# Ещё рассказы о привидениях собирателя древностей

Монтегю Родс Джеймс

Во втором сборнике, впервые изданном в 1911 году, мастер «истории с привидением» Монтегю Родс Джеймс (1862–1936) возвращается с продолжением своего легендарного цикла и вновь погружает респектабельных учёных и пытливых антикваров в мир сверхъестественного ужаса, где неосторожно приобретённый предмет или забытая легенда становятся вратами для древнего мстительного зла. Джеймс вновь доказывает, что самый сильный страх рождается не из внезапных шоков, а из медленно сгущающейся атмосферы и ощущения неотвратимой угрозы, подкрадывающейся из теней прошлого.

## ПРЕДИСЛОВИЕ

Несколько лет назад я пообещал выпустить второй сборник рассказов о привидениях, когда накопится достаточное их число. Это время пришло, и вот он перед вами. Пожалуй, излишне предупреждать критика, что, работая над этими историями, я не был охвачен тем суровым чувством авторской ответственности, которое предъявляется к писателю нашего поколения, и не стремился воплотить в них какую-либо стройную схему «психической» теории.

Разумеется, у меня есть свои соображения о том, как следует строить рассказ о привидениях, чтобы он производил должное впечатление. Я считаю, что, как правило, место действия должно быть вполне узнаваемым, а большинство действующих лиц и их речь – такими, каких можно встретить или услышать в любой день. История о привидениях, чьё действие происходит в двенадцатом или тринадцатом веке, может получиться романтической или поэтической, но она никогда не заставит читателя подумать про себя: «Если я не буду очень осторожен, нечто подобное может случиться и со мной!». Другое необходимое условие, по моему мнению, состоит в том, что призрак должен быть злокозненным или отвратительным: милые и готовые помочь привидения хороши в сказках или местных легендах, но я не вижу для них места в вымышленной истории о духах. Кроме того, я чувствую, что специальные термины «оккультизма», если обращаться с ними неосторожно, рискуют перевести обычный рассказ о привидениях (а я претендую лишь на это) в квазинаучную плоскость и задействовать способности, совершенно отличные от воображения. Я прекрасно понимаю, что мои представления об этом жанре родом из девятнадцатого (а не двадцатого) века; но разве не в шестидесятые и семидесятые годы были написаны прототипы всех лучших историй о привидениях?

Впрочем, я не могу утверждать, что руководствовался какими-то слишком строгими правилами. Мои рассказы (за одним исключением) создавались год за годом к Рождеству. Если они послужат развлечением для некоторых читателей в грядущее Рождество – или в любое другое время – они оправдают их публикацию.

Я выражаю благодарность редактору журнала «Контемпорари Ревью», в котором был напечатан один из рассказов («Сиденья в хорах Барчестерского собора»), за разрешение перепечатать его здесь.

М. Р. ДЖЕЙМС.

## ШКОЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Двое мужчин в курительной комнате вспоминали дни, проведенные в частной школе.


– У нас в школе, – сказал один, – на лестнице был отпечаток ноги привидения. На что он был похож? О, весьма неубедительно. Просто след от ботинка, с квадратным носком, если я правильно помню. Лестница была каменная. Я никогда не слышал никакой истории, связанной с этим следом. Что, если подумать, довольно странно. Интересно, почему никто ничего не выдумал?

– С мальчишками никогда не угадаешь. У них своя мифология. Вот вам, кстати, и тема – «Фольклор частных школ».

– Да, только урожай, боюсь, будет скудным. Полагаю, если бы вы взялись исследовать, например, цикл историй о привидениях, которые мальчишки рассказывают друг другу в частных школах, все они оказались бы сильно сжатыми версиями книжных сюжетов.

– В наши дни они бы вовсю черпали из «Стрэнда», «Пирсонса» и им подобных.

– Несомненно. В мое время о таких и не слыхивали. Дайте-ка подумать. Интересно, смогу ли я вспомнить основные байки, которые рассказывали мне. Во-первых, был дом с комнатой, в которой несколько человек подряд настаивали на том, чтобы провести ночь; и каждого из них наутро находили стоящим на коленях в углу, и он едва успевал вымолвить: «Я это видел», – и умирал.

– Это не тот ли дом на Беркли-сквер?

– Весьма вероятно. Затем был человек, который ночью услышал шум в коридоре, открыл дверь и увидел нечто, ползущее к нему на четвереньках, с глазом, вывалившимся на щеку. Кроме того, дайте вспомнить… Да! Комната, где мужчину нашли мертвым в постели со следом от подковы на лбу, а пол под кроватью тоже был испещрен следами подков; не знаю почему. А еще была леди, которая, заперев дверь своей спальни в незнакомом доме, услышала тоненький голосок из-за полога кровати: «Ну вот, теперь мы заперты на всю ночь». Ни у одной из этих историй не было ни объяснения, ни продолжения. Интересно, ходят ли они до сих пор.

– О, скорее всего, – с добавлениями из журналов, как я уже сказал. Вы ведь никогда не слышали о настоящем привидении в частной школе? Я так и думал; никто из тех, кого я встречал, не слышал.

– Судя по тому, как вы это сказали, я заключаю, что вы как раз слышали.

– Право, не знаю, но вот что у меня на уме. Это случилось в моей частной школе тридцать с лишним лет назад, и у меня нет этому никакого объяснения.

Школа, о которой я говорю, находилась недалеко от Лондона. Она располагалась в большом и довольно старом доме – огромное белое здание, окруженное прекрасным парком; в саду росли большие кедры, как и во многих старых садах в долине Темзы, а на трех или четырех полях, где мы играли, – вековые вязы. Думаю, это было довольно привлекательное место, но мальчишки редко признают, что в их школах есть хоть какие-то сносные черты.

Я поступил в школу в сентябре, вскоре после 1870 года; и среди мальчиков, приехавших в тот же день, был один, к которому я привязался: мальчик-горец, которого я назову Маклеод. Не буду тратить время на его описание: главное, что я очень хорошо его узнал. Он ничем не выделялся – не был особенно силен ни в науках, ни в играх, – но он мне подходил.

Школа была большой: как правило, в ней училось от 120 до 130 мальчиков, так что требовался значительный штат учителей, и они довольно часто менялись.

В один из семестров – возможно, это был мой третий или четвертый – появился новый учитель. Его звали Сэмпсон. Это был высоковатый, плотноватый, бледный мужчина с черной бородой. Думаю, он нам нравился: он много путешествовал и на школьных прогулках рассказывал забавные истории, так что среди нас даже было соревнование за то, чтобы оказаться в пределах слышимости. Помню также – боже мой, я едва ли думал об этом с тех пор! – что на его часовой цепочке был брелок, который однажды привлек мое внимание, и он позволил мне его рассмотреть. Это была, как я теперь полагаю, золотая византийская монета; с одной стороны было изображение какого-то нелепого императора; другая сторона была практически стерта до гладкости, и на ней он велел выгравировать – довольно варварски – свои инициалы, G.W.S., и дату: 24 июля 1865 года. Да, я и сейчас ее вижу: он сказал, что нашел ее в Константинополе; она была размером с флорин, может, чуть меньше.

