Эдвард Томпсон
Виги и охотники. Происхождение Черного акта 1723 года

E. P. Thompson

Whigs and Hunters. The Origin of the Black Act

© E. P. Thompson, 1975

© Н. Л. Лужецкая, перевод с английского, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

О российском издании книги Эдварда Палмера Томпсона «Виги и охотники» [1]

Евгений Акельев, Михаил Велижев

В ноябре 2022 года редакторы серии «Микроистория» обратились к Карло Гинзбургу с вопросом: какую классическую «микроисторическую» монографию, неизвестную российской читающей публике, он бы посоветовал перевести на русский язык в первую очередь? В ответ Гинзбург рекомендовал нам издать книгу Э. П. Томпсона «Виги и охотники: происхождение Черного акта 1723 года».

Вряд ли Гинзбург мог знать, что Эдвард Палмер Томпсон (1924–1993)[2], один из самых влиятельных историков XX века, оказавший несомненное влияние как на итальянскую микроисторию[3], так и на Alltagsgeschichte[4], российской публике совершенно неизвестен: на русский язык не переведена ни одна его работа! Но все же выбор Гинзбурга нас несколько удивил. Действительно, монография «Виги и охотники» была напечатана в 1975 году, когда микроистория как особое методологическое поле еще не сформировалась[5]. Насколько публикация этой книги уместна именно в книжной серии «Микроистория»?

Вспомним, что 1975 год в мировой историографии – год особенный. Именно в этом году Эммануэль Ле Руа Ладюри опубликовал свою знаменитую книгу «Монтайю», в то время как Гинзбург готовил к печати монографию «Сыр и черви» (1976). Обе работы, давно и хорошо известные российскому читателю[6], впоследствии станут «микроисторической» классикой. Эти экспериментальные книги предлагали читателю непривычный взгляд на анализируемый предмет. Приближенный масштаб исследования позволял в мельчайших деталях реконструировать социальные отношения, ментальность и структуры повседневности в маленькой окситанской деревушке начала XIV века (в случае Ле Руа Ладюри) или картину мира одного итальянского мельника XVI века (в случае Гинзбурга), увидеть то, что при более дистанцированном наблюдении заметить невозможно. Между тем в тот момент сами авторы еще не знали, что их книги скоро превратятся в работы, с которых будет отсчитываться начало нового исторического направления. К таким же образцам «микроистории до микроистории», несомненно, следует отнести и книгу Томпсона, которую читатель держит в руках.

Но прежде чем познакомить читателя с «Вигами и охотниками» и пояснить, почему монографию Томпсона справедливо поставить в один ряд с великими книгами Ле Руа Ладюри и Гинзбурга, необходимо вкратце описать историю ее появления на свет.

В 1965 году Томпсон, к тому времени уже прославившийся своей новаторской книгой «Становление английского рабочего класса» (1963), получил возможность создать в Уорикском университете Центр изучения социальной истории (Centre for the Study of Social History), который он сам и возглавил[7]. Сотрудники Центра приступили к реализации очередной новаторской идеи Томпсона – исследованию социальной истории преступности в Англии XVIII века, предполагавшему комплексное изучение уголовных законов, государственной идеологии и народных представлений о социальной справедливости. В качестве результата проекта планировалась совместная книга, которая была опубликована в 1975 году: речь идет о давно ставшем классическим сборнике статей «Роковое дерево Альбиона: преступление и общество в Англии XVIII века»[8]. Для этой книги Томпсон должен был написать статью о происхождении так называемого Черного акта 1723 года.

Черный акт – это уголовный закон, принятый английским парламентом в нескольких чтениях в мае 1723 года и значительно расширивший применение смертной казни в отношении имущественных преступлений. Акт был направлен против браконьеров, которые чернили свои лица (поэтому их называли «черными») и вторгались в частные леса, в том числе в королевские резиденции, где охотились на оленей и другую живность, одновременно с этим уничтожая знаки собственности и прочую инфраструктуру владельцев: ограждения, загоны для скота и прочее. Черный акт – это самый суровый уголовный закон, причем не только в истории Англии, но, может быть, и во всей европейской истории раннего Нового времени. По этому закону можно было отправить на виселицу любого пойманного в частном лесу человека, имевшего какие-либо признаки маскировки. В английском парламенте, принявшем этот драконовский закон, в то время доминировали виги (откуда и название – «Виги и охотники»).

Томпсон взялся написать для «Рокового дерева Альбиона» статью о происхождении этого печально известного уголовного закона. Однако в ходе исследования он оказался настолько увлечен многочисленными деталями этой истории, что работа растянулась на много лет, а итогом стала не статья, а солидная книга[9].

Осмысляя в предисловии к монографии свой опыт, Томпсон назвал исследование экспериментальным, отличающимся от классической модели научной монографии. Действительно, как правило, историки, прежде чем приступить к исследованию, читают научную литературу об исследуемой эпохе, стремясь усвоить сложившиеся в науке представления об историческом контексте; а только потом, в ходе работы с источниками, они вносят собственные корректировки в общие научные представления о предмете. Томпсон поясняет, что проводил свое исследование совершенно иначе:

Я был похож на парашютиста, приземлившегося в неизвестной местности: освоив сначала всего несколько ярдов земли вокруг себя, я постепенно расширял свои вылазки во всех направлениях… Один источник приводил меня к другому; но и каждая рассматриваемая проблема влекла за собой следующую. Охотники на оленей в Виндзорском лесу привели меня к лесным властям, к царедворцам с их парками, а от них к Уолполу [глава правительства. – Е. А., М. В.], к королю (и к Александру Поупу [поэт, противник вигов. – Е. А., М. В.]). Охотники на оленей в Хэмпшире – к епископу Трелони и его управляющим… Охотники же на оленей в окрестностях Лондона гораздо более прямыми путями, чем можно было ожидать, снова привели меня к Уолполу. Продолжая каждую линию исследования, я откладывал на довольно позднюю его стадию свое знакомство с имеющимися трудами историков[10].

Подчеркнем, что речь идет не об экономии времени или лени (написание этой книги стоило Томпсону «пяти или шести» лет жизни и огромных усилий!), а о сознательной исследовательской стратегии, обусловленной стремлением «увидеть английское общество 1723 года таким, каким видели его сами жители, „снизу“»[11]. Именно поэтому историк до последнего «избегал попытки описания общества в целом – так, как я бы мог представить его на основе разработок предшественников»[12].

Здесь стоит заметить, что само выражение «история снизу» (history from below) было придумано Томпсоном за несколько лет до написания «Вигов и охотников»: так он назвал обзор литературы по рабочей истории, опубликованный в литературном приложении к журналу «Таймс» в 1966 году[13]. И это выражение закрепилось в историографии, обозначив целое научное направление, начало которому положила упомянутая выше книга Томпсона «Становление английского рабочего класса» (1963). Новаторство этой книги заключалось в том, что Томпсон предложил совершенно новый взгляд на историю рабочих. До Томпсона историки писали о рабочем классе преимущественно с позиции власти, причем многие делали это, даже того не осознавая, а просто следуя за источниками: прессой, делопроизводством, статистикой, которая создавалась в органах власти для обслуживания их интересов. В отличие от такого взгляда, который можно назвать «историей сверху», Томпсон первым поставил задачу рассмотреть значимые социальные процессы «снизу», то есть с позиции народных масс. Книга «Виги и охотники» развивает этот подход. И именно здесь мы видим сходство теоретических принципов Томпсона с методологической программой микроисториков. Известный историк и специалист по историографии Франческа Тривеллато пишет по этому поводу:

Томпсон всегда подчеркивал глубокую связь между собственной научной и политической деятельностью… Однако куда реже он признавал, что в 1960-е и 1970-е годы его объединяли с известными историками, специалистами по континентальной Европе, начиная с Натали Земон Дэвис и Карло Гинзбурга, общая тема (народная культура в Новое время) и общий метод (инструментарий культурной антропологии). Подобно Томпсону, эти специалисты стремились услышать голоса неграмотных или малограмотных крестьян внутри обширного корпуса письменных и визуальных свидетельств… Подобно Томпсону, они намеревались освободить крестьян от «чрезмерно снисходительного отношения потомков» [выражение самого Томпсона. – Е. А., М. В.], избавить от обвинений в атавизме и иррациональности, категорий, в рамки которых их заключили тогдашние элиты и последующие исследователи фольклора. Однако, в отличие от Томпсона, континентальных историков больше интересовал синхронный анализ, нежели стремление датировать переход к капиталистической модерности[14].

«Виги и охотники» позволяет несколько скорректировать последнее утверждение Тривеллато: в этой книге Томпсона мы видим прежде всего работу с синхронией, с событиями, происходившими в ограниченный отрезок времени, с использованием метода «thick description», «насыщенного описания», если пользоваться терминологией американского антрополога Клиффорда Гирца[15]. Как нам представляется, именно сближение подходов социальной истории и культурной антропологии в монографии Томпсона и делает это исследование актуальным для микроисторической традиции[16].

Впрочем, монография Томпсона – это не только «история снизу». Это еще и филигранное исследование процесса появления и практического применения отдельного уголовного закона под микроскопом, в мельчайших деталях. Для этого автору потребовалось привлечь огромное количество документов, преимущественно архивных. Любопытно отметить, что известный американский юрист и политический активист Стотон Линд, который повстречался с Томпсоном на одном приеме в Нью-Йорке в 1966 году, запомнил, как известный британский историк-марксист с презрением говорил о своих коллегах-историках, «не развязавших ни единой веревки от архивных папок с рукописями». «В моей голове возникла картина: в British Home Office лежат стопки с рукописями, каждая из которых перевязана веревкой», – вспоминал о Томпсоне Линд[17]. При написании книги о Черном акте Томпсон развязал сотни таких веревок с рукописями. Количество архивохранилищ Великобритании, которые ему удалось исследовать, поражает воображение.

Проанализировав в мельчайших деталях исторический, социально-экономический и политический контекст появления Черного акта, а затем и практику его применения, Томпсон приходит к неожиданному выводу. Столь суровый закон, направленный на защиту собственности верхушки общества, вовлек в дискуссию о законах и справедливости широкие слои населения. Принявшие акт виги стремились к тому, чтобы «создать образ правящего класса, который сам подчинен верховенству закона и легитимность которого основана на справедливости и универсальности этих правовых форм». Но в итоге сильные мира сего стали «пленниками своей собственной риторики»: «они играли в игры власти по правилам, которые их устраивали, но они не могли нарушать эти правила, иначе вся игра была напрасна». Таким образом, Черный акт имел неожиданный «отложенный эффект» для «множества мужчин и женщин, которые сами фактически пользовались правами мелкой собственности или землепользования в сельском хозяйстве – правами, определение которых было немыслимо без форм закона»[18].

Так тщательное исследование дотошного историка-марксиста Томпсона позволило отвергнуть тезис структурного марксизма о том, что право – это надстройка, которая служит исключительно тому, чтобы правящий класс поддерживал собственное господство. Исследование Томпсона убедительно показывает, что в Англии XVIII века это было совсем не так. Создание пусть и жестких, но единых для всех правовых рамок способствовало торжеству принципа законности в английской общественной системе, что в конечном счете привело к ограничению произвола самой правящей элиты.

Наконец, следует обратить внимание и на другую особенность стиля Томпсона, которая, как нам кажется, необычайно сближает его метод с подходами итальянских микроисториков: это постоянная рефлексия над своей работой, стремление подняться над материалом и понять, что дает взгляд на историю «снизу» для осмысления крупных исторических проблем. Приведем одну цитату из книги:

…я сижу в своем кабинете, в возрасте пятидесяти лет, стол и пол завалены кипами накопившихся за пять лет выписок, ксерокопий, забракованных черновиков, часы снова показывают за полночь, и в момент озарения я вижу себя ходячим анахронизмом. Зачем я потратил эти годы на выяснение того, что в основных чертах известно и без всякого исследования? И не все ли равно, кто давал пастору Пауэру его инструкции, какие формулировки привели Вулкана Гейтса на виселицу и как безвестному ричмондскому трактирщику удалось избежать смертного приговора, уже вынесенного служителями закона, премьер-министром и королем?[19]

Ответом на эту серию вопросов служит сильный концептуальный тезис о двояком характере закона как инструменте угнетения и как интеллектуальной среды, в которой формируется мировоззрение английских граждан (об этом мы уже писали выше). Таким образом, Томпсон выходит на метауровень, не только размышляя о своем материале, но и показывая, как происходит в исторических исследованиях переход от микро- к макроуровню, когда исключение из правила высвечивает новые аспекты самого правила, а отдельный случай выводит на значимые обобщения. В этом смысле Томпсон оказывался прямым предшественником микроисторического метода, который, напомним, вовсе не сводится к подробному и тщательному анализу отдельных эпизодов или текстов прошлого, но состоит в приеме, которым так славятся Карло Гинзбург, Джованни Леви и Натали Земон Дэвис: подниматься от частного к общему, выдвигая на основе case studies гипотезы о «больших» проблемах исторической науки и затем строго проверяя свои предположения.

