Сэм Макклатчи
Последняя чаша

Глава 1

Припоздав немного, я припарковала свой "Фергюсон Кросс—Кантри" 62—го года на отведенном для меня месте на стоянке и вышел. Низкие тучи быстро двигались, а дождь ласково накрапывал на мою седую голову. Рядом высились темные стены Лаборатории. Я чувствовал, как их громада отгораживает меня от легкого ветерка, а вместе с ветерком – от прохладной сырости осеннего утра. Хорошо, что я вернулся, пришла в голову мысль, возвратился к спокойной атмосфере исследовательской работы, с гордостью наблюдая за своими студентами, ощущая комфортное присутствие своих друзей.

Мимо меня торопливо прошмыгнула женская фигура, в руках у нее были большие коричневые конверты. Я полуобернулся.

– Лотти, – успел сказать я… это была посыльная из лаборатории… но она уже скрылась.

"Забавно, – подумала я, – обычно она готова остановиться и поболтать при малейшем поводе".

Я повернул обратно к лаборатории и чуть не столкнулся с другой женщиной, тоже загруженной, судя по всему, историями болезни.

– Что за черт! – пробормотал я про себя, но она тоже исчезла.

Я ускорил шаг, преодолел каменные ступени по две за раз и прошел через большие стеклянные двери, ведущие в главный зал Лабораторного корпуса.

Когда электронный механизм закрыл их за мной, я стянул с себя плащ. Я опустил десять центов в газетный киоск—автомат, и газета выскочила наружу в непромокаемой обертке. Напечатанный на внешней стороне заголовок привлек мое внимание, когда я начал запихивать ее в карман. "Новая эпидемия нарастает с каждым часом". Новая эпидемия? А что было раньше? Что ж, скоро я это узнаю. Может быть, это объясняло поведение Лотти и все эти истории болезни. Я повернулся, чтобы подняться по лестнице в свой кабинет.

За стойкой регистратуры Рози, наша старшая секретарша, наблюдала за мной. Ее яркие черные глаза и точеное старческое лицо под густыми седыми кудрями напоминали мне маленькую птичку, с любопытством осматривающую новое диковинное животное. Ее высокий щебечущий голос завершил иллюзию.

– Доброе утро, доктор Макдональд, – сказала она и передвинула табличку на табло прибытия и убытия, чтобы обозначить, что я вошел.

– Как прошли каникулы? Пэт у себя, – продолжила она, не дожидаясь ответа. – Она говорит, что пару раз сталкивалась с вами в районе Пауэлл—Ривер.

Я закончил складывать плащ, прежде чем посмотреть на нее.

– Да, мы повстречались, – осторожно признал я, но не стал углубляться в подробности.

– Не знаю, как вы управляетесь со своей яхтой в одиночку. Мне кажется, я бы захотела иметь компанию, чтобы плыть туда, в эту бурную воду, – сказала она и сделала паузу. – Я слышала, Пэт – хороший моряк.

– Ты слишком много болтаешь, Рози, – прорычал я и пошел по коридору. Всю дорогу вверх по лестнице я вспоминал искорку в ее глазах, когда прошел мимо нее.

Первый этаж лаборатории занимают административный офис и отделение клинической патологии. В глубине – белые кафельные стены и металлические столы из монеля для вскрытий. На втором этаже патологоанатомы сидят за своими микроскопами и изучают красивые, окрашенные в синий и красный цвета срезы тканей человека и животных, которые поступают из камер аппаратов Техникон и микротомов умелых лаборантов. Здесь же находятся медицинская библиотека и отделение гематологии, где кровь тысяч пациентов размазывают по предметным стеклам, окрашивают и исследуют на признаки заболеваний. Я как раз огибал перила на верхней площадке лестницы, когда, выходя из серологического кабинета, увидел длинную худую медлительную фигуру и волнистые светлые волосы Гарри Коупа, гематолога. Он сразу же заметил меня и вяло помахал рукой.

– Привет, Джон! Как прошел отпуск? – спросил он с мягким английским акцентом.

– Очень хорошо, Гарри. Вы были заняты?

– Не в своем цеху, – ответил он. – Но доктор Халлам, конечно, будет рад твоему возвращению. Мне приходилось помогать ему в последние пару дней.

– А что случилось? – удивился я. Гарри знал довольно много о вирусологии и продолжал ее изучать, несмотря на то что его специализацией была гематология. Однако он редко работал у нас, за исключением экстренных случаев.

– Пусть лучше директор сам тебе все расскажет, старина. У меня как раз назначена встреча. Увидимся позже.

Он двинулся по коридору, такой же тихий и бесстрастный, как обычно.

Немного волнуясь, я поднялся по лестнице на второй этаж, миновал бактериологию и заглянул в отделение вирусологии. Здесь ведется повседневная работа по изучению вирусных заболеваний. Исследовательская лаборатория, любимый проект доктора Халлама, находится в специально спроектированном пентхаусе на третьем этаже, рядом с помещением для животных, и никогда не использовалась для обычных исследований.

В комнате культуры тканей Пэт уже была занята образцами и успела лишь подмигнуть мне. Никакой надежды на просветление! Я оглянулся на ее подтянутую фигуру, когда удалялся, и в дверях зала электронной микроскопии столкнулся с Полли Криппс, нашим техником по электронной микроскопии и невестой Гарри Коупа. Даже в тридцать пять лет она все еще была хороша собой: бело—золотистые волосы развевались над глубокими голубыми глазами, полный рот и прекрасная внешность в придачу.

Когда я восстановил дыхание, отскочив от этой спортивной фигуры, я собрался заговорить, но, как обычно, она меня опередила.

– Боже мой, Джон, вы, северяне, всегда торопитесь, – вздохнула она. – Ты чуть не расплющил меня.

– Я не вижу никакой проблемы, дорогая, – спародировал я ее алабамский говор. – Гарри сказал мне, что происходит нечто важное.

– Конечно, происходит, – сказала она, – за последние две недели я отсняла больше фотографий, чем за шесть месяцев до этого. Сегодня утром я отнесла целую кучу снимков доктору Халламу.

– Наверное, мне лучше пойти и самому все выяснить. Увидимся позже, милашка.

Проходя мимо, я дружески похлопал ее по округлому заду и получил подзатыльник за свою несдержанность.

– Держи свои руки для сбора хлопка при себе, парень, – сказала она, но при этом довольно улыбнулась.

***

На дворе стояла поздняя осень. Из—за специального проекта я не смог взять отпуск летом. Вместе со мной работала Патриция Дилейни, наш старший техник—вирусолог, и по мере того, как шли дни, казалось, что никто из нас не получит передышки. Осень – сезон, когда респираторные вирусы начинают доставлять неприятности, и мы не могли позволить себе взять отпуск, если возникнет даже незначительная вспышка. Но погода оставалась сухой, и наконец одним прекрасным днем бабьего лета доктор Халлам выпроводил нас обоих из офиса для десятидневного отдыха.

Я остановился на ступеньках перед лабораторией и посмотрел на Пэт, стоявшую неподалеку от меня; ее каштановая кудрявая голова, увенчанная одной из новых круглых шапочек в виде космического спутника, склонилась набок, пока она возилась со своей сумочкой.

– И что же нам теперь делать?

Я чувствовал себя растерянным, немного усталым и подавленным. Я не ожидал, что получу отпуск, и, соответственно, не строил никаких планов на ближайшие десять дней. Солнце светило ярко, облака были мелкими и пушистыми, воздух прогрелся. Это была осень в ее лучшем проявлении. Конечно, было бы жаль упустить такую прекрасную погоду.

Пэт говорила, ее ясные серые глаза были задумчивы за стеклами очков в толстой оправе. Мягкий луизианский говор был приятен после резкого северного акцента канадцев.

– Не знаю. Я ничего не планировала.

– Тогда пойдемте выпьем кофе и все обсудим.

Она кивнула и опустилась на ступеньку рядом со мной, ее длинные ноги, длинные для ее среднего роста, не отставали от моих коротеньких. В туфлях на высоком каблуке она была такого же роста, как и я, ее широкие плечи и стройная, но красиво скругленная фигура приятно контрастировали с моим коренастым телосложением. Мы хорошая пара, подумал я, – она, американка ирландского происхождения, и я, ирландец—иммигрант, получивший образование в Канаде и натурализованный в Америке во время Корейской войны. Она приехала в Британскую Колумбию всего год назад, когда ее брак распался, чтобы начать все сначала. За год до этого я вернулся в Канаду, чтобы поступить на работу в Городскую больницу Оттавы в качестве патологоанатома.

Мы пересекли парковку у главного здания больницы и вошли в ресторан через дальний вход.

– Как насчет этого столика? – сказал я и выдвинул для нее стул.

Я повернул голову к девушке за стойкой и поднял два пальца. Кофе принесли, не слишком крепкий, но, по крайней мере, горячий. Пэт вылезла из своего макинтоша, потянулась за сигаретой, которую я протянул ей, и поднесла её к пламени спичку. Я наблюдал за тем, как она наклоняется вперед над огоньком. Крошечные морщинки у уголков глаз, чуть более глубокие у рта выдавали в ней женщину лет тридцати, зрелую, в меру умудренную опытом, но по—прежнему привлекательную. И я с радостью подумал, что в тридцать пять лет, когда я тоже стал жертвой мельницы разводов, меня уже не интересовали молоденькие девушки, приятные на вид, но не умудренные жизнью.

Она откинулась в кресле и недоуменно посмотрела на меня.

– Я прошла проверку? – спросила она.

Я и не подозревал, что был так откровенен. Даже после частых свиданий с ней за последние полгода было немного не по себе, что мои мысли читаются ею подобным образом.

Я улыбнулся ей.

– Мне нужно присмотреться, чтобы убедиться.

– Не уверена в этом, – поддразнила она. – Я бы вряд ли доверилась тебе настолько.

– А насколько глубоко ты бы мне доверяла, – быстро спросил я, надеясь, что шутовской тон поможет мне в осуществлении задуманного.

Она посмотрела на меня, и ее улыбка медленно угасла. Ее интуиция снова не ошиблась, и страх перед эмоциональной связью с мужчиной, нежелание снова раскрыть свое сердце так скоро после того, как оно было растерзано другим мужчиной, были очевидны в ее настороженности.

– Это зависит от того, что ты хочешь предпринять.

Она отложила сигарету. Сигарета так и погасла, пока она наблюдала за моим лицом.

– Спутниковый прогноз погоды обещает хорошую погоду на ближайшие десять дней, – сказал я. – Это идеальный шанс для длительного круиза вдоль побережья на моей яхте».

Я сделал паузу и посмотрел прямо на нее:

– Но для нормальной навигации нужны двое.

До этого она уже ходила со мной в однодневные круизы и довольно быстро освоила паруса. Я знал, что она с удовольствием поплывет на яхте, но…

– Где мы будем ночевать? – спросила она.

– Я не планировала никакого определенного маршрута. Мы можем переночевать на яхте, там много места.

– Я знаю, но там только одна каюта.

– Я не буду тебя кусать.

– Строго платонически?

– Ты выбираешь мелодию, а я ее играю.

Она резко встала и протянула мне руку.

– Мы теряем время, – сказала она. – Пойдем!

***

Я размышлял о тех приятных, слишком платонических днях и о все же волнующих ночах, когда подошел к двери кабинета директора. Доктор Джордж Халлам, этот старый солдат с безупречной выправкой, сидел за своим столом, когда я вошел. Он перебирал стопку черно—белых фотографий, и, когда они оказались перевернуты, я увидел, что это несколько снимков первичных микрочастиц, сделанных Полли с помощью электронного микроскопа. Халлам был крупным, но не толстым мужчиной, с черными редеющими волосами, зачесанными назад. Обычно в светло—карих глазах, скрытых за прямоугольными очками, было приятное выражение, и легкая улыбка озаряла его круглое, упитанное лицо. Сегодня же он был явно невесел, и под белым лабораторным халатом его большие плечи напряженно сутулились, как у защитника, готового к рывку через линию. Мне было интересно, что его так беспокоит, пока я не бросил взгляд на заголовки в "Сан", лежащие на столе.

"ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ ВЫПУСК! Величайшая эпидемия в истории!"

Я отметил, что издание было более поздним, чем то, которое я купил. Эпидемия гриппа распространяется по Британской Колумбии.

– Доброе утро, сэр.

Он кивнул мне, и я помахал газетой.

– Что произошло с тех пор, как я уехал?

– Пять тысяч случаев гриппа.

Бац! Хлопнул он по столу.

– Вот так вот. За один день!

Он провел крупной ладонью по подбородку и замолчал, опираясь на локти.

Я поднял газету, чтобы прочесть главную новость, когда он заговорил снова.

– Это было неделю назад. В течение трех дней количество случаев достигло пика, а затем сошло на нет. Мы работали над этим и, кажется, выделили вирус, – он поднял на меня глаза. – Разве вы не знали об этом?

– Шеф, – с упреком сказал я, – Вы же не думаете, что я бы держался подальше от лаборатории, если бы знал.

– Нет… нет, конечно, нет. У меня совсем не было времени подумать об этом. Но вы с Пэт могли бы нам пригодиться. Я чертовски рад, что вы вернулись.

– Мы… э—э… Я все это время не заглядывал в газеты. Отправился в путешествие на своей яхте. Я даже выключил телевизор.

– Должно быть, у вас была интересная компания, – улыбнулся он лукаво.

– Да, у меня была хорошая команда, – сказал я и сменил тему. – Но что насчет этой эпидемии?

Веселье угасло в его глазах.

– Мы ожидали, что вторая волна ударит в любой момент. Судя по заголовкам, мы ее уже получили… и она просто чудовищная. Министерство здравоохранения сообщает мне, что она распространяется быстрее, чем какая—нибудь скандальная история, как к северу, так и к югу от границы.

– Вы говорите, что выделили его?

Он выбрал несколько фотографий и передал их мне. Я некоторое время рассматривал их.

– Но эти частицы неправильной формы и слишком большие!

Он кивнул.

– А как насчет тестов на агглютинацию?

– Это не A, B или C, – сказал он. – Это новый вирус или, по крайней мере, один из тех, о которых я никогда не слышал. Не похоже, что он имеет отношение к какому—либо другому вирусу гриппа… и, вероятно, к нему тоже нет иммунитета.

– Тогда как вы определили, что это грипп?

– Только по тому, как он проявляет себя клинически. Он подходит под синдром гриппа в большей степени, чем любая другая болезнь, которую мы можем назвать. Странное дело, – размышлял он, – как вы видите, эти первые электронные снимки не похожи на грипп, а секция биохимии также сообщает о некоторых необычных компонентах в его химической структуре.

Он остановился, чтобы раскурить свою трубку.

– Помните, как несколько лет назад я расщеплял эти простые растительные вирусы и пытался собрать из их частей новые? – бормотал он в свою трубку, выдувая при каждом слове небольшое облачко синего дыма.

Меня в тот момент не было в здесь, но я кивнул в знак согласия, не желая прерывать ход его мыслей.

– Этот вирус, конечно, не такой, но, похоже, он относительно прост и имеет столь необычный состав, что это заставляет меня задуматься. Конечно, пока что он не соответствует ни одному из природных вирусов, с которыми я имел дело.

– Может быть, это экзотическая разновидность, привезенная из—за границы, – предположил я. – Через Ванкувер проходит много иностранных грузов. А может, это просто необычная мутация какого—нибудь обычного вируса гриппа. Посмотрите, что случилось в 1957 году с мутацией вируса A—прайм. Возможно, эта штука ушла еще дальше от семейного древа.

– Я думал об этом, но я не уверен, – с отчаянием покачал он головой. – Черт возьми, во всем этом есть что—то странное… и я не могу понять, что именно!

– Что этот клоп делает с людьми, помимо обычного?

– Все они страдают от острого приступа гриппа, длящегося три—четыре дня. Картина, как правило, типичная, но в легкой форме. Некоторые из них ведут себя так, как будто у них еще и свинка.

– Очень мило, – сказал я. – А орхит у пациентов—мужчин часто встречается?

– Кому же еще такое может быть свойственно? – пробурчал он. – Раз уж вы об этом заговорили, думаю, что такие случаи были, – сказал он мрачно, – но я больше занимался органической химией, чем изучением органов. Кстати, как прошел ваш отпуск?

"Хитрый старый пес", – подумал я. "Наверное, он догадывается, что я развлекался с Пэт". Вслух же я ответил:

– Просто отлично, сэр.

Я повернулся, чтобы выйти.

– Думаю, мне лучше вернуться к работе. По крайней мере, я хорошо отдохнул.

– Серьезно, Джон, ты называешь это отдыхом?

Он все еще посмеивался, когда я закрыл за собой дверь.

Я переоделся в белый халат в своем маленьком кабинете. Определенной работы у меня теперь не было, и в этом семестре мне не предстояло вести занятия. Я немного побродил по кабинету, навел порядок на своем столе, а потом решил спуститься в регистратуру и просмотреть истории болезней больных гриппом. Отчасти это было праздное любопытство, но я знал, что рано или поздно Старик заставит меня поработать над этим.

Девушки из отдела учета были полны вопросов о моем отпуске. То, что мы с Пэт были практически помолвлены, не было секретом, а тот факт, что кто—то видел нас вместе на моей яхте, давал массу поводов для сплетен.

"Ну и черт с ними", – подумал я. – "Пусть думают, что хотят."

По крайней мере, это были не злые сплетни. У нас в лаборатории была дружная команда, и все эти издевки, которые я терпел, были вполне добродушными.

Я вернулся в свой кабинет с большой пачкой историй болезни. В связи с огромным интересом к вирусологии и природе белковых молекул, вызванным исследованиями полиомиелита в пятидесятые годы, стремлением изучить вирусную теорию рака и эпидемией гриппа 1957 года, были потрачены огромные деньги, чтобы превратить Городскую больницу в первоклассный исследовательский центр. Под руководством доктора Халлама и при спонсорской поддержке Университета Британской Колумбии исследовательская лаборатория стала одной из лучших в Северной Америке. Департамент здравоохранения Британской Колумбии с готовностью сотрудничал с нами, и мне удалось получить из наших архивов самые подробные истории болезни, подготовленные квалифицированными исследователями. Я разложил карты, выбрал одну наугад и начал ее изучать.

Спустя три часа я начал понимать картину, по крайней мере, в общих чертах. В большинстве случаев история болезни была обычной. За несколько часов до начала лихорадки они отмечали легкий насморк. Затем последовали боли в конечностях и спине, головная боль, жар, отсутствие аппетита и общее плохое самочувствие и депрессия. У некоторых наблюдалась припухлость по бокам шеи или под подбородком, но это не было характерной особенностью симптомов. Несколько мужчин также сообщили о небольшом опухании яичек, меньшем, чем обычно бывает при свинке, и, похоже, это не выбило их из колеи. Изредка женщины сообщали о болях в животе, которые могли быть вызваны воспалением яичников, но такой диагноз трудно поставить с уверенностью. В ходе расспросов о том, как передвигались пациенты до того, как заболели, выяснилось несколько странных историй.

Одна женщина рассказала, что за несколько дней до заболевания гриппом она стояла в переполненном автобусе, когда стоявший рядом с ней мужчина уронил стеклянный шарик.

Как она рассказала, "оно было похоже на одну из сувенирных штучек – знаете, такую, внутри которой, если перевернуть ее вверх дном, образуется снежная буря, или, возможно, это было елочное украшение. Оно разбилось, как если бы вы уронили лампочку или что—то в этом роде. Мне показалось, что я видела какое—то облако, похожее на дым, но это длилось всего секунду. Мужчина был очень мил, он сразу же извинился за то, что напугал меня. Наверняка он был одним из этих эмигрантов, потому что он плохо говорил по—английски. От той дряни, что вытекала из шара, у меня немного чесался нос… я чихнула. Но у меня сенная лихорадка и синусит, знаете ли, уже много лет. Может быть, в этом не было ничего страшного".

Магнитофонная запись отчета пациента—мужчины также оказалась необычной. Я частично прослушал ее на своем диктофоне.

"Я сидел в автоматическом ресторане, большом, на Грэнвилле. Он был полон до отказа, как раз после двенадцати, и тут заходит этот парень и занимает место, которое только что покинул другой человек. Он был не очень высоким, но каким—то кряжистым, и он напомнил мне одного моего знакомого, который приехал из Словакии или одной из этих стран в Европе. Этот парень, мой друг, я имею в виду, он работает на "Баден Бразерс" в литейном цехе. Да, да, я перехожу к делу немедленно. Как я уже говорил, у этого парня, похожего на моего друга, была в руках целая куча свертков, и он одновременно пытался справиться с чашкой кофе, так что я протянул ему руку… Я как раз закончил со своим пирогом. Мы положили посылки на пол, но он повредил один из пакетов, опустив ногу на пол. Я начинаю поднимать его, а он успевает меня опередить. Эти парни из Европы просто падают ниц, чтобы проявить вежливость. В общем, он хватает выпавшую из пакета бомбочку для насекомых и каким—то образом, ума не приложу, зацепляет ее, и брызги начинают разлетаться во все стороны. Мы не смогли ее остановить, но это продолжалось недолго. Он сказал мне, что это был новый продукт, который можно было использовать только один раз, поэтому он очень дешевый. Не знаю, имеет ли эта штука отношение к гриппу, но я уверен, что от нее у меня некоторое время чесался нос. Возможно, так и было. Я знал одного парня, который…"

Я выключил запись и переключился на другой отчет.

"Я была в "Парамаунте", – говорилось в нем, – смотрела новый фильм в 3D, который они назвали "Самое время"… это что—то вроде вестерна и мюзикла вперемешку. Хороший фильм, но эти трехмерные штуки пугают, когда показывают драку. Я не думаю, что это слишком подходит для маленьких детей, не так ли? Там был момент, когда герой, как его зовут, ах да, Берт Блейн, заводит романтические отношения с Нелли Голдинг перед тем, как оьправиться ловить убийцу. Это тоже довольно грустно, и внезапно мои глаза начали слезиться. Вообще—то я сентиментальна, знаете ли, но мне не так легко заплакать, да и вообще мне пока не хотелось плакать, если вы понимаете, о чем я. Это было больше похоже на зуд. Я огляделась в темноте, пытаясь понять, что может быть не так, и тут расслышала шипящий звук, как будто потек радиатор. Я наклонилась, чтобы спросить мужчину на соседнем сиденье, не слышал ли он тоже, но как раз в этот момент все прекратилось, он встал и вышел. Я не знаю, насколько он мог быть причастен к этому, но я знаю, что мои глаза и нос долгое время чесались. Я лишь хочу сказать, что, наверное, я заболела гриппом именно из—за этого. Мама говорит, что это чепуха, но это не важно".

Остальные отчеты выглядели довольно обыденно. В некоторых отмечалась подверженность простуде, но ни в одном – свинке. Все три необычные истории я отбросил как не имеющие отношения к эпидемии. Аэрозольные спреи всех форм и размеров настолько распространены в наши дни, что их используют при производстве всех видов товаров, которые можно упаковать таким образом. Я не знаю ни одной болезни, вызванной содержащимися в них газами, если только это не аллергия на различные инсектициды и другие химические вещества, распространяемые этими газами. Люди часто имеют своеобразные представления о том, от чего начинается простуда. Статистики проверили все цифры, включая необычные версии, на ЭВМ в Министерстве здравоохранения, и в их отчете говорилось, что в таких историях нет ничего существенного. Так что, думаю, в нашу математически мыслящую эпоху это уже решено. Иногда мне хочется, чтобы медицина стала искусством, каким она была раньше, а не статистической наукой, какой она стала сейчас. Впрочем, математика мне никогда не нравилась.

