# Эпилог

Димитрий Ионов

Мимолётная постиндустриальная история, промелькнувшая на Дальнем Востоке нашей страны сразу за нашим временем.

Неочада, шуба из чёрных валенок, сияющие миллионеры и сознательно утопленный в Тихом океане шар из чистого золота на усиленном европоддоне – максимум интересностей при минимуме приключений.

## Трое вечером времён

Уже который год чудище человечества уткнулось в тупичок Человека Учёного, держа под мышкой науку-несушку. Оно беспомощно сидело сиднем перед вставшей на пути глухой стеной, уставясь на неё с наивностью дитяти. Ожидалось, что кирпичи в преграде начнут выпрыгивать самостоятельно, разблокируя дальнейший проход в завтрашний день. А пока он не образовался, в нашу эру пришёл очередной ноябрь. Он без рвения отколупывал по градусу от шкалы оконного термометра, приводя её среднесуточные показатели в соответствие сезонным нормативам. Без шапки уже не походишь, не сегодня-завтра грянут первые заморозки, и по утрам изо рта идёт пар. Самое время, в преддверии кругосветного объезда детских утренников, выкатить на плановый техосмотр оленью упряжку из дедморозовского гаража, а вечерком скрипнуть гусиным автопером строку «Солнце светит, но не греет…» на чистом листе бумаги для образцового стихосложения и бросить задумчивый взор на инфракрасный комнатный обогреватель.

В один из таких вечеров, через час после семи, немногочисленное население г. Хабаровска кольнуло общее знамение. На секунду последние остатки горожан все одновременно взгрустнули по тем благословенным дням, когда трансформаторные будки во дворах жилых домов повсеместно оживляло гудение напруги, над головой слышно зудели по всей длине высоковольтные провода, а при включении в сеть паяльника или любого другого электроприбора из розетки могло по-домашнему уютно заискрить или даже ударить током. Нет, электричество-то везде отсутствовало уже лет несколько, но почему-то именно этим вечером всем вспомнилось о нём с такой поразительной синхронностью. Знамение было кратким как замирание сердца и, вызвав у граждан дружный ностальгический вздох, улетучилось незамеченным.

Тому ли предшествовало это предзнаменование или нет, но сразу за ним мироздание как бы встряхнувшись, словно накрытый ладонью стакан с игральными кубиками, высыпало у развалин кинотеатра «Восход», самого озарённого места в округе, горстку примечательных странников. Их было трое. Двое детей и неразборчивого возраста косматый взрослый с канонической бородищей вахтовика-архимандрита, в шубе из чёрных валенок и кедах на босу ногу. На одной руке он держал кокон мохнатой шали с маленьким мальчиком внутри, другой вёл припрыгивавшую на ходу непоседливую девочку лет шести в постоянно наползавшей на глаза великоватой пыжиковой ушанке с непришитым козырьком. Венчавшая шапку большая блёсточная снежинка держалась на зацепленной за подбородок девочки резинке. Мальчик был смирен и тих. Они напоминали одичавшего в трансполярных переходах экскурсовода, приставленного к Снегурочке с Новым Годом ранних возрастов, каковыми те изображались праотцами из Союза художников в золотой век почтовых открыток.

Угадать в руинах, где объявилась странная троица, когда-то крупный кинотеатр было нереально, если не знать о том заранее. От былого очага культуры уцелела лишь передняя стена с вмурованным в белую кирпичную кладку словом «ВОСХОД» из кирпича красного цвета. Фасад высился величественно, но сиротливо, как большой киноэкран в колхозном поле. Отбрасывая на антикварную стенку шаманские отсветы и блуждающие тени, у подножия кинотеатра развернулся стихийный рынок товаров первой необходимости. Их перечень возглавляли устные слухи, именуемые тут мировыми новостями, а также баллоны со сжатым светом и любые источники питания, от заряженных аккумуляторов до батареек для фонариков. На земле во множестве горели свечи и шёл оживлённый натуральный обмен. Вчитавшись в слабо различимое в темноте название кинотеатра, косматый человек не размыкая губ сведуще протянул «Угуу», из чего явствовало, что маршрут верный, и навылет прошагал с тургруппой сквозь ясную свечную поляну.

