аристотель, однако, по-видимому, не понял этих намёков. И это непонимание диалектики и полемики, встречающихся в сочинениях Платона, может вообще действительно быть извинено в его случае, так как его синонимичные искусства – из более грубого металла, и композиция, не допускающая отделки. Но в настоящем случае, где вопрос столь прост, источник его ошибки, по-видимому, заключается в том, что он, вероятно, знал очень мало о связи особенно более ранних платоновских сочинений.

Ибо несколько мест могут быть найдены в его этических трудах, в которых он, по-видимому, имел «Лисида» в своём уме, и все они выглядят так, как если бы он думал, что кажущаяся нерешительность Платона была настоящей, и полагал, что он был лишь не в состоянии выпутаться, отчасти потому, что он упустил различие между дружбой и влечением, отчасти потому, что он ошибался в своих трёх видах дружбы, и потому, естественно, не мог избежать падения в противоречие, всякий раз, как он думал перенести на других то, что имело силу только для одного. Теперь должно быть ясно каждому читателю «Лисида», с каким упорством Платон, хотя и только своим косвенным методом, привлекает внимание к тому различию, поскольку значительная часть диалога посвящена диалектическому изложению этого, и как решительно он отвергает так называемую дружбу полезности, и это также, безусловно, диалектически рассматриваемое, с величайшей справедливостью, так как эта полезность никогда и ни при каких обстоятельствах не является чем-либо самостоятельным, но всегда, и притом случайно, лишь в другом.

Аналогично, дальнейшие детали также свидетельствуют в пользу очень ранней даты написания «Лисида» после «Федра». Так, например, мы находим в этом диалоге также резкие переходы, игривый каприз в связи и изредка небрежность в выборе примеров; всё это даёт нам сильное чувство неопытности составителя. Таким образом, то, что происходит относительно темы эротических речей и стихов Гиппофала, также кажется продолжающимся намёком на эротические речи Лисия, весьма вероятно, вызванным неблагоприятными мнениями относительно поведения Платона по отношению к этому прославленному мужу.

Было бы излишним подробно отмечать весь ход диалога после данного общего его обзора, поскольку каждый теперь должен быть в состоянии судить, к какой точке стремятся отдельные линии и по какому правилу они должны быть проведены, чтобы достичь центральной точки целого. То, что многие полемические частности скрыты и в этом диалоге, каждый читатель угадал; и чувствуется достаточно определенно, что Платон полностью отделил бы физическое применение идеи дружбы от этического, если не совсем отверг первое. Таким образом, никому не может ускользнуть, как вторичная цель – та, что связывает дух с формой, а именно – предписать морально-эротическое обращение с объектом любви, не только достигается предварительными частями диалога, но и очень искусно внедрена через целое, и очень легко также, за исключением нескольких особенных резкостей, которые, именно потому, что их было легко избежать, выдают начинающего. То же самое можно сказать и о пышности в побочной работе, и определенной показной избыточности материала по всем пунктам.

Этот небольшой диалог примечателен тем способом, которым он указывает на принципы, с которых следует начать, чтобы понять и оценить произведения Платона, отчасти как яркий пример – и первый из таких примеров – того, как мало оснований у мнения, будто Платон вообще не намеревался решать вопросы, к исследованию которых он придаёт скептическую окраску, не записывая смысл загадки прямыми словами, как он здесь применяет тот метод в случае предмета, относительно которого выносит решение в двух других диалогах, и притом так, что внимательный читатель может без труда найти решение в том, что выглядит совершенно скептическим. Отчасти же он служит примером того, как легко Платон мог создавать диалоги более лёгкого характера, которые, рассматриваемые сами по себе, являются лишь диалектическими, но стоят в необходимой связи с чем-то мистическим вне их – подобно планетам, что лишь заимствуют свой свет от больших самостоятельных светил и движутся вокруг них. Также примером того, как внешняя сторона этих диалогов не может быть понята, если их связь с более крупными трудами не будет верно осмыслена; и как необходимо поэтому, если мы желаем определить тему таких произведений или установить, принадлежат ли они Платону или нет, чтобы все возможные средства были испробованы для определения их удалённости от главных светил и пути, по которому они движутся.