– Господи Иисусе! – сказал сквайр. – Вы хотите отправить двух человек в смирительный дом за какую-то ветку? – Да, – сказал адвокат, – и это еще большое снисхождение: потому что, если бы мы назвали ветку молодым деревцем, им обоим не избежать бы виселицы.

Генри Филдинг. История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса [пер. Н. Вольпин]

Предисловие

Эта книга в некотором смысле является экспериментом в историографии, впрочем – экспериментом такого рода, который вряд ли может встретить одобрение. Пять или шесть лет назад, когда я работал в Уорикском университете, наша группа приступила к подготовке книги по социальной истории преступности в Англии XVIII века. Я опрометчиво вызвался представить статью о происхождении Черного акта. Я ничего о нем не знал, но важная роль этого закона в истории права XVIII века навела меня на мысль о том, что для нашей работы в целом было бы крайне необходимо все-таки что-то выяснить. Я предполагал, что должно сохраниться достаточно документов, позволяющих без особых затруднений написать краткое исследование.

Это предположение оказалось неверным, и возникли значительные сложности. Юридическая документация центральных судебных инстанций, касающаяся процессов над «черными» браконьерами, была утеряна. Минимальная информация о них содержалась в единственном памфлете того времени. Пресса публиковала лишь скудные сообщения, причем некоторые из них оказались ложными. Очень непросто было составить хотя бы простое изложение событий. (И я до сих пор не уверен, что мне это удалось.) Еще большие сложности представлял их взвешенный анализ, потому что не только сами эти события, но и их контекст были утрачены для исторического знания. Так, данные прессы и разрозненные сообщения в официальных документах указывали на то, что Виндзорский лес стал центром каких-то беспорядков. Мне показалось, что эти инциденты свидетельствуют о недовольстве жителей лесных районов действием лесного законодательства. Но все авторитетные труды убеждали меня в том, что всякая власть закона в лесу (суды Суанимота[20] и т. п.) прекратила существование во времена Английской республики[21] и с тех пор никогда не возобновлялась. Поэтому мне пришлось начать с самого начала и реконструировать систему управления лесами, существовавшую в 1723 году. Аналогичным образом обнаружилось, что уолтхэмские «черные» браконьеры питали особую неприязнь к сменявшим друг друга епископам Винчестера, но по каким причинам – совершенно неизвестно, и вообще, об управлении и финансах церкви в начале XVIII века писали очень мало. Следовательно, снова обозначилась необходимость реконструировать теперь уже систему епископской администрации, чтобы понять, какое отношение к ней могли иметь «черные» браконьеры.

Особенно рискованными эти попытки делало то обстоятельство, что я не очень много читал о проблемах социальной истории до 1750 года и не занимался их изучением. Большинство историков в подобной ситуации благоразумно воздерживаются от таких авантюр. Обычно, приступая к новому исследованию (или параллельно с ним), человек очень много читает о рассматриваемом периоде, усваивая готовый контекст, предложенный предыдущими историками, даже если в результате своей работы он способен внести изменения в этот контекст. Я решил работать по-другому. Я был похож на парашютиста, приземлившегося в неизвестной местности: освоив сначала всего несколько ярдов земли вокруг себя, я постепенно расширял свои вылазки во всех направлениях.

Можно сказать, что три четверти этой книги (поскольку мое эссе вскоре стало слишком обширным для коллективной работы) основаны на рукописных источниках. Один источник приводил меня к другому; но и каждая рассматриваемая проблема влекла за собой следующую. Охотники на оленей в Виндзорском лесу привели меня к лесным властям, к царедворцам с их парками, а от них к Уолполу, к королю (и к Александру Поупу). Охотники на оленей в Хэмпшире – к епископу Трелони и его управляющим, к Ричарду Нортону – чудаковатому смотрителю Бира, и снова к Уолполу и его приспешникам. Охотники же на оленей в окрестностях Лондона гораздо более прямыми путями, чем можно было ожидать, снова привели меня к Уолполу. Продолжая каждую линию исследования, я откладывал на довольно позднюю его стадию свое знакомство с имеющимися трудами историков. Оказалось, что их очень мало, – конечно, пока я не добрался до литературы об Уолполе и о королевском дворе: здесь мое обращение к другим специалистам было вполне предсказуемым.

Мое начинание может показаться не столько «экспериментом в историографии», сколько попыткой кое-как довести дело до конца. Но я надеюсь, что оно представляет собой нечто большее. С тех пор как я прикоснулся к историям простых жителей лесных районов и по отрывочным свидетельствам их времени проследил те линии, которые связывали их с властью, сами источники заставили меня увидеть английское общество 1723 года таким, каким видели его сами жители, «снизу». Почти до конца этой книги я избегал попытки описания общества в целом – так, как я бы мог представить его на основе разработок предшественников. Конечно, я не могу претендовать на то, что подошел к этой теме без предвзятых мнений и заранее определенных суждений: разумеется, я не ожидал найти неиспорченное общество, в котором царит полная справедливость. Но метод и источники оказывали на мои заранее сложившиеся взгляды определенное влияние. Поэтому когда в последних главах этой книги я довольно мрачно смотрю на Уолпола, барона Пейджа или лорда Хардвика, как и на правовую систему и идеологию вигов в целом, то может быть, я вижу их почти такими, какими видел их тогда Уильям Шортер, фермер из Беркшира, или Джон Хантридж, владелец ричмондского постоялого двора.

Я не сомневаюсь, что специалисты по социальной истории начала XVIII века призовут меня к порядку, и весьма справедливо, за то, что иногда я совершал неумелые самодеятельные вылазки на их поле, и за то, что рассматривал вигов вразрез с принятыми по отношению к ним нормами. Не все англичане в 1723 году были мелкими лесными фермерами или «арендаторами по обычаю», и, без сомнения, попытка написания истории, увиденной их глазами, позволяет составить яркую, но необъективную картину прошлого. Кому-то, наверное, администрация Уолпола принесла пользу; но, прочитав большинство официальных документов и дошедших до нас газет за 1722–1724 годы, я так и не понял, кто бы это мог быть, кроме кружка собственных креатур Уолпола.

Я пишу это, чтобы подразнить профессора Пламба[22] и его последователей, труды которых многому меня научили. По крайней мере, работа по реконструкции дала результат, который всегда доставляет историку некоторое удовольствие. Она сделала нашим достоянием события, которые не только были утеряны для истории, но даже оставались, в сущности, неизвестными их современникам. Кое-что, конечно, они об этом знали: случайные обрывки слухов запечатлелись в частных документах, а значит, в обществе циркулировало гораздо больше информации, чем Уолпол разрешал публиковать в прессе. При этом изрядная часть ее была известна Уолполу, Таунсенду и Пакстону. Но даже они не подозревали ни о том, что писал преподобный Уилл Уотерсон в своей личной записной книжке, ни о том, как их преемники в будущем использовали Черный акт в новых обстоятельствах. В итоге получилось изложение хода событий, во многом уступающее тому, что было известно их современникам, но в каких-то отношениях превосходящее их знания.

Я пытался писать книгу в основном в таком же порядке, в каком вел свои исследования. Во-первых, здесь представлены контекст происходившего в Виндзорском лесу, последовательность событий и их анализ. Во-вторых, почти такая же процедура проделана в отношении истории лесов Хэмпшира и уолтхэмских «черных». Наконец, мы постепенно переходим к рассмотрению политических шагов и идеологии вигов в целом, а также к людям, которые разрабатывали Черный акт, и к закону, который они создали.

Настоящая работа изначально планировалась как раздел в сборнике исследований «Роковое древо Альбиона», который вышел в 1975 году под редакцией Дугласа Хэя, Питера Лайнбо и моей (Albion’s Fatal Tree, Allen Lane, 1975). И хотя она слишком разрослась для этой книги, во время ее подготовки я постоянно извлекал пользу из совместных дискуссий, обмена ссылками и критическими замечаниями, которые и послужили толчком к моему исследованию. Особенно помогали мне мои соредакторы, снабжая меня информацией и читая первоначальные наброски; помощь также оказывали все участники расширенного семинара, организованного в Центре изучения социальной истории Уорикского университета. В частности, я должен поблагодарить Дженет Нисон за указания на публикации в «Нортгемптон Меркьюри» и в других изданиях, Малкольма Томаса за библиографические рекомендации и Памелу Джеймс, напечатавшую на машинке окончательный вариант книги. Мой старый друг Э. Э. Додд выполнял для меня различные исследовательские поручения в Государственном архиве и в архиве графства Суррей. Говард Эрскин-Хилл, Тревор Гриффитс и Джон Битти были столь любезны, что прочитали мою рукопись и сделали замечания, а Пэт Роджерс (с которым я скрещиваю шпаги в тексте) держал меня в курсе своей собственной работы.

В ходе моего исследования десятки людей терпеливо отвечали на мои запросы, и я должен извиниться за то, что не смогу поблагодарить их всех по отдельности. Миссис Элфрида Мэннинг из Музейного общества Фарнхэма особенно помогла мне; я должен также поблагодарить преподобного Фрэнка Сарджента, ранее служившего в Бишопс Уолтхэме; миссис Монику Мартино из того же города; мистера А. П. Уитекера, городского архивариуса Винчестера; мистера Чарльза Ченевикса Тренча; мистера Джорджа Кларка (за сведения о виконте Кобхэме); мистера Джеральда Хаусона; мистера Дж. Ферарда и миссис Памелу Флетчер Джонс.

Джон Уолш, Эрик Джонс и А. Р. Мичелл прислали мне полезные справки. Особую благодарность я выражаю тем людям, которые позволили ознакомиться с их архивами и использовать их материалы: я должен выразить признательность за милостивое разрешение Ее Величества Елизаветы II ознакомиться с документами Стюартов в королевских архивах, а также с книгами приказов констеблей в ее библиотеке в Виндзорском замке; поблагодарить главу и членов совета колледжа Сент-Джонс в Кембридже и колледжа Крайст-Черч в Оксфорде; достопочтенного графа Сент-Олдвина (за документы Чарльза Уизерса, а также за разрешение воспроизвести портрет Уизерса, который висит в резиденции Уильямстрип Парк); маркиза Чамли за доступ к собранию документов сэра Роберта Уолпола из его резиденции в Хоутон Холле, ныне хранящемуся в библиотеке Кембриджского университета; маркиза Дауншира за разрешение ознакомиться с перепиской Трамбулла в архиве Беркшира; декана и капитула Винчестерского собора; Его Светлость герцога Мальборо (за документы Сары, герцогини Мальборо, и графа Сандерленда во дворце Бленейм); секретаря городского управления Виндзора за доступ к документам городского архива; и мистера Ричарда Аллена, директора школы Ранелаг в Брэкнелле (за записные книжки Уотерсона). Я должен также поблагодарить хранителя библиотеки Генри Э. Хантингтона (Сан-Марино, Калифорния) и мисс Энн Кейгер, помощницу архивариуса, за то, что прислала мне копии материалов об Энфилд Чейз из собрания Стоу в фонде документов Бриджеса. Я также в большом долгу перед библиотекарями, архивариусами и персоналом как вышеназванных, так и перечисленных ниже учреждений: Британской библиотеки, Бодлианской библиотеки, Библиотеки Кембриджского университета, Справочной библиотеки в Рединге, Государственного архива; архивов графств Беркшир, Хэмпшир, Суррей, а также архивов Мидлсекса, Норфолка и Норвича, Западного Сассекса и Оксфорда; перед сотрудниками городского архива Портсмута, Кабинета грамот в Гилдфорде, библиотеки Ламбетского дворца; Национального реестра архивов, Королевской комиссии по историческим рукописям и библиотеки Ноттингемского университета (фонд документов Портленда). Особенно много помогали мне (как по переписке, так и во время нескольких личных посещений) хранители и их помощники в архивах Беркшира и Хэмпшира, а мисс Хейзел Олдред в Хэмпширском архиве привлекла мое внимание к нескольким документам, которые в противном случае я бы пропустил. Копии документов, защищенных авторским правом короны, из Государственного архива публикуются с разрешения контролера Канцелярии Ее Величества, и я выражаю благодарность Государственному архиву за разрешение воспроизвести карту Виндзорского леса.