Полное отсутствие уличного освещения сливалось с силуэтами чёрных зданий воедино, и вечерний час открывал на разбитых тротуарах аттракционы «Попробуй не споткнись!». Редко где светилось окно. Дома в темноте перекрикивались друг с другом через улицу, взывая то к Марине или Ленке, то узнавая у Серого, дома ли он. По непроглядным дворам тарахтели бензогенераторы и пожужживали в окрестностях походные фонарики-«жучки», прыгая по земле завывающими светлячками. Они то затухали, то разгорались, мельтеша повсюду словно вырвавшиеся из консервации стайки динамо-машинок. Послышалось, как где-то один голос обратился с неразборчивой просьбой к другому. Короткая перемолвка закончилась гласом отчаяния на весь свет:

– Да даст мне уже кто-нибудь спичку!.. Народ!.. Дайте прикурить! – и тихо ругаясь, вопиющий изменил направление, так и не появившись.

Миновав ещё несколько домов, старший группы в который раз застопорил ход. «Опять техническая пауза» объявила девочка иронично и поболтала прикреплённой к шапке снежинкой. Они стояли у бывшего магазина детских товаров «Счастливое детство», занимавшего весь первый этаж некогда жилого дома.

– Пап! – вдруг позвали из потьмы чёрные окна сверху. – У нас свечка есть?

– Песня? – крикнули через весь дом такие же чёрные и пустые окна с другого края пятиэтажки, и стало ясно, что на одного члена семьи тут приходится до двух подъездов квартир. А то и до трёх, если семья неполная. В общем, все что есть.

– Да «свечка»!!

– Печка?

– Всё, уже нашла…

Вытянув губы, проводник осмотрелся, как если бы оказался в знакомых, но подзабытых местах. Некое предвкушение опутывало его неторопливостью блудного одноклассника, в одно и то же время спешащего заявиться на вечер встречи выпускников и одновременно смакующего оттягивание этого момента на фоне розыска кафе, где намечен сбор. Сверкнув во взрослого требовательным взглядом, девочка развила ироничную реплику о технической паузе ироническим же вопросом:

– К Новому Году найдём?

Издав горлом рычащую неандертальскую нотку, в декодированном виде означавшую «Да помнит он, помнит, куда идти, и не надо на него так смотреть», вожатый убеждённо врубил рукой дальше по курсу и снова взял девочку за руку. Спаянные одной целью, путники канули в коридоры всегородской тьмы.

Вечерний воздух полнился исторических сдвигов. С домов опадали балконы, географические карты устаревали, а у входившего в первую десятку рек Амура, и отчего-то у него одного, мировой океан произвёл водоотбор для нужд Второго потопа. Теперь некогда широкую и полноводную, восьмую в пресноводных котировках реку стало возможным кое-где перейти, закатав штанины не выше колен. Зато центральная часть Сибири вся стояла в воде. За последние годы мир проутюжили большие перемены. Начавшись как занимательные курьёзы в газетных рубриках «Не может быть!», они в сжатые сроки рассыпались по материкам прорвой олимпийских огней, подпалив антинаучными инициативами всё мировое сообщество. Начались кадровые перестановки в умах и, как следствие, разброд и шатание народов. Население взбудоражила цепная реакция преображения, поснимавшая людей с насиженных мест бродить по свету в поисках непонятно чего, ради смутного, больше даже мутного зова, призывавшего невесть к чему, возможно и предназначенного вовсе не им. Но который, тем не менее, услышали все.