Что ж, первая странность была вот какой. Сэмпсон занимался с нами латинской грамматикой. Один из его любимых методов – и, пожалуй, довольно удачный – заключался в том, чтобы мы сами придумывали предложения для иллюстрации правил, которые он пытался нам вбить в голову. Конечно, это дает глупому мальчишке шанс сострить или подерзить: существует множество школьных историй, в которых это происходит, – или, во всяком случае, могло бы происходить. Но Сэмпсон был слишком хорошим блюстителем дисциплины, чтобы мы и подумали пробовать с ним такое. И вот, в тот раз он объяснял нам, как на латыни выразить воспоминание, и велел каждому составить предложение с глаголом memini, «я помню». Ну, большинство из нас составили какие-нибудь обычные предложения, вроде «Я помню своего отца» или «Он помнит свою книгу», или что-то столь же неинтересное; и, смею сказать, многие написали memino librum meum и тому подобное; но тот мальчик, о котором я упоминал, – Маклеод – очевидно, задумал нечто более изощренное. Мы все хотели, чтобы наши предложения проверили и мы перешли к чему-то другому, поэтому некоторые пинали его под столом, а я, сидевший рядом, ткнул его в бок и прошептал, чтобы он поторопился. Но он, казалось, не обращал внимания. Я заглянул в его листок и увидел, что он ничего не написал. Тогда я толкнул его еще сильнее и резко упрекнул за то, что он всех задерживает. Это возымело некоторый эффект. Он вздрогнул, словно очнувшись, а затем очень быстро набросал пару строк на своем листке и сдал его вместе с остальными. Поскольку его работа была последней или почти последней, и поскольку Сэмпсону было что сказать тем, кто написал meminiscimus patri meo и прочее в том же духе, часы пробили двенадцать прежде, чем он добрался до Маклеода, и Маклеоду пришлось остаться после, чтобы ему исправили предложение. Когда я вышел, на улице ничего особенного не происходило, так что я подождал его. Он шел очень медленно, когда наконец появился, и я догадался, что случилась какая-то неприятность. «Ну, – спросил я, – что ты получил?» «О, не знаю, – сказал Маклеод, – ничего особенного, но, по-моему, Сэмпсон был мною недоволен». «Почему, ты что, какую-то ерунду ему сдал?» «Ни в коем случае, – сказал он. – Насколько я видел, все было правильно. Вот так: Memento – это ведь правильно для „помни“, и оно требует родительного падежа, – memento putei inter quatuor taxos». «Что за бред! – сказал я. – С чего ты это написал? Что это значит?» «В том-то и странность, – сказал Маклеод. – Я не совсем уверен, что это значит. Знаю только, что это просто пришло мне в голову, и я это записал. Я думаю, что знаю, что это значит, потому что прямо перед тем, как написать, у меня в голове возникла как бы картинка: я считаю, это значит „Помни о колодце среди четырех…“ как называются те темные деревья с красными ягодами?» «Рябины, что ли?» «Никогда о таких не слышал, – сказал Маклеод, – нет, сейчас скажу… тисы». «Ну, и что сказал Сэмпсон?» «А он повел себя очень странно. Когда он прочитал, он встал, подошел к каминной полке и долго стоял молча, спиной ко мне. А потом сказал, не поворачиваясь и довольно тихо: „Как ты думаешь, что это значит?“ Я сказал ему, что я думаю, только не мог вспомнить название этого дурацкого дерева; а потом он захотел узнать, почему я это написал, и мне пришлось что-то ему ответить. А после этого он перестал об этом говорить и спросил, как долго я здесь, и где живут мои родные, и все такое; а потом я ушел, но выглядел он совсем неважно».

Больше я ничего не помню из того, что мы оба говорили об этом. На следующий день Маклеод слег с простудой или чем-то в этом роде, и прошло больше недели, прежде чем он снова появился в школе. И прошел почти месяц, а ничего примечательного не происходило. Был ли мистер Сэмпсон действительно встревожен, как подумал Маклеод, он этого не показывал. Я, конечно, теперь почти уверен, что в его прошлом было что-то очень странное, но я не собираюсь делать вид, что мы, мальчишки, были достаточно сообразительны, чтобы догадаться о чем-либо подобном.

Был еще один случай, подобный последнему, о котором я вам рассказал. С того дня мы несколько раз составляли в классе примеры для иллюстрации разных правил, но никаких скандалов не было, кроме тех случаев, когда мы их делали неправильно. Наконец настал день, когда мы проходили те унылые конструкции, которые люди называют условными предложениями, и нам велели составить условное предложение, выражающее будущее следствие. Мы сделали это, правильно или неправильно, и сдали свои листочки, и Сэмпсон начал их просматривать. Внезапно он вскочил, издал какой-то странный звук в горле и выбежал через дверь, которая была рядом с его столом. Мы посидели минуту-другую, а потом – я полагаю, это было неправильно, – но мы подошли – я и еще пара ребят – посмотреть на бумаги на его столе. Конечно, я подумал, что кто-то, должно быть, написал какую-то ерунду, и Сэмпсон ушел доложить о нем. И все же я заметил, что, выбегая, он не взял с собой ни одной бумаги. Что ж, верхний листок на столе был написан красными чернилами – которыми никто не пользовался – и почерк не принадлежал никому из класса. Все посмотрели на него – и Маклеод, и все остальные – и поклялись, что это не их. Тогда я решил сосчитать листочки. И в этом я был совершенно уверен: на столе было семнадцать листочков, а в классе шестнадцать мальчиков. Что ж, я прихватил лишний листок, сохранил его, и, кажется, он у меня до сих пор. А теперь вы захотите узнать, что на нем было написано. Это было достаточно просто и безобидно, я бы сказал.

«Si tu non veneris ad me, ego veniam ad te», что означает, я полагаю, «Если ты не придешь ко мне, я приду к тебе».

– Вы не могли бы показать мне эту бумагу? – прервал слушатель.

– Мог бы, но с ней связана еще одна странность. В тот же день я достал ее из своего шкафчика – я точно знаю, что это был тот самый листок, потому что я оставил на нем отпечаток пальца, – и на нем не было ни единого следа какой-либо надписи. Я сохранил его, как я уже сказал, и с тех пор я проводил различные эксперименты, чтобы выяснить, не были ли использованы симпатические чернила, но абсолютно безрезультатно.

Итак, с этим покончено. Примерно через полчаса Сэмпсон снова заглянул, сказал, что ему стало очень плохо, и велел нам идти. Он довольно робко подошел к своему столу, бросил один взгляд на верхний листок и, я полагаю, подумал, что ему, должно быть, все приснилось; во всяком случае, он не задал никаких вопросов.

В тот день у нас была половина выходного, а на следующий день Сэмпсон снова был в школе, почти как обычно. Той ночью произошел третий и последний случай в моей истории.

Мы – Маклеод и я – спали в спальне, находившейся в перпендикулярном крыле к главному зданию. Сэмпсон спал в главном здании на втором этаже. Светила очень яркая полная луна. В час, который я не могу назвать точно, но где-то между часом и двумя, меня разбудил кто-то, трясший меня. Это был Маклеод; и вид у него был, надо сказать, тот еще. «Пойдем, – сказал он, – пойдем! Там грабитель лезет в окно к Сэмпсону». Как только я смог говорить, я сказал: «Ну, так почему бы не закричать и не разбудить всех?» «Нет, нет, – сказал он, – я не уверен, кто это: не шуми, пойдем посмотрим». Естественно, я пошел и посмотрел, и, естественно, там никого не было. Я был готов на него наорать, и наорал бы, если бы не одно «но» – не знаю почему, но мне показалось, что что-то не так, что-то, из-за чего я был очень рад, что не один. Мы все еще стояли у окна, глядя на улицу, и как только я смог, я спросил его, что он видел или слышал. «Я ничего не слышал, – сказал он, – но минут за пять до того, как я тебя разбудил, я обнаружил, что смотрю из этого окна, и там на подоконнике Сэмпсона сидел или стоял на коленях человек, и смотрел внутрь, и мне показалось, что он манит». «Что за человек?» Маклеод съежился. «Не знаю, – сказал он, – но одно могу сказать – он был жутко худой, и выглядел так, будто промок до нитки, и, – сказал он, оглядываясь и шепча, словно боясь самого себя услышать, – я совсем не уверен, что он был живой».

Мы еще некоторое время перешептывались и в конце концов вернулись в постели. Никто другой в комнате не проснулся и не пошевелился за все это время. Кажется, мы потом немного поспали, но на следующий день были совсем разбитые.

А на следующий день мистер Сэмпсон исчез: его не могли найти, и, кажется, с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Обдумывая все это, одной из самых странных вещей мне показалось то, что ни Маклеод, ни я никогда не упомянули о том, что видели, ни одному постороннему человеку. Конечно, никаких вопросов на эту тему не задавали, а если бы и задали, я склонен полагать, что мы не смогли бы ничего ответить: мы словно онемели.