Вскоре после полудня я сдался и отправился в отдел культур в поисках Пэт. Я застал ее занятой с дрелью дантиста, по старинке проделывающей отверстия в скорлупе оплодотворенных яиц и переносящей культуры вирусов из старых яиц в новые. Между шапочкой и маской были видны только ее холодные серые глаза, устремленные на тонкие мембраны, которые пульсировали над крошечным сердцем молодого цыпленка. Ее пальцы двигались быстро и уверенно, когда она вводила вирус, а затем закрывала отверстие скотчем или иногда стеклянным покровным стеклом, смазанным по краям вазелином. Халлам не слишком жаловал новый коротковолновый резак и технику работы с пластиковой пленкой. Когда она на мгновение приостановилась, чтобы почистить иглы, я постучал по стеклянной перегородке, чтобы привлечь ее внимание, а затем сделал знаки о приеме пищи. Она кивнула, и через несколько минут мы сидели за сэндвичами и кофе в столовой больницы.

– Как прошло утро? – спросила она, доедая бутерброд и приступая ко второй чашке кофе.

– Старик терзал меня, как ты терзаешь иголками свои яйца, – проворчал я. – мол мы здесь не устраиваем личную жизнь золотых рыбок. Кроме того, девушки намекали на наличие определенной информации.

– А чего ты ожидал, – рассмеялась она. – В конце концов, ты здесь самый завидный холостяк.

Я подошел к прилавку за пачкой "Экспорта". Вышла полуденная "Сан", и я увидел заглавную статью. "Эпидемия гриппа вызывает переполох в Сиэтле, Такоме и Портленде". Я купил газету и вернулся к Пэт.

– Мы не сильно опережаем новостных ястребов, – сказала она.

Когда мы проходили мимо регистратуры, возвращаясь в отдел вирусологии, Рози помахала мне рукой.

– Доктор Макдональд, вас немедленно ждут в конференц—зале. И тебя тоже, Пэт! У нас какое—то большое совещание. Патология тканей, биохимия, бактериология, здравоохранение и все клинические службы тоже участвуют!

– Хорошо. Спасибо, Рози, – сказала я.

Мы поднялись по лестнице. Директор не приветствовал использование лифтов, за исключением грузовых, так что нам всем приходилось ходить пешком. Наверное, так будет лучше и для нас, подумал я, вспоминая легкую одышку, которую я заметил на втором этаже, и то, как я преодолевал холмы вокруг Кумвы во время переговоров о перемирии в Корее в 1951 году, когда в моем батальонном медпункте нечего было делать, кроме как посещать по утрам госпиталь. Но с тех пор я успел посидеть на многих стульях.

В конференц—зале, расположенном рядом с кабинетом доктора Халлама, уже было полно народу, и он помахал нам рукой.

– Джон, найди себе место у стены. Боюсь, мы не сможем усадить всех, а я хочу, чтобы за столом сидели руководители отделов. Пэт, не могла бы ты делать записи? Садись здесь, рядом со мной, – и подмигнул ей. – Только если Джон мне доверяет.

Несколько оставшихся мест заполнились, и директор встал.

– Джентльмены, некоторые из вас знают, почему я организовал эту встречу, но остальные все еще гадают. Вы можете соглашаться или не соглашаться с тем, что я скажу, но в силу необычного характера встречи я должен получить от вас обещание не пересказывать за пределами этой комнаты то, что вы услышите в ходе последующего обсуждения. Все ясно?

Он сделал паузу и оглядел комнату.

– Все те, кто не желает давать такое обещание, пожалуйста, покиньте зал до того, как мы начнем.

С того места, где я стоял возле окна, я мог разглядеть лица присутствующих. Джо Армстронг, начальник медицинской службы, сидел справа от Халлама. Его смуглое, грузное лицо было спокойным, он смотрел прямо перед собой. Он осведомлен, подумал я. Рядом с ним Брюс Томпсон, начальник хирургического отделения, поднял кустистые брови и повернулся, чтобы шепотом переспросить Джо. Очевидно, он не знал секрета, каким бы он ни был. Я оглядел стол. Примерно посередине я увидел Рэя Торна, одного из лучших акушеров в городе и моего старого друга. Он поймал мой взгляд и заговорщицки подмигнул. Заведующего акушерско—гинекологическим отделением на месте не было. Должно быть, Рэй заменяет его. Мне было интересно, что такого скажет босс, что может заинтересовать их отделение.

Халлам снова заговорил.

– Около недели назад в Ванкувере произошла внезапная вспышка заболевания, которое, за исключением нескольких необычных случаев, было похоже на грипп. Теперь, за последние два дня, мы столкнулись с тысячами новых случаев. Уверен, вы видели сообщения в газетах. Я поддерживаю связь с органами здравоохранения здесь, а также в штатах Вашингтон и Орегон. Ситуация там, особенно в Сиэтле, Такоме и Портленде, ничуть не лучше, чем здесь.

Он сделал паузу на целых пять секунд.

– Джентльмены, я считаю, что это не обычная эпидемия. Я считаю, что это вполне может быть рукотворная катастрофа!

– Ради всего святого, Джордж!

Не знаю, кто это произнес, но это высказывание прозвучало эхом всех наших мыслей. Я видел изумленные и недоверчивые взгляды на лицах всех экспертов, которые смотрели на него, держащегося столь прямо, твердо и рассудительно.

Мой разум метался, пытаясь найти основания для его удивительного утверждения. Может быть, он говорит не всерьез, подумал я, но тут же отбросил эту мысль. Еще один взгляд на это строгое и спокойное лицо, и я поняла, что он говорит серьезно. А ведь всего несколько минут назад он смеялся и шутил с Пэт. Я вспомнил историю, которую слышал о нем, со времен Второй мировой войны: он служил в полевом госпитале со своими новозеландскими соотечественниками в Кассино и во время сильной бомбардировки сидел и тихо шутил с пациентами, которых нельзя было перевезти в безопасное место. Значит, это действительно может оказаться правдой. Если он мог шутить перед лицом смерти, то мог смеяться и во время катастрофы.

Шум разговоров прекратился, когда шеф продолжил.

– По состоянию на сегодняшнее утро только в городе Ванкувере было зарегистрировано пятьдесят тысяч случаев заболевания, а из Бернаби и Нью—Вестминстера пока не поступало никаких сведений. Каждую минуту поступают новые сообщения. Больницы переполнены, хотя принимают только тех, у кого есть осложнения; и, похоже, конца этому пока не видно. Это напоминает пандемию 1918 года, но с некоторыми очень характерными отличиями.

Он снова остановился и повернулся к доктору Армстронгу.

– Джо, вы видите какие—нибудь отличия с клинической точки зрения?

Армстронг поднялся на ноги.

– Да, вижу, Джордж, – сказал он в своей медлительной осторожной манере. – Во—первых, это самая бурная эпидемия, которую я когда—либо видел. Обычно они начинаются с нескольких местах, и после инкубационного периода в два—три дня появляется новая партия жертв, с каждым разом увеличивающаяся в числе. А здесь – сотни, все разом, потом ни одного в течение пяти дней или около того, а потом сразу тысячи. Это выглядит практически так, как будто что—то или кто—то заразил их всех одновременно.

"Боже мой", – подумал я, – "неужели и ты, Джо! Только не старый добрый парень Армстронг! Тени летающих тарелок!"

Он продолжал.

– Промежуток времени между первой вспышкой и новым всплеском заболеваемости составляет примерно пять дней, что чуть больше, чем характерно для гриппа. Кроме того, как уже упоминал доктор Халлам, в клинической картине есть некоторые особенности. Например, мы видим пациентов с увеличением слюнных желез… не так много, конечно… и несколько пациентов с орхитом. У нас даже иногда встречаются женщины с воспалением яичников. Это наводит меня на мысль о свинке, за исключением того, что время между первой и второй волнами слишком короткое, и в любом случае большинство из этих людей говорят мне, что в детстве переболели свинкой.

Один из сидящих за столом специалистов по здравоохранению вклинился в разговор.

– Помню, в 1956 году в Калифорнии была какая—то эпидемия плеврита, или Q—лихорадки, в которой были случаи с поражением слюнных и половых желез. Это было довольно необычно, но я не помню результата. А во время эпидемии гриппа 57—го года случались выкидыши, так что в некоторых случаях, вероятно, были поражены яичники. Но никто не может сказать, что это были не естественные эпидемии.

– Да, такое время от времени случается, – согласился Армстронг. – Мы должны допустить мутацию вируса. Даже сегодня мы не до конца их классифицировали, а этот может быть новой разновидностью со своеобразным жизненным циклом. Есть и положительный момент, – заключил он, – хотя этот вирус, похоже, гораздо более заразен, чем все, что мы видели раньше, он не так опасен, как грипп 1918 года или даже пандемия 1957 года. У нас еще никто не умер. Большинство из заболевших выздоравливают через три—четыре дня после начала лихорадки. Возможно, это потому, что у нас есть антибиотики, чтобы справиться с вторичным бактериальным поражением. Именно это вызвало большинство пневмоний и других осложнений, от которых погибло так много людей в 1918 году. Честно говоря, я особо не волнуюсь, хотя и обсудил это с Джорджем перед встречей. Я думаю, что, вероятно, заболеют все, поскольку у людей, перенесших обычные виды гриппа или сделавших прививку от гриппа, иммунитета, похоже, нет. Но это ничуть не страшнее простуды. Когда почти все переболеют им, он вымрет. Я не согласен с доктором Халламом. Я считаю, что это естественная эпидемия.

Он сел, и напряжение в комнате немного спало благодаря его спокойному и разумному изложению фактов.

– Что ты на это ответишь, Джордж? – спросил Томпсон так же решительно, как он делал хирургические разрезы.

Шеф улыбнулся ему.

– Сейчас я ничего не могу доказать, Брюс. Все, что у меня есть, – это подозрения… назови это интуицией, если хочешь. Вот почему я не хочу никаких вольных разговоров. Вся картина этой эпидемии и вируса, который, похоже, является ее причиной, противоречит моему опыту. На снимках электронного микроскопа, которые мы имеем на данный момент, видна частица, которая по форме и размеру отличается от известных нам вирусов гриппа и любого другого обычного вируса различных недугов. Наши серологические тесты не позволяют ее идентифицировать. Отдел биохимии работает над ней двадцать четыре часа в сутки. Пока они продвинулись не слишком далеко, но достаточно, чтобы показать, что между этим вирусом и известным нам гриппом есть определенные различия в молекулярной структуре. Похоже, он проще, чем обычный, и напоминает синтетические вирусы, которые мы создали несколько лет назад. Некоторые аминокислотные группы напоминают таковые у вируса свинки, что, возможно, объясняет его привязанность к слюнным железам. Я думаю, что он сможет бесконечно передавать свои свойства от одного поколения к другому – на данный момент так и происходит. Сейчас мы выращиваем его в эмбрионах цыплят, но пока еще рано говорить о чем—то определенном. Если он продолжит передавать все свои характеристики, это станет возможным аргументом против моей теории о том, что это рукотворная эпидемия.

Он сделал паузу, чтобы глотнуть воды из стоящего перед ним стакана.

– Не хотите ли вы подробнее рассказать о своей теории? – вмешался Смит, патологоанатом, выпятив вперед длинный узкий подбородок и пристально глядя на собеседника своими глубоко посаженными глазами.