Пионерами стали сибиряки. Однажды они как один вышли из дому в 12 дня, кинув нажитое, и возглавляемые научной верхушкой Новосибирского академгородка отправились на растопку льдов Южного полюса, движимые им одним известным внушением. Сибирь овдовела, зазияв посреди державы незаселённым пространством. Решительные и молчаливые, переселенцы успешно пересекли Китай, их бескрайний табор видели в Индии и на южной оконечности африканского континента, но дальше след терялся из-за повсеместно разладившегося сообщения. Охваченные общим предчувствием служители связи и информационщики тоже разбрелись по свету кто куда. И началось.

Давно это было. А Сибирь помаленьку подтопило. Как видно, удалось таки суровым упрямцам произвести смену агрегатного состояния на антарктической тюбитейке.

Поплутав в стрекочущей генераторами темноте, путники объявились у Рябинового дома. В погружённом во мрак дворике за годы ничего не изменилось, та же лавчонка у крыльца, оба балкона на месте. Разве что растолстела да треснула липа у входа. Единственным озарённым в доме было окно в комнатёнке Пахома.

– Смотрите, кто-то есть, – показала девочка на свет.

В дворовой глуши детский голос прозвучал чисто и звонко, как сигнал радио «Маяк» со сцены Большого театра, и сразу выяснилось, что вахтовик-архимандрит с детьми в пьесе не первые. Едва заслыша свежие действующие лица, к ним как к спасительной суфлёрской будке устремился терпящий бедствие робинзонический глас:

– Друзья, ради бога, простите! Вы последняя надежда!

Заявка на выручку быстро скользнула вдоль дома налётческой тенью, и к новоприбывшим из темноты выдвинулся первобытный человек, вместо шкур завёрнутый в кусок бухарского ковролина с узорами, тяжёлого и негнущегося. Судя по обшитому петельками краю, первоначально плащ-накидка служила настенным ковром в квартире. В качестве удостоверения личности дикий человек подсвечивал себе лицо фонариком. На его кроманьонских лохмах с трудом держался кожаный лётческий шлем на меху, дополнительно утеплённый натянутой поверх вязаной лыжной шапкой с помпоном.

– Выручайте, други! Мы бродячие кандидаты наук, идём к Елизовским Малюткам за опытом и, представьте – единственный компас накрылся. Случайно не знаете, в том направлении движемся, нет? Ещё темень такая.

Ничуть не считаясь с тем, что мольба о помощи адресовывалась персонально собрату-неандертальцу, инициативу перехватила девочка.

– А это смотря откуда, – бойко вставила она прежде, чем ответил её взрослый спутник.

– С Байкала телепаемся.

– Тогда нет, тогда вам наоборот вон в ту сторону. Камчатка там. А так вы через через Владик на Сахалин и, дальше если, то на Хоккайдо попадёте.

– Ребятаа, – расчувствованно протянул кандидат наук, – вы большие настоящие друзья. Я сейчас!

Он юркнул в темноту и вернулся с эмалированным ведром, доверху наполненным как грибами спичечными коробкАми.

– Спички. Нужны?

– Мы не курим! – снова встряла неугомонная девчушка, но учёный уже всучил благодарственное ведро взрослому собрату и вновь исчез.

В кулисах чёрного вечера зазвучали голоса. Кто-то заверил что «Так и знал, что надо в обратную», другой самоиронично хмыкнул «Географы, блин», а третий призвал разбирать рюкзаки.

– Ну что, заходим? – скомандовала инициативная девочка и скрылась в подъезд за архимандритом.

«Темнотищща!» – донёсся её комментарий через секунду, а ещё через миг раздался требовательный, как к себе домой, стук в дверь, подкреплённый жизнерадостным голосом Фреда Дыркина: – Эй, чатлане! Беру гравицапы оптом! У меня кацэ немерено!


Вскоре Фред сидел в кресле-качалке, вытянув ноги к большому примусу, со страшным рёвом нагревавшему красный кирпич, и слушал новости последних лет. Назвав кирпич «кирпидоном», Невка Снегирёва с Яриком (Ярославом Лазаревым, так звали детей) убежали носиться по пустовавшему дому. Пламя свечи раскачивало комнатку как корабельную рубку.