Вустер, апрель 1975

Введение: Черный акт

Британское государство, по мнению всех законодателей XVIII века, существовало для того, чтобы охранять собственность, а также благополучие и привилегии ее владельцев. Но существуют разные способы защиты собственности, и в 1700 году она еще не была со всех сторон ограждена законами, которые карали смертью нарушителей. Тогда не считалось само собой разумеющимся, что законодательная власть должна на каждой сессии парламента вводить смертную казнь за всё новые и новые виды правонарушений. Правда, приметы такого развития событий появились еще в конце XVII века. Но, вероятно, ничто не могло с большим успехом приучить людей к подобному подходу со стороны государства, чем принятие при короле Георге I парламентского акта (9 George I c.22[23]), который стал известен как Закон об уолтхэмских Черных или просто как Черный акт. Закон был проведен через парламент в течение четырех недель мая 1723 года. Законопроект составили прокурор (атторней) и генеральные солиситоры по единогласному поручению палаты общин. Ни на одном этапе его принятия, по-видимому, не возникло дебатов или серьезных разногласий. Палата, готовая часами дискутировать по поводу единственного спорного избрания, сумела обрести единодушие, чтобы одним махом отнести примерно пятьдесят видов правонарушений к разряду караемых смертной казнью[24]. Первая категория преступников по этому акту – люди, «вооруженные шпагами, огнестрельным оружием или другим оружием нападения и с зачерненными лицами», появившиеся в любом лесу, в охотничьих угодьях, в парке или на огороженной территории, «где обычно содержатся или могут содержаться олени», или на любом участке, где водится мелкая дичь, а также на большой дороге, вересковой пустоши, пустыре или склоне…

Непрофессионалу, читающему данный закон, может показаться, что подобные люди должны быть виновны также в одном из разнообразных правонарушений, перечисленных далее. Но едва закон был принят, как его дополнили серией судебных решений, в результате чего появление с оружием и/или использование маскировки само по себе стало считаться преступлением, караемым смертной казнью[25]. Основную группу правонарушений составляла охота, ранение или похищение благородного оленя или лани, а также браконьерская добыча зайцев, кроликов и рыбы. За них полагалась смертная казнь, если нарушители были вооружены и скрывали лица, а в случае с оленями – если преступления совершались в любом из королевских лесов, независимо от того, были ли преступники вооружены и замаскированы или нет. Другие правонарушения включали в себя: разрушение запруды или насыпи рыбного пруда, злонамеренное убийство или нанесение увечий скоту, вырубку деревьев, «посаженных на аллее или растущих в парке, фруктовом саду или в лесопосадке», поджог дома, сарая, стога сена и т. д., умышленную стрельбу в любого человека, рассылку анонимных писем с требованием «денег, битой дичи или других ценностей», а также освобождение силой из-под стражи любого, кто был обвинен в каком-либо из названных преступлений. Кроме того, существовало положение, согласно которому если человек обвинялся в одном из этих преступлений на основании показаний заслуживающих доверия свидетелей, представленных в Тайный совет, то Тайный совет издавал прокламацию[26], обязывающую преступника сдаться властям, а иначе, в случае задержания, его признавали виновным и приговаривали к смертной казни без дальнейшего судебного разбирательства. Существовали некоторые другие положения, призванные ускорить судопроизводство, которые превалировали над обычной процедурой и доводами защиты. Обвиняемый мог предстать перед судом в любом графстве Англии, а не только в том графстве, где было совершено преступление. Кроме того, на округ, в котором было совершено преступление, возлагалась коллективная ответственность за возмещение ущерба, причиненного каким-либо из названных преступлений, посредством специального сбора со всех жителей. Некоторые из этих правонарушений, конечно, и раньше считались уголовно наказуемыми деяниями. Но даже если так происходило, например, в случае поджога, то определение в Черном акте было значительно шире. Как отмечал сэр Леон Радзинович, «вряд ли найдется преступное деяние, которое не подпадало бы под положения Черного акта; преступления против общественного порядка, против отправления уголовного правосудия, против собственности, против личности, умышленный ущерб имуществу различной степени тяжести – все подлежало действию этого закона и все каралось смертью. Такой закон сам по себе представлял собой полный и чрезвычайно суровый уголовный кодекс…»[27]. В своем всестороннем и вдумчивом исследовании Черного акта он описал больше пятидесяти отдельных преступлений, за которые полагалась смертная казнь. Еще более строгая детализация, основанная на учете различных категорий лиц, совершивших каждое преступление (вооруженные или замаскированные, исполнители преступления первой или второй степени, пособники и т. д.), дает в общей сложности от 200 до 250 преступных деяний[28]. Более того, Черный акт был составлен настолько расплывчато, что стал питательной средой для постоянно плодившихся судебных решений.

Хотя XVIII век имеет репутацию эпохи юридической точности, кажется маловероятным, что какой-либо юрист начала XVII века, воспитанный в школе сэра Эдварда Кока, с его глубоким уважением к свободам субъекта, допустил бы включение в правовые своды так скверно составленного статута. Этот поразительный закон заставил удивиться нашего самого выдающегося историка уголовного права, писавшего: «Весьма сомнительно, чтобы в какой-либо другой стране существовал уголовный кодекс с таким количеством положений, предусматривающих смертную казнь, как в этом единственном законе»[29]. Если в предыдущие десятилетия можно было отметить тенденцию применения смертной казни к отдельным новым видам преступлений, то Черный акт, принятый в том самом 1723 году, когда окончательно установилось политическое господство Уолпола[30], ознаменовал собой начало истинного половодья карательного правосудия в XVIII веке. Принятие Черного акта говорит не только о некотором сдвиге в подходах законодателей, но, возможно, и о некоем соответствии между господством вигов – приверженцев Ганноверской династии – и господством виселицы. Обычно не вызывает сомнений, что Черный акт был принят под давлением какой-то непреодолимой чрезвычайной ситуации. Изначально он должен был действовать всего три года, хотя на самом деле его действие раз за разом возобновлялось, причем с новыми дополнениями[31].

Для историка У. Леки «черные» браконьеры были «бандой похитителей оленей… столь многочисленной и столь дерзкой, что для их подавления был признан необходимым специальный, и самый кровавый, закон…»[32]. В дальнейшем историки почти не продвинулись в этом вопросе: если закон был принят, то можно предполагать, что принять его было «необходимо»[33]. Даже Радзинович, историк, изучивший его положения с величайшей тщательностью, находит, что это была «исключительная мера… вызванная к жизни внезапной чрезвычайной и породившей сильный страх ситуацией»[34]. Возможно, так оно и было. Но «внезапная чрезвычайная ситуация», дата которой толком не запомнилась[35] и которая оставила так мало следов в прессе того времени[36], является недоказуемой, хотя и утешительной гипотезой. Во всяком случае, перед нами стоит вопрос, который необходимо изучить подробнее. И это явилось поводом для настоящего исследования. Я поставил перед собой задачу ответить с помощью источников (которые, впрочем, часто не удовлетворяют ученого) на следующие вопросы. Что послужило причиной принятия этого закона? Кто такие уолтхэмские «черные» браконьеры? Способствовало ли прохождению закона какое-либо определенное лобби с особыми интересами или он может рассматриваться просто как правительственный акт? На какие должностные лица и органы юстиции возлагалось его исполнение после принятия и как он занял свое место в составе законодательства XVIII века? И почему законодатели 1723 года с такой легкостью написали этот закон кровью?

Часть 1. Виндзор

1. Виндзорский лес

Можно с уверенностью утверждать, что в 1723 году в масштабах страны не существовало никакой «чрезвычайной ситуации», связанной с «черными» браконьерами. Однако отмечались некоторые беспорядки на местном уровне. Они происходили в двух районах – в Виндзорском лесу и в нескольких лесных округах на востоке и юго-востоке Хэмпшира. Отметим, что прозвище так называемых уолтхэмских «черных» происходит не от Уолтхэмского леса в Эссексе, а от охотничьих угодий Уолтхэм Чейз близ городка Бишопс Уолтхэм в графстве Хэмпшир. Первое официальное упоминание о какой-либо деятельности «черных» браконьеров появилось в марте 1720 года в воззвании властей, гласившем, что отныне запрещается охотиться в Виндзорском лесу по ночам в замаскированном виде. Далее говорилось, что четырнадцать всадников с ружьями и с ними двое пеших охотников с борзой собакой под вечер охотились на благородных оленей, зачернив лица и нарядившись «в соломенные шляпы и в иные несуразные одеяния». Они убили четырех оленей и угрожали леснику[37]. Три года спустя, в феврале 1723 года, последовало новое и более сенсационное воззвание. Оно гласило, что в графствах Беркшир и Хэмпшир «многочисленные буйные и злонамеренные лица» объединились под именем «черных». Они вторгаются с оружием в леса и парки, убивают оленей и уносят их туши, отбивают правонарушителей из рук констеблей, рассылают джентльменам письма с угрозами, в которых требуют дичи и денег и грозят убийством и поджогом домов, амбаров и стогов сена. «Черные» нападали на людей, «стреляли в них прямо в домах, калечили их лошадей и крупный рогатый скот, ломали ворота и заборы, вырубали аллеи, посадки, разрушали плотины рыбных прудов и крали из них рыбу…»[38].

Такие беспорядки распространялись только в лесных местностях, а также в частных поместьях с оленьими парками и рыбными прудами. В управлении лесами Беркшира и Хэмпшира имелись существенные различия, так же как и в характере беспорядков в этих двух графствах, а поэтому удобнее всего будет рассматривать их по отдельности.

В начале XVIII века от центра Лондона до Виндзорского замка можно было доехать в быстром экипаже всего за два с половиной часа. Летом королева Анна часто переезжала с двором в Виндзор, и Тайный совет спешил сюда по делам. Георг I, когда не пребывал в Ганновере, предпочитал летом выезжать на отдых в Хэмптон Корт или в Ричмонд (где в изобилии водились олени), но иногда тоже бывал в Виндзоре[39]. В период его правления в пейзажах Виндзорского леса и в образе жизни людей в нем наблюдались разительные контрасты. Сам Виндзор с ближайшими окрестностями в роли летней резиденции двора предлагал все прелести цивилизации. В садах фешенебельных «вилл» на берегу Темзы росли абрикосы и персики[40]; знатные придворные, такие как граф Ранелаг и герцог Сент-Олбанс, располагали роскошными резиденциями, откуда можно было быстро доехать до королевского замка. А в нескольких милях лежал Бэгшот Хит, печально известное прибежище разбойников с большой дороги:

Изготовившись к бою, мы пересекаем Бэгшот Хит,
Где продувшиеся картежники часто восполняют свой проигрыш, —

так писал Джон Гэй в 1715 году, и в 1723-м дела обстояли не лучше[41]. Даниель Дефо тогда же описывал Бэгшот Хит как место «…не только неплодородное, но даже совершенно бесплодное, преданное запустению, ужасное и устрашающее на вид, не только малопригодное, но и ни на что не годное; бо́льшая часть его представляет собой песчаную пустыню, так что нередко здесь приходит на ум Аравия Пустынная…»[42].