– С удовольствием, Том, – согласился Халлам. – Я считаю, что это эпидемия, созданная человеком, как я уже говорил. Слишком упорядоченное и внезапное развитие событий, чтобы говорить о естественном происхождении. Из—за необычной структуры, особенно сходства с предыдущими экспериментальными вирусами, я подозреваю, что это синтетический вирус, созданный либо из относительно простых химических соединений, либо, возможно, из частиц природных вирусов, рекомбинированных по другой схеме. Как вы все знаете, уже много лет существует технология, позволяющая разобрать вирус на части, чтобы он не размножался, а затем собрать эти части снова, но не из той же культуры, а так, как если бы вы взяли части мотора из складских запасов и собрали двигатель. Когда его снова соберут из частей, похожих на те, из которых он состоял изначально, он снова начнет размножаться, как и природный вирус. Мы также смогли кристаллизовать многие вирусы, а затем запустить их рост, поместив кристаллы в соответствующие питательные растворы. Недавно удалось соединить аминокислоты и другие химические вещества в простые формы, которые действуют подобно вирусам, но при этом не совсем похожи на них. Но есть одно препятствие, которое мы еще не преодолели. Независимо от того, рекомбинировали ли мы различные части разных вирусов или придумывали комбинации аминокислот, не удалось добиться того, чтобы синтетический вирус передавал все свои характеристики из поколения в поколение. Он разрушается, он не стабилен.

– Но вы все это и так знаете.

Он остановился, чтобы прикурить, собираясь с мыслями, пока наблюдал за свечением кончика сигареты. Он выдохнул небольшую струйку дыма, а затем снова заговорил.

– Насколько я могу судить, этот вирус остается неизменным при каждом прохождении через яйцеклетку, что не позволяет отнести его к классу синтетических. Мутации были вызваны искусственно, с помощью химических веществ, таких как сульфаниламиды, чтобы вмешаться в жизненный цикл. Это превратило некоторые болезнетворные вирусы в безвредные типы, но, если только американцы в своем Центре биологической борьбы не сделали подобного, а они, конечно, помалкивают, обратное не представляется возможным. Разумеется, я не знаю никого во всем демократическом мире, кто бы создал такой вирус.

Невозможно было ошибиться в его подчеркнутом высказывании. Смит снова заговорил.

– Вы намекаете, что коммунисты могли создать такой вирус?

Ответ последовал незамедлительно. Теперь Халлам был пугающе серьезен.

– Да, я считаю, что это возможно. За последние несколько лет в России было проведено огромное количество исследований вирусов и нуклеопротеинов. Каганович и его коллеги опубликовали несколько очень продвинутых работ по синтезу белков, а Магидов – выдающийся вирусолог по любым меркам.

– Да, это правда, – буркнул со своим фирменным шотландским говором Ян Гордон, невысокий песочноволосый биохимик. – И я не думаю, что они выложили все, что знают, если судить по тому, что они говорили на последней международной конференции в Стокгольме.

– Но какой во всем этом смысл? – воскликнул Джо Армстронг. – Эта штука не смертельна; она даже не слишком опасна, ведь теперь у нас есть антибиотики, чтобы предотвратить осложнения. В качестве секретного оружия это может иметь не более чем раздражающее свойство. Лично я думаю, что старина Джордж, возможно, гоняется за чем—то красным, но это окажется красной селедкой, а не коммунистом.

Вокруг стола заиграли улыбки. Даже Халлам ухмыльнулся. Они с Джо были закадычными друзьями и спарринг—партнерами в спорах на протяжении многих лет.

Джо продолжил:

– Я считаю, что это просто одна из тех редких мутаций, которые возникают время от времени и вызывают большие эпидемии. Правда, я не могу объяснить удивительную внезапность ее появления, но называть это бактериологической войной просто смешно.

– Я не могу отрицать того, что говорит Джо, но он также не может доказать, что я не прав, – возразил Халлам. – Я надеюсь, что это так, но я хочу, чтобы вы все знали, каково мое мнение, чтобы вы были начеку в поисках любых доказательств в пользу или против моей теории. На первый взгляд, как говорит Джо, кажется нелепым, что враг стал бы возиться с таким безобидным оружием. Но это может быть пробным вариантом чего—то гораздо худшего. Я старался не вмешивать свои эмоции в оценку фактов, и все равно говорю, что эта штука не является естественной. Еще раз напоминаю вам, что не стоит обсуждать это с посторонними. Это может привести к большим неприятностям. На этом все, спасибо, джентльмены.

Я уходил в хвосте толпы, когда шеф вскинул подбородок в знак приглашения. Я остался. Пэт тоже осталась, когда он сдерживающе положил руку ей на плечо.

– Полагаю, вы считаете, что я не в своей тарелке, Джон, – вопросительно сказал Халлам.

– Честно говоря, сэр, я думал, что Джо Армстронг уже распилил ее.

– Тогда, как я понимаю, вы не поддерживаете идею вирусной войны.

– Ну, я немного устал от разговоров о вирусной войне еще на службе в армии США. В Штатах они пугают маленьких детей словом "красный", но через некоторое время оно теряет свою шоковую ценность.

– Вы должны признать, что это очень необычная эпидемия, – возразил он.

– Верно, но, как сказал доктор Армстронг, какая здесь может быть цель? – поднял я руки и повернул ладони вверх, чтобы подчеркнуть свое сомнение. – Предположим, это дело рук красных. Они не стали бы делать это только для того, чтобы досадить нам, и я сомневаюсь, что они устроили бы пробный запуск в Северной Америке, прежде чем выпустить на волю настоящую болезнь. Они слишком осторожны для этого.

– Может быть, мы еще не нашли истинную причину, – вмешалась Пэт. – Если этот вирус – оружие, он должен делать что—то, что еще не проявилось… какой—то долгосрочный эффект.

– Думаю, ты попала в точку, Пэт, – вновь просветлел Халлам. – Вот почему я задержал вас двоих здесь. Я хочу, чтобы вы с Джоном бросили все дела и работали со мной в исследовательской лаборатории. Мы проведем ряд тестов на наших подопытных животных, пока не выясним, что на самом деле делает этот вирус. Возможно, к тому времени будет уже слишком поздно что—либо предпринимать, но мы должны работать днем и ночью, пока не наступит это время. На кухне в пентхаусе достаточно еды. Я пополнил ее запасы еще вчера. И спальни нам тоже пригодятся, если Пэт не против спать там по ночам с двумя такими красавчиками, как мы с тобой.

Он смотрел на нее, как злодей из старой мелодрамы.

– Но, сэр, – сказала она, играя свою роль, – я никогда раньше не спала втроем в одной кровати. Разве это не тесно?

– Может быть, мы сможем убедить Джона выйти, – рассмеялся он. – Но давайте поднимемся туда прямо сейчас. Нельзя терять время.

Глава 2

Когда строилась лаборатория патологий, доктор Халлам настоял на создании совершенно отдельного исследовательского блока на третьем этаже. Он располагался рядом с корпусом для животных, часть которого соединялась с ним и только с ним, так что даже животные были изолированы. Сам блок содержал полный набор самого современного оборудования, используемого в вирусологии, к которому никто не прикасался, кроме как по распоряжению Халлама.

Чтобы предотвратить заражение извне и не допустить распространения опасных болезней, все, кто хотел попасть в отделение, должны были сложить одежду в шкафчик ультразвукового стерилизатора, принять полноценный душ и в раздевалке, где под воздействием ультрафиолетового излучения погибало максимальное количество микробов, надеть белые костюмы. Естественно, все, кто был простужен или явно болен, не допускались. Вся одежда, необходимая для длительного пребывания, проходила через ультразвуковой шлюз и забиралась с другой стороны душевой. Этих мер предосторожности было достаточно лишь для того, чтобы попасть в "пентхаус", как Халлам окрестил жилые помещения. Они представляли собой уютные, хотя и строгие апартаменты со спальнями, ванными комнатами, кухней и гостиной, где по несколько дней подряд проживали те, кто работал над проектом. Чтобы попасть в рабочие помещения, нужно было надеть похожие на модифицированные космические скафандры с собственным запасом кислорода и пройти через химический душ, гарантированно убивающий любой живой организм. Многие из подопытных животных были рождены с помощью специальных асептических технологий, и они и их потомки жили в кондиционированных помещениях, где единственными микробами были те, которые были намеренно занесены в ходе экспериментов. Другие животные, нестерильные, содержались в отдельных комнатах, и с ними работали с помощью устройств дистанционного управления, как будто они были радиоактивными материалами… и некоторые из них таковыми и были, поскольку в их кровь вводились изотопы. Даже их кормление и уборка осуществлялись с помощью дистанционного управления ассистентами, специально обученными для этой задачи. В это время все остальные специальные работы прекращались или переносились в обычную лабораторию. Исследовательский блок был убран и ждал нас.

Мы с Халламом сначала приняли душ, а потом сели за стол в гостиной и стали ждать Пэт. Она появилась чуть позже, ее щеки блестели от скраба, а розовые губы, лишенные помады, улыбались, когда она пыталась завязать волосы полотенцем.

– Боже, этот душ просто ужасен, – сказала она. – Я так усердно оттиралась, что, наверное, уже стерильна.

– Надеюсь, что нет, детка, – сказал я. – У меня есть планы на твое будущее.

– На самом деле, Джон, иногда ты чересчур далеко заходишь.

Она покраснела, а Халлам рассмеялся.

– Что нам теперь делать, шеф? – спросил я.

– Мне не особенно интересна попытка выяснить структуру этого вируса, – сказал Халлам. – Пусть этим займутся биохимики и сотрудники обычной лаборатории. Я предупредил их, чтобы они были особенно осторожны. Мне бы больше всего хотелось выяснить, есть ли у этого вируса какая—то скрытая сила… делает ли он что—то большее с людьми, чем просто вызывает у них грипп. Меня беспокоит временной фактор. Сейчас никто особо не беспокоится. Я должен найти достаточно доказательств, чтобы убедить правительство, чтобы они что—то предприняли. Мы будем продолжать пропускать вирус через куриные эмбрионы… мы знаем, что его можно сохранить жизнеспособным таким образом; и мы будем помещать его в клетки Хела и любые другие культуры тканей, которые у нас есть, как человеческие, так и животные. Обычно они не подходят для вируса гриппа, но с этой штукой ничего не поделаешь.

Он повернулся ко мне.

– Сколько у нас хорьков?

– Не могу сказать точно, я не был здесь после отпуска. Но их было достаточно много.

– А обезьян?

– Вы хотите их использовать для получения культуры обезьяньих почек, или как?

– Нет, я хочу заразить их гриппом, а потом посмотреть, что будет. Он может повлиять на хорьков иначе, чем на людей. Мы не можем использовать людей, так что это придется делать с обезьянами.

– Что ж, у нас их больше дюжины, если брать все разновидности.

– Этого будет достаточно. Пэт, ты можешь заняться мышами, после того как сделаешь прививку свежей партии яиц. Мы с Джоном займемся хорьками и обезьянами. С ними трудно справиться одному человеку. А еще мы займемся хомяками и морскими свинками. Что—то должно проявиться через день—другой.

Через несколько часов все было готово. Прививать хорькам и обезьянам вирус – не самая простая работа в мире, особенно когда его приходится вводить им в нос. Эти мерзкие маленькие проныры могут кусаться, и даже через перчатки с защитой от проколов я почувствовал укус, когда один из них вырвался на свободу. Обезьяны были не намного лучше. Наконец, покрытый потом внутри костюма, я вернулся через химический душ, водяной душ и сушилку и расстегнул головной убор, чтобы глотнуть свежего воздуха.

– Лучше бы они оборудовали эти чертовы костюмы кондиционерами, – ворчал я. – Скажи, Пэт, когда мы будем есть?

Пэт только что сняла шлем и распушила свои каштановые кудри, приплюснутые зеленой хирургической шапочкой, которую она носила под ним.

– Как только вы уйдете и позволите мне вылезти из этого водолазного костюма, – сказала она.

Халлам подмигнул мне, открывая дверь.

– Жаль, что эти костюмы не прозрачные.

