# День Правды

Александр Сосновский

Повесть «День правды» — это смелое переосмысление литературных мотивов мистического реализма в контексте альтернативной реальности России 2036 года. Магические элементы переплетаются с острой социальной сатирой, а вечные вопросы о природе добра и зла, правды и лжи обретают новое звучание в эпоху «постправды» и информационных манипуляций.

Что произойдет, если завеса лжи внезапно спадет? Готово ли общество к правде о самом себе? И что останется после того, как «профессор каллиграфии» и его свита покинут город?

0320

## ПРЕДИСЛОВИЕ


В ваших руках – вещественное доказательство по делу, которого официально не существует. Физическая форма этой книги бросает вызов законам материального мира. Лабораторный анализ показал, что переплет изготовлен из кожи неизвестного науке биологического вида, а структура бумажных листов меняется в зависимости от того, кто берет том в руки. Возраст чернил скачет от нескольких дней до по меньшей мере двух тысяч лет.

Но главное – текст. Эксперты-лингвисты утверждают, что почерк меняется от страницы к странице. Некоторые свидетели (ныне находящиеся на принудительном психиатрическом лечении) клянутся, что текст в книге переписывает сам себя в режиме реального времени.

Официальная хроника Москвы рубежа весны-лета 2036 года объясняет случившееся массовым психозом, хакерской атакой беспрецедентного масштаба и климатической аномалией. Эта рукопись предлагает иное объяснение. Она начинается со встречи двух литераторов на Тверском бульваре. Встречи, которая запустила цепь событий, навсегда изменивших реальность. Читайте быстро. Никто не знает, какие слова проступят на этих страницах завтра.

М. Островский, 2036 год.

## ГЛАВА 1. Странный визит


Никто не сумел бы объяснить, что случилось с московским небом в тот майский вечер. Оно налилось тяжелой, свинцовой синевой, словно густые чернила затянули купол над городом, и, казалось, готово было рухнуть на уставшие улицы. Солнце, однако, продолжало упрямо бить в стеклянные башни делового центра, разбрасывая по асфальту ослепительные блики, от которых у прохожих начинала нестерпимо ныть затылок.

Москва задыхалась от аномальной жары. Температура третий день держалась выше тридцати градусов. Климатологи в утренних шоу разводили руками, рассуждая о сдвигах течений, а москвичи искали спасения в тени редких деревьев.

Тверской бульвар, некогда тихое место, окончательно превратился в витрину нового времени. Старые липы соседствовали с умными лавочками, заряжающими смартфоны от солнечных батарей. Вдоль аллей тянулись кофейни, где бариста с биомеханическими татуировками готовили напитки сложнее химических формул, а вместо бумажных меню над столиками мерцали полупрозрачные голограммы.

На одной из немногих уцелевших деревянных скамеек сидели двое. Бескудников, главный редактор портала современной прозы, и Штейн, владелец крупного агентства нейромаркетинга. Их еженедельные встречи здесь были странной традицией, реликтом университетской дружбы, когда оба еще верили, что литература способна менять мир.

– Литература мертва, Ваня. Прими это как метрику, – Штейн не отрывал взгляда от прозрачного планшета, где цветными змеями пульсировали графики вовлеченности аудитории. – Я на днях анализировал твою статистику. Живые авторы проигрывают алгоритмам по всем фронтам.

Штейн, крепкий, коротко стриженный мужчина в функциональном поло из дышащей ткани, раздражал Бескудникова своей монументальной уверенностью.

– Наша шестая версия алгоритма собирает роман под целевую аудиторию за четыре минуты, – продолжал Штейн. – Она вставляет клиффхэнгеры ровно каждые восемьсот знаков. Она знает, когда читательница хочет поплакать, а когда – получить дозу эндорфина. Зачем тебе эти графоманы с их творческими кризисами и дедлайнами?

Бескудников, худощавый мужчина в помятом льняном пиджаке, поморщился.