Сам Виндзорский лес имел более тридцати миль в окружности и занимал около ста тысяч акров, а кроме того, на его окраинах находилось несколько участков королевских лесных угодий, переданных в частное владение (так называемых «пёрлью»: дословно «земель, примыкающих к королевскому лесу». – Прим. ред.), которые в некоторых отношениях также подлежали действию лесного права[43]. Часть этого леса составляли парковые угодья и широко разбросанные могучие дубы, его пересекали прямые дорожки. В лесу встречались огороженные пашни и луга, а другие участки были покрыты густым перелеском, кустарником и папоротником в человеческий рост, где олени могли спрятаться или уйти от погони с собаками; а еще там расстилались вересковые пустоши, на окраинах которых жили незаконные поселенцы. Фактический статус леса сложился так, а не иначе в силу различного юридического и административного подчинения его частей, а не какого-либо единообразного экономического устройства. Короне принадлежал Малый парк Виндзора, свыше трех миль в окружности, и Большой парк Виндзора, который, как узнал Дефо, достигал четырнадцати миль в окружности[44]. Но из пятнадцати с лишним крупных поместий в этом лесу короне принадлежали только Брэй и Кукхэм, а также частично – Новый и Старый Виндзор. Другие помещичьи усадьбы и бо́льшая часть их земель оставались в частных руках.

Неподготовленному глазу лес кажется просто девственной территорией – это пространство древесной растительности и вересковых пустошей, оставленное в «диком» состоянии, где лесные звери, в том числе олени, могут бегать как хотят. Но у леса своя сложная экономика; и там, где появлялось много лесных поселений, возникала труднорегулируемая конкуренция между потребностями благородных оленей и ланей, мелкой дичи или, с другой стороны, свиней, крупного рогатого скота, овец, а также нуждой людей в древесине, дровах и в перемещении по лесу.

В теории олени не только составляли «главную прелесть и красу леса»[45]; не менее важно, что экономика их содержания превосходила все другие нужды, поскольку особой функцией этого королевского леса было предоставлять Его Величеству отдых от государственных забот. Такое назначение было закреплено законом, на него ссылались королевские чиновники[46], и оно прославлялось в литературной традиции:

Здесь я видел короля, отринувшего великие дела
И отбросившего заботы,
Сопровождаемого на охоте всем цветом
Юности…[47]

Королева Анна так и поступала на практике, хотя и с меньшей пышностью: как сообщал Свифт в 1711 году, она «охотится в легком экипаже с одной лошадью, которой правит сама, и носится неистово, как библейский Ииуй, будучи могучей охотницей, подобной Нимроду»[48].

Королевская добыча, однако, не множилась в изобилии и не плодилась сама собой. Оленям требуются обширные кормовые угодья, как с травой, так и с листвой кустарников и нижних веток деревьев («на высоту рогов»). Вкус у них утонченный, но при этом разнообразный: они особенно любят молодые побеги зерновых и овощных культур, зимой кору молодых деревьев и иногда перепадающие им лакомства, такие как яблоки. Царственный благородный олень и обыкновенная лань (оба эти вида водились в Виндзоре) уживаются вместе не лучше, чем рыжая и серая белки. Благородные олени и лани, как правило, держались на расстоянии друг от друга и нуждались в этом расстоянии, чтобы прокормиться. Мирно соседствуя с коровами, оба вида напрямую соперничали с овцами и лошадьми, которые, как и олени, выщипывают траву под корень. Серьезная конкуренция с овцами могла выгнать оленей из леса на соседние обрабатываемые земли, и очень редко деревянные заборы или ограды могли долго сдерживать их. Зимой их корм дополнялся сеном, древесными побегами («сучки и вершки, или нежные молодые ветки и верхушки деревьев», ветви падуба и т. д.), которые лесники срезали и оставляли лежать на земле, чтобы олени могли объедать с них листья и кору. В середине лета оленям требовалось, чтобы их не беспокоили, пока самки рождают потомство, а в «месяце запрета на охоту»[49] обширные участки леса, с ограждениями или без них, должны были оставаться совершенно неприкосновенными. Кроме того, некоторые излюбленные места обитания оленей отводились под «заповедные территории» круглый год; а поскольку сами олени могли нанести почти такой же вред, как и козы, другому важному элементу лесной экономики – деревьям, то молодые рощи и новые лесопосадки часто приходилось ограждать как от оленей, так и от мелкого рогатого скота, пока деревья не вырастали достаточно большими, чтобы пасущиеся животные не наносили им непоправимого ущерба.

Однако этим королевские права на лес ни в коем случае не ограничивались. В попытке узаконить перечисленные требования Натаниэль Бут, председатель Виндзорского суда Суанимота, в сентябре 1717 года представил суду подробный наказ, который он в дальнейшем опубликовал в противовес «брани и невежеству тех людей, которые осуждают лесное законодательство». В этом наказе, в котором Бут сетовал на «открытое уничтожение» растительности и дичи, уделялось особое внимание положению жителей лесных окраин. Хотя олени, выходя из леса, «теряют часть своей прежней свободы, все же ожидается, что они вернутся обратно». «Большинство людей считают своим оленя, встреченного вне пределов леса, но это большая ошибка» – в самом деле, в пределах участков «пёрлью» их можно было добывать только на строгих условиях: никто не мог охотиться (а) в «день субботний»[50], (б) до восхода и после заката солнца, (в) во время «месяца запрета охоты», (г) чаще, чем трижды в неделю, (д) беря с собой кого-то, кроме своих домашних слуг, (е) дальше, чем простираются его владения, (ж) если его земли приносят меньше 40 шиллингов в год, (з) в течение сорока дней до или после королевской охоты (в пределах семи миль от леса), (и) позволяя своей собаке преследовать оленя, убегающего обратно в лес: «стоя на месте, охотник должен отозвать собаку и протрубить в рог, а если его собака убьет оленя, то все же он не может забрать его, если только собака не схватит зверя в „пёрлью“, а животное своей силой затащит ее в лес». Однако этот подвиг вряд ли могла совершить по-настоящему законопослушная и верноподданная собака, поскольку жителям лесных окраин разрешалось держать охотничьих собак только в том случае, если те были «узаконены», то есть с отрубленными тремя передними когтями, а это наносило собаке настолько серьезное увечье, что она не могла преследовать оленей. Жителям окраинных земель (как, конечно, и живущим в самом лесу) было запрещено иметь луки, капканы, ловушки, ружья, сети, силки…[51]

В наказе Бута полностью излагаются права короны. Они, конечно, выглядят довольно причудливо и архаично: так, в 1717 году собак, вероятно, уже не «узаконивали» (хотя охотящихся собак, пойманных лесниками, безусловно, уничтожали), а обиходное толкование закона в части, касающейся лесных окраин, было не столь детально разработанным[52]. Но в пределах собственно леса в требованиях короны не было ничего архаичного. Все подчинялось экономике содержания оленей. В тех возделанных оазисах, которыми так восхищался Поуп, видя «…там дальше плодородные поля, средь пустоши угрюмой острова, где высятся хлеба и дерева…»[53], не разрешалось устанавливать слишком высокие ограды, мешающие оленям проходить к обычным местам кормления. Независимо от того, находилась земля в частной собственности или нет, никакие деревья нельзя было рубить без разрешения лесных властей. Запрещалось добывать торф и резать дерн на заповедных землях (кто бы ими ни владел). Убивать оленей нельзя было ни под каким предлогом.

По крайней мере, так считалось в теории. На практике дело обстояло сложнее. Споры из-за прав и притязаний испокон веков сопровождали жизнь в лесу. С одной стороны, знать и местное дворянство издавна по кусочку отгрызали земельные владения и продолжали это делать: здесь – маленький частный парк с оленями, там – пруд с правом частной рыбной ловли, тут – исключительное право на поместную землю. Иногда такие притязания основывались на пожалованиях или иных доказательствах благосклонности прежних монархов[54]. С другой стороны, арендаторы поместий по манориальному обычаю при каждом удобном случае выдвигали свои собственные претензии на неограниченный выпас скота, заготовку древесины и торфа на общинных участках[55]. И наконец, в лесу существовала проблема незаконных поселенцев и приезжих, не имеющих никаких официальных прав, но претендующих на то же, чем обладают соседи. Весьма вероятно, что в первые десятилетия XVIII века население леса увеличивалось, и до этого оно также росло в течение почти ста лет. Сколько-нибудь надежных цифр не существует, приходится довольствоваться косвенными данными. В 1640 году петиция большого жюри Беркшира гласила, что «свободные люди» вынуждены из страха перед вербовщиками покидать свои дома и скрываться в лесах[56]. Некоторые, возможно, там и остались. Другие (в основном старые солдаты Кромвеля) могли поселиться в лесу, когда при Английской республике Большой парк Виндзора был разделен примерно на тридцать ферм; но их права аренды, конечно, не пережили Реставрацию[57]. Явно выросло население северо-восточных районов леса, вокруг Мейденхеда, Брэя, Кукхэма и Виндзора, где особенно густо расселилось дворянство со своей прислугой и различными службами[58]. Но из «Судебных книг вердереров» (судебных чиновников, обеспечивающих закон и порядок в королевских лесах) явствует, что незаконные поселения и мелкие огораживания непрерывно продолжались также и в глубине леса: только в 1687 году касательно одного лесного массива, Беарвуд, были поданы исковые заявления за незаконное поселение примерно на «шесть или восемь десятков» крестьян[59]. Другие лесные приходы, при растущем налоге в пользу бедных, отчаянно пытались не допустить появления новых поселенцев[60]. Численность жителей лесных районов (несколько уменьшившихся по площади) в 1801 году оценивалась в 17 409 человек[61]. Сопоставимых цифр за 1720-е годы не существует, но, как бы то ни было, можно сравнить цифры по отдельным лесным приходам в «Комптонской» переписи прихожан 1676 года с данными переписи 1801-го, чтобы отметить тенденцию к росту[62].

Население Виндзорского леса: отдельные приходы

Чтобы принудить это растущее население соблюдать лесное законодательство, существовала внушительная система должностей, хотя, как было принято в XVIII веке, высшие чины в основном занимали теплые места, не обременяя себя усердным трудом. Высшим должностным лицом после короля был констебль и комендант Виндзорского замка[63], большинство обязанностей которого выполнял его заместитель. С июня 1717 года пост заместителя констебля занимал полковник Фрэнсис Негус, очень влиятельный царедворец, который служил в этом качестве на протяжении всего эпизода с «черными» браконьерами[64]. Ему подчинялись главный лесничий и лесной объездчик, а ниже следовала дальнейшая иерархия титулярных и фактических должностей. Над каждым лесным массивом (Старый Виндзор, Нью Лодж, Истхэмпстед, Суинли, Бигшот Рейлз, Биллингбер, Беарвуд и т. д.) стоял титулованный аристократ или дворянин-землевладелец в качестве номинального «мастера», «уордена», «рейнджера» или «бейлифа» (начальника, хранителя, смотрителя или судебного пристава) с жалованьем, льготами на дрова и дичь и с правом пользования соответствующей охотничьей резиденцией[65]. Так, Сара, герцогиня Мальборо, получила (благодаря былому фавору у королевы Анны) пост рейнджера Большого и Малого парков Виндзора. В отличие от большинства других, герцогиня была деятельным и шумным рейнджером; даже оказавшись вне привычной для себя стихии и лишившись королевской благосклонности и политического влияния, она оставалась слишком значительной фигурой, и сам Уолпол не мог ее обуздать. Десятилетиями она, подобно огромному существу-амфибии, била хвостом среди придворных в Виндзоре и доставляла столько неприятностей, сколько могла. «Черным» браконьерам, несомненно, нравилось это зрелище, и, похоже, они ее не трогали.

Фактическую службу в лесу несли тринадцать или четырнадцать младших смотрителей-лесников, четыре егеря, егерь по отстрелу хищников и их штат. (Существовала также параллельная структура королевских егерей, укомплектованная частью того же персонала: главный выжлятник, ведавший гончими-бакхаундами, главный ловчий, йомены-загонщики и слуги.) На этих должностях выплачивалось очень небольшое жалованье: лесникам платили всего 20 фунтов стерлингов в год, и если бы оно не дополнялось из других источников, то вряд ли могло бы обеспечить средства к существованию[66]. Но на деле лучшие должности щедро дополнялись льготами. Некоторые из них оговаривались официально, такие как использование положенных по штату подсобных помещений, норма сена для оленей, шкала оплаты за каждого законно убитого оленя – самца или самку, использование старых столбов от ограждений на топливо и т. д.; другие льготы не были прямо сформулированы, но прекрасно понятны и санкционированы обычаем, например отбраковка для собственного использования случайных («раненых») оленей, довольно свободное распоряжение древесиной, мелкой дичью и пастбищами; третий вид льгот являлся плодом традиционной коррупции (тайная торговля олениной в свою пользу, получение взяток от браконьеров в качестве платы за молчание)[67]. Не удовлетворяясь этим, высокопоставленные чиновники стремились к совмещению должностей, стараясь сосредоточить в руках несколько постов, и использовали свое влияние в лесных судах, чтобы добиться для себя дополнительных льгот.