Что касается «Лисиды», теперь уже едва ли кто стал бы придавать большое значение сомнениям, которые слишком суровая и строгая критика могла бы возбудить против его подлинности – более того, вряд ли могло бы оказаться необходимым отсылать обвинителя далее к его подражательной и драматической форме, имеющей столь прекрасный эффект и столь много платоновского характера. О самих характерах нечего сказать; более того, не существует никаких следов того, что действительное событие является основой ни предмета, ни одеяния, в которое оно облечено.

### III. Протагор

Перед нами предстают знаменитейшие мужи той эпохи, выступившие в роли наставников эллинской юношества: прежде всего Протагор, который из всех мастеров спора и красноречия, в силу основополагающего принципа своего искусства, более всех заслуживал стать предметом изучения для философа, подобно тому как и сам он в древности именовался философом и был удостоен такой чести; далее, учёный Гиппий, сведущий в истории и древностях, богатый сокровищами искусства и памяти; и Продик, прославившийся главным образом своими филологическими трудами и, пусть как менее значительная фигура, вносящий вклад в общее впечатление; а также друзья и почитатели этих мудрецов – цвет афинской юности, знаменитой отчасти благодаря своим отцам, отчасти же в последующие времена – собственными деяниями в качестве полководцев, демагогов и поэтов; сыновья Перикла, его воспитанник Алкивиад, Критий, Агафон и другие, которые, хоть и присутствуют в качестве безмолвных зрителей, возвышают пышность и блеск всего собрания. Именно в общество этих людей, вместе с Сократом и одним юношей, которого тот должен рекомендовать Протагору в ученики, и вводит нас этот богато украшенный диалог. И более того, он вводит нас в самый блистательный и роскошный дом Афин – дом Каллия, богатейшего гражданина, друга Перикла (приходившегося ему сводным братом после замужества его матери на Гиппонике, от которого она ушла), зятя Алкивиада, женатого на его сестре Гиппарете, узнаваемого и высмеиваемого комическими поэтами как самого ревностного и щедрого покровителя софистов, чьё безудержное мотовство в конце концов положило конец древнему блеску его дома, ведущего свою историю почти со времён Солона.

Вот мудрые и благородные персонажи, участвующие в диалоге, который Сократ здесь излагает своему другу сразу по его окончании; не требуется никаких дополнительных предварительных сведений о них, поскольку все они, и особенно последние, отражаются в самом произведении столь ясно и отчетливо, что оно является одним из первостепенных и важнейших источников, из которых можно почерпнуть знание об их характерах.

Однако вопрос о том, как это собрание было организовано, нельзя обойти стороной, поскольку еще в древности диалогу ставили в упрек, что его автор смог наделить его таким обилием важных персон лишь самым недопустимым образом – посредством грубых нарушений хронологической последовательности и дат. Ибо находятся несколько свидетельств, которые, казалось бы, указывают на то, что Платон представлял действие диалога происходящим не ранее 90-й олимпиады. Так, Гиппоник, отец Каллия, вообще не упоминается, а Протагор останавливается непосредственно у последнего, который предстает исключительно как полноправный хозяин; между тем Гиппоник погиб в битве при Делое не позднее начала 89-й олимпиады. Более того, что решающе важно, упоминается комедия Ферекрата «Дикари», поставленная в предыдущем году и украсившая Ленейские игры в последний год 89-й олимпиады.

Афиней, таким образом, исходит из этой точки и обвиняет Платона в двух погрешностях: во-первых, что Гиппий Пелопоннесский не мог находиться в Афинах в какое-либо иное время, кроме как во время перемирия при Исархе, в первый год 89-й олимпиады (против чего Дасье в своем предисловии к переводу «Протагора» пытается оправдать Платона); и далее, что Платон в первый год 90-й олимпиады не мог сказать о Протагоре, что тот прибыл в Афины три дня назад, поскольку он выведен в комедии Евполида «Льстецы» как уже присутствующий в третий год 89-й олимпиады.