Путаясь в бьющем гостеприимстве, обрадованный Пахом предупредительно вился и кружился не находя места и под бренчание гостевой ложки о эмалированную миску с борщом без умолку сыпал и сыпал неупорядоченной суетой:

– …вот, а уже после тебя и остальных на приключения потянуло. Ой, Федька, что тогда началось, ты не поверишь! Сначала бублики перестали маком посыпать, но это цветочки. Бутылки под водяру начали не ноль-пять, а ноль-сорок-пять делать. Ну понял? Без предупреждения! Народ не сразу разобрался. Потом, правда, сказали, что дефицит сырья. Или яйца поштучно. Когда такое было… И какой-то бесконечный народоворот, одни пропадали, другие возникали. Люди мелькали как дачники на перроне – джих-джих-джих. Я за всю сознательную жизнь такой толпы знакомых не имел, сколько в те года назаводил. Я же сам суетной, ну ты знаешь, но такой водевиль даже меня притомил, даже меня. А главное, сами какие-то радостные все, лица светлые. А какие у них глаза, Федька! Уй, ты бы видел – ясные-ясные! Тут гвозди по талонам, а они счастливы поголовно… Зато потом наоборот – бемс! – и все резко потерялись. Никого почти не осталось, ник-кого! Разбрелись по миру. Тонька смоталась, Женька твой, из автомагазина который, женился и тоже пропал…

«Женился и пропал…» – вторя рассказчику, знающе покивал гость, будто был осведомлён о сей последовательности как никто. При этом результирующее слово «пропал» в этой причинно-следственной связи каждый из собеседников понимал по-своему.

– А Витька его – ты Витьку Михалыча помнишь, продавцом у него работал – вроде мужик толковый, но тоже вольта словил. Пить бросил, обрати внимание – сам, потом помыкался-помыкался и тоже из города свинтил. Как все, говорит, за рассветом вдогонку.

– Нехило сказано, – дохлёбывая борщ, вставил гость между всё ускоряющимися взмахами последних ложек. – Тёть Катю в общую круговерть не затянуло?

– Ей нельзя, ещё пропадёт без меня. Тут твоя тётя Катя, только мы поцапались как всегда. Сегодня из-за свечки – я хотел новую начать, а она мне «сначала эту дожги». Короче, моя чумарелли к себе на фазенду ночевать ушла, это я так бывшую тонькину квартирку зову. Кстати! О птичках! Тонька ж нам письмо прислала. Так, а ну обожди, щас найду!

Старик переключился на собрание книг, эволюционировавшее за годы из домашней библиотеки в отлаженную систему законспирированных тайников, преимущественно для одиночных денежных купюр крупного номинала. Выборочно наклоняя тома за корешки по ему одному известной схеме, он принялся какие-то извлекать, хлопотливо заглядывая под обложки.

– Только это не письмо, а «шифровка радистки Кэт». Оно по-моему на фарси… или суахили… но буквы наши. Мы со своими-то куцыми умишками не разобрались, а у тебя должно получиться, ты же английский, помнишь, учил. Люсьен перепробовала и справа налево, и снизу вве… Кстааати, – прервавшись на полуслове, обернулся к гостю старик, – я тебе ещё не сказал? Твоя Люська же здесь. Да-а, сошлась с тонькиным гаишником, теперь вместе живут. Тут недалеко… – И, искусительски помедлив, добавил: – Она сейчас дома… хочешь, могу позвать?

Но Фёдор отрицательно покривил щекой. Он с сытой ленцой пребывал в положении полувозлежа, из которого встречным предложением поторопил старика с поисками письма. – Письмо! – спохватился дед. – Итак, спокойствие, то-олько спокойствие. В Брейгеле его нет, в Фейхтвангере тоже. В «философов» я его точно сунуть не мог… Значит оно в трёхтомнике Борхеса… Тогда в Акутагаве… Или Монтене…

Письмо оказалось в томике «Тёмных аллей» Бунина. Оно было написано на абсолютном языке и начиналось неведомыми словами:

> Экатэ пэкатэ чукатэ мэ.