Вот моя история, – сказал рассказчик. – Единственное приближение к истории о привидениях, связанной со школой, которое я знаю, но все же, я думаю, это приближение.


Продолжение этого рассказа, возможно, покажется весьма шаблонным; но продолжение есть, и его нужно рассказать. Слушателей у этой истории было больше одного, и в конце того же года, или следующего, один из них гостил в загородном доме в Ирландии.

Однажды вечером его хозяин перебирал ящик, набитый всякой всячиной, в курительной комнате. Внезапно он наткнулся на маленькую коробочку. «Ну, – сказал он, – вы ведь разбираетесь в старине; скажите мне, что это такое». Мой друг открыл коробочку и нашел в ней тонкую золотую цепочку с прикрепленным к ней предметом. Он взглянул на предмет, а затем снял очки, чтобы рассмотреть его повнимательнее. «Какова история этой вещицы?» – спросил он. «Довольно странная, – был ответ. – Вы знаете тисовую рощицу в зарослях; так вот, год или два назад мы чистили старый колодец, который когда-то был на поляне, и как вы думаете, что мы нашли?»

– Неужели вы нашли тело? – спросил гость со странным чувством нервозности.

– Именно. Но, что еще поразительнее, мы нашли два тела.

– Боже милостивый! Два? Было ли что-нибудь, что указывало на то, как они туда попали? Эта вещь была найдена с ними?

– Была. Среди истлевших лохмотьев одежды на одном из тел. Плохое дело, какова бы ни была его история. У одного тела руки были крепко обхвачены вокруг другого. Они, должно быть, пролежали там тридцать лет или больше – задолго до того, как мы сюда приехали. Можете себе представить, мы поспешили засыпать колодец. Вы можете разобрать, что выгравировано на этой золотой монете, что у вас в руках?

– Думаю, да, – сказал мой друг, поднеся ее к свету (но он прочитал это без особого труда), – кажется, это G.W.S., 24 июля 1865 года.

## РОЗОВЫЙ САД

Мистер и миссис Анструтер завтракали в гостиной Вестфилд-холла, что в графстве Эссекс. Они составляли планы на день.

– Джордж, – сказала миссис Анструтер, – думаю, тебе лучше съездить на машине в Молдон и посмотреть, не найдешь ли ты тех вязаных вещиц, о которых я говорила. Они бы подошли для моего прилавка на благотворительной ярмарке.

– Ну что ж, Мэри, если ты хочешь, я, конечно, могу это сделать, но я вроде как договорился сыграть партию с Джеффри Уильямсоном сегодня утром. Ярмарка ведь только в четверг на следующей неделе, не так ли?

– Какое это имеет отношение к делу, Джордж? Я бы подумала, ты догадаешься, что если я не найду нужных вещей в Молдоне, мне придется писать во всевозможные магазины в городе, а они с первого раза непременно пришлют что-нибудь совершенно неподходящее по цене или качеству. Если у тебя действительно назначена встреча с мистером Уильямсоном, тебе лучше ее не отменять, но должна сказать, я считаю, ты мог бы меня и предупредить.

– О нет, нет, это была не совсем встреча. Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. Я поеду. А что будешь делать ты сама?

– Ну, когда с домашними делами будет покончено, мне нужно заняться разбивкой моего нового розового сада. Кстати, прежде чем ты уедешь в Молдон, я бы хотела, чтобы ты показал Коллинзу место, которое я выбрала. Ты ведь его знаешь, конечно.

– Знаешь, Мэри, я не совсем уверен. Это в верхнем конце, в сторону деревни?

– Боже милостивый, нет, мой дорогой Джордж; я думала, я выразилась совершенно ясно. Нет, это та небольшая поляна сразу за аллеей в зарослях, что ведет к церкви.

– Ах да, там, где мы говорили, что когда-то, должно быть, стояла беседка: место со старой скамейкой и столбами. Но ты думаешь, там достаточно солнца?

– Мой дорогой Джордж, позволь мне иметь хоть толику здравого смысла и не приписывай мне все свои идеи насчет беседок. Да, солнца будет предостаточно, когда мы избавимся от части этих самшитовых кустов. Я знаю, что ты собираешься сказать, и у меня так же мало желания, как и у тебя, оголять это место. Все, чего я хочу от Коллинза, это чтобы он убрал старые скамейки, столбы и прочее до того, как я выйду через час. И я надеюсь, ты уедешь довольно скоро. После ленча я, думаю, продолжу свой набросок церкви; а ты, если хочешь, можешь поехать на поле для гольфа, или…

– А, хорошая идея, очень хорошая! Да, ты закончи этот набросок, Мэри, а я буду рад сыграть партию.

– Я собиралась сказать, ты мог бы навестить епископа; но, полагаю, нет смысла мне что-либо предлагать. А теперь будь добр, собирайся, а то пол-утра пройдет.

Лицо мистера Анструтера, которое было вытянулось, снова приняло обычное выражение, и он поспешил из комнаты, и вскоре было слышно, как он отдает распоряжения в коридоре. Миссис Анструтер, статная дама лет пятидесяти, перечитав утреннюю почту, приступила к своим хозяйственным делам.

Через несколько минут мистер Анструтер обнаружил Коллинза в оранжерее, и они направились к месту предполагаемого розового сада. Я не очень разбираюсь в условиях, наиболее подходящих для таких питомников, но склонен полагать, что миссис Анструтер, хотя и имела обыкновение называть себя «большим садоводом», не слишком удачно выбрала для этого место. Это была небольшая сырая поляна, с одной стороны ограниченная тропинкой, а с другой – густыми самшитовыми кустами, лаврами и другими вечнозелеными растениями. Земля была почти лишена травы и имела темный вид. Остатки деревенских скамеек и старый рифленый дубовый столб где-то посреди поляны и навели мистера Анструтера на мысль, что когда-то здесь стояла беседка.

Очевидно, Коллинза не посвятили в намерения его хозяйки относительно этого участка земли, и, когда он узнал о них от мистера Анструтера, он не выказал никакого энтузиазма.

– Скамейки-то я, конечно, уберу в два счета, – сказал он. – Украшения от них, мистер Анструтер, никакого, да и сгнили совсем. Глядите-ка, сэр, – и он отломил большой кусок, – насквозь прогнили. Да, убрать-то их мы, конечно, уберем.

– И столб, – сказал мистер Анструтер, – его тоже надо убрать.

Коллинз подошел и потряс столб обеими руками, затем потер подбородок.

– Крепко он в земле сидит, этот столб-то, – сказал он. – Он тут уж много лет стоит, мистер Анструтер. Сомневаюсь я, что выкопаю его так же быстро, как со скамейками-то управлюсь.

– Но ваша хозяйка особенно желает, чтобы его убрали в течение часа, – сказал мистер Анструтер.

Коллинз улыбнулся и медленно покачал головой.


– Уж вы извините, сэр, но вы сами его потрогайте. Нет, сэр, никто не может сделать того, что ему невозможно, ведь так, сэр? Я бы мог выкопать этот столб к вечернему чаю, сэр, но копать придется много. Тут ведь что нужно, сэр, уж простите, что говорю, землю вокруг столба разрыхлить, а на это нам с мальчишкой время потребуется. А вот эти скамейки, – сказал Коллинз, словно присваивая эту часть плана собственной изобретательности, – да я сейчас же тачку подгоню и уберу их, да что там, меньше чем через час, с вашего позволения. Только…

– Только что, Коллинз?

– Ну, не мне же идти против приказов, как и вам самому – или кому-либо еще (это было добавлено несколько поспешно), – но, уж простите, сэр, я бы сам для розария такое место не выбрал. Да вы поглядите на эти самшиты и лавры, как они свет-то заслоняют…

– Ах да, но мы, конечно, должны от части из них избавиться.

– О, неужели, избавиться! Да, конечно, но… прошу прощения, мистер Анструтер…

– Извините, Коллинз, но мне пора. Слышу, машина у дверей. Ваша хозяйка объяснит вам в точности, чего она желает. Я тогда скажу ей, что вы сможете убрать скамейки немедленно, а столб – сегодня после обеда. Доброго утра.