– Вчера я читал текст, сгенерированный твоей машиной. Безупречный язык. Выверенная арка персонажей. Сюжет – не оторваться. А дочитал – и будто пластика наелся, – Бескудников снял очки в тонкой оправе и устало потер переносицу. – Это анатомически совершенный труп, Дима. Твоя нейросеть блестяще имитирует страдание, но она никогда не плакала. У текста нет души.

– Душа? Кому нужна душа, если читатель дает конверсию? – Штейн снисходительно усмехнулся. – Люди поглощают контент в метро, между двумя зум-коллами. У них горизонт концентрации внимания – шесть минут. Им нужен быстрый дофамин, а не экзистенциальные муки. Ты хранитель музея, Ваня. Только экспонаты сгнили.

Бескудников хотел резко ответить, но слова застряли у него в горле.

По аллее к ним приближался человек.

В нем не было ничего откровенно пугающего, но вокруг него словно образовалась зона отчуждения – люди, уткнувшиеся в гаджеты, бессознательно расступались, спинами чувствуя его приближение. Это был высокий господин в идеально скроенном светло-сером костюме-тройке. Его лицо казалось выточенным из бледного камня, а в руках он держал трость с набалдашником в виде головы ворона. Но главным были глаза – один черный, как безлунная ночь, другой – пронзительно-зеленый, с золотой искрой.

Мужчина шел неторопливо, словно время принадлежало только ему.

– Извините, – произнес незнакомец, остановившись перед скамейкой. Голос его был глубоким, с бархатными, почти гипнотическими нотками и легким, нездешним акцентом. – Не подскажете ли, как мне пройти в «Дом литератора»?

Штейн, недовольный тем, что его отвлекли, привычным жестом поднял прозрачный планшет, встроенные камеры которого автоматически идентифицировали собеседников, подтягивая их профили из сети.

И тут техника сошла с ума.

На экране планшета лицо незнакомца не захватывалось в зеленую рамку. Вместо этого алгоритм начал лихорадочно перебирать варианты. Изображение поплыло, выдавая вместо лица человека то античную театральную маску, то рыцарский шлем, то просто провал из белого шума. В углу экрана замигала красная строка: BIO-ID: ERROR. AGE: 9999+ YEARS. CONNECTION SEVERED.

Планшет в руках Штейна внезапно нагрелся так, что обжег пальцы. Маркетолог тихо выругался и бросил устройство на скамейку.

– Перегрелся на солнце, – пробормотал Штейн, дуя на пальцы, но в его голосе проскользнула неуверенность. Он поднял взгляд на незнакомца. – В «Дом литератора»? Вы ошиблись столетием, уважаемый. Там давно ничего нет. Если ищете модное место – вам в «Butler» на Патриарших.

Незнакомец улыбнулся. От этой улыбки по спине Бескудникова пробежал ледяной сквозняк, что было физически невозможно при тридцатиградусной жаре.

– Ошибся столетием? Как любопытно, – произнес господин с тростью, слегка склонив голову. – А я получил приглашение именно туда. Стало быть, писатели в вашей Москве больше не собираются вместе?

– Писатели? – фыркнул Штейн, пытаясь вернуть себе привычную самоуверенность. – Теперь все контент-мейкеры. Колумнисты. Промпт-инженеры.

– Колумнисты… – незнакомец попробовал слово на вкус. – Маленькие тексты, созданные машинами для маленьких людей с маленькими мыслями. Как прискорбно.

Фраза прозвучала как приговор. Штейн нахмурился, собираясь резко ответить, но в этот момент небо словно треснуло пополам.

Раздался оглушительный, сухой удар грома. На безоблачном от зноя небе не было ни единой тучи, но звук был такой силы, что с лип посыпались листья, а в кофейнях зазвенели стеклянные витрины. Люди вокруг замерли, испуганно задирая головы.

Штейн вздрогнул. Бескудников инстинктивно вжался в скамейку. И только странный господин даже не моргнул. Он окинул взглядом сверкающие башни вдали, затем посмотрел на литераторов.

– Погода в Москве всегда была капризной, – спокойно заметил он. – Впрочем, как и ее жители. Простите за нескромный вопрос… А как в вашей передовой реальности обстоят дела с квартирным вопросом?