Такова была исполнительная власть. Но ее чиновники находились в сложном положении, поскольку они действовали частично в рамках лесного законодательства, а частично в рамках статутного права. Два выездных судьи (один к северу, другой к югу от реки Трент) имели полномочия отправлять лесное правосудие. Тонкости этого законодательства различались от леса к лесу, но во всяком случае ясно, что оно не было настолько неэффективным, как полагали некоторые авторитетные правоведы[68]. В Виндзоре на правонарушителей сначала можно было пожаловаться в суд по наложению ареста, или Сорокадневный суд[69], а затем (если жалобу признавали обоснованной) дело передавалось в суд Суанимота (или Суэйнмота), который заседал нечасто, либо в Виндзоре, либо в Уокингеме[70]. Суд Суанимота состоял из председателя – королевского стюарда, четверых вердереров (избираемых, как и члены администрации графства, полноправными гражданами) и двенадцати или более регардеров (лесных смотрителей, надзирателей), назначаемых от разных районов леса[71]. Суд имел полномочия выносить обвинительные приговоры и налагать штраф, но он оставался лишь судом по наложению ареста; его приговоры не подлежали исполнению до тех пор, пока их не заверят печатью вердереров и присяжных. После этого они рассматривались в заседании суда под председательством главного судьи выездного суда. Однако ни один такой выездной судья фактически не заседал в лесу со времен правления Карла I; следовательно, ни один преступник не был официально осужден в течение почти ста лет[72].

Управление Виндзорским лесом, около 1723 года

* Здесь и далее под выездным судом будет пониматься преимущественно то, что по-английски обозначается «Justice in Eyre» (второе существительное восходит к старофранцузскому erre, а то, в свою очередь, к латинскому iter – путь, дорога, поездка). При переводе названия такого выездного суда на русский язык как «суд Эйра», что иногда встречается в отечественной историографии, есть риск прочтения слова «Эйр» в качестве имени собственного, каковым оно не является. Другие виды выездных судов (ассизы, суды квартальных сессий) будут обозначены в тексте особо. – Прим. ред.

Такова была система должностей, связанных с управлением лесами. Но жители лесных районов могли, кроме того, подчиняться местной власти своего лорда-владельца поместья и его манориального суда, и, конечно, юрисдикции мировых судей, существовавшей независимо от всех этих ветвей власти.

Генеральный инспектор лесов ведал только вопросами, касающимися лесоводства, возобновления посадок и т. п. Но лорды-комиссары Казначейства совали нос во все дела, контролируя все жалованья, судебные расходы, перестройку охотничьих домиков и др. А солиситор Казначейства участвовал во всех крупных судебных процессах.

Ветви власти могли пересекаться (или объединяться) благодаря совмещению должностей в одних руках: так, Уилл Лоруэн, главный егерь, состоял также помощником лесничего Нью Лодж Уок, в то время как Бэптист Нанн был заместителем судьи лесных судов и главным егерем, охраняющим дичь от браконьеров, к каковым постам он прибавил должность помощника лесничего Линчфорд Уок и должность привратника и хранителя въездных ворот Виндзорского замка (в котором имелась еще одна, отдельная чиновничья структура).

В этих обстоятельствах легко подсмеиваться над лесными судами как над отжившими памятниками старины, сохраняемыми исключительно для того, чтобы служить оправданием некоторым бездельникам – обладателям синекур[73]. В 1809 году парламентские комиссары сочли, что от решений суда Суанимота «легко уклониться, как от „узаконенной“ собаки, слишком изувеченной, чтобы ловить дичь»[74]. Но если речь идет о начале XVIII века, то такое толкование фактов ошибочно. На деле суды все же располагали тогда определенными полномочиями, и если их было недостаточно, чтобы остановить богатого преступника, то, безусловно, хватало на то, чтобы доставить неприятности беднякам. Во-первых, суд мог арестовать самих правонарушителей, если тех ловили с поличным (в замке имелась темница или «угольная яма», где их могли держать), либо их имущество, в ожидании освобождения под залог или заседания Суанимота[75]. Во-вторых, лесные должностные лица имели полномочия на конфискацию в упрощенном порядке оружия и силков, собак и незаконно добытых партий лесоматериалов или торфа. В-третьих, преступников, признанных виновными судом Суанимота, могли обязать явиться на следующее заседание выездного суда, внеся залог, который, однако, был слишком высок для бедняка[76]. В конце концов – и, возможно, в силу последнего обстоятельства – у судов явно вошло в обычай принимать штраф «по компромиссному соглашению», тем самым отказываясь как от совершенно безнадежного ожидания акта правосудия со стороны именно выездного суда, так и от залогов, которые в противном случае подсудимым пришлось бы где-то добывать[77]. Весьма вероятно, что такое компромиссное соглашение при мелких правонарушениях оценивалось примерно в 5 фунтов стерлингов[78].

Этот вопрос в истории права остается неясным, потому что крупный правонарушитель – джентльмен или состоятельный йомен, который огораживал свои земли, перекрывая проходы оленям, и заготавливал лес оптом без разрешения, – мог легко позволить себе заплатить залог, а затем безнаказанно продолжать свои противозаконные действия. Против таких нарушителей корона пыталась принимать меры, подвергая их гораздо более дорогостоящей процедуре официального обвинения в совершении преступления в суде Казначейства. Мелкие правонарушители, находящиеся под бдительным оком лесных властей и зависящие от них в деле получения лицензий и других льгот, едва ли могли отважиться на такое неповиновение; и даже если выездной суд никогда не заседал, он был вправе посылать к нарушителям судебных исполнителей, «которые устраивают им такие преследования и неприятности, что люди не осмеливаются нарушить приказ»[79].

То было последним свидетельством деятельности выездного суда. Но, в истинном стиле XVIII века, должность выездного судьи оставалась источником привилегий и льгот, даже если функции суда прекратились. Эти бонусы включали в себя право выдавать (но фактически продавать[80]) лицензии на охоту в королевских лесах на всю дичь, кроме оленей[81]. Выездной судья также мог каждый год забирать некоторое количество оленей для собственного использования, и у него была власть выдавать (или продавать) ордера и лицензии на вырубку деревьев и на огораживание или строительство в лесу[82]. В остальном обязанности выездного судьи, по-видимому, сводились к периодической рассылке воззваний из Лондона и к получению жалованья в размере 1500 фунтов стерлингов. Должность обычно доставалась не юристу, а царедворцу, и главный выездной судья (по словам одного наблюдателя) «обычно являлся должностным лицом, обладающим более знатностью, чем знанием законов леса»[83].

Таким образом, суд Суанимота функционировал как местный лесной суд со своими собственными судьями (вердерерами), большим жюри (из регардеров) и малым жюри (из фригольдеров). Не следует, однако, полагать, что суд служил совершенно послушным инструментом королевской власти. Позднее бюрократы-прагматики могли усматривать в нем беззубый пережиток прошлого, но на самом деле это был исчезающий отголосок такого устройства вещей, которое было одновременно и более функционально, и более демократично, чем любое из их собственных творений. Суд Суанимота стремился обеспечить равновесие в лесной экономике путем согласования интересов короля, крупных землевладельцев и дворянства, а также крупных фригольдеров, фермеров-арендаторов и йоменов-лесовиков. Регардеров избирали из числа наиболее состоятельных фермеров[84]. На каждых выборах рыцарей графства и вердереров (жаловался полковник Негус в 1719 году) «деревенские жители позволяют себе необычайные вольности»[85]. Из-за этого, даже в зените власти Уолпола, на должностях вердереров вновь могли оказаться тори, причем тори, за которыми стояли горластые избиратели. Министры и чиновники – виги не проявляли особой симпатии к лесным судам, за исключением краткого периода в Виндзоре, в 1716–1725 годах, когда они пытались настроить суды в своих интересах. Чарльз Уизерс, генеральный инспектор лесов, жаловался, что в тех лесах, где имеются лесные суды, «разногласия вердереров, как правило, позволяют выгораживать правонарушителей»[86]. В заслугу старинному Виндзорскому суду Суанимота (ему дозволили выйти из употребления в конце 1720-х годов) можно поставить то, что он пусть и ворчливо, но возвышал голос против своих ганноверских хозяев[87]. Исследование других лесов вполне может показать, что старые лесные суды вымерли не потому, что были бессильны, а потому, что продолжали выражать, пусть и слабо, интересы лесных жителей.

В 1717 году, когда сохранность лесов, безусловно, находилась под угрозой, суд Суанимота был возрожден как прямое следствие «плохого состояния и положения леса»[88]. Старики все еще могли вспомнить возмутительные вольности, допускавшиеся во времена Английской республики, когда оленей забивали оптом, Большой парк распродали под фермы, а жители лесных районов расширили свои «права» так, как раньше и представить себе было невозможно. Один корреспондент из Беркшира писал в 1722 году казначею Сент-Джонс Колледжа в Кембридже, оплакивая последствия «праведных дней Оливера Кромвеля, когда земли церкви и колледжа были опустошены»[89]. Герцогиня Мальборо в 1728 году все еще пыталась помешать экипажам, лесовозным подводам и телегам силой открывать ворота Большого парка и требовать права проезда: «В этой части парка никогда не было никакой дороги, разве что во времена Оливера Кромвеля, когда король не владел своей короной: а тогда, возможно, дороги и были…»[90] Реставрация принесла в лесные районы контрреволюцию множеством чувствительных и болезненных способов. Карл II изгнал новоявленных фермеров, восстановил и расширил парки, возродил лесное правосудие[91]. При Якове II, по-видимому, суды действовали энергично. В последний год его правления против похитителей оленей приняли исключительные меры, когда шестнадцать правонарушителей были посажены под надзор привратника Виндзорского замка. Славная революция 1688 года, кажется, послужила сигналом к всеобщему бунту против оленей; без сомнения, жители леса надеялись, что «праведные дни» Оливера Кромвеля вот-вот вернутся.

Но вскоре они разочаровались. 27 декабря 1688 года перед судом по наложению ареста предстали около 150 человек, «и охотившихся, и убивавших оленей». Особенно отличились приходы Уинкфилд (32 человека) и Брэй (34 человека). Затем в мае 1689 года последовала прокламация главного выездного судьи с полным запретом на добычу торфа и дерна в лесу без лицензии или разрешения лесников. (Этой прокламацией явно отменялись освященные временем права лесных приходов.) В течение следующего года Сорокадневный суд проводился регулярно, и было совершенно ясно дано понять, что король Вильгельм намерен сохранять королевские прерогативы своего предшественника. Но после 1690 года режим, по-видимому, все-таки смягчился, хотя продолжались споры о добыче торфа и дерна в Уинкфилде и Сандхерсте. С восшествием на престол королевы Анны суды начали впадать в сонливость и плыть по течению. В сентябре 1704 года было объявлено, что по воле королевы охотничий заказник для кроликов в Суинли Рейлз должен быть уничтожен: вредоносные кролики должны уступить место зайцам[92].

Не может быть никаких сомнений в том, что время королевы Анны характеризовалось добродушной мягкостью в управлении лесами; возможно, ее частое пребывание в лесу больше способствовало обузданию правонарушителей, чем частые судебные разбирательства. Поуп провел детство в лесу и прославил этот мягкий режим в своем первом крупном произведении, поэме «Виндзорский лес»:

Промышленность в долинах расцвела,
При Стюартах богатствам нет числа.