Коллинз остался стоять, потирая подбородок. Миссис Анструтер приняла отчет с некоторым недовольством, но не стала настаивать на изменении плана.

К четырем часам пополудни она отправила мужа играть в гольф, добросовестно разобралась с Коллинзом и другими дневными делами, и, послав на нужное место складной стул и зонтик, как раз устроилась делать набросок церкви с аллеи, когда по тропинке поспешила горничная, чтобы доложить, что приехала мисс Уилкинс.

Мисс Уилкинс была одной из немногих оставшихся членов семьи, у которой Анструтеры несколько лет назад купили поместье Вестфилд. Она гостила неподалеку, и это, вероятно, был прощальный визит. «Возможно, вы попросите мисс Уилкинс присоединиться ко мне здесь», – сказала миссис Анструтер, и вскоре мисс Уилкинс, пожилая особа, подошла.

– Да, завтра я уезжаю из «Эшес» и смогу рассказать брату, как потрясающе вы преобразили это место. Конечно, он не может не скучать по старому дому, как и я, – но сад теперь просто восхитителен.

– Я так рада это слышать. Но не думайте, что мы закончили с улучшениями. Позвольте, я покажу вам, где собираюсь разбить розовый сад. Это совсем рядом.

Подробности проекта были изложены мисс Уилкинс довольно пространно, но ее мысли, очевидно, были где-то в другом месте.

– Да, восхитительно, – сказала она наконец довольно рассеянно. – Но знаете, миссис Анструтер, боюсь, я думала о старых временах. Я очень рада, что снова увидела именно это место, прежде чем вы его измените. У нас с Фрэнком с этим местом связана целая история.

– Да? – сказала миссис Анструтер с улыбкой. – Расскажите же, что это было. Что-то причудливое и очаровательное, я уверена.

– Не такое уж и очаровательное, но мне это всегда казалось странным. В детстве мы никогда не бывали здесь одни, и я не уверена, что захотела бы здесь оказаться сейчас в определенном настроении. Это одна из тех вещей, которые трудно выразить словами – по крайней мере, мне, – и которые звучат довольно глупо, если их неправильно изложить. Я могу в общих чертах рассказать вам, что вызывало у нас – ну, почти ужас – перед этим местом, когда мы оставались одни. Это было под вечер одного очень жаркого осеннего дня, когда Фрэнк таинственно исчез где-то на территории, и я искала его, чтобы позвать к чаю. Идя по этой тропинке, я внезапно увидела его – не прячущимся в кустах, как я скорее ожидала, а сидящим на скамейке в старой беседке – здесь, знаете ли, была деревянная беседка – в углу, спящим, но с таким ужасным выражением лица, что я действительно подумала, что он болен или даже умер. Я бросилась к нему, стала трясти и велела проснуться; и он проснулся с криком. Уверяю вас, бедный мальчик был почти вне себя от ужаса. Он потащил меня к дому и весь вечер был в ужасном состоянии, почти не спал. Насколько я помню, кому-то пришлось сидеть с ним. Вскоре ему стало лучше, но несколько дней я не могла добиться от него, почему он был в таком состоянии. Наконец выяснилось, что он действительно спал и видел очень странный, обрывочный сон. Он почти не видел того, что его окружало, но очень ярко чувствовал сцены. Сначала он понял, что стоит в большой комнате с множеством людей, и что напротив него кто-то «очень властный», и ему задают вопросы, которые он чувствовал очень важными, и всякий раз, когда он на них отвечал, кто-то – то ли тот, что был напротив, то ли кто-то другой в комнате – казалось, как он сказал, «плел против него интригу». Все голоса казались ему очень далекими, но он запомнил обрывки фраз: «Где вы были 19 октября?» и «Это ваш почерк?» и так далее. Теперь я, конечно, понимаю, что ему снился какой-то суд; но нам никогда не разрешали смотреть газеты, и странно, что у восьмилетнего мальчика было такое живое представление о том, что происходит в суде. Все это время он, по его словам, чувствовал сильнейшую тревогу, подавленность и безнадежность (хотя я не думаю, что он использовал такие слова в разговоре со мной). Затем, после этого, был перерыв, в котором он помнил, что был ужасно беспокоен и несчастен, а затем возникла другая картина, когда он осознал, что вышел на улицу темным, сырым утром, когда вокруг лежал легкий снег. Это было на улице, или, по крайней мере, среди домов, и он чувствовал, что там тоже было множество людей, и что его повели вверх по каким-то скрипучим деревянным ступеням, и он стоял на своего рода помосте, но единственное, что он мог отчетливо видеть, – это небольшой огонь, горевший где-то рядом. Кто-то, кто держал его за руку, отпустил ее и пошел к этому огню, и тогда, по его словам, страх, который он испытал, был хуже, чем в любой другой части сна, и если бы я его не разбудила, он не знает, что бы с ним стало. Странный сон для ребенка, не правда ли? Что ж, с этим покончено. Должно быть, это было позже в том же году, когда мы с Фрэнком были здесь, и я сидела в беседке на закате. Я заметила, что солнце садится, и велела Фрэнку сбегать в дом и посмотреть, готов ли чай, пока я дочитаю главу в книге. Фрэнк отсутствовал дольше, чем я ожидала, и свет угасал так быстро, что мне пришлось наклониться над книгой, чтобы разобрать текст. Внезапно я осознала, что кто-то шепчет мне внутри беседки. Единственные слова, которые я смогла разобрать, или думала, что смогла, были что-то вроде «Тяни, тяни. Я толкну, ты тяни».

Я вскочила, несколько напуганная. Голос – это был едва ли больше, чем шепот, – звучал так хрипло и сердито, и в то же время так, словно доносился издалека, – точно так же, как во сне Фрэнка. Но, хотя я и была напугана, у меня хватило смелости оглядеться и попытаться понять, откуда доносился звук. И – это звучит очень глупо, я знаю, но все же это факт – я была уверена, что он был сильнее всего, когда я прикладывала ухо к старому столбу, который был частью конца скамейки. Я была так в этом уверена, что помню, как сделала на столбе несколько отметин – как можно глубже, ножницами из своей корзинки для рукоделия. Не знаю почему. Интересно, кстати, не тот ли это самый столб… Что ж, да, может быть: на нем есть отметины и царапины, но нельзя быть уверенным. Во всяком случае, он был точно такой же, как тот столб, что у вас там. Мой отец узнал, что мы оба испугались в беседке, и однажды вечером после ужина сам пошел туда, и беседку очень скоро снесли. Я помню, как слышала, как мой отец говорил об этом со стариком, который выполнял в поместье всякую мелкую работу, и старик говорил: «Не бойтесь за него, сэр, он там крепко сидит, покуда кто не возьмет да не выпустит его». Но когда я спросила, кто это, я не получила вразумительного ответа. Возможно, мой отец или мать рассказали бы мне больше, когда я выросла, но, как вы знаете, они оба умерли, когда мы были еще совсем детьми. Должна сказать, мне это всегда казалось очень странным, и я часто спрашивала у стариков в деревне, не знают ли они чего-нибудь необычного, но они либо ничего не знали, либо не хотели мне говорить. Боже мой, как я вам наскучила своими детскими воспоминаниями! Но, право, та беседка на какое-то время совершенно поглотила наши мысли. Можете себе представить, какие истории мы себе придумывали. Что ж, дорогая миссис Анструтер, мне пора. Мы ведь встретимся в городе этой зимой, надеюсь? и т.д., и т.п.

К вечеру скамейки были убраны, а столб выкорчеван. Погода поздним летом, как известно, обманчива, и во время ужина миссис Коллинз прислала наверх за небольшим количеством бренди, потому что ее муж сильно простудился, и она боялась, что на следующий день он не сможет много работать.

Утренние размышления миссис Анструтер не были вполне безмятежными. Она была уверена, что ночью в рощу забрались какие-то хулиганы.