Мы сидели за столом над остатками стейка и картофеля фри, когда по телевизору передали полуночные новости. В данный момент делать было нечего: животные еще не заболели, хотя мы надеялись, что инкубационный период у хорьков гораздо короче, чем у обезьян или человека. Он должен был быть короче, чтобы мы успели что—то сделать.

"Сначала новости из Британской Колумбии, – говорил диктор. – Поступают сообщения о вспышках гриппа во внутренних районах страны. В Камлупсе зарегистрировано несколько сотен случаев. Больницы Келоуны и Принстона переполнены. По ту сторону границы, в Якиме и Спокане, отмечается аналогичная ситуация."

Халлам воскликнул.

– Вот опять. Внезапная взрывная вспышка! Это непорядок, говорю вам. Это неестественно!

"Теперь мы переходим к международной обстановке".

На экране появилась ярко раскрашенная карта Европы, и, пока диктор говорил, он водил по ней пальцем.

"Здесь, в Западно—Германской Республике, сообщается об эпидемии гриппа, которая аналогична нашей. По всей видимости, коммунисты в новой стране Пруссии, которая до недавнего времени называлась Восточной Германией, настроены серьезно. Они закрыли границу. В настоящее время открывается воздушный мост в Берлин, и западные немцы просят вернуть американские и британские транспортные самолеты на старые базы, поскольку их собственный воздушный флот недостаточен для выполнения этой задачи. Есть разрозненные сообщения из Югославии, которые могут указывать на эпидемию и там, но правительство Тито отказывается подтвердить информацию".

Он сделал паузу, и изображение переключилось на карту Дальнего Востока.

"На Востоке у нас другая история. Последние несколько недель ходят упорные слухи о странной болезни, опустошающей Тибет и Западный Китай. Связь с ними, конечно, плохая, и китайские коммунисты не позволили сделать ни одного официального заявления. Однако говорят, что болезнь имеет некоторое сходство с корью. Однако другие исследователи утверждают, что это скорее тяжелая геморрагическая корь. Все сходятся во мнении, что смертность высока и что и без того недостаточно эффективные медицинские службы китайцев в этих районах перегружены. Русские, по сообщениям, доставляют антибиотики правительству Пейпина, но утверждают, что в Сибири наблюдаются разрозненные вспышки, требующие их внимания. Они признают, что закрыли все пограничные посты, якобы в попытке предотвратить распространение болезни".

Я посмотрел на Халлама.

– И что теперь?

Он скорчил гримасу.

– Боже мой! Это все усложняет, не так ли? Мало того, что эпидемий две, так еще и самая страшная – у красных. Если сообщения правдивы, эта азиатская вспышка может оказаться хуже Черной смерти Средневековья.

Телевидение вернулось к подробным репортажам с места событий.

"Прошло уже десять дней с момента появления первых случаев гриппа. По мнению властей, пик второй волны заболеваемости уже миновал, но мы получаем информацию о тысячах новых случаев, разбросанных по всему городу и отдаленным столичным районам Нью—Вестминстер, Бернаби, Северный и Западный Ванкувер. По мнению Департамента общественного здравоохранения, такое распространение свидетельствует о чрезвычайно высокой контагиозности заболевания с примерно пятидневным циклом. Однако они также утверждают, что причин для тревоги нет. Несмотря на то, что число заболевших исчисляется сотнями тысяч, смертельных случаев практически не зарегистрировано. Среди умерших неизменно оказываются старики или те, чьи силы были ослаблены другими болезнями".

Он еще некоторое время продолжал говорить, но ничего нового не сказал, и Халлам выключил звук.

Пэт встала.

– Если вы собираетесь выполнить свое обещание и убрать посуду, я посмотрю в смотровое окно, как там наши питомцы. А потом пойду спать.

Я в ужасе застонал.

– Давай не будем делать из этого традицию. Я ненавижу мыть посуду!

Проходя мимо, она дернула меня за левое ухо.

– Сделай это хорошо. Тебе нужна практика!

– Хорошо, Джон, – сказал шеф. – Я буду мыть, а ты вытирать. Надо было установить здесь автоматическую посудомоечную машину. В свое время я об этом не подумал.

Я только успел вытереть первую тарелку, как зажужжал интерком. Я нажал на кнопку.

– Доктор Халлам! Джон! Вы не могли бы подняться прямо сейчас? Мне кажется, ситуация начинает ухудшаться.

Она говорила взволнованно и немного озадаченно.

Крупный мужчина поднял брови и сполоснул руки.

– Думаю, нам лучше пойти туда, – сказал он, вытираясь моим чайным полотенцем, чтобы удалить воду.

Когда мы добрались до смотровой, то обнаружили Пэт, полностью поглощенную работой, в той части, которая выходила на клетки с самками хорьков. Это было одностороннее стекло, к тому же звуконепроницаемое, поскольку хорьки очень чувствительны к посторонним звукам. Пэт указала на одну из клеток и сказала излишне тихим шепотом,

– Эта хорьчиха больна. Кажется, у нее начались роды.

– Это старый добрый хорьковый обычай, – проворчал я.

– Идиот! – воскликнула она раздраженно. – Согласно ее карте, она была только на ранней стадии беременности… она еще долго не должна рожать. Она была первой, кому вы сделали прививку сегодня.

Еще некоторое время мы наблюдали. Сомнений не было. У этой хорьчихи был выкидыш. Я взглянул на шефа. Его лицо осунулось, обычно мягкие черты рта стали жесткими, губы втянулись и истончились.

– Боже всемогущий, – прошептал он. – Они же не попытаются это сделать… И все же, что может быть проще?

Он выпрямился в полный рост. Даже сейчас он не мог удержаться от небольшой шутки.

– Когда вы говорите, что все идет в гору, юная леди, я вижу, что вы имеете это в виду буквально.

Он направился к выходу.

– Что ж, похоже, начинается настоящая работа. Я надеюсь, что нам всем удастся немного поспать, но вирус гриппа действует на этих хорьков слишком быстро. Так что давайте вернемся к кофе и посмотрим, что произойдет.

Яичница с беконом, конечно, хороша после долгой ночи, подумал я, вгрызаясь в последний кусок тоста. Я доел его, осушил стакан молока и протянул Пэт свою чашку с кофе. Она выглядела усталой, немного бледной, возможно, от недостатка солнечного света, и очень задумчивой, когда наполняла чашку. Я коснулся ее руки, когда чашка вернулась ко мне, и она ласково улыбнулась. Если Халлам и заметил это, то никак не прокомментировал. В такие моменты мне было жаль его. Несмотря на свою дружелюбность, он был одиноким человеком. Я вспомнил, что его невеста, армейская медсестра, погибла под Кассино в подразделении, которым он командовал. С тех пор в поисках утешения он обратился к своей работе и, видимо, так и не нашел никого, кто был бы ему по—настоящему дорог.

– Сэр, – сказал я, почему—то так и не сумев заставить себя назвать его по имени; привычка сильна, а он и сейчас выглядел слишком похожим на солдата, на солдата, вызывающего уважение. – Сэр, что вы имели в виду вчера вечером, когда у хорька случился выкидыш, когда вы сказали, что они не будут пытаться это сделать, и все же что может быть проще?

– Полагаю, чтобы объяснить это, мне лучше изложить вам свои соображения по поводу всего происходящего.

Он посмотрел на часы.

– До следующего этапа экспериментов остался час… не так уж много, чтобы выспаться. Во всяком случае, мы можем поспать позже.

Пэт наполнила чашки, а я молча передал пачку "Свит Капс". Он зажег сигарету и заговорил.

– Как вы оба помните, после смерти Сталина наступил период неопределенности, а затем, когда Маленков уступил место команде Хрущева—Булганина, так называемая Женевская конференция на высшем уровне положила начало тому, что русские называют наступлением мира. Венгерский мятеж и проблемы в Восточной Германии и Польше пошатнули их благочестивый фасад. Этот фасад еще больше пошатнулся из—за их явного вмешательства в дела Ближнего Востока. Но, несмотря на это, напряженное перемирие продолжалось, главным образом, полагаю, из—за страха перед войной с применением водородных бомб. За исключением Тибета, Красный Китай тоже вел себя довольно тихо, в основном потому, что у него все еще нет промышленного потенциала для ведения крупной войны; а Советы медлили с оказанием помощи, потому что тоже опасались ужасающего потенциала такого огромного населения, если оно будет вооружено.

– В течение геофизического года над миром кружили как русские, так и американские спутники, а конкуренция за межконтинентальную баллистическую ракету с водородной боеголовкой, похоже, зашла в тупик. Русские, янки, а теперь и Британское Содружество обладают ракетами большой дальности и высокой точности. Следующий логический шаг, поскольку и атомная, и баллистическая войны сулят взаимное самоубийство, – выход в космос. Там два главных противника смогут шпионить друг за другом, и ни "железный занавес", ни правила безопасности США не скроют тайных приготовлений к нокаутирующему удару. Кроме того, возможно, обладателям Луны и планет откроются огромные запасы ценных минералов. Но космические путешествия требуют времени, денег… и мозгов. Пилотируемые спутники уже на подходе, но это еще не установленный факт.

"Спутники" 1958 года потрясли Штаты так, как ничто другое не могло потрясти их самодовольство. Поэтому к 1961 году эта страна изменила свою позицию в пользу труда и простого человека и, наконец, признала, что именно простой человек позволил ей достичь невероятно высоких материальных стандартов. Они очень быстро догоняли русских, у которых какое—то время был перевес в научных кадрах, и сумели, пожертвовав потребительскими товарами в пользу тяжелой промышленности, опередить Штаты в военной технике. Оказавшись в тупике, по крайней мере временном, в области науки, американцы вновь перешли к экономической войне. Какое—то время красные с их пышными обещаниями были впереди и в этой области, но объемы поставок товаров не соответствовали заявлениям, и постепенно наступило разочарование. Поэтому американцы, на которых можно было положиться, постепенно вырвались вперед. Сейчас они медленно, но верно вытесняют коммунистов из всех стран, кроме захваченных стран—сателлитов, но и там годы репрессий и низкий уровень жизни привели к нескольким серьезным восстаниям за последние десять лет. Кроме того, просвещая свой народ в попытке достичь научного превосходства, коммунисты заставили его осознать ошибочность марксистско—ленинских доктрин.

– Сейчас диктаторы редко сдаются по—тихому. Коммунисты напряжены до предела и находятся под угрозой поражения. Они должны что—то предпринять, но они не дураки. Атомная война невозможна без самоубийства. Локальные войны и политические маневры провалились. Они проигрывают экономическую войну. Есть только один ответ!

Он намеренно сделал паузу, чтобы дать аргументу усвоиться… его излюбленная привычка.

– Новый вид войны! Вот в чем ответ! Война, которая закончится прежде, чем кто—то поймет, что она началась, и в которой нельзя будет обвинить их, так что нет опасности возмездия.

Он крепко затянулся сигаретой, решительно затушил ее и продолжил.

– Я считаю, что нынешняя эпидемия была вызвана вражескими агентами. Я также считаю, что она вызвана синтетическим вирусом, который сочетает в себе потрясающую заразность гриппа 1918 года и некоторые черты паротита и, возможно, немецкой кори. Я думаю, что этот вирус был создан таким образом, что перекрестного иммунитета с любым природным вирусом не существует; другими словами, перенесенный паротит или грипп или прививка от них не защитит. И, чтобы сделать его еще более дьявольским, они намеренно сделали его легким типом инфекции, так что практически все выздоравливают, и люди поэтому не беспокоятся о нем. Как сказал Джо Армстронг, все это несерьезно. Так что никто не заподозрит саботаж, пока не станет слишком поздно.

– Но русские сами сообщают о случаях заболевания, – сказал я, – и как вы объясните пандемию в Красном Китае, которая убивает так много людей. Это совершенно другая болезнь.