Но даже если кто-то склонен согласиться с Дасье относительно первого пункта, а относительно второго – отвергнуть свидетельство комического поэта, который, как и Платон, мог позволить себе вымысел, все же дело на этом не заканчивается, поскольку существует несколько бесспорных свидетельств, всячески противоречащих датировке диалога этим годом и заставляющих отнести его к более раннему времени; и удивительно, что они не упомянуты в том критическом пассаже Афинея, хотя он приводит их в других местах.

Ибо, во-первых, Сократ обращается с Протагором как с еще молодым человеком и даже сам себя таковым называет, чего он не мог делать всего за двадцать лет до своей смерти. Кроме того, Алкивиад, который всего через год после предполагаемой Афинеем даты именуется стратегом, здесь назван юношей с пушком на щеках, а Агафон, увенчанный как трагический поэт в той же олимпиаде, – мальчиком. Более того, что самое решительное доказательство, о Перикле говорится как о еще живом, а его сыновья, умершие раньше него от чумы, присутствуют в собрании, откуда явственно следует, что действие диалога отнесено ко времени ранее третьего года 87-й олимпиады.

Поскольку столь многие второстепенные детали (совершенно не существенные для сути диалога, как, например, Агафон и сыновья Перикла) совпадают с этой последней эпохой, очевидно, что именно она наиболее ясно представлялась Платону и которую он действительно намеревался соблюсти при написании произведения. Что же касается свидетельств в пользу более поздней даты, то можно спросить: не была ли комедия Ферекрата уже поставлена до упомянутого Афинеем представления, будь то в том же или в менее совершенном виде, особенно учитывая, что здесь речь идет о представлении на Ленеях; ибо невозможно допустить мысль об оплошности, совершенной Платоном, если предположить, что он здесь вернулся ко времени, в которое действительно писал.

Подобным же образом можно усомниться, действительно ли необходимо считать Гиппоника умершим, и не мог ли он отсутствовать, быть может, в армии под Потидеей, если не рассматривать второй год 87-й олимпиады, когда Гиппоник командовал войском против танагрейцев. Во всяком случае, скорее можно допустить, что Платон перенес в неподходящий период это одно обстоятельство, важное для его замысла, нежели что он намеренно поступил так с деталями малозначительными и несущественными; и в этом случае «Дикарей» Ферекрата также можно было бы приурочить к этой дате, дабы не оставлять этот вымысел в совершенной изоляции и сохранять более двусмысленным то, что нельзя было ясно установить.

Ибо Платон не мог выбрать лучшего места для этого зрелища, чем дом Каллия, и, вероятно, «Льстецы» Евполида послужили поводом для этой идеи и соблазном для такой вольности. И столь же необходима была для него та более ранняя эпоха, когда те мудрецы были действительно в зените своей славы и, таким образом, могли быть собраны в Афинах; и когда, более того, это поколение ищущих знаний юношей еще не было посвящено делам государственным и военным. Более того, это, должно быть, коробило чувство приличия Платона – изображать Сократа в годы его приближающейся старости участвующим в такой схватке-апоне с софистами и выставлять даже Протагора, к которому он не может не питать определенного уважения, мишенью такой сократической иронии в его действительно преклонных летах.

И даже здесь то, что говорит Протагор, хвастливо преувеличивая свой возраст, и то, как Сократ уничижительно отзывается о собственной молодости, может быть не без цели, но имело намерение бросить тень насмешки на стандарты тех, кто, быть может, упрекал самого Платона в его молодости. Ибо Протагор был изгнан из Афин в начале 92-й олимпиады, во время переворота, осуществленного Антифонтом из Рамнунта, и умер, как полагают, в изгнании, по одним сведениям, семидесяти, по другим – девяноста лет от роду. Если же мы будем искать истину даже между этими двумя датами, хотя Платон в «Меноне» явно склоняется к первому мнению, то все же пятью олимпиадами ранее он не мог так хвалиться своей старостью перед Сократом, которому было тогда почти сорок лет, без некоторой доли преувеличения.