– И еще одно, Джордж: как только Коллинз поправится, ты должен велеть ему что-то сделать с совами. Я никогда не слышала ничего подобного, и я уверена, что одна из них прилетела и уселась где-то прямо у нашего окна. Если бы она влетела внутрь, я бы сошла с ума: должно быть, это была очень большая птица, судя по ее голосу. Разве ты не слышал? Нет, конечно, ты, как всегда, крепко спал. И все же, должна сказать, Джордж, ты не выглядишь так, будто ночь пошла тебе на пользу.

– Дорогая, я чувствую, что еще одна такая ночь, и я сойду с ума. Ты не представляешь, какие сны мне снились. Я не мог о них говорить, когда проснулся, и если бы эта комната не была такой светлой и солнечной, я бы и сейчас не хотел о них думать.

– Ну, право, Джордж, это на тебя не очень-то похоже, должна сказать. Ты, должно быть… нет, ты ел вчера то же, что и я, – если только ты не пил чай в этом ужасном клубе. Пил?

– Нет, нет; только чашку чая с хлебом и маслом. Мне бы очень хотелось знать, как я умудрился составить свой сон – как, я полагаю, мы и составляем свои сны из множества мелочей, которые видели или читали. Послушай, Мэри, было вот что – если я тебе не наскучу…

– Я хочу услышать, что это было, Джордж. Я скажу тебе, когда мне будет достаточно.

– Хорошо. Должен сказать тебе, что это было не похоже на другие кошмары в одном отношении, потому что я на самом деле не видел никого, кто бы со мной говорил или прикасался ко мне, и все же я был ужасно впечатлен реальностью всего этого. Сначала я сидел, нет, двигался в какой-то старомодной комнате с деревянными панелями. Я помню, там был камин и в нем куча сожженных бумаг, и я был в большом беспокойстве из-за чего-то. Был еще кто-то – слуга, я полагаю, потому что я помню, как сказал ему: «Лошадей, как можно скорее», а затем немного подождал; и затем я услышал, как несколько человек поднимаются по лестнице, и звук, похожий на шпоры по дощатому полу, а затем дверь открылась, и случилось то, чего я ожидал.

– Да, но что это было?

– Видишь ли, я не мог сказать: это был тот самый шок, который выбивает тебя из колеи во сне. Ты либо просыпаешься, либо все вокруг темнеет. Со мной случилось именно это. Затем я оказался в большой комнате с темными стенами, отделанной, кажется, панелями, как и другая, и там было много людей, и я, очевидно…

– Тебя судили, я полагаю, Джордж.

– Боже! Да, Мэри, так и было; но неужели и тебе это приснилось? Как странно!

– Нет, нет; я не доспалась до такого. Продолжай, Джордж, а я расскажу тебе потом.

– Да; ну, меня судили, за мою жизнь, я в этом не сомневаюсь, судя по моему состоянию. У меня не было защитника, и где-то там был ужаснейший тип – на судейской скамье, я бы сказал, только он, казалось, несправедливо нападал на меня, и искажал все, что я говорил, и задавал самые гнусные вопросы.

– О чем?

– Ну, о датах, когда я был в определенных местах, и о письмах, которые я якобы писал, и почему я уничтожил какие-то бумаги; и я помню, как он смеялся над моими ответами так, что меня это совершенно обескуражило. Это, может, и не звучит страшно, но, скажу я тебе, Мэри, в тот момент это было поистине ужасно. Я абсолютно уверен, что такой человек когда-то существовал, и он, должно быть, был ужасным негодяем. То, что он говорил…

– Спасибо, у меня нет желания это слышать. Я и сама могу в любой день пойти на поле для гольфа. Чем это закончилось?

– О, не в мою пользу; он об этом позаботился. Ах, Мэри, если бы я мог передать тебе то напряжение, которое последовало за этим и, казалось, длилось целыми днями: ожидание и ожидание, и иногда я писал что-то, что, я знал, было для меня чрезвычайно важным, и ждал ответов, а их не было, и после этого я вышел…

– Ах!

– Почему ты так говоришь? Ты знаешь, что я видел?

– Был ли это темный холодный день, и снег на улицах, и огонь, горевший где-то рядом с тобой?

– Черт возьми, так и было! Тебе приснился тот же кошмар! Неужели нет? Ну, это самое странное! Да; я не сомневаюсь, что это была казнь за государственную измену. Я знаю, что меня везли на соломе, и трясло ужасно, а потом мне пришлось подняться по каким-то ступеням, и кто-то держал меня за руку, и я помню, как видел кусок лестницы и слышал шум толпы. Право, я не думаю, что смог бы сейчас войти в толпу и слышать шум их разговоров. Однако, к счастью, до самого главного я не дошел. Сон прошел с каким-то громом в голове. Но, Мэри…

– Я знаю, о чем ты собираешься спросить. Полагаю, это пример своего рода чтения мыслей. Вчера заходила мисс Уилкинс и рассказала мне о сне, который видел ее брат в детстве, когда они здесь жили, и что-то, несомненно, заставило меня подумать об этом, когда я бодрствовала прошлой ночью, слушая этих ужасных сов и тех мужчин, что разговаривали и смеялись в роще (кстати, я бы хотела, чтобы ты посмотрел, не нанесли ли они какой-нибудь ущерб, и поговорил с полицией об этом); и так, я полагаю, из моего мозга это, должно быть, перешло в твой, пока ты спал. Любопытно, несомненно, и мне жаль, что это стоило тебе такой плохой ночи. Тебе лучше сегодня побольше быть на свежем воздухе.

– О, теперь все в порядке; но я думаю, я схожу в лодж и посмотрю, не смогу ли я с кем-нибудь из них сыграть. А ты?

– У меня на это утро достаточно дел; а после обеда, если меня не прервут, – мой рисунок.

– Разумеется, я очень хочу увидеть его законченным.

Никаких повреждений в роще обнаружено не было. Мистер Анструтер с легким интересом осмотрел место будущего розового сада, где все еще лежал выкорчеванный столб, а яма, в которой он стоял, оставалась незасыпанной. Коллинз, по наведенным справкам, оказался в лучшем состоянии, но совершенно неспособен был прийти на работу. Он, устами своей жены, выразил надежду, что не сделал ничего дурного, убрав те вещи. Миссис Коллинз добавила, что в Вестфилде много болтливых людей, и старые – хуже всех: кажется, считают, что раз они в приходе дольше других, то им все позволено. Но о чем именно они говорили, узнать тогда не удалось, кроме того, что это совершенно расстроило Коллинза и было сплошной чепухой.

Подкрепившись ленчем и недолгим сном, миссис Анструтер удобно устроилась на своем складном стуле на тропинке, ведущей через рощу к боковой калитке церковного двора. Деревья и здания были среди ее любимых сюжетов, и здесь у нее были хорошие этюды и того, и другого. Она усердно работала, и рисунок становился поистине приятным зрелищем к тому времени, как лесистые холмы на западе закрыли солнце. Она бы и дальше продолжала, но свет быстро менялся, и стало очевидно, что последние штрихи придется добавлять назавтра. Она встала и повернулась к дому, на мгновение задержавшись, чтобы насладиться прозрачным зеленым западным небом. Затем она прошла между темными самшитовыми кустами, и в месте, где тропинка выходила на лужайку, она снова остановилась, созерцая тихий вечерний пейзаж, и мысленно отметила, что на горизонте, должно быть, виднеется башня одной из церквей Рутинга. Затем птица (возможно) зашуршала в самшитовом кусте слева от нее, и она обернулась и вздрогнула, увидев то, что сначала приняла за маску для Пятого ноября, выглядывающую из-за ветвей. Она присмотрелась.

Это была не маска. Это было лицо – большое, гладкое и розовое. Она помнит мельчайшие капельки пота, выступившие на его лбу; помнит, как гладко выбриты были челюсти и как закрыты глаза. Она помнит также, и с такой точностью, что мысль об этом становится невыносимой, как был открыт рот и как под верхней губой виднелся один-единственный зуб. Пока она смотрела, лицо отступило в темноту куста. Она добралась до укрытия дома и захлопнула дверь, прежде чем рухнуть без сил.