– Согласен, – задумчиво произнес Халлам, – и в этом вся прелесть плана. Если вы научитесь создавать один вирус, передающий свои характеристики, вы сможете создавать и другие. Вирус—убийца, выпущенный на свободу в Северной Америке, в одночасье поднял бы тревогу на всем континенте. Наши специалисты по здравоохранению при необходимости изолировали бы целые города и, возможно, уничтожили бы его до того, как он выйдет из—под контроля. У нас пока не введен карантин в связи с этой эпидемией. Никто не беспокоится об этом, и представители местных властей считают, что если большую эпидемию не может контролировать их неумелый медицинский персонал, то лучше бы избавиться от нее прямо сейчас.

– То есть Советы хотят уничтожить и китайцев? – недоверчиво спросила Пэт.

– Да, это так, – решительно кивнул шеф. – Они хотят править всем миром, а не только его частью. Со временем китайцы становятся все большей угрозой их господству. Эта угроза должна быть устранена.

– А как насчет сообщений о гриппе и новой кори в России и Сибири? – спросил я.

В его голосе слышался чуть ли не восторг.

– Это прекрасный план. Да, прекрасный, если бы он не был так ужасен по своим последствиям.

Он сделал паузу, чтобы осушить свою чашку.

– Последние несколько лет в СССР уделялось очень большое внимание мерам по охране здоровья населения. Огромная кампания по вакцинации против полиомиелита, кори и других инфекционных заболеваний привела к иммунизации миллионов детей и взрослых. Могу поспорить, что если бы мы могли получить некоторые из этих вакцин, то нашли бы противоядие и от нашего вируса гриппа, и от китайской кори, и от язвы, что бы это ни было. Я думаю, что произошел сознательный отбор части населения для продолжения советской системы, а остальные будут принесены в жертву, чтобы одурачить нас. В конце концов, красные верят в генетику, как и мы, теперь, когда Лысенко и его теории дискредитированы, а что может быть логичнее, чем выведение лучшей расы?

– Я не совсем уверен, что правильно понял последнюю часть, – сказал я. – Вымирают только китайцы.

– Только китайцы умирают как индивидуумы, – медленно и решительно произнес Халлам, – но, боюсь, мы тоже умираем – как нация!

Глава 3

Яхта слегка покачивалась, когда нос врезался в волну и отклонилась на несколько градусов от курса. Но мотор, ровно работающий на небольшом судне, помогал ему двигаться дальше, переваливаясь через невысокие валы и радостно скатываясь вниз, как маленький ребенок с горки на детской площадке. Ветер был прохладным и мягким, солнце ярко светило на юго—востоке. Мы плыли на север, недалеко от побережья, а остров Боуэн и Гибсонс были уже далеко за кормой. В это время года и в середине недели движение было оживленным. Ближайший корабль был лишь пятном на горизонте. Я накинул трос на румпель и спустился вниз.

На койке по правому борту тихо дремала Пэт. Легкий бриз, дувший с левого борта, развевал волосы и опускал их обратно на лоб при каждом подъеме носа. Я наклонился и нежно поцеловал ее в губы. Она слабо улыбнулась во сне, и ее руки обвились вокруг моей шеи, когда она начала просыпаться. Я осторожно разжал их.

– Спи, дорогая. Еще не время для твоей вахты.

Я поправил на ней одеяло и пошел в крошечный камбуз.

Кофе был горячим, а яйца, которые я поставил на плиту, уже кипели. Я сел за стол, чтобы поесть. Бензедрин, который я принял, чтобы продержаться всю ночь, начал выветриваться. Я чувствовал слабую дрожь усталости в руках и ногах. Глаза были сухими и немного воспаленными. Через два—три часа я смогу разбудить Пэт и немного поспать. А пока мне оставалось лишь направить яхту на север, к одному из наших любимых островов – маленькому, необитаемому, покрытому скалами и деревьями бугорку, где мы могли уединиться, чтобы отдохнуть и расслабиться.

И пока я молча и быстро ел, убирал посуду и снова поднимался на палубу, слова доктора Халлама все время крутились у меня в голове, как мышь в лабиринте, рыская и ища ответ. "Только китайцы умирают как индивиды, но я боюсь, что мы умираем как нация!"

Я сидел, ошеломленный, с открытым ртом, как у идиота, и это невероятное заявление эхом отдавалось во внезапно опустевших отделах моего мозга.

– Хорек… – проговорила Пэт сквозь скованные ужасом пальцы, которыми она сжимала рот. Ее глаза широко раскрылись, глядя на нарочито строгие черты лица директора.

– Да, моя дорогая… хорек.

– О, нет! О, Боже, нет… не сейчас!

Это был не крик страдания за весь мир, а что—то личное, более глубокое, крик отчаяния.

– Из—за чего вся эта суета? – сказал я раздраженно. – Не понимаю.

Я повернулся к Пэт.

– А ты чего разбушевалась?

Халлам смотрел на меня с невозмутимым спокойствием.

– Если бы ты был женщиной, ты бы тоже, как ты выражаешься, разбушевался.

– Это она сказала, сэр, – сказал я. – Если вы оба так переживаете из—за того, что у хорька случился выкидыш, то я не понимаю, почему. Есть множество болезней, которые поражают животных иначе, чем человека. Как насчет ундулянтной лихорадки? Она вызывает выкидыши у крупного рогатого скота, но не влияет на беременных женщин так же, как и многие другие серьезные заболевания. Так и хорек теряет своих детенышей! Значит, это могло произойти и при любой другой сильной лихорадке.

– Вы совершенно правы, Джон, – сказал Халлам, – но помните, что это не обычная болезнь. Это секретное оружие, и если оно действительно вызывает выкидыши и, возможно, необратимое повреждение яичников, то результат станет катастрофой для Запада.

– Черт побери, шеф, если вы позволите, вы становитесь прямо—таки параноиком от всего происходящего. Пока что у нас нет ни малейших реальных доказательств.

– И снова вы правы, но это тот случай, когда интуиция и высокая степень подозрительности должны преобладать над холодной научной отстраненностью. У нас нет времени на серию контролируемых экспериментов. Мы должны угадать, и угадать правильно!

– Он прав, Джон!

– Хорошо, Пэт, хорошо! Включи свою женскую интуицию, и мы все улетим в мир голубых далей. Надеюсь только, что мы не свалимся оттуда с грохотом.

– Все наши хорьки заболели гриппом, – сообщил Халлам. – Жаль, что только одна особь оказалась беременной, иначе мы могли бы уже получить подтверждение нашей догадки.

– Я не слышал, чтобы среди беременных женщин, заболевших гриппом, наблюдалось увеличение числа выкидышей, – сказал я. – По—моему, это довольно веское доказательство того, что этот вирус не влияет на людей таким образом. Если уж на то пошло, то сообщений о поражении яичек было больше, чем о заболевании яичников.

– Если он поражает беременных женщин, то, возможно, он влияет на плод. Возможно, дети будут рождаться с отклонениями, как в случаях с немецкой корью на ранних сроках беременности, – сказала Пэт.

– Это ужасная мысль, – сказал я. – У меня от вас двоих мурашки по коже с утра.

Я посмотрел на часы.

– Господи, уже пять часов! Это была тяжелая сессия.

– И она еще не закончена, – простонал Халлам, поднимаясь со стула. – Пока что болеют только хорьки. Мы пожертвуем несколькими самками… и самцами тоже. Отправьте их на осмотр к Смиту. У него круглосуточно дежурят врач и технические специалисты, и они могут сразу же взяться за дело. Скажите ему, чтобы он сосредоточился на железистых тканях, в первую очередь на половых железах. И возьмите культуры из обычных тканей, прежде чем отправлять их вниз.

– Сделаю, – сказал я и вышел из комнаты.

Я вернулся через полчаса. Вскоре в гостиную вошли Пэт и доктор Халлам.

– Ни у кого из других животных пока нет никаких признаков болезни, – сказала Пэт. – Нам придется подождать еще немного.

– Послушайте, я не думаю, что в ближайшие двадцать четыре часа что—то произойдет, – сказал шеф. – Почему бы вам двоим не отдохнуть. Расслабьтесь, насколько это возможно. Наступает напряженное время, и вы еще долго не сможете выйти на улицу. Сейчас еще рано… Вы могли бы спуститься к лодке и поплавать. Держитесь подальше от людей, я не хочу, чтобы вы подхватили грипп. Приходи завтра рано утром, чтобы никого не было рядом.

– А вы? – сказали мы с Пэт одновременно.

– Сейчас я немного посплю, а потом буду бездельничать и читать, пока не получу весточку от Смита.

– Смит пришел сам. Он сказал, что сделает несколько замороженных срезов, а также обычные парафиновые.

– В таком случае я съем еще немного тостов и кофе и буду ждать отчетов. Но вам лучше идти немедленно. Будет шесть часов, прежде чем вы выйдете из здания. Если вы выйдете позже, то там будет слишком много людей.

Вот так мы и оказались на побережье, сбежав от всех проблем мира, если бы это было только возможно, на один яркий день. Я спустился вниз и разбудил Пэт.

Внезапная тишина, возникшая после того, как заглох мотор, заставила меня вздрогнуть. Я приподнялся и посмотрел в иллюминатор, чтобы увидеть деревья и скалы, медленно проплывающие мимо. Я узнал маленький пятачок коричневого песка, расположенный между двумя большими зелеными валунами, покрытыми лишайником. Якорь опустился. Мы были у нашего острова.

До заката оставалось еще два—три часа. Воздух был теплым, а вода в укромной бухте спокойной. Я зевнул, поднявшись на палубу, и увидел, как Пэт в купальнике с откровенным вырезом расстилает большое одеяло, собираясь принять солнечные ванны.

Мы уселись на одеяло, и она наклонилась, чтобы передать мне сигарету. Я взял ее, стараясь не смотреть прямо на нее. Было на что посмотреть, а мое кровяное давление и так было достаточно высоким.

Некоторое время мы молча курили, наблюдая за чайками, которые кормились на скалах, куда они вернулись, когда лодка перестала двигаться.

– Джон, ты действительно веришь, что вирус – это естественная мутация?

– Я не знаю, детка, просто не знаю.

– Тогда почему ты продолжаешь спорить об этом с доктором Халламом?

– Я не спорю, детка. Я пытаюсь удержать все в рамках разумного. У нас пока нет ни одного доказательства, что это не естественное заболевание, так зачем перегибать палку?

– Структура вируса ненормальна.

– Пока что это похоже на правду, но это не доказывает, что он синтетический.

– Но что, если он действительно вызывает необратимое повреждение яичников?

– Тогда, дружок, этот старый континент Северная Америка окажется в полном дерьме.

– Не могу представить, как бы я себя чувствовала, если бы заболела и знала, что никогда не смогу иметь детей.

– Сейчас таких людей полно.

– Не миллионы, и не я! Я всегда хотела детей, но мой муж предпочитал подождать. Он был слишком занят зарабатыванием денег… и приятным времяпрепровождением.

– Хорошо проводил время с кем?

– Вот вопрос, который в конце концов разрушил все. Хорошо, что у нас не было детей, я думаю.

Она наклонилась ко мне и положила свои руки на мои.

– Если я когда—нибудь снова выйду замуж, я хочу мужчину, который мечтает о детях.

На этот раз я смотрел прямо на нее, и черт бы побрал мое кровяное давление.

– Я хочу от тебя детей, – сказал я и притянул ее в свои объятия.

Через некоторое время она высвободилась, хотя я чувствовал, как она дрожит. Так было всегда. Я так и не смог сломить это сопротивление, этот страх снова испытать боль. Может, и никогда не смогу. Я покорно вздохнул и сел.

– С таким же успехом можно порыбачить, – сказал я и пошел устанавливать лини и поднимать грот.