Когда на трон взошел Георг I, внезапно оказалось, что эта цветущая «промышленность» предстает в совершенно ином обличье с точки зрения скотоводов и лесных фермеров. Изгородь Большого парка до того прогнила, что олени «ежедневно выходят наружу и их убивают сельские жители»[93]. Что касается Малого парка, то фонды на его ограждение были незаконно присвоены, а лесникам не платили четыре или пять лет[94]. Столь многие жители города Виндзора обзавелись ключами от ворот, что «парк сделался чуть ли не общественным»; частоколы вокруг новых посадок деревьев были так изломаны, что оленята забирались туда, объедали с деревьев кору и портили их; оленьи загоны и кормушки, а также ловушки для хищников совсем развалились, а оставшимся оленям ежедневно грозила гибель:

Олени убегают из парка, – писал один лесник, – так что мы не знаем, как с ними быть, и отправляются в сады городка Виндзора, и там их убивают, причем садовники говорят, что олени им натворили столько бед, что они не могут и не станут с этим мириться, и, кроме того, олени уходят в Старый Виндзор к стогам сена, принадлежащим фермерам, и те их убивают…[95]

Суммы, требуемые – и иногда ассигнуемые – на содержание в порядке ограждений и т. п., были очень велики, хотя нередко они каким-то образом исчезали в частных кошельках где-то между Казначейством и фактическими служащими лесных ведомств[96].

Если таково было состояние двух королевских парков, то можно ожидать, что лес за их пределами оказался в еще более плачевном виде – с точки зрения тех, кто заботился о растительном и животном мире лесов Его Величества. В памятной записке, составленной полковником Негусом (примерно в 1717 году), объяснялось, «как получается, что оленей так мало». Он писал, что добыча вереска, дерна и торфа в лесных районах достигает такого размаха, «что олени не могут найти ни укрытия, ни покоя». Жители вывозят дерн и топливо не только для собственного употребления, но и на продажу за пределами леса. Оленей «постоянно беспокоят, а лесников оскорбляют возницы этих телег». Старые тропы для верховой езды никуда не годятся, потому что сельские жители ездят по ним, как по обычным дорогам, и портят своими повозками, превращая путь в сплошные «колдобины» и «промоины». Нарушаются правила общинного выпаса овец, ограничения не соблюдаются, и «каждый пасет их столько, сколько ему заблагорассудится». Из-за того, что главный выездной судья выдает чрезмерное количество лицензий на охоту (хотя теоретически – только на мелкую дичь), а многочисленные обладатели синекур претендуют на добычу оленей как на льготу, положенную по должности, начались нападения на ланей. В Суинли Уок ограды вокруг вновь посаженных рощ снесены, и олени поедают свое собственное будущее укрытие. Под давлением всех этих обстоятельств олени «вынуждены искать убежища в лесах и укрытия на опушках, где их обычно отстреливают простые общинники». У четырех из каждых пяти оленей, забитых лесниками, обнаруживались следы от выстрелов. Надо полагать, что развитие техники и растущая доступность огнестрельного оружия спровоцировали бы этот кризис и сами по себе[97].

Письменные обращения лесников за ноябрь 1719 года дополняют жалобы полковника Негуса. При расчистке земли под посевы вырубили, выкорчевали и разобрали на части так много леса, рощ и живых изгородей, что возникла созданная человеком «угроза полного уничтожения укрытий» для животных. «Вереск и дерн ежегодно вывозят прочь… так что если на огороженных участках уничтожаются лесные укрытия для дичи, то на открытой местности они уничтожаются из-за продажи вереска». «Население в лесу строит до того высокие изгороди, а ворота у них так утыканы шипами, что олени не могут безопасно входить и выходить». В приходе Уинкфилд, расположенном в самом сердце леса, правонарушителей поощрял местный джентльмен Роберт Эдвардс, который купил несколько старых участков, служивших укрытием для оленей, обнес их забором высотой в девять футов и протяженностью в милю и два фарлонга и тем самым лишил оленей обычного пастбища и вынудил их уйти из леса. Он огородил и другой, соседний участок земли, оставив для оленей проход между обоими участками шириной менее ста ярдов; поэтому олени, переходя из леса на вересковую пустошь, легко попадались в ловушки похитителей. Другие фермеры Уинкфилда действовали по его примеру. В этих обстоятельствах, как написал Негус в сопроводительном письме, «лесникам стало совсем в тягость исполнять свои обязанности, и если не удастся найти какой-либо способ обуздать мистера Эдвардса, то королю будет лучше забыть про свой лес»[98].

Но король от своего леса не отказался. Его первая лесная охота и, возможно, его первый визит в Виндзор состоялись в сентябре 1717 года. В честь Ганноверской династии приготовили пышный официальный прием. Для почетных жителей были накрыты столы; король угощал местных дам «конфитюрами»[99]. Натаниэль Бут огласил свой старомодный наказ[100]. Состоялось также первое полноценное заседание суда Суанимота с 1708 года. Но не похоже, чтобы король угощал конфитюрами полковника Негуса и служащих лесного ведомства; он достаточно разбирался в охоте, чтобы по определенным признакам понять, что этот знаменитый английский королевский лес по части дичи уступает ганноверским стандартам. С тех пор он сохранял пристальный интерес к лесу[101]. А на жителей леса, соответственно, давило лесное начальство.

Фактически в лесу предвидели неудовольствие короля. Первые свидетельства ужесточения правил в отношении лесов стали заметны еще в предыдущем году. Было назначено новое лесное начальство, в основном из вигов, во главе с очень богатым военным авантюристом виконтом Кобхэмом. Когда в июне 1717 году умер заместитель Кобхэма, то полковника Негуса (который уже занимал несколько лесных постов) назначили вместо него[102]. Разумно предположить, что Негус, член парламента от Ипсвича, а также исполняющий обязанности королевского конюшего, являлся союзником Таунсенда[103], Уолпола и крайних вигов, сторонников Ганноверской династии[104]. Непосредственный эффект перемен можно оценить по количеству обвинений против правонарушителей в суде по наложению ареста или в уже упоминавшемся Сорокадневном суде. После последнего (и единственного) заседания суда Суанимота в правление Анны этот суд продолжал время от времени собираться, иногда предъявляя обвинения в захвате земель, вырубке леса без лицензии и т. д. С тех пор суд почти прекратил свою деятельность вплоть до апреля 1716 года, а с этого момента количество предъявленных обвинений резко возросло. Если на заседании суда Суанимота в 1708 году не было утверждено никаких обвинительных актов против лесных нарушителей, то на следующем заседании (1717), когда король Георг впервые посетил лес, вынесли девяносто одно обвинение. Большинство из них были представлены в суд по наложению ареста, поспешно созванный за три недели до визита короля: двадцать два обвинения вынесли за добычу вереска и торфа, тринадцать за захват участков, десять за неразрешенное строительство коттеджей или других зданий, пять за слишком высокие ограждения, препятствующие проходу оленей (в том числе Роберту Эдвардсу, нарушителю прав короля в Уинкфилде), четыре за нарушения при выпасе овец и одно за содержание борзых собак. С 1717 по 1725 год количество обвинительных постановлений поддерживалось на высоком уровне. Позднее их число сократилось[105]. (См. таблицу, с. 60.)

Обвинительные постановления охватывали дюжину лесных правонарушений. Среди них были посягательства на дичь: в июле 1717 года был обвинен джентльмен со слугами и пятью спаниелями, за «убийство тетерки, которую он уносил прочь, когда я его поймал»; в мае 1718 года обвинили йомена, ночью находившегося вне дома с борзой и с обычной собакой; к февралю 1719-го относится следующее показание: «Я заявляю, что услышал выстрел из ружья и пошел на звук, и я нашел Томаса Марлоу, сидящего в роще, именуемой Лонг Гроув, в… Уингфилде на Суинли Уок с ружьем при себе… это было в воскресенье, он был слугой Эдварда Бойера из Олд Брэкнелла, пекаря». Выносили обвинительные постановления за строительство домов или каретных сараев; за рубку леса или за корчевание рощ; за захват земли на пустырях. Но чаще всего обвинения выносили за добычу дерна, торфа и вереска. Эти занятия сосредоточивались в пустынных районах центральной и юго-западной части леса, в Уинкфилде, Сандхерсте, Саннингхилле и близ Уокингема, где корона и помещики (и их арендаторы по обычаю) оспаривали права друг у друга.

Давайте еще раз взглянем на Виндзорский «лес» с помощью топографической карты 1734 года. В нем находилось только два крупных поселения нуклеарного типа[106]: Виндзор на севере и Уокингем (или Окингем, Оукингем) на юго-западе. Виндзор был процветающим и растущим городом, имеющим самоуправление; записи о предоставлении городских привилегий за конец XVII – начало XVIII века говорят о наличии здесь ремесленников, производящих и торгующих предметами роскоши: ювелиров, часовщиков, кондитеров, виноделов, перчаточников, оружейников и т. п. Здесь работали мастера строительных специальностей, действовал рынок производства и сбыта продовольствия, кожевенная и деревообрабатывающая отрасли[107]. Уокингемом управляла очень маленькая, очень сплоченная группа горожан-самовыдвиженцев – в основном это были купцы и лавочники, – а поскольку подмастерьям городские привилегии не предоставлялись, то определить их профессии сложнее. Здесь, надо полагать, имелись профессии, обычные для маленького рыночного городка: пекари, мясники, аптекарь, провизор, торговец железом, цирюльник, изготовитель сальных свечей, чулочник, – а также люди, занятые снабжением дровами, кожевенным и строительным ремеслом[108]. Но контроль со стороны городских властей был настолько жестким и удушающим, что множество новых жителей селилось за пределами городских границ.

Помимо этих двух городков, нуклеарных поселений было мало: лишь деревушки, фермы и коттеджи, разбросанные по лесу. В центре и на западе лежали хорошие пахотные земли, и огромные площади, отвоеванные у леса столетия назад, обрабатывались по системе открытых полей[109]. На юге, вокруг Бэгшота и Сандхерста, лежали Бэгшотские пески, на которых почти ничего не росло, кроме папоротника, дрока и вереска.

В Уокингеме имелись земли обоих видов, две трети приходских земель были пахотными и пастбищными и находились в частной собственности, а треть (песчаные бесплодные пустоши) являлась собственностью короны, но фермеры имели здесь общинные права[110]. Несмотря на то что огораживание собственной земли было позволительным, лесные власти полагали, что этого нельзя делать, если возникают препятствия свободному передвижению оленей. Это требование короны фактически было аннулировано в Суррее в XVII веке, когда жители Эгама раз за разом совершали вылазки на оленей[111]. В Беркшире лесные чиновники жестко придерживались своего требования: в настоящих лесных районах жители деревень должны были терпеть, когда олени забредали на их засеянные поля, – так, они были обязаны подкармливать королевских оленей в обмен на свои права выпаса на пустошах; далее, крестьяне ни в коем случае не могли убивать оленей, самое большее – выгонять их с полей обратно в леса и пустоши[112].

Обвинения, выдвинутые в судах Суанимота в Виндзоре и утвержденные большим жюри

Примечания: Точность этой таблицы не может быть гарантирована. Суды Суанимота проводились от случая к случаю (в сентябре), когда этого желали лесные службы. Суды по наложению арестов (или Сорокадневные суды) проводились регулярно, и в книгах вердереров сохранились, по-видимому, точные записи о правонарушителях. Когда им предъявляли утвержденное обвинение, дела передавались на рассмотрение вердереров и жюри присяжных на следующей сессии суда Суанимота. Но судебные книги содержат лишь приблизительные записи о ходе рассмотрения дел в этой инстанции; предположительно, официальные протоколы письменно регистрировались (на пергаменте) и передавались главному выездному судье. Я использовал обе группы источников для составления данной таблицы; в Суанимот отправлялись только те обвиняемые, в отношении которых суд по наложению ареста находил billa vera («обвинение верно»). Но не все они туда попадали; помимо тех, кто умер или покинул свою местность в промежутке между арестом и судом, были и такие, против которых лесные чиновники могли предпочесть и не выдвигать обвинения. Такие случаи делают всякие попытки подсчета ненадежными, но данные в таблице, безусловно, указывают на тенденцию к снижению или росту количества дел.

1 Правонарушения двух видов: посягательства на лесные земли (средний размер захваченного участка составляет около ½ акра) и неразрешенное строительство коттеджей, хозяйственных построек, амбаров и т. д.