Мистер и миссис Анструтер уже неделю или больше поправляли здоровье в Брайтоне, когда получили циркуляр от Эссекского археологического общества с запросом, не владеют ли они определенными историческими портретами, которые желательно было бы включить в готовящуюся к изданию работу «Портреты Эссекса», публикуемую под эгидой общества. К нему прилагалось письмо от секретаря, содержавшее следующий отрывок: «Мы особенно хотим знать, владеете ли вы оригиналом гравюры, фотографию которой я прилагаю. На ней изображен сэр – –, лорд-главный судья при Карле II, который, как вы, несомненно, знаете, удалился после своей опалы в Вестфилд и, как полагают, умер там от угрызений совести. Возможно, вас заинтересует, что недавно в регистрах, но не Вестфилда, а Прайорс-Рутинга, была найдена любопытная запись, гласящая, что приход был так сильно обеспокоен после его смерти, что ректор Вестфилда созвал священников всех Рутингов, чтобы они пришли и упокоили его; что они и сделали. Запись заканчивается словами: „Кол находится в поле, примыкающем к церковному двору Вестфилда, с западной стороны“. Возможно, вы сможете сообщить нам, бытует ли в вашем приходе какая-либо традиция на этот счет».

События, которые напомнила «приложенная фотография», вызвали у миссис Анструтер сильное потрясение. Было решено, что зиму она должна провести за границей.

Мистер Анструтер, когда он поехал в Вестфилд, чтобы сделать необходимые распоряжения, естественно, рассказал свою историю ректору (пожилому джентльмену), который не выказал особого удивления.

– Право, я и сам уже примерно догадался, что должно было случиться, отчасти из разговоров стариков, отчасти из того, что видел на вашей территории. Конечно, мы тоже в некоторой степени пострадали. Да, поначалу было плохо: как совы, вы говорите, и люди иногда разговаривали. Однажды ночью это было в этом саду, а в другое время – у нескольких коттеджей. Но в последнее время почти ничего не было; я думаю, это сойдет на нет. В наших регистрах нет ничего, кроме записи о погребении и того, что я долгое время принимал за семейный девиз; но в последний раз, когда я на него смотрел, я заметил, что он добавлен более поздней рукой и имеет инициалы одного из наших ректоров конца семнадцатого века, А. К. – Августина Кромптона. Вот он, видите – quieta non movere. Я полагаю… Что ж, довольно трудно сказать, что именно я полагаю.

## ТРАКТАТ МИДДОТ

Под конец осеннего дня пожилой человек с худым лицом и седыми бакенбардами, какие носили в Пиккадилли, толкнул вращающуюся дверь, ведущую в вестибюль некой знаменитой библиотеки, и, обратившись к служителю, заявил, что, по его мнению, он имеет право пользоваться библиотекой, и спросил, может ли он взять книгу на дом. Да, если он значится в списке тех, кому предоставлена эта привилегия. Он предъявил свою карточку – мистер Джон Элдред, – и, после сверки с реестром, был дан положительный ответ.


– Теперь еще один вопрос, – сказал он. – Я давно здесь не был и не знаю, как ориентироваться в вашем здании; к тому же, скоро закрытие, а мне вредно торопиться, бегая вверх и вниз по лестницам. У меня здесь записано название нужной мне книги; нет ли кого-нибудь свободного, кто мог бы пойти и найти ее для меня?


После минутного раздумья швейцар подозвал проходившего мимо молодого человека.


– Мистер Гарретт, – сказал он, – найдется ли у вас минутка помочь этому джентльмену?


– С удовольствием, – был ответ мистера Гарретта.


Листок с названием был передан ему.


– Думаю, я смогу ее найти; так уж случилось, что она в том отделе, который я проверял в прошлом квартале, но я на всякий случай сверюсь с каталогом. Полагаю, вам нужно именно это издание, сэр?


– Да, будьте добры; именно оно, и никакое другое, – сказал мистер Элдред, – я вам чрезвычайно обязан.


– Не стоит благодарности, сэр, – сказал мистер Гарретт и поспешил прочь.

«Я так и думал», – сказал он себе, когда его палец, скользя по страницам каталога, остановился на определенной записи. «Талмуд: Трактат Миддот, с комментарием Нахманида, Амстердам, 1707. 11.3.34. Еврейский отдел, конечно. Не такая уж и сложная работа».

Мистер Элдред, устроившись на стуле в вестибюле, с тревогой ждал возвращения своего посланника, и его разочарование, когда он увидел сбегающего по лестнице с пустыми руками мистера Гарретта, было весьма очевидным.


– Мне жаль вас разочаровывать, сэр, – сказал молодой человек, – но книга на руках.


– О боже! – сказал мистер Элдред. – Неужели? Вы уверены, что не могло быть ошибки?


– Не думаю, что это вероятно, сэр; но, возможно, если вы подождете минуту, вы встретите того самого джентльмена, у которого она. Он скоро должен покинуть библиотеку, и, мне кажется, я видел, как он взял именно эту книгу с полки.


– Неужели? Вы его не узнали, я полагаю? Это кто-то из профессоров или студентов?


– Не думаю; определенно не профессор. Я бы его узнал; но в той части библиотеки в это время дня свет не очень хороший, и я не видел его лица. Я бы сказал, это был невысокий пожилой джентльмен, возможно, священник, в плаще. Если бы вы могли подождать, я легко мог бы выяснить, очень ли ему нужна эта книга.

– Нет, нет, – сказал мистер Элдред, – я не буду… я не могу сейчас ждать, спасибо, нет. Мне нужно идти. Но я зайду завтра снова, если можно, и, возможно, вы сможете выяснить, у кого она.

– Разумеется, сэр, и я подготовлю для вас книгу, если мы… – но мистер Элдред уже ушел, и спешил так, что, казалось, это было для него очень плохо.

У Гарретта было несколько свободных минут, и он подумал: «Вернусь-ка я в тот отдел и посмотрю, не найду ли я того старика. Скорее всего, он мог бы отложить использование книги на несколько дней. Полагаю, другому она надолго не нужна». И он отправился в еврейский отдел. Но когда он туда пришел, там было пусто, и том с шифром 11.3.34 стоял на своем месте на полке. Самолюбие Гарретта было уязвлено тем, что он так беспричинно разочаровал посетителя; и он бы с удовольствием, если бы это не противоречило правилам библиотеки, снес книгу в вестибюль тут же, чтобы она была готова для мистера Элдреда, когда тот зайдет. Однако на следующее утро он будет его ждать и попросил швейцара послать за ним, когда тот придет. По правде говоря, он и сам был в вестибюле, когда мистер Элдред появился, вскоре после открытия библиотеки, когда в здании, кроме персонала, почти никого не было.

– Мне очень жаль, – сказал он, – я нечасто делаю такие глупые ошибки, но я был уверен, что тот старый джентльмен, которого я видел, взял именно эту книгу и держал ее в руке, не открывая, как это делают, знаете ли, сэр, когда собираются взять книгу из библиотеки, а не просто посмотреть. Но, как бы то ни было, я сейчас же сбегаю наверх и на этот раз принесу ее вам.

И тут наступила пауза. Мистер Элдред мерил шагами вестибюль, читал все объявления, сверялся с часами, сидел и смотрел вверх по лестнице, делал все, что мог делать очень нетерпеливый человек, пока не прошло около двадцати минут. Наконец он обратился к швейцару и спросил, очень ли далеко до той части библиотеки, куда ушел мистер Гарретт.

– Знаете, сэр, я и сам подумал, что это странно: он обычно быстрый человек, но, конечно, его мог вызвать библиотекарь, но даже в этом случае, я думаю, он бы упомянул, что вы ждете. Я сейчас поговорю с ним по трубке и узнаю. – И он обратился к переговорной трубке. Когда он выслушал ответ на свой вопрос, его лицо изменилось, и он задал еще один-два дополнительных вопроса, на которые получил короткие ответы. Затем он вышел к своей конторке и заговорил тише. – Мне жаль слышать, сэр, что, кажется, случилось нечто неприятное. Мистеру Гарретту, по-видимому, стало плохо, и библиотекарь отправил его домой в кэбе другим выходом. Что-то вроде приступа, судя по тому, что я слышал.