Вопрос был настолько неуместным и архаичным, что Бескудников оторопел. Но Штейна, расстроенного сгоревшей техникой и внезапным громом, прорвало.

– Как обстоят? Великолепно! – с сарказмом бросил он. – Ипотека на тридцать лет под грабительский процент. Клетка в «Москва-Сити» стоит столько, что я до пенсии буду принадлежать банку. Инфраструктура блестит, а за квадратный метр люди готовы глотки грызть. Вас устроил такой ответ?

В глазах незнакомца мелькнуло неподдельное, почти детское предвкушение. Глаза ворона на его трости, казалось, блеснули в ответ.

– Люди по-прежнему готовы грызть глотки, – удовлетворенно констатировал он. – Восхитительно. Декорации стали стеклянными, но суть осталась прежней. Пожалуй, я задержусь здесь на неделю-другую. Гастроли обещают быть крайне… увлекательными. В прошлый раз было весьма недурно.

Он прикоснулся двумя пальцами к полям шляпы, которой, как мог бы поклясться Бескудников, секунду назад на его голове не было, и неспешно пошел прочь по аллее.

Бескудников смотрел ему вслед. Тень незнакомца, падавшая на асфальт, вела себя вопреки законам оптики: она вытягивалась сильнее, чем положено, и двигалась с легким запаздыванием, словно жила своей отдельной, мрачной жизнью.

– Чертовщина какая-то, – выдохнул Штейн. Он попытался разблокировать свой планшет, но экран почернел и покрылся мелкой сетью трещин, которых раньше не было. Микрочипы внутри тихо плавились, издавая запах озона и паленого пластика. – Сумасшедший реконструктор. Причем с какой-то глушилкой электроники в кармане.

Бескудников не ответил. Ему показалось, что воздух вокруг них изменил плотность. Упоминание «Дома литератора», трость, разные глаза, этот пробирающий до костей голос… Образ складывался в картину, в которую образованный человек двадцать первого века верить отказывался.

Но опровергнуть ее он не успел. Из кустов акации, прямо на асфальтовую дорожку, совершенно бесшумно выскользнул доберман аномальных размеров. Его шерсть не просто была черной – она казалась сотканной из абсолютной, поглощающей солнечный свет тьмы, словно в пространстве вырезали пустой силуэт.

Пес сел напротив скамейки и окинул онемевших приятелей тяжелым, немигающим взглядом. Его глаза светились тусклым синим светом, напоминая объективы камер слежения. Он не издал ни звука, но на потухшем экране мертвого планшета Штейна сквозь сеть трещин сама собой вспыхнула фраза: «Даже не думайте бежать».

Прежде чем литератор успел вдохнуть, доберман мягко развернулся и побежал вслед за человеком в сером костюме, не оставляя на пыльном асфальте следов.– Дима, – прошептал Бескудников пересохшими губами. – Ты… ты это видел?

– Что я должен был рассмотреть на этом перегретом парнике?! – сорвался Штейн, добивая мертвый планшет.

Но он видел. В его глазах отражался тот же первобытный ужас, что сейчас холодными пальцами сжимал сердце Бескудникова. Граница между уютной цифровой реальностью и древним вымыслом только что рухнула у них на глазах.

## ГЛАВА 2. Сбой системы


Все началось с тишины. Не той умиротворяющей тишины, что бывает ранним утром, а вакуумной, неестественной паузы, словно кто-то нажал кнопку «Mute» на пульте управления всем районом.

А затем мир сорвался с цепи.

Умные часы на запястье Штейна издали пронзительный, сверлящий писк и раскалились так, что он с ругательством сорвал их и отшвырнул в траву. Корпус часов тут же вспучился, экран пошел черными пятнами мертвых пикселей.

Бескудников инстинктивно сунул руку в карман пиджака – его смартфон вибрировал в судорожном, рваном ритме, словно пытался вырваться наружу. Литератор вытащил аппарат: стекло отслоилось, а из-под него сочилась густая, темная жидкость, удивительно похожая на чернила.