Стена тумана двигалась к нам по пустому морю, словно огромный антарктический айсберг с плоской вершиной, сверкающий в золотом свете западного солнца. Рядом со мной на мачте вяло болтался грот, его край лениво колыхался под порывами ветра. Белоснежный утес медленно приближался и так же медленно превращался в амебообразную массу из пара, лениво кувыркающуюся и пускающую струйки, которые закручивались и исчезали, когда оказывались слишком далеко от прохладного марева. Один, более мощный, чем остальные, взмахнул волокнистой псевдоплотью над моей головой, и на мгновение золотистый свет побелел. Прилетел еще один, и еще, а потом мы исчезли в мягкой влажной прохладе морского одеяния. Свет померк, как от туманного покрывала, так и от заходящего солнца. Я смотал лески и убрал их. Я зажег ходовые огни. Меня била дрожь, когда я закрепил парус, проверил снасти и спустился вниз.

В небольшой треугольной каюте, примостившейся под носовой частью лодки, хлопотала Пэт. Шипение газовой горелки и потрескивание гамбургеров на плите издавали приятный, домашний звук. Здесь было уютно и тепло, в отличие от туманной прохлады наверху. Запах лука и говядины донесся до меня, и я жадно принюхался. Она была бы хорошей женой, подумал я, наблюдая за ней, и хорошей любовницей тоже. Она все еще была в купальнике, и, глядя на ее полные смуглые бедра, на изгиб линии бедер, на небольшую грудь, выпирающую из тонкого купальника, я ощущал медленное биение пульса и глубокое возбуждение желания. Тихонько я подошел к ней сзади. Она вздрогнула, когда мои холодные руки коснулись ее, мгновенно все осознав, она снова прижалась ко мне, ее глаза были устремлены на меня, и она раскрыла свои губы для моего поцелуя. На мгновение она замерла, а затем, подавшись назад всем телом, попыталась оттолкнуть меня.

– Послушай, дорогой, все это очень мило, но гамбургеры горят.

– Ну и пусть, – прошептал я, слегка пошевелив руками. – Я тоже горю.

– Это может подождать.

Ее глаза, казалось, что—то обещали мне, пока она поправляла тыльной стороной ладони прядку каштановых локонов. Лопатка, занесенная над ее головой, сверкнула в мерцающем свете газа. Я отпустил ее.

– Почему бы тебе не приготовить нам выпить? До еды еще есть время.

– Если я выпью слишком много, то не захочу ни тебя, ни гамбургеров, – пожаловался я, но все же подошел к холодильнику и достал джин и вермут.

"Когда—нибудь", – мечтательно подумал я, – "когда—нибудь она должна сдаться".

Я поставил ее напиток на полку, чтобы она могла дотянуться до него во время работы, и протиснулся между сиденьем скамейки и откидным столиком, наблюдая за тем, как она нарезает салат. Как медтехник она была хороша, и та же тщательность и мастерство проявлялись в ее готовке, да и вообще во всем, что она делала.

Напиток был вкусным, а салат лежал передо мной зеленый и хрустящий. Пэт снимал гамбургеры с огня, и, когда треск прекратился, я почувствовал, как низкий, настойчивый, басовитый гул нарастает поверх шипения огня. Ночь была тихой, никаких противотуманных сирен, потому что поблизости не было ни одного корабля. Мы дрейфовали довольно близко к материку, за небольшими островами, в стороне от обычных маршрутов. Вспомогательный мотор был все еще выключен, и на мгновение я подумал, не отнесло ли нас течением к скалам; но шум не был похож на плеск волн о берег, он был слишком ровным. Теперь Пэт стояла, держа в обеих руках сковороду и лопатку, и сосредоточенно хмурила свои прямые темные брови.

– Ты тоже это слышишь?

Она кивнула.

– Держи гамбургеры теплыми, а я пойду посмотрю.

Она отошла к плите, а я поднялся в кабину.

Поднимающийся ветер клубил туман, а с востока, когда пятна тумана истончились, в светлых облаках виднелась полная луна. Шум стал громче, он быстро приближался, стук двигателей возвышался над плеском волн о нос шлюпа. Я не мог понять, где находится корабль. Тумана не было; ни тоскливый стон морских кораблей, ни резкий гул прибрежного парохода, отражавшегося от островных склонов, не подсказывали мне, где он находится.

– Глупый олух, – пробормотал я про себя. – Что он делает в этом пустынном проливе и почему не подает сигнал?

Времени на раздумья не было. Я прыгнул на корму и ухватился за румпель, одновременно нажимая на кнопку стартера. Двигатель был холодным и неохотно кашлял в туманном воздухе. Я все еще нажимал на стартер и работал дроссельной заслонкой, когда туманная пелена разорвалась.

Над востоком, над береговым хребтом, поднялась крапчатая серо—голубая луна, похожая на датский сыр. По водам канала пробежала полоса света, разрезая пополам белую стену тумана, как солнце поздним вечером пробивает пыль мексиканской корриды. Из туманного севера, как бык Миура из ворот, выскочил черный высокобортный корабль, быстро несущийся сквозь фосфоресцирующую волну на носу. Он шел прямо на нас, а взвизгивающий мотор по—прежнему не отзывался. Я встал и стал работать румпелем взад—вперед, пытаясь с помощью руля повернуть наш нос на правый борт.

– Пэт, Пэт, ради Бога, выходи на палубу! Столкновение!

Я все еще кричал, когда черная масса поднялась надо мной, а бушприт судна треснул и разломился. От толчка я упал на колени, но крепко держал руль, и мы проскочили мимо, ударяясь и скребясь о левый борт судна.

Это был не очень большой корабль, но больше, чем рыбацкая лодка. По размеру и форме оно напоминало те плавучие консервные заводы, которые я видел на Хоккайдо, когда работал в японской национальной полиции в 1952 году. Не знаю, была ли эта мысль первой в моей голове, или она пришла позже, но я точно знаю, что посреди всей этой неразберихи я услышал команду, выкрикнутую по—японски, и ответное "хай", прозвучавшее так, как могут сказать только японцы. Я подумал, что, должно быть, ошибся, когда мгновение спустя увидел человека. Полная луна освещала его лицо, когда он высунулся из—за борта, недалеко от кормы. На мгновение мы оказались совсем близко, когда я встал, проклиная глупых идиотов, которые портят прекрасную деревянную отделку моей лодки. Он был светловолосым, с короткой стрижкой. Глаза были глубоко посажены и слишком сильно затенены, чтобы разглядеть их цвет. Лицо у него было широкое, с высокими скулами, рот широкий и крупный под коротким носом. Я не мог определить его рост, но он выглядел крепким и коренастым. Его руки, вцепившиеся в поручни, казались мощными даже в таком свете. Когда мы проходили мимо, лунный свет поймал их и отразился тусклым красным отблеском от какого—то большого на вид драгоценного камня, как я предположил, кольца, на обратной стороне его левой руки. Он не двигался и не говорил, и я потерял его из виду секундой позже, когда крен яхты на корму снова отбросил меня на палубу. Когда я пришел в себя, пароход уже пересек открытое пространство и снова погрузился в туман. В клубящейся мгле его хода флаг на корме развевался ровной полосой. Он выглядел как красный шар на белом поле.

– Гамбургеры! Боже мой, гамбургеры горят!

Я обернулся, все еще ошеломленный, и увидел, как Пэт разгребает завалы в кокпите и спускается на камбуз. Я оставил ее там, пока осматривал обшивку левого борта. Слава богу, мы не получили пробоины, так что могли идти к дому своим ходом. Я подошел к берегу одного из островов, где туман рассеялся, и бросил якорь. Затем я спустился вниз. Пэт снова была у плиты. Готовилась новая партия гамбургеров, и только пятно на полу свидетельствовало о том, что случилось с первой партией.

– Сделай нам выпивку, побольше выпивки, – вот и все, что она сказала.

Гамбургеры закончились, и мы устроились за кофе. Меня клонило в сон от тепла, и горячая сладость ликера "Драмбуи" была так приятна, когда я медленно пил его. Пэт крутила свою рюмку с ликером и смотрела, как маслянистая жидкость стекает на дно. Тихоня и в обычной жизни, она была чрезвычайно молчалива в этот вечер.

– Почему ты притихла, дорогая? – протянул я ей руку.

Она посмотрела на меня и ничего не ответила.

– Опять этот проклятый хорек?

Она кивнула.

– Пусть тебя это не беспокоит, милая. Это всего лишь догадка, и я не думаю, что он прав.

– А если он прав, что тогда? – продолжила она, не ожидая ответа. – Я хочу детей, я не хочу быть бесплодной.

– Но ты не бесплодна, или, по крайней мере, я так не думаю. Скорее всего, ты и не станешь такой.

Она презрительно посмотрела на меня.

– Какой у меня шанс избежать гриппа, когда миллионы других болеют им?

– О Господи, женщины! Неужели вы не видите, что нет абсолютно никаких доказательств этого вашего глупого страха? Проклятый Халлам и его безумные идеи! Почему бы тебе не забыть об этом?

– Потому что я думаю, что он прав, вот почему, – она резко встала. – Пойдем на палубу.

Я последовал за ней на кокпит. Мы все еще стояли на якоре, намереваясь отправиться в обратный путь после нескольких часов сна. Судно стояло тихо, как отдыхающая морская птица в черной тени скалистой точки. Было холодно. Через несколько минут Пэт вздрогнула и подошла ко мне, обняв за талию. Прохладный воздух привел меня в чувство, и, когда я поглаживал ее, сглаживая мелкие мурашки на плечах и спине, ее теплое тело, прижатое к моему, вновь пробудило во мне желание, которое я испытывал до столкновения. Должно быть, она догадалась. Медленно ее руки поднялись и обхватили мою шею. Ее голова, лежавшая на моей груди, приподнялась, и ее полные губы слегка коснулись моих. На мгновение я замешкался. Сквозь тонкий купальник она чувствовала себя обнаженной под моими руками, дрожащими от холода и возбуждения.

– Я не могу больше терпеть, Пэт, – прошептал я. – Либо ты прекращаешь прямо сейчас, либо ложишься в постель.

Ее глаза открылись. Она долго смотрела прямо на меня.

– Твоя койка выдержит нас обоих? – спросила она, когда ее губы плотно сомкнулись на моих.

Глава 4

Мы вернулись через большие стеклянные двери рука об руку. Ночной сторож, совершавший свой последний обход, кивнул нам и улыбнулся, когда мы поднимались по лестнице в пентхаус. Мы вместе прошли через душевые, так как там больше никого не было. Я оттер ее спину, чтобы избавиться от кристаллов морской соли, и был вознагражден теплым, влажным поцелуем. Мы дошли до гостиной как раз в тот момент, когда доктор Халлам, свежевыбритый и сияющий, вошел к завтраку.

– С возвращением, детки! – обратился он к нам. – Вы хорошо провели время?

Он внимательно посмотрел на Пэт.

На ее щеках появился приятный румянец, и он по—эльфийски ухмыльнулся.

– Вижу, что да. Что ж, давайте позавтракаем. У меня для вас есть новости и много работы, так что кушайте на здоровье.

Он нажал на кнопку тостера, и хлеб выпал из охладителя и опустился в нагревательный элемент. Я поставил три чашки и три стакана под диспенсер и набрал томатный сок и кофе средней крепости. Пэт разбила шесть яиц в три тарелки, добавила бекон и затолкала их в прорези электронной духовки. Через минуту, с полным ртом тостов и яичницы, Халлам пробормотал,

– После вашего ухода я прождал около двух часов, пока не позвонил Смит. У него есть предварительный отчет о самках хорьков. Вы оба будете рады это услышать. Он ничего не смог найти ни у одной из них.

– Замечательно! – вздохнула Пэт и лучезарно улыбнулась мне.

– А как насчет беременной? – спросил я.

– Там были только обычные изменения в яичниках, связанные с беременностью. Учтите, – продолжил он, – даже с новыми методиками замораживания сечения далеки от совершенства, но, признаюсь, я был бы разочарован, если бы не испытывал такого облегчения.

– А у самцов хорьков что—нибудь обнаружилось? – спросил я.