– Что, неужели? Вы хотите сказать, что кто-то его ранил?


– Нет, сэр, не насилие, но, как я понимаю, у него случился приступ, так сказать, болезни. Не очень крепкого здоровья мистер Гарретт. А что касается вашей книги, сэр, возможно, вы сможете найти ее сами. Очень жаль, что вас так дважды разочаровали…


– Э-э… да, но мне так жаль, что мистеру Гарретту стало плохо, когда он мне помогал. Думаю, я оставлю книгу и зайду узнать о его здоровье. Вы ведь можете дать мне его адрес, я полагаю. – Это было легко сделать: мистер Гарретт, оказалось, снимал комнаты недалеко от вокзала. – И еще один вопрос. Вы случайно не заметили, не уходил ли из библиотеки после меня вчера пожилой джентльмен, возможно, священник, в… да… в черном плаще. Я думаю, он мог быть… я думаю, то есть, что он может останавливаться… или, вернее, что я мог его знать.

– В черном плаще – нет, сэр. После вас ушли только два джентльмена, оба довольно молодые. Мистер Картер взял нотную книгу, и один из профессоров – пару романов. Вот и все, сэр; а потом я пошел пить чай, и рад был его получить. Спасибо, сэр, премного обязан.

Мистер Элдред, все еще охваченный тревогой, отправился в кэбе по адресу мистера Гарретта, но молодой человек был еще не в состоянии принимать посетителей. Ему было лучше, но его хозяйка считала, что он, должно быть, перенес сильный шок. Она думала, что, судя по словам доктора, он сможет принять мистера Элдреда завтра. Мистер Элдред вернулся в свой отель в сумерках и провел, боюсь, довольно скучный вечер.

На следующий день он смог увидеть мистера Гарретта. В здоровом состоянии мистер Гарретт был веселым и приятным на вид молодым человеком. Теперь же он был очень бледным и дрожащим существом, подпертым в кресле у огня, и склонным дрожать и поглядывать на дверь. Однако, если и были посетители, которых он не был готов принять, мистер Элдред не был в их числе.


– Это, право, я должен перед вами извиниться, и я уже отчаялся, что смогу это сделать, потому что не знал вашего адреса. Но я очень рад, что вы зашли. Мне очень неприятно и жаль доставлять столько хлопот, но, вы знаете, я не мог предвидеть этот… этот приступ, который у меня случился.

– Конечно, нет; но вот, я своего рода доктор. Вы извините мой вопрос; у вас, я уверен, был хороший врач. Это было падение?

– Нет. Я действительно упал на пол, но не с высоты. Это был, по сути, шок.

– Вы имеете в виду, что вас что-то напугало. Это было что-то, что, как вам показалось, вы видели?

– Боюсь, тут было мало «показалось». Да, это было то, что я видел. Вы помните, когда вы впервые зашли в библиотеку?

– Да, конечно. Ну, а теперь, я прошу вас не пытаться это описывать – вам будет нехорошо это вспоминать, я уверен.

– Но, право, для меня было бы облегчением рассказать кому-то вроде вас: вы, возможно, смогли бы это объяснить. Это случилось как раз, когда я входил в отдел, где находится ваша книга…

– Право, мистер Гарретт, я настаиваю; к тому же, мои часы говорят мне, что у меня осталось очень мало времени, чтобы собрать вещи и успеть на поезд. Нет – ни слова больше – это было бы для вас более мучительно, чем вы, возможно, думаете. А теперь я хочу сказать только одно. Я чувствую, что я, по сути, косвенно виноват в вашей болезни, и я думаю, что должен возместить расходы, которые она… э?

Но это предложение было совершенно определенно отклонено. Мистер Элдред, не настаивая, ушел почти сразу же; однако не раньше, чем мистер Гарретт настоял на том, чтобы он записал шифр «Трактата Миддот», который, как он сказал, мистер Элдред мог бы при случае получить сам. Но мистер Элдред в библиотеке больше не появлялся.

У Уильяма Гарретта в тот день был еще один посетитель – его ровесник и коллега из библиотеки, некий Джордж Эрл. Эрл был одним из тех, кто нашел Гарретта лежащим без сознания на полу прямо у входа в «отдел» или кабинку (выходившую в центральный проход просторной галереи), где хранились еврейские книги, и Эрл, естественно, очень беспокоился о состоянии своего друга. Поэтому, как только закончились часы работы библиотеки, он появился в его квартире.


– Ну, – сказал он (после других разговоров), – я понятия не имею, что тебя так подкосило, но у меня такое чувство, что в атмосфере библиотеки что-то не так. Я вот что знаю: как раз перед тем, как мы тебя нашли, я шел по галерее с Дэвисом, и я ему говорю: «Ты когда-нибудь чувствовал где-нибудь такой затхлый запах, как здесь? Это не может быть полезно». Ну вот, если долго жить с таким запахом (говорю тебе, он был хуже, чем я когда-либо знал), он, должно быть, проникает в организм и когда-нибудь вырывается наружу, как ты думаешь?

Гарретт покачал головой.


– Это все хорошо насчет запаха, но он не всегда там, хотя я замечал его последние пару дней – какой-то неестественно сильный запах пыли. Но нет, не это меня свалило. Это было то, что я видел. И я хочу тебе об этом рассказать. Я пошел в тот еврейский отдел, чтобы достать книгу для человека, который спрашивал ее внизу. Так вот, с этой самой книгой я накануне ошибся. Я ходил за ней, для того же человека, и был уверен, что видел, как старый священник в плаще ее берет. Я сказал моему человеку, что она на руках; он ушел, чтобы зайти на следующий день. Я вернулся, чтобы посмотреть, не смогу ли я выпросить ее у священника: священника нет, а книга на полке. Ну вот, вчера, как я говорю, я пошел снова. На этот раз, представь себе, – десять часов утра, заметь, и столько света, сколько вообще бывает в тех отделах, – и там снова мой священник, спиной ко мне, смотрит на книги на нужной мне полке. Его шляпа была на столе, и у него была лысая голова. Я постоял секунду-другую, разглядывая его довольно пристально. Говорю тебе, у него была очень неприятная лысина. Она казалась мне сухой, и она казалась пыльной, а пряди волос на ней были гораздо меньше похожи на волосы, чем на паутину. Ну, я нарочно немного пошумел, кашлянул и потопал ногами. Он обернулся и дал мне увидеть свое лицо, которого я раньше не видел. Говорю тебе еще раз, я не ошибся. Хотя по той или иной причине я не разглядел нижнюю часть его лица, я видел верхнюю; и она была совершенно сухой, и глаза были очень глубоко посажены; а над ними, от бровей до скул, были… густые. Ну вот, тут меня и замкнуло, как говорится, и больше я тебе ничего сказать не могу.

Какие объяснения были даны Эрлом этому явлению, нас не очень-то волнует; во всяком случае, они не убедили Гарретта, что он не видел того, что видел.

Прежде чем Уильям Гарретт вернулся на работу в библиотеку, библиотекарь настоял на том, чтобы он взял неделю отдыха и сменил обстановку. Поэтому через несколько дней он уже был на вокзале со своей сумкой, в поисках подходящего купе для курящих, чтобы отправиться в Бернстоу-на-море, где он раньше не бывал. Одно купе, и только одно, казалось подходящим. Но, как только он к нему приблизился, он увидел, стоящую перед дверью, фигуру, так похожую на ту, что была связана с недавними неприятными ассоциациями, что, с тошнотворным содроганием и едва соображая, что делает, он рванул дверь соседнего купе и втащил себя в него так быстро, словно за ним по пятам гналась смерть. Поезд тронулся, и он, должно быть, совсем ослабел, потому что в следующий раз он осознал, что к его носу подносят флакон с нюхательной солью. Его врачевательницей оказалась миловидная пожилая леди, которая вместе со своей дочерью была единственной пассажиркой в вагоне.