Следовательно, я бы, продолжая, если считается невозможным разрешить противоречия в датировках, остановился на том, что более раннее время – это то, которое соответствует природе диалога и в которое Платон истинно желал бы перенести читателя, и что от более поздней даты примешаны лишь некоторые незначительные обстоятельства, возможно бессознательно, в качестве украшения. Ибо в конечном счете это не более чем поверхностный приём – удовлетвориться простым предположением, что разные даты смешаны друг с другом, и что эта кажущаяся путаница не проистекает из метода и совести древнего автора.

Но пора перейти от менее важного исследования внешних обстоятельств к рассмотрению внутреннего содержания этого несколько сложного диалога, возможно не столь основательно понятого, сколь многообразно восхваляемого. Действительно, очень легко разделить различные разделы и вывести тему каждого из них в отдельности по порядку; но тот, кто думает, что он тем самым постиг смысл целого, провозглашая замысел и композицию легкими и простыми, едва ли может предположить, что этот диалог находится в каком-либо ином положении, кроме самого худшего, и это – с большой несправедливостью. Ибо он должен предположить, что в основе целого не лежит никакая объединяющая идея, но что все вытекает случайно из предшествующего, столь же без единства, сколь без искусства и цели. Напротив, тот, кто не желает упустить предмет и идею целого, в котором много сложного переплетено повсюду, должен точно проследить связь каждой отдельной части, и именно в них читателю теперь предстоит предварительно вникнуть.

Отлично, продолжаю работу в заданном ключе: редактура с сохранением стиля и смысла, исправлением опечаток и приведением к философской терминологии эпохи.

1. Прежде всего Сократ стремится посредством скептического исследования природы и особого искусства софистов привести молодого человека, желающего быть представленным Протагору, к размышлению о своей цели. Это исследование как бы продолжается самим Протагором, столь же косвенно, хотя и с иной точки зрения, в краткой лекции, прочитанной после соответствующей просьбы, о масштабах и древности софистики. И в этом он отчасти обнажает смелость своего публичного признания этому ремеслу, отчасти выводит саму вещь как весьма древнюю, правда, не из древнейших философов, но из поэтов и творцов. Однако ничего ясного или определенного относительно этого искусства не выходит, пока Сократ в кратком диалогическом разделе не извлекает из него следующее: что политическая добродетель и есть истинно то, что составляет предмет его обучения.

2. После этого Сократ в непрерывной речи выдвигает положение, слегка набросанное, но подкрепленное примерами и выражениями общего мнения, что никакое наставление в этом деле не может быть передано; чему Протагор предлагает встречное доказательство, отчасти в мифе о происхождении людей и общественной жизни, отчасти также стараясь в некоторых дальнейших исследованиях обратить те же примеры обычных способов действия, которые выдвигал Сократ, в пользу своего собственного предложения.

3. По случаю приведенного Протагором, Сократ, после некоторых предварительных намеков относительно разницы между эпидейктической лекцией и диалогом, присоединяет обсуждение в последней форме вопроса о единстве или множественности добродетелей, в котором он сначала принуждает своего оппонента, утверждающего их множественность, противопоставить справедливость и благочестие друг другу, а затем, когда Протагор с большим трудом выпутывается из этой дилеммы, Сократ вежливо прерывает его, вынуждает у него в новой попытке признание, что также рассудительность и мудрость должны быть тождественны, и, наконец, находится на пороге доказательства того же относительно справедливости, когда Протагор, резко отстраняясь, чтобы разорвать нить, выдвигает длинное, но исключительно эмпирическое обсуждение природы Блага.