2 Тоже два вида нарушений: рубка древесины или веток без лицензии и без «присмотра» регардеров, а также вырубка молодой поросли (для ограждений, столбов, плетения корзин) или расчистка и «выкорчевывание» живых изгородей.

3 Убийство или преследование оленей; хранение «приспособлений» (сетей и силков), ружей, содержание охотничьих собак; и (два случая в 1688 году) добыча кроликов.

4 Слишком высокие ограждения на пути оленей к местам кормежки и обратно.

5 Самыми важными из них являются правонарушения, касающиеся овец: (i) содержание многочисленных стад, перегружающих лес; (ii) содержание овец на «заповедных территориях» во время «месяца запрета охоты» – в 1688 году за это привлекли к ответственности 200 нарушителей, но они, по-видимому, не были переданы в суд Суанимота (возможно, лесные чиновники не смогли в этом случае установить прецеденты); (iii) «выпас с сопровождением» – то есть отправка овец в лес с пастухом. Это отпугивало оленей и позволяло овцам выбирать лучшие пастбища. Другие правонарушения включали выжигание вереска, выкапывание зеленых насаждений, незаконное устройство печей для обжига кирпича, разработку песчаных карьеров и подряды на откармливание поросят.

6 В этом суде было рассмотрено еще девять дел по не названным в документах преступлениям.

7 27 декабря 1688 года к суду привлекли около 150 человек, по нескольку почти из каждого лесного прихода, за преследование оленей или стрельбу по ним (предположительно, по случаю отстранения Якова II от престола), но ни одно из этих дел не было передано в суд Суанимота в 1690 году.

8 В этом суде еще двоих мужчин привлекли к ответственности за резку дерна, но признали неподсудными за недостаточностью доказательств (ignoramus), а затем все-таки заключили под стражу за плохое поведение.

9 Пятеро представших перед судом признаны неподсудными за недостаточностью доказательств.

10 По-видимому, никаких обвинений не было предъявлено, издан только один судебный приказ.

11 Этот суд демонстрирует самый высокий процент оправдательных приговоров в представленной группе (не считая 1701 года): 18 человек (45 %) сочтены неподсудными за недостаточностью доказательств (ignoramus) – против 22, обвинения против которых признаны верными (billa vera). 17 из 19 обвиняемых по делам о хищении древесины были признаны неподсудными за недостаточностью доказательств, но только 1 из 19 случаев захвата земли расценили таким же образом. Это наводит на мысль о том, что регардеры и присяжные стремились защищать общинные пастбища от частного присвоения, но были полны решимости отстаивать право фермеров рубить лес на своей собственной земле. Показательно также, что служащие лесного ведомства даже не пытались отдавать под суд похитителей дерна. С их точки зрения, если суд Суанимота проявлял своеволие, его деятельность вполне можно было и свернуть; так оно и случалось.

Таким образом, олени имели свободу передвижения по всей территории Беркширского леса. Но на самом деле предполагалось, что они собираются в определенных лесных массивах, внутри каждого из которых имелись парки, или «ограждения», которыми обозначались места, где они приносят потомство, и заповедные участки для спокойного кормления. Наиболее важными из них были Олд Виндзор, Крэнборн и Нью Лодж на севере, Суинли и Истхэмпстед в центре, Бигшот Рейлз дальше на юг и Биллингбер на западе. Подавляющее большинство оленей, как благородных, так и ланей, обитали в первых четырех из этих лесных массивов; из них Суинли Рейлз был самым удаленным от Виндзора и наиболее подверженным нападениям.

На взгляд непрофессионала, настоящий лесной массив и «дикая» местность внезапно заканчивались менее чем в пяти милях от Виндзора, на Уинкфилдской равнине. Здесь находилось три больших пахотных участка, которые возделывали по системе открытых полей, общей площадью около 500 акров[113]. Приход Уинкфилд был очень велик: двадцати миль в окружности, площадью около 8500 акров, он простирался с севера на юг почти через весь лес. На севере он включал в себя Крэнборн Парк и окаймлял Нью Лодж; в центре он охватывал Аскот, а на юге – Суинли Рейлз и доходил до границ Бэгшота и Сандхерста. Приход не имел ярко выраженного центра, дворянство было малочисленно; это издавна была страна йоменов, с большими и малыми фригольдами, с системой землепользования, основанной на обычае, и с частными рощами, которые регулярно вырубали для устройства ограждений из жердей, а также для изготовления плетней и корзин[114].

Из ремесленников в приходе проживали портные, плотники, ткачи, бондари, мясники, пекари, трактирщики и т. д. Но большинство жителей составляли фермеры и их работники. Поместье Уинкфилд охватывало больше половины прихода и располагало примерно сотней арендаторов по обычаю. До времен Генриха VIII оно принадлежало монастырю Абингдон, а когда последний был распущен, бо́льшую часть его земель раздали в пожалования от имени короны, за исключением Суинли, который был собственностью дочернего аббатства Стратфорд-ле-Боу. В царствование Якова I тогдашние лорды-владельцы поместья предоставили арендаторам необычайно широкие права, включая права на свой собственный строительный лес и право «выкапывать, брать и уносить торф, гравий, песок и суглинок, вереск, папоротник и дрок, где бы они ни находились на пустоши лорда»[115]. Вероятно, в результате таких послаблений в Уинкфилде имелось несколько песчаных карьеров и печей для обжига извести и кирпича, которые топились вереском. Как и в соседнем поместье Сандхерст, здесь также процветала торговля торфом, продававшимся за пределы прихода[116].

Вокруг права добывать дерн и заготавливать вереск в Уинкфилде разгорелся конфликт, который длился по меньшей мере уже столетие и должен был тянуться еще десятки лет. Это был один из тех трехсторонних споров между королем с его чиновниками, лордами поместья и арендаторами по обычаю (и постоянными жителями), в котором каждая сторона располагала документами и могла ссылаться на прецеденты, но который на практике решался силой и хитростью. Между 1717 и 1723 годами противостояние дошло до вооруженного столкновения. Апофеозом же юридического разбирательства конфликта стала тяжба между короной и лордами-помещиками в суде Казначейства несколькими годами ранее.

У нас есть возможность взглянуть на то, что происходило тогда, благодаря сохранившимся запискам, оставленным викарием Уинкфилда, преподобным Уиллом Уотерсоном[117]. Уотерсон, по-видимому, был исключительным приходским священником. Он появился в приходе в 1709 году в качестве старшего учителя школы Ранелаг – благотворительной школы, основанной графом Ранелагом специально для бедных детей из прихода. Он прослужил на поприще благотворительности пятьдесят лет и в школе обучал как детей бедняков, так и детей фригольдеров и йоменов (в качестве платных учеников). В 1717 году Уотерсон взял на себя также обязанности приходского викария, должность, которую он занимал независимо от какого-либо местного покровителя. Как приходской священник он считал «необходимой частью своего долга… интересоваться гражданским и политическим состоянием всего прихода, а также служить людям в церковном и духовном отношении». Таким образом, он содержал школу (часто сталкиваясь с большими трудностями), расследовал обоснованность расходования приходских взносов на благотворительность, а также заботился об общинных правах прихожан. Впервые приехав в Уинкфилд, Уотерсон обнаружил, что «люди не знали, на каком основании они держат свои участки и в каких отношениях они свободны от лесных законов либо подлежат их действию». Сначала он занялся своим собственным юридическим просвещением (используя документы в канцелярии Генерального инспектора и в Бодлианской библиотеке), а затем перешел к просвещению своих прихожан. Его влияние как хранителя приходской «памяти», а также в качестве учителя приходской школы, может быть – сколь бы прискорбным ни счел он сам такой результат, – даже каким-то образом отразилось на появлении «черных»[118].

Собственное мнение Уотерсона было недвусмысленным: «Свобода и лесные законы несовместимы». Записи с его соображениями насчет местных лордов-помещиков и владельцев парков большей частью были уничтожены, хотя сохранилось достаточно фрагментов, чтобы понять, что их автор сомневался в претензиях и даже в правах на собственность нескольких крупных лесных дворян и знати, причем явно был невысокого мнения об их достоинствах[119]: «Я не скажу больше ничего об их законных правах, – заканчивается один фрагмент, – не будет ни скромно, ни благоразумно просить их о покровительстве, на которое, пожалуй, небезопасно полагаться, получив его из их собственных рук»[120]. Его взгляды на «дерзость» служащих лесного хозяйства были недвусмысленными[121]. Вот что он рассказывал о конфликте вокруг прав Уинкфилда. Хотя можно привести множество прецедентов времен Елизаветы и Якова I, чтобы показать, что арендаторам предоставили широкие права и что приход, по крайней мере частично, освободили от действия лесного законодательства[122], тем не менее со времен Якова II лесные чиновники пытались посягать на эти права. Суинли Рейлз, огороженный участок окружностью в две мили и площадью в 191 акр, располагался посреди принадлежащей помещику пустоши на южной оконечности территории прихода. Этот участок принадлежал короне, но лесные власти стремились распространить свои права также на прилегающую территорию, для чего обозначили ее как «заповедный» или «зарезервированный участок», запретили там любую добычу вереска и дерна и установили столбы, чтобы обозначить свои претензии, так что «в конце концов он стал называться собственностью короны». После этого «жители прихода пришли к решению настаивать на своем праве, а потому и дальше резать там дерн». Это повлекло за собой в 1709 году иск Казначейства, по которому корона предъявила права на всю пустошь с ее выпасами и рыбными прудами. Но дорогостоящий судебный процесс не привел ни к какому решению, так как «представители короны сочли за лучшее отказаться от него, прежде чем дело дошло до слушания». По мнению Уотерсона и его прихожан, это показало, что со стороны короны «дело было необоснованным»[123].

Впрочем, вопрос еще не был решен. Без сомнения, опасаясь последствий неблагоприятного решения, генеральный атторней в 1712 году просто не явился в суд, и ответчикам из Уинкфилда предоставили «уйти без назначения новой даты слушания». Если бы все зависело от гражданского законодательства, решение было бы благоприятным для них и они без помех владели бы своей пустошью. Однако корона просто вернулась к тактике преследования в лесных судах, где принималось как факт то, что могло оспариваться в гражданских судах. Начиная с 1716 года в Суинли, Сандхерсте и Саннингхилле стало появляться множество исков о добыче дерна и вереска. И самое большое внимание было сосредоточено на Суинли. Когда король Георг нанес свой краткий визит в Виндзор в 1717 году, его повезли пострелять на Суинли Уок[124]; едва ли он очутился бы за столько миль от Виндзора, если бы полковник Негус не сопроводил его именно туда.

Тем временем на севере прихода Уинкфилд возникла новая угроза. Лесные власти решили пополнить численность могучих благородных оленей в Нью Лодж Уок. Этот лесной массив лежал между приходами Уинкфилд и Брэй и простирался до границы пахотных полей обоих приходов. Олени, как вспоминал Уилл Уотерсон, «стали невыносимой помехой для окрестных мест», а также причиной раздора между короной и приходом Брэй. Если они не сделались таким же источником неприятностей для Уинкфилда, то лишь благодаря удачному вмешательству мистера Роберта Эдвардса. Этот страдающий астмой лондонский торговец скобяными изделиями, стремясь обрести здоровье и дворянскую усадьбу, в 1709 году купил Уинкфилд Плейс. Когда Нью Лодж Уок заселили благородными оленями, Эдвардс купил за 600 фунтов земли между этими лесными угодьями и равниной Уинкфилд, «чтобы облегчить жизнь всем, у кого были земли на стороне Уинкфилда», а также чтобы охотиться самому. После покупки он «счел целесообразным соорудить вдоль общинных владений такую прочную неприступную изгородь, которая защищала бы от любых вторжений благородных оленей». За это (как мы видели) он был предан Сорокадневному суду, хотя большое жюри регардеров на заседании суда Суанимота 1717 года не нашло в деле оснований для предъявления обвинения. «Если человек заплатил за то, чтобы свободно владеть своей землей, – вопрошал Уотерсон, – что может ему помешать соорудить такую изгородь, какую заблагорассудится?» Без сомнения, таково было единодушное мнение прихода, показавшееся убедительным и регардерам.