Если бы не этот случай, вряд ли бы он заговорил со своими попутчицами. Но так, благодаря благодарностям, расспросам и общей беседе, которая неизбежно завязалась, Гарретт к концу поездки обзавелся не только врачевательницей, но и квартирной хозяйкой, ибо миссис Симпсон сдавала апартаменты в Бернстоу, которые казались во всех отношениях подходящими. В это время года в городе было пусто, так что Гарретт много времени проводил в обществе матери и дочери. Он нашел их очень приятной компанией. На третий вечер своего пребывания он был с ними в таких хороших отношениях, что его пригласили провести вечер в их частной гостиной.

В ходе их разговора выяснилось, что работа Гарретта связана с библиотекой.


– Ах, библиотеки – прекрасные места, – сказала миссис Симпсон, отложив работу со вздохом, – но, несмотря на это, книги сыграли со мной злую шутку, или, вернее, одна книга.

– Что ж, книги дают мне средства к существованию, миссис Симпсон, и мне было бы жаль сказать против них хоть слово; мне неприятно слышать, что они принесли вам вред.

– Возможно, мистер Гарретт мог бы помочь нам разгадать нашу загадку, мама, – сказала мисс Симпсон.

– Я не хочу впутывать мистера Гарретта в поиски, которые могут отнять у него всю жизнь, дорогая, и не хочу утруждать его нашими личными делами.

– Но если вы думаете, что я хоть как-то могу быть полезен, я очень прошу вас, расскажите мне, в чем загадка, миссис Симпсон. Если дело в том, чтобы что-то узнать о книге, видите ли, я в довольно выгодном положении, чтобы это сделать.

– Да, я это понимаю, но самое худшее то, что мы не знаем названия книги.

– И о чем она?

– Нет, и этого тоже.

– Кроме того, что мы не думаем, что она на английском, мама, – а это не бог весть какая зацепка.

– Что ж, мистер Гарретт, – сказала миссис Симпсон, которая так и не взялась за работу и задумчиво смотрела на огонь, – я расскажу вам эту историю. Вы ведь сохраните ее в тайне, если не возражаете? Спасибо. Так вот, дело в том, что у меня был старый дядя, доктор Рэнт. Возможно, вы о нем слышали. Не то чтобы он был выдающимся человеком, но из-за странного способа, которым он завещал себя похоронить.

– Кажется, я видел это имя в каком-то путеводителе.

– Так и есть, – сказала мисс Симпсон. – Он оставил распоряжение – ужасный старик! – чтобы его похоронили, сидящим за столом в его обычной одежде, в кирпичной комнате, которую он велел сделать под землей в поле рядом с его домом. Конечно, деревенские говорят, что его видели там в его старом черном плаще.

– Что ж, дорогая, я не очень разбираюсь в таких вещах, – продолжала миссис Симпсон, – но, во всяком случае, он мертв уже двадцать с лишним лет. Он был священником, хотя, право, не могу себе представить, как он им стал; но в последние годы своей жизни он не служил, что, я думаю, было к лучшему; и он жил на своем собственном имении: очень хорошем имении, недалеко отсюда. У него не было ни жены, ни семьи; только одна племянница, то есть я, и один племянник, и он не питал особой привязанности ни к одному из нас, ни, впрочем, к кому-либо еще. Если уж на то пошло, он больше любил моего кузена, чем меня, – ибо Джон был гораздо больше похож на него своим нравом, и, боюсь, должна сказать, своими очень скупыми и хитрыми манерами. Все могло бы быть иначе, если бы я не вышла замуж; но я вышла, и это он очень осуждал. Ну вот: у него было это имение и немало денег, как оказалось, которыми он мог распоряжаться по своему усмотрению, и было понятно, что мы – мой кузен и я – разделим их поровну после его смерти. Одной зимой, более двадцати лет назад, как я уже сказала, он заболел, и меня позвали ухаживать за ним. Мой муж тогда был жив, но старик и слышать не хотел о его приезде. Подъезжая к дому, я увидела, как мой кузен Джон уезжает оттуда в открытом экипаже, и, я заметила, в очень хорошем настроении. Я поднялась и сделала все, что могла, для своего дяди, но очень скоро я была уверена, что это будет его последняя болезнь; и он тоже был в этом убежден. В течение дня перед смертью он заставил меня все время сидеть рядом с ним, и я видела, что было что-то, и, вероятно, что-то неприятное, что он приберегал, чтобы мне рассказать, и откладывал это, пока чувствовал, что у него хватит сил, – боюсь, нарочно, чтобы держать меня в напряжении. Но, наконец, он выложил. «Мэри, – сказал он, – Мэри, я составил завещание в пользу Джона: ему достается все, Мэри». Ну, конечно, это было для меня горьким ударом, потому что мы – мой муж и я – не были богатыми людьми, и если бы он мог жить немного легче, чем ему приходилось, я чувствовала, что это могло бы продлить его жизнь. Но я почти ничего не сказала своему дяде, кроме того, что он вправе делать, что ему угодно: отчасти потому, что я не могла придумать, что сказать, и отчасти потому, что я была уверена, что это еще не все; так и было. «Но Мэри, – сказал он, – я не очень люблю Джона, и я составил другое завещание в твою пользу. Ты можешь получить все. Только тебе нужно найти завещание, понимаешь: и я не собираюсь говорить тебе, где оно». Затем он хихикнул про себя, и я ждала, потому что снова была уверена, что он не закончил. «Хорошая девочка, – сказал он через некоторое время, – подожди, и я расскажу тебе столько же, сколько сказал Джону. Но позволь напомнить тебе, ты не можешь идти в суд с тем, что я тебе говорю, потому что ты не сможешь представить никаких побочных доказательств, кроме своего собственного слова, а Джон – человек, который может, если понадобится, и поклясться неправдой. Очень хорошо, значит, договорились. Так вот, у меня была такая фантазия, что я не буду писать это завещание совсем обычным способом, поэтому я написал его в книге, Мэри, в печатной книге. А в этом доме несколько тысяч книг. Но вот! тебе не нужно ими заниматься, потому что это не одна из них. Оно в надежном месте, где Джон может пойти и найти его в любой день, если бы только знал, а ты не можешь. Хорошее завещание: должным образом подписанное и засвидетельствованное, но я не думаю, что ты найдешь свидетелей в спешке».

Я по-прежнему молчала; если бы я хоть шевельнулась, то, должно быть, схватила бы старого негодяя и встряхнула. Он лежал, смеясь про себя, и наконец сказал:

– Ну-ну, ты это восприняла очень спокойно, и поскольку я хочу, чтобы вы оба начали с равных условий, а у Джона есть некоторое преимущество в том, что он может пойти туда, где находится книга, я скажу тебе еще две вещи, о которых я ему не сказал. Завещание на английском, но ты этого не узнаешь, если когда-нибудь его увидишь. Это одно, а другое – когда меня не станет, ты найдешь в моем столе конверт, адресованный тебе, а внутри – то, что поможет тебе его найти, если только у тебя хватит ума этим воспользоваться.

Через несколько часов его не стало, и хотя я обратилась к Джону Элдреду с этим вопросом…

– Джон Элдред? Прошу прощения, миссис Симпсон, кажется, я видел мистера Джона Элдреда. Как он выглядит?

– Прошло, должно быть, десять лет с тех пор, как я его видела: сейчас он был бы худым пожилым мужчиной, и если он их не сбрил, у него такие бакенбарды, которые раньше называли «дандрири» или «пиккадилли» как-то так.

– …вискеры. Да, это тот самый человек.

– Где вы его встретили, мистер Гарретт?

– Не знаю, смогу ли я вам сказать, – солгал Гарретт, – в каком-то общественном месте. Но вы не закончили.

– В общем-то, мне нечего было добавить, кроме того, что Джон Элдред, конечно, не обратил никакого внимания на мои письма и с тех пор наслаждается имением, в то время как мы с дочерью вынуждены были заняться сдачей комнат, что, должна сказать, оказалось вовсе не так неприятно, как я опасалась.

– А как насчет конверта?

– Разумеется! Да ведь загадка-то в нем и кроется. Дайте мистеру Гарретту бумагу из моего стола.