4. Отсюда естественно возникают новые разъяснения относительно природы диалога, и в то время как приходится вступать в новые условия для состязания, поскольку дело приняло форму регулярного философского агона, к возрастающему удовольствию благородных юношей, чем ближе оно приближалось к этой форме, Продик и Гиппий теперь находят возможность выступить по-своему, с краткими речами. И Сократ также, относительно предложения выбрать арбитра, излагает свое мнение в форме, которая при всей своей краткости выделяется среди прочих строгим соблюдением диалектического процесса.

5. Согласно условиям, предложенным Сократом, Протагор теперь становится вопрошающим и, введя поэму Симонида, продолжает диалог о добродетели, без однако какого-либо видимого определенного пункта, к которому он бы вел этим методом, но лишь с намерением вовлечь Сократа в противоречия. Сократ же, сначала как отвечающий, не только отражает Протагора, но также ведет далее приятный побочный спор с Продиком, а впоследствии сам объясняет эту поэму в непрерывном рассуждении, в котором положение, что все зло есть лишь волящее от заблуждения, принимается за общее мнение всех мудрецов, а также вводится вывод философии из житейской мудрости лакедемонян и критян, но в конце концов, принимая серьезный тон, обсуждение завершается выводом, что такими аргументациями, взятыми у поэтов, ничего нельзя обрести для установления идей.

6. После этого, наконец, диалог возобновляется, и Сократ теперь является вопрошающим в нем и в этом качестве продолжает показывать, что добродетель есть лишь одно – знание, наука, а именно того, что должно быть сделано. Сначала он показывает это на примере мужества, и, устранив лишь внешне убедительное возражение Протагора, он заставляет его допустить, наполовину добровольно, что нет блага, кроме удовольствия, и нет зла, кроме страдания, откуда следует, как очень легкое следствие, что вся добродетель есть не что иное, как наука расчета и сравнительного измерения. И таким образом противоречие выводится на свет самим Сократом: с одной стороны, Протагор, который все еще утверждает свою способность учить добродетели, отказался допустить, что она есть наука, в то время как с другой стороны, сам Сократ взял на себя труд доказать это, хотя его цель заключалась в том, чтобы оспаривать всякое предположение в пользу возможности обучения Добродетели.

Из этого краткого изложения деталей должно быть сразу достаточно ясно, что даже здесь общие методы рассмотрения диалога, поскольку они не могли объять целое, но довольствовались частью, потерпели, можно сказать, полную неудачу. Некоторые, например, разделяя неразделимое, как они это делают даже в пластических искусствах, направляли свое внимание исключительно на то, что можно считать лишь колоритом целого – непрерывную иронию, которой, конечно, восхищался каждый читатель этого диалога. Действительно, нельзя не заметить, что Платон здесь позволяет этому своему особому таланту играть в широчайшем диапазоне и с большим самоосознанным мастерством, отчего те, кто высоко ценит его изучение Мимов и его приближение к комическому, легко могут усвоить представление, что это ироническое обращение, или, можно сказать, уничтожение софистов, следует понимать как главный объект «Протагора». Это, конечно, не место решать, были ли эти приобретенные совершенства (по крайней мере, такими их представляют) ценимы в той же степени и в том же смысле самим Платоном, как некоторыми из его поклонников; однако две вещи несомненны и достаточны для оправдания взгляда, принятого в данном случае. Ибо, с одной стороны, то, что каждый глаз, даже невнимательный, повсеместно наблюдает в диалоге, далеко не является высшим родом иронии – ни Платона вообще, ни этого произведения в частности, но лишь то подчиненное подражательное окрашивание, которое можно встретить нередко даже среди современников, в остальном столь мало склонных к иронии, под более современным названием. Опять же следует заметить, что всякое подражание особенностям и манерам отдельных лиц проистекает лишь из стремления к истине в представлении говорящих и, следовательно, предполагает, что нечто должно быть сказано, и что это такое, что, следовательно, это ироническое подражание может встречаться где угодно у Платона, и несомненно встречается, когда какая-либо точка обсуждается с этими противниками сократовской мудрости и образа мышления, не только как простое украшение, но как средство, связанное с целью, чтобы сделать истину целого ощутимой и аутентифицировать ее тщательным устранением всего неестественного и преувеличенного; но что по той же самой причине оно никогда не должно рассматриваться как первый или истинный объект, потому что тогда, во-первых, преувеличение было бы неизбежным, а во-вторых, философский объект, без которого несомненно ни одно крупное произведение Платона не создавалось, должен был бы быть либо подчиненным, либо полностью отсутствовать.