– Он не был уверен. Ему показалось, что в яичках есть какие—то воспалительные изменения, но он хотел дождаться парафиновых срезов, чтобы подтвердить это.

– Было ли что—нибудь еще? – спросила Пэт.

– Ничего, кроме бронхиального воспаления, чего и следовало ожидать.

Было восемь часов, когда зазвонил телефон, и я поднял трубку.

– Доктор Макдональд слушает, – сказал я.

– Мак, босс на месте? – спросил Смит.

– Он сейчас занят. Могу я принять сообщение?

– Да. Скажите ему, что анализ крови и яйцеклеток у этих хорьков показывает лишь легкое воспаление яичников. А вот яички определенно поражены… причем воспаление низкого уровня, с большим количеством лимфоцитов. Есть отек и некоторая дегенерация сперматозоидов, но, похоже, это не затрагивает гормон—секретирующие элементы.

– А что с другими органами?

– Если не считать воспаления носовой полости и бронхов, в основном все отрицательно.

– У вас есть какие—либо предложения?

– Пока рано делать какие—либо выводы, но я бы хотел понаблюдать за этим. Как насчет того, чтобы взять биопсию у самцов хорьков, а не приносить их в жертву. Тогда, возможно, мы сможем увидеть, что происходит, то есть как прогрессирует болезнь, у одного и того же животного. Вы могли бы вырезать часть яичника у некоторых самок!

– Это нелегко, но мы сможем это сделать.

– А как насчет других животных?

– Некоторые из мышей сегодня утром выглядят немного больными, но обезьяны по—прежнему здоровы.

– Что ж, если вы сможете доставить нам биопсию в ближайшее время, то поздно вечером или завтра утром мы будем иметь представление о том, что происходит. Мне пришла в голову одна мысль! Разве Джордж не делал прививки хорькам, когда эпидемия только разразилась?

– Меня здесь не было, но я думаю, что да. Почему бы вам не спросить Гарри? Он работал с шефом, когда меня не было. Все эти животные в любом случае находятся в другой секции.

– Я так и сделаю. Поскольку ваше животное находится в острой стадии, а остальные выздоравливают, мы должны получить представление о ходе болезни. Я сообщу вам позже.

Халлам был в помещении для хорьков. Я присоединился к нему и рассказал о предложениях Смита.

– Это будет неплохой день, – язвительно усмехнулся он.

Он был совершенно прав. Прошло несколько часов, бесчисленное количество укусов и царапин от возмущенных животных, к счастью, пластиковые перчатки оказались достаточно прочными, чтобы не порваться, прежде чем последний рычащий самец вернулся в клетку, чтобы вылизать свою поредевшую личную собственность. Мы сделали перерыв на обед и после обеда вернулись к более сложной задаче – оперировать самок.

Тем временем биопсия яичек в наполненных жидкостью бутылках направлялась в отдел тканей, чтобы присоединиться к тем, которые Смит и его ординаторы уже готовили из выздоровевших хорьков. Наговаривая на диктофон, младшие ординаторы описывали и нумеровали образцы, а девушки—техники ловко заворачивали их в маленькие пакетики и укладывали в крошечные перфорированные коробочки. Они опускали коробочки в мензурки с фиксатором, которые затем устанавливали на аппараты Техникон. Циферблаты были установлены, часы тикали, и час за часом, пока таймер щелкал в бороздках колесика, манипуляторы Техникона поднимались, подвешивая гроздья капающих коробочек, поворачивались, как солдаты на параде, и снова опускали их в следующую мензурку. Они проходили через фиксирующие средства, сохраняющие клетки в том виде, в каком они были при жизни, спирты, медленно и осторожно удаляющие воду, ксилол, заменяющий спирт, и, наконец, затвердевшие кусочки ткани лежали в расплавленном парафине, готовые к разрезанию.

Но сначала их нужно было поместить в бумажные коробочки, наполненные расплавленным парафином, который, застывая, надежно фиксировал их. После этого, с точностью до миллионных долей метра, невероятно тонкий край микротома отрезал от ткани ленту, как нож для нарезки бекона нарезает кусочки свинины. Лаборантка клала ленты в миску с теплой водой, отделяла иглой каждый отдельный кусочек и переносила его на подготовленное стеклянное предметное стекло, которое затем откладывала в сторону для просушки. Но это было еще не все. Теперь нужно было проделать обратный процесс: удалить парафин ксилолом, ксилол – спиртом, спирт – водой, прежде чем можно будет окрашивать бледно—белые участки ткани. Торопить процесс было нельзя. Химическим веществам нужно время, чтобы вступить в реакцию, и время это было необходимо, невзирая на наше нетерпение. Наконец синий цвет гематоксилина и красный цвет эозина поочередно добавлялись и впитывались тканями; на срезы накладывались защитный бальзам и крышка; предметные стекла достаточно затвердевали, чтобы их можно было положить под микроскоп.

С нарастающим волнением Смит и его старшие ординаторы опустили бинокулярные микроскопы, чтобы сфокусироваться на мельчайших синих и красных точках, которые лежали под ними. Они молча смотрели, неторопливо, но аккуратно перемещая слайды пальцами, чтобы рассмотреть все участки. По—прежнему молча, они меняли слайды местами, проверяя и перепроверяя свои заключения. Наконец Смит выпрямился и снял очки. Он устало потер глаза. Он посмотрел вдоль стола на трех молодых людей, которые работали с ним.

– Есть сомнения? – спросил он.

Три головы слегка качнулись. Им нечего было сказать. Они слишком устали для непринужденной болтовни. Он нажал на кнопку интеркома.

– Доктор Халлам. Это Смит.

Звук донесся до гостиной, когда мы сидели за полуночным кофе. Хриплый голос вывел нас из апатии усталости.

– Это Халлам.

– Джордж, мы только что ознакомились с результатами биопсии яичек. У больных гриппом наблюдается легкое воспаление, как мы уже видели; у выздоровевших хорьков полное отсутствие сперматозоидов и никаких признаков образования новых.

Я посмотрел на Пэт.

– Ну и кто теперь должен волноваться?

– Я никогда не слышал о таком у хорьков, болеющих гриппом, – заметил Халлам. – Я бы подумал на свинку, но она не так легко передается в племени хорьков, а клинически это не похоже на свинку.

– И что вы предлагаете делать дальше?

Халлам на мгновение задумался.

– Продолжать эксперименты на животных, но мы не можем позволить себе ждать результатов от обезьян. Мы должны начать работать на людях.

– Как?

– Свяжитесь с Департаментом здравоохранения и узнайте, можно ли набрать добровольцев для биопсии яичек у выздоровевших после первого эпизода. Если они не захотят делать биопсию, возможно, вы сможете убедить их сдать спермограмму.

– Ты же знаешь, мы не сможем замять это дело, если сделаем подобное. Газеты обязательно пронюхают об этом.

– Я это понимаю, – мрачно сказал Халлам, – но рано или поздно они все равно узнают. Может быть, это смягчит удар, когда он все же последует.

– Хорошо, Джордж, ты – босс. Мы ничего не можем сделать до утра. Я закрою лавочку и дам всем немного поспать.

– Хорошая идея. Держись подальше от этого гриппа, если сможешь.

– Ха, мало шансов. У меня все равно есть семья. Я беспокоюсь о своих детях.

– Бывают моменты, когда мне нравится быть холостяком, – ответил Халлам и выключил динамик.

– Выглядит не слишком радостно, правда? – сказал я.

– Надеюсь, мы узнаем об этом к завтрашнему вечеру.

– Я совершенно не могу понять, что это за штука. Воспаление, разрушающее клетки яичек, должно давать сильный отек и боль. Эти хорьки были достаточно игривы, и у них не было никаких признаков орхита.

– Как и у большинства пострадавших людей, – сказал Халлам.

– Возможно, это лишь временная остановка в созревании сперматозоидов, а не разрушение самих сперматогоний. Это может быть объяснением слабого воспаления и минимальных симптомов.

– Вы имеете в виду, что может быть вмешательство в ферментную систему? – спросил Пэт.

– Да. Мы видим это при анемиях, когда клетки не созревают должным образом из—за недостатка какого—то витамина, например B12. Полагаю, здесь может происходить то же самое.

– Тогда это может быть временным явлением?

– Я искренне надеюсь на это, особенно если Смит обнаружит у человека то же самое, что он обнаружил у хорьков.

– Хотел бы я разделить ваш оптимизм, Джон, – сказал директор, – но если это оружие, то оно не будет иметь лишь временный эффект. В этом нет никакого смысла.

Он зевнул.

– Достаточно для этого дня зла, как говорится в Великой Книге. Пойдем спать.

Будильник вывел меня из глубокого сна.

Нащупав рядом с кроватью все еще вибрирующие часы, я с сожалением отказался от своих снов ради строгих серых стен моего временного жилища и унылого вида из окна на промозглый ванкуверский рассвет. Прилив закончился, и забрызганное зеленой грязью и камнями устье реки выглядело как сюрреалистическая картина похмелья. У самой кромки воды в грязи покачивалась стайка рыбацких лодок, их наклоненные мачты напоминали мне сломанные антенны каких—то диковинных раков, брошенных и мертвых на полу рыбного рынка. И они были мертвы. Из их маленьких горбатых кают не шел дым, ни один рыбак не поднимался на покатые палубы.

Я гадал, то ли эпидемия заглушила их моторы, то ли просто сейчас не сезон для рыбалки. Может быть, охочие до рыбы троллингисты и ловцы волнуются о своей утраченной мужественности и отправились домой, чтобы проверить это на практике? Газетчиков попросили поменьше писать о бесплодии, вызвавшем вчера такой переполох, но и так было понятно, что те, у кого были поражены половые железы, могут оказаться бесплодными.

Я свернул по коридору на кухню и включил автомат с кофе. Пэт еще спала после тяжелой ночи, когда она уговаривала неохотно идущих на контакт самца и самку хорька зайти в одну клетку и подружиться, вместо того чтобы безжалостно убивать друг друга. Рыцарство среди хорьков не слишком ценится, даже у самок в сезон. Мы хотели проверить, смогут ли они создать семью, а не выяснять, кто из них сильнее. Транквилизаторы прекрасно подходят для этой цели, но нужен аккуратный баланс, чтобы исключить драку и сохранить влечение. Халлама рядом не было. Он рано вставал, и его можно было бы найти наблюдающим за обезьянами, если бы мне захотелось туда пойти. У них пока не было никаких симптомов. Вероятно, инкубационный период был примерно таким же, как и у человека, и если это так, то времени для начала лихорадки еще не было.

Я снова направился в душ, чтобы прохладой очистить затуманенную голову. Теперь оставалось только ждать: ждать, когда хорьки начнут развлекаться; ждать, когда заболеют резвящиеся обезьяны; ждать новых биопсий от людей—добровольцев там, за защищенными от вируса стенами нашей маленькой тюрьмы. Я вспомнил предыдущий день, второй после нашей короткой экскурсии. После завтрака мы перепроверили животных, пока Пэт переносила культуры, привели в порядок наши записи, а потом мы с Халламом сидели в гостиной и играли в криббедж, ожидая отчетов Смита.

Как он и предсказывал, газеты вскоре узнали о новых исследованиях, и полуденные заголовки, показанные по телевизору, были крупными и пугающими. "Стерильны ли жертвы гриппа?" – истерично кричала "Дейли мейл" трехдюймовыми буквами и пускалась в пространные рассуждения, основываясь лишь на осторожном заявлении, приписываемом доктору Смиту, о том, что у некоторых подопытных животных после гриппа снизилась детородная способность. Газета "Сан" была более осторожной, но мелодия была та же. Через час после появления газет Халлам приказал отключить все телефонные линии в Лаборатории, и короткая надиктованная речь, призванная успокоить истерию, непрерывно звучала по телефонным трубкам и повторялась по радио и телевидению.