В нём Тоня в форме занимательного факта рассказывала о встрече в бамовских лесах их общего знакомого пса Ляли, на которой тот посетовал о провале затеи с соплеменниками. Племя четвероногих сородичей оказалось совершенно неспособным на добычу начал ума-разума, несмотря на богатейший опыт сожительства с человеком. Зато неожиданно легко кое-что прививалось лесному зверю и птице, день и ночь наводнявшим их любопытную колонию. Взлелеивались весьма смышлёные создания, вроде того же тихоокеанского Лебедя и Пьяного Ёжика из-под Чегдомына. И всё, весь листок – без привета и пока.

Долгожданный перевод весточки Пахома крупно разочаровал. Крупно. Он заявил, что чем пересказывать «этот фуфел» остальным домочадцам, как и он ждавшим традиционных строк о делах, здоровье и успехах в личной жизни, лучше наплетёт отсебятины. После чего взялся сокрушаться про кризис эпистолярного искусства, отмеченный просвещённым сообществом ещё в конце ХХ века, и про то, что жанр рухнет так глубоко, он, Пахом, лично от Тоньки никак не ожидал. И ещё, что этот прискорбный факт ни один образованный и начитанный человек в мире не сможет перенести, если срочно не плеснёт себе рюмаху портвешку.

Безучастно развалясь в кресле с раскинутыми руками, гость качался помахивая письмом и думал про то, что не видел бывшую соседку целую вечность. С тех пор, как Дыркин покинул Рябиновый дом, он слышал про Тоню всего раз, что она в Австралии. А раз она снова здесь, значит ещё свидятся. Тем более, что его детишки затеяли многовизитный тур по другим неочадам с заходом и к шуриковичам, и к ясноглазикам, дальше к памирским мультфилимам (Дыркин на миг остановил качалку, мысленно уточняя маршрут. «…Тудым-тудым… тудым… через этих… затем тихосвятики… да?…да… и к тем… Всё правильно.»), а это всё крупные центры притяжения, где кого только не встретишь.

– А сказать, кто почту принёс? – продолжил старик, опрокинув стаканчик. – Шпендик! Обрати внимание – росточком с табуретку, а ответственный как начальник Чукотки. Наотрез отказался перекусить с дороги, говорит, время не ждёт, надо срочно в Европу. Уловил? «В Европу» и «срочно». Мне б такую спешку в молодости, глядишь и жизнь по-другому бы сложилась.

– Наверное Любим. Но не который с юнь-кораньских сопок, а анюйский удэгейчик, у Тони только с ним шефский тандем. А-а, мелкий же, говоришь… тогда это Марик, его светозарский друган. Мы тож весной в «тех степях» будем, мои на балтику собрались по обмену опытом. У нас целое турне, только неспеша конечно. Для начала в Амурку к завитинским мудренятам и далее по списку.

– Что, тоже по детишкам? – скептически хмыкнул дед. Подогретый портвейном ум начал раскручивать в Пахоме маховик спорщика-правдоискателя. – Ну откуда у детей опыт, они жизни даже ещё не видели.

Вместо ответа Дыркин внезапно показал на старинный телевизор, служивший Пахому стулом:

– О, этот, этот! – и обрадованно пощёлкал пальцами для стимуляции памяти. – Который говорит и показывает!

– Телек? – равнодушно подсказал дед.

– Он! Забыл уже как называется, сто лет их не видел.

– Слушай, Федька, а как вы все по стране без карт гарцуете? – не унимался Пахом. Для уяснения всей этой новой повседневной небывальщины, свалившейся на жизнь простого трудового пенсионера, патриархальное стариковское восприятие требовало какой никакой внятности житейского свойства. В то время как рассказы Дыркина упорно тянули понимание в туманности иррационального заумняка. – Или вот ночью, как на местности без приборов ориентируетесь?

– Да элементарно, у нас Ярослав круглосуточный поводырь.