Другие, напротив, слишком жаждущие настоящего сокровища и не являющиеся даже удачливыми искателями, поскольку они искали, не зная почвы, придерживались лишь одного из поставленных вопросов, как если бы именно он долженствовал быть здесь решён – будь то вопрос о передаваемости добродетели или о её единстве или множественности; ибо любой, кто таким образом берётся лишь за некоторый частный пункт, необходимо должен колебаться. И как недостаточен этот подход, видно из того факта, что с такой точки зрения некоторые части диалога не допускают никакого объяснения как бы то ни было; как, например, два упомянутых источника софистического искусства и Философии, и всё обсуждение относительно поэмы Симонида, более того, что даже такой материал, который более тесно связан с теми вопросами, не продвигается, но постоянно начинается снова сначала, почти натянуто и несомненно своеобразно: более того, чтобы выразить это словом, как мог главный пункт целого быть вовлечённым в исследование, о котором в конце его сказано, иронически, действительно, с одной стороны, но весьма истинно с другой, что что касается доведения его до решения, то оно велось плохо и запутанно достаточно.

Теперь, кто обращает внимание не только на тот или иной пункт в этом диалоге, но на всё, на часто рассыпанные мимоходом намеки, которые у Платона менее, чем у кого-либо из писателей, допускают возможность быть пропущенными, на изменение формы в разных разделах, на то, что постоянно повторяется в этих разделах и между ними, несмотря на всю многочисленность предметов – кто делает это, тот распознаёт в этом самом споре относительно формы и метода главную цель целого; цель, а именно, восхвалить и возвысить диалогическую форму Сократа и провозгласить ее как истинную форму всякого подлинного философского общения, в противоположность всем софистическим формам, все из которых, следовательно, появляются, не исключая даже метода комментирования отрывков поэтов. Если мы поместим себя в эту истинную центральную точку произведения, мы увидим, во-первых, самым решительным образом, как очень тесно этот диалог соединяется множеством ответвлений с «Федром». Ибо если там выставляется внутренний дух философского процесса, то здесь открывается внешняя форма, и то, что проистекает, как таковое, критикуется. Далее, как в том диалоге исследование относительно метода было также переплетено с изложением коммуникативного импульса, и не обычного, цель которого из чувства тщеславия распространять ложно так называемое и действительно пустое знание, но импульса, который должен формировать ум посредством идей, так что все остальное основано на этическом как основе сократовской философии; так и здесь вопрос о возможности удовлетворения того импульса является предметом, на котором разные формы должны проявить себя и подвергнуться сравнению, и притом таким образом, что в этом диалоге также аргумент исключительно трактует о коммуникации этического, что и составляет самый смысл вопроса о передаваемости добродетели. Более того, даже в том, что касается внешнего построения целого, проявляется поразительная связь между двумя, поскольку в этом диалоге также возникает форма устроенного состязания согласно тогдашнему состоянию дел; только еще более ярко изложенная, так как в то время софисты были связаны с философами более тесно, чем ораторы, так что даже полемический поворот «Федра» является быть здесь продолженным и развитым. Более того, с этой точки зрения целого и каждой отдельной части на своем месте внятно проявляется, и то движение, которое почти с любой другой точки кажется лишь круговым, теперь приобретает, напротив, вид прекрасного и правильного progression. Ибо в то время как путем сравнения форм недостаток софистических методов становится все более очевидным, чем дальше этот диалог продвигается, и обнаруживает себя еще более в примерах: того, как легко эпидейктическая речь позволяет себя, чтобы увести слушателей от истинной сути вопроса, и насколько даже то, что красиво по внешности, несколько лиц вместе могут выбросить, никогда не понимая друг друга, и как, напротив, диалогическая форма выводит на свет истинное значение каждого, выслеживает пункт различия и, при условии только, что она не встречается с одной стороны полным отсутствием всякого смысла, обнаруживает первоначальную ошибку; согласованно со всем этим, посредством постоянно возобновляемых изложений предмета со всех сторон, причины всегда и постоянно развиваются, которые должны препятствовать софистам достичь лучшего метода и которые делали их вполне довольными создавать худший. И эти причины – отсутствие подлинного философского импульса и низменного предприятия и цели, ради которых они главным образом упражнялись в своем искусстве. И эта гармония, которая должна оказывать свое воздействие, как все прекрасное в искусстве, даже хотя она не распознана на своих собственных основаниях, несомненно по большей части является источником крайнего восхищения, которое большинство читателей испытывают к этому совершенному произведению.