Вокруг началась цепная реакция. Посетители модных кафе у пруда вскакивали со своих мест, тряся обожженными руками и бросая на землю дымящиеся гаджеты.

– Какого дьявола… ЭМИ-удар? Хакерская атака? – Штейн пятился от скамейки, озираясь по сторонам обезумевшим взглядом человека, чья религия – стабильность и предсказуемость – только что рухнула.

И тут взорвался фонтан.

Вода не просто брызнула вверх. С оглушительным низким гулом многотонная масса жидкости взмыла на высоту десятиэтажного дома и… застыла. Она не падала вниз. Вода извивалась, закручиваясь в спирали, вопреки гравитации, образуя в воздухе гигантскую дрожащую колонну. В ее толще внезапно проступило искаженное, мучительное человеческое лицо с зияющим ртом, беззвучно кричащим на задыхающийся от жары город.

Люди завизжали. Молодая девушка за соседним столиком, не выпуская из рук оплавленный телефон, попыталась побежать, но споткнулась. Бескудников с ужасом увидел, как ее тщательно уложенные волосы вдруг начали шевелиться, словно живые змеи, сами собой сплетаясь в тугую, архаичную косу. Девушка кричала, скребя ногтями лицо, но никто не бросился ей на помощь – паника была абсолютной.

Сквозь этот хаос, сквозь вой сирен и крики, прорезался звук скрипки.

Он был резким, фальшивым, визгливым, но обладал невероятной проникающей силой. Мелодия казалась издевательской деконструкцией старинного вальса.

Бескудников обернулся. По аллее, прямо на них, двигалась та самая процессия. Впереди плавно, практически не касаясь земли, скользил человек, чей силуэт слегка мерцал, словно видео с нестабильным битрейтом. На нем был ослепительно-белый, стерильный костюм без единого шва. Лицо незнакомца скрывала гладкая хромированная маска-визор, в которой панорамно отражалась вся паника улицы. В его руках пульсировал сгусток плотного синего электричества, который он разминал длинными пальцами, как глину. При каждом движении этих пальцев фонари над аллеей беззвучно лопались, осыпая асфальт стеклянным дождем, а смартфоны в руках прохожих вспыхивали и гасли.

За ним следовал черный, как мгла, доберман, а замыкал шествие высокий господин с тростью.

– Я свихнулся. Это коллективный психоз. Нам что-то распылили, – бормотал Штейн, хватая Бескудникова за плечо. Пальцы рекламщика впились в ткань пиджака, как тиски. – Смотри на добермана! Ваня, он… он не оставляет следов!

Внезапно Визор взмахнул пульсирующим сгустком энергии, указывая на небо.

Воздух над прудами пошел рябью, как перегретый асфальт. Сквозь стеклянные фасады современных высоток начали проступать призрачные, но до жути плотные силуэты старой Москвы. Снесенные купола церквей, покосившиеся избы, силуэты извозчиков. Две эпохи наложились друг на друга, вызывая приступ тошноты от визуального диссонанса.

На фоне этого хроно-коллапса прямо в небе вспыхнула проекция. Это не была лазерная голограмма, к которым привыкли москвичи. Буквы горели в воздухе живым, багровым огнем:

ЦЕРЕМОНИЯ НЕОСПОРИМОЙ ПРАВДЫ

ТЕАТР «ВЕРНИСАЖ ИСТИНЫ». СЕГОДНЯ В 20:00

МАЭСТРО КАЛЛИГРАФ

«Ваша биометрия – ваш билет. Оплата – вашими тайнами».

Штейн, дрожащими руками, извлек из внутреннего кармана старый, кнопочный телефон – «звонилку» без выхода в интернет, которую он держал для параноидально секретных переговоров.

Экран олдскульного телефона, не подключенного ни к одной современной сети, засветился мертвенно-зеленым светом. На нем высветилось сообщение:

«Дорогой Дмитрий Сергеевич! Вам забронировано место в первом ряду. P.S. Тот офшор вам не поможет. Ваш покорный слуга, Визор».