Таким образом, первая речь Протагора сразу же обнаруживает его самодовольство и скупость – так в самом первом фрагменте диалога, где он довольствуется противопоставить обратное рассудительности также знанию, становится очевидным, когда добродетель должна быть разделена, и, следовательно, различие между теоретическим и практическим выдающимся получает, что он полностью лишен всякого понимания этого. Если бы, однако, это был кусок глупости, намеренно приписанный Платоном этому человеку, то в этом случае он был бы в достаточной мере лишен искусства. Но это, без сомнения, относится к чему-то, что Платон и его современники имели перед глазами, неважно, относилось ли это к Протагору или кому-то другому. Ибо этот философ здесь менее сам себя, чем представитель своей секты. Подобным же образом дальнейшее продолжение далее обнаруживает, что с Протагором обстоит не лучше в отношении различия между приятным и хорошим. И если, в заключении, когда Сократ обнаруживает ему великое противоречие, в котором он запутан, мы узнаём, что он не размышлял даже в малейшей степени об условиях, необходимых для обучения других, или о понятии добродетели, в котором он стал бы учить их; мы между тем убеждены, как далеко удалён он должен оставаться от того метода, великий принцип которого состоит в том, чтобы привести воспитанника философии к самосознанию и принудить его к самостоятельному мышлению.

Такой метод, итак, доказал себя между тем диалогический; это метод, который выявляет всё это к обозрению и применяет те проверочные точки, предлагая их для распознавания или отвержения, путём пренебрежения которыми, Протагор обнаруживает себя как личность, которая никогда не постигала моральную истину и, следовательно, никогда не старалась достигнуть моральные цели как конец своей философии. И именно проекция этих точек и испытание, может ли правильное быть каким-либо образом найдено, является целью многообразных искусных и диалектических поворотов, которые делает Сократ, которые могут быть ложно приняты за технические уловки и софизмы в нём лишь тем, кто полностью не знаком с платоновским методом. Напротив, если мы сравним их с исполнением «Федра», они являются самыми пунктами, которые сразу составляют ясное доказательство продвижения Платона как философского художника. Ибо в «Федре» мы действительно находим тот косвенный процесс, который образует как бы существенный характер всех диалогов Платона, особенно тех, что не являются непосредственно конструктивными, мы находим его, скажу я, вполне преобладающим во всей композиции, но только весьма скупо применённым в деталях; но в этом мы имеем его проведённым не менее в деталях, чем в целом вообще, так что «Протагор» в целом является более совершенной попыткой имитировать в письме живой и вдохновенный язык мудреца. Как также диалектические максимы обмана и разоблачения, изложенные в «Федре», приведены в практику с той тщательной старательностью, с которой способные ученики в искусстве, уже достигшие значительного прогресса, или восходящие мастера в том же, ищут всякую допустимую возможность в своих упражнениях для демонстрации какого-либо из открытых ими секретов перед глазами искусного адепта.