Штейн побелел так, что стал сливаться со своей белой рубашкой.

– Откуда… откуда они знают? – прохрипел он, роняя телефон. Кусок пластика ударился об асфальт и разлетелся на куски, но на одном из осколков экрана упорно продолжало светиться слово «Визор». – Я ухожу. Бежим, Ваня!

Он развернулся и бросился в сторону Большой Бронной. Пробежал тридцать метров и вдруг рухнул на колени, врезавшись во что-то невидимое. Бескудников с леденящим ужасом наблюдал, как его друг колотит кулаками по пустому воздуху – словно пространство свернулось в петлю, возвращая его обратно.

И тут на экранах всех уцелевших в округе устройств – на медиафасаде «Известий» вдалеке, на терминалах оплаты, на приборных панелях заглохших электромобилей – замигала одна и та же фраза. Она не просто светилась, она пульсировала в такт бьющемуся пульсу:

«ПРАВДА СУЩЕСТВУЕТ, ДАЖЕ ЕСЛИ ЕЁ ОТРИЦАЮТ МИЛЛИОНЫ»

Люди падали на траву, закрывая головы руками, кто-то молился, кто-то пытался выцарапать себе глаза, не в силах вынести перегрузки реальности.

А Бескудников стоял неподвижно. Страх, сжимавший его секунду назад, вдруг уступил место странной, холодной ясности. Его взгляд зацепился за единственного человека, который, казалось, не обращал внимания на апокалипсис.

На скамейке, всего в десяти шагах от него, сидел благообразный старик в старомодных круглых очках. Одетый в потертый, но добротный костюм начала прошлого века, дед умиротворенно водил перьевой ручкой по страницам толстого блокнота. Он не обращал внимания ни на висящую водопадом воду, ни на пылающие надписи.

Бескудников, сам не понимая почему, сделал шаг к нему. Невидимая стена, остановившая Штейна, его пропустила. Он подошел вплотную и заглянул в блокнот.

На бумаге был безупречно точный набросок происходящего. Но с одним отличием: старик рисовал не то, что было сейчас. Он рисовал то, что будет через мгновение. Линии складывались в фигуру Штейна, пытающегося пробить невидимую стену, и Бескудникова, стоящего рядом.

Старик поднял светлые, водянистые глаза и тепло улыбнулся. Запахло почему-то старой библиотечной пылью и воском.

– Называйте меня Летописцем. А то вы все пытаетесь найти этому алгоритмическое объяснение, – его голос звучал тихо, но перекрывал и вой сирен, и визг скрипки. – Я просто фиксирую баги в системе. Мне позволено быть здесь, когда Он возвращается.

– Кто возвращается? – голос Бескудникова был сухим, как пепел. – Дьявол?

Старик тихонько рассмеялся, аккуратно закрывая колпачок ручки.

– Люди так любят вешать ярлыки. Дьявол, вирус, инопланетяне… Называйте его силой энтропии. Или механизмом отладки. Он приходит, когда критическая масса вашей лжи грозит разорвать ткань мироздания. Переломные времена, господин литератор. Вы ведь сами хотели, чтобы литература снова обрела душу?

Бескудникову показалось, что земля уходит из-под ног. Разговоры о душе в модном кафе, компромиссы в редакции, мертвые тексты нейросетей – все это вдруг показалось таким мелким перед лицом существ, которые ломают физику одним движением смычка.

– Это не шоу, – прошептал Бескудников.

– Шоу? – Летописец встал. Его фигура на мгновение показалась полупрозрачной, сквозь пиджак блеснули огни полицейской мигалки. – Нет, мой друг. Это генеральная уборка. Вы хотели правды? Вы захлебнетесь ею.

Старик шагнул в толпу бегущих людей и просто исчез. Растворился, как стертый файл.

На скамейке, где он только что сидел, осталась лежать книга. Тяжелая, в потемневшем от времени кожаном переплете. Бескудников, повинуясь какому-то животному трансу, протянул руку и коснулся обложки. Кожа была теплой. На мгновение ему показалось, что под пальцами бьется редкий, тихий пульс.