Если в случае Суинли лесные власти, разочаровавшись в гражданских судах, прибегали к лесным судам, то в данном случае они попытались сделать обратное. Два года спустя, в 1719-м, полковник Негус и лесники обратились со своим иском к солиситору Казначейства, который рекомендовал действовать, обращаясь в Казначейство с официальными уголовными обвинениями[125]. Тем временем они прибегли к своим правам на упрощенное судопроизводство, ссылаясь на авторитет главного выездного судьи. Почти сорок лет спустя Уилл Уотерсон вспоминал о том времени, когда

люди не осмеливались ни срубить кустарник, ни свалить дерево без специальной лицензии от выездного судьи, что неизбежно сопровождалось как хлопотами, так и расходами. Случилось так, что один фермер вознамерился выкорчевать какую-то живую изгородь и приставил к ней работников, но их инструменты конфисковали, а их самих притащили в Лондон, чтобы привлечь к ответу за предполагаемое причинение вреда…[126].

«Такие произвольные действия», продолжал он, позволяли властям «хозяйничать от имени короля» и лишали его симпатии подданных.

Без сомнения, добыча дерна наносила ущерб лесу. Полковник Негус жаловался, что она пугала оленей, почва была изрыта глубокими колеями от повозок, а возчики и резчики дерна пользовались случаем добывать дичь браконьерским способом[127]. Но с точки зрения аграрной экономики именно олени наносили ущерб, а король в своих собственных парках мог держать их сколько угодно. В любом случае корона, безусловно, пыталась превысить свои права[128], а лесные чиновники, возможно, действовали из соображений личной заинтересованности[129].

Однако эта проблема была не столь простой; здесь затрагивались иные интересы, помимо интересов населения лесных территорий, с одной стороны, и короны – с другой. Так, в то время как приход Уинкфилд добивался неограниченных общинных прав не только для своих собственных фригольдеров и арендаторов по обычаю, но и для всего населения, с не меньшим старанием он стремился лишить этого права жителей соседнего прихода Уорфилд[130]. Более того, интересы фермеров Уинкфилда и его поместных лордов не совпадали. Обе стороны, конечно, хотели отвергнуть претензии короны. Но едва ли в интересах владельцев поместий было отстаивать весьма обширные притязания жителей на пустоши – притязания, которые основывались на обычаях, утвержденных судебными решениями во времена Якова I.

К 1717 году поместье Уинкфилд Мэнор превратилось в мелкое, слабое и раздробленное владение. Одна девятая часть принадлежала Грею Невиллу из Биллингбера, близ Туайфорда, о котором мы не знаем ничего – или почти ничего[131]. Восемь девятых принадлежали Энтони Мику, который также жил за пределами прихода, в Брэе, и который, по-видимому, владел только двумя или тремя фермами в Уинкфилде[132]. Вряд ли это была прибыльная собственность для кого-либо из них. Их годовой доход от полученного от их арендаторов-фригольдеров фиксированного налога на землю составлял 16 фунтов 9 шиллингов и 6 пенсов; к этому могли прибавляться еще 4 или 5 фунтов стерлингов в год от штрафов, судебных сборов, продажи дерна и т. д.[133] Наиболее ценными активами поместья, по-видимому, были семь или восемь прудов для разведения рыбы (карпа и форели), один из которых был достаточно велик, чтобы привлекать к себе водоплавающих птиц. С тех пор как в 1712 году лорды-помещики были освобождены от ответственности перед Казначейством, они приступили к расширению своих прудов и наверняка затопляли карьеры, откуда жители брали гравий и торф[134]. Вода неизбежно уничтожала права простых общинников и на выпасы, и на добычу торфа, и это может в какой-то мере объяснить, почему рыбные пруды стали одной из целей «черных» браконьеров. В любом случае такая инициатива мало помогла Мику выбраться из финансовых затруднений. В 1724 году, после эпизода с «черными», он устал от этих забот и попытался продать короне свои восемь девятых поместья. Поскольку выяснилось, что он еще раньше (в 1721-м) заложил поместье некоему мистеру Роджерсу (под залог долга в 360 фунтов стерлингов) на 500 лет, мы пока еще не можем установить, чем кончилось дело[135].

Таким образом, йомены Уинкфилда – фригольдеры и арендаторы по обычаю – находились в конфликте по поводу общинных прав как с лесными властями, так и со своими собственными лордами поместий; а поскольку эти права были обширными и распространялись на всех жителей, то крестьяне, скорее всего, принимали сторону йоменов. В поместье Сандхерст, на юге, вероятно, сложились отношения, похожие на упомянутые выше, и аналогичная конфликтная ситуация, но в этом приходе не нашлось школьного учителя-викария, который мог бы записать его историю. Здесь также – как и в Уокингеме, Финчхэмпстеде и Истхэмпстеде – мы встречаем конфликты из-за права на добычу торфа, причиной которых являются приказы об ограничении прежних – еще времен короля Якова II – правил пользования[136]. Здесь перед нами также, по-видимому, слабый и стесненный в финансах владелец поместья. Этот лорд, Томас Солмс, претендовал на право ежегодно забирать один акр торфа с одного из трех лесных участков: Вайлмир Боттом, Китхоулс Боттом или Мерк. За ним наблюдал не только полковник Негус, но и его собственные фригольдеры и арендаторы, которые, если он выбирал слишком много торфа, сбрасывали лишнее обратно в яму[137].

В сентябре 1717 года перед судом Суанимота предстали Роберт Шортер, его сын и еще два человека по обвинению в нарезании дерна в Сандхерсте по приказу Томаса Солмса. Через шесть лет Шортеру суждено было умереть в тюрьме как осужденному «черному» браконьеру, его сын находился в бегах, а о его брате Уильяме, тоже беглом, заговорили как о «короле» виндзорских «черных». Перед тем же судом предстал Джон Перримэн из Брэя за незаконное возведение изгородей высотой в десять футов вокруг собственной земли, которые мешали охоте и препятствовали доступу оленей к корму; его также ждало обвинение как отъявленного «черного» браконьера. Томас Хэтч-младший, преданный тому же суду за резку вереска в Винкфилде, в «укромных местах, где плодятся и кормятся» олени, в дальнейшем как «черный» окончил свои дни на виселице. Джеймса Барлоу из Уинкфилда, поставщика продовольствия, представшего перед тем же судом за строительство сарая для повозок и огораживание четырех поулов земли[138], ожидало обвинение не только как «черного», но и как подозреваемого якобита. Томас Стэнуэй-старший и его сын вместе с Уильямом Ди, приходским секретарем, также были обвинены (на более раннем судебном заседании) в том, что срезали и унесли груз вереска с заповедного участка рядом с Суинли Рейлз – с тех самых земель, права на которые корона не смогла установить в суде Казначейства. Томас Стэнуэй-младший в дальнейшем стал беглецом и человеком вне закона и обвинялся, вместе с Хэтчем, в соучастии в убийстве сына лесника. Несомненно, суд Суанимота в сентябре 1717 года свел вместе этих людей в таких ролях, для которых они уже давно были предназначены. В тот радостный день торжественного приема в честь Ганноверской династии, когда король угощал «конфитюрами», здесь зародилось объединение другого рода[139].

«Черные» не оставили ни манифеста, ни внятного объяснения своих мотивов; не сохранилось даже достаточного количества показаний по существу, по которым мы могли бы восстановить их дело. Следовательно, нам тем более необходимо поместить имеющиеся данные в наиболее полный контекст, дабы из этого контекста и действий «черных» сделать выводы об их мотивации. Конечно, эти побуждения всегда останутся в какой-то степени неясными. Но начиная с 1717 года действия «черных» предельно понятны: они угрожали лесным чиновникам и нападали на оленей в лесу.

2. Виндзорские «черные»

Со статистикой поголовья оленей в Виндзорском лесу дело обстоит лучше, чем с данными о людях, исконно в нем живших. Лесники проводили ежегодный подсчет животных, сохранились ордера на санкционированный отстрел и выбраковку. Опираясь на эти и другие источники, можно высказать некоторые соображения количественного порядка.

Согласно обследованию, проведенному Норденом в 1607 году, в Виндзорском лесу (исключая Большой и Малый парки Виндзора и те лесные территории в Суррее, которые позже были переведены на положение обычных земель) обитало 377 благородных оленей и 2689 ланей[140]. Из-за строгостей в соблюдении лесного законодательства, введенных во время правления Карла I[141], в обществе накопилось огромное недовольство, и наконец, в 1640 году большое жюри Беркшира выступило с петицией против «безудержного роста численности оленей, из-за которых, если позволить этому продолжаться еще несколько лет, не останется ни пищи, ни места для всех других существ в лесу»[142]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пользуясь случаем, мы благодарим Пола Кинана (Paul Keenan), Валерию Бывальцеву и Михаила Землякова за помощь при подготовке к печати настоящего издания. В частности, Пол Кинан уточнил современные шифры тех архивных источников, на которые ссылается Томпсон.

Вернуться

2

О Томпсоне и его колоссальном влиянии на развитие историографии и в целом на общественные науки XX в. см.: Оболенская С. В. Э. П. Томпсон. Плебейская культура и моральная экономия. Статьи из английской социальной истории XVIII и XIX вв. // История ментальностей, историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996. С. 180–198; Могильницкий Б. Г. История исторической мысли XX века: Курс лекций. Вып. II: Становление «новой исторической науки». Томск, 2003. С. 154–164 (Раздел «Эдвард Палмер Томпсон – „гуманистический марксист“»); Giddens A. Out of the Orrery: E. P. Thompson on consciousness and history // Giddens A. Social Theory and Modern Sociology. Cambridge, 1987. P. 203–224; Palmer B. E. P. Thompson: Objections and Oppositions. London; New York, 1994; Boutier J., Virmani A. Présentation // Thompson E. P. Les usages de la coutume. Traditions et résistances populaires en Angleterre, XVIIe – XIXe siècle / Trad. par J. Boutier et A. Virmani. Paris, 2015. P. 9–44; Cerutti S. E. P. Thompson, historien des sociétés modernes: une relecture // Annales. Histoire, Sciences Sociales. 2015. № 4. P. 931–955; и др.

Вернуться

3

Достаточно упомянуть о том, что знаменитую итальянскую серию «Microstorie» издательства Эйнауди открывал (вслед за книгой «Indagini su Piero», в русском переводе «Загадка Пьеро», самого Гинзбурга) сборник статей Томпсона «Società patrizia, cultura plebea: otto saggi di antropologia storica sull’Inghilterra del Settecento» (1981) с обстоятельным предисловием Эдоардо Гренди (с. VI–XXXVI).

Вернуться

4

Альф Людтке в своих статьях и интервью неоднократно подчеркивал то огромное воздействие, которое оказал Томпсон на формирование Alltagsgeschichte. См., например: Людтке А. Что такое история повседневности? Ее достижения и перспективы в Германии // Социальная история. 1998/1999. М., 1999. С. 80–81; Дубина В. С. «Будничные» проблемы повседневной истории: о ее дефицитах и положении среди других направлений. Беседа с проф. Альфом Людтке о развитии Alltagsgeschichte // Социальная история. Ежегодник. 2007. М., 2008. С. 59.

Вернуться

5

Подробнее см.: Гинзбург К. Микроистория: две-три вещи, которые я о ней знаю // Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы. Морфология и история / Пер. С. Л. Козлова. М., 2004. С. 287–320; Grendi E. Ripensare la microstoria? // Quaderni storici. 1994. N.s. Vol. 29. № 86 (2). P. 539–549; Levi G. On Microhistory // New Perspectives on Historical Writing / Ed. by P. Burke. Cambridge, 1991. P. 93–113; Revel J. Microstoria // Historiographie. Concepts et débats / Sous la direction de C. Delacrois, F. Dosse, P. Garcia et N. Offenstadt. Vol. I. Paris, 2010. P. 529–534; Trivellato F. Microstoria e storia globale / Trad. di F. Benfante. Roma, 2023.

Вернуться

6

Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня (1294–1324) / Пер. с фр. В. А. Бабинцева и Я. Ю. Старцева. Екатеринбург, 2001; Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. / Пер. с ит. М. Л. Андреева, М. Н. Архангельской. М., 2000.

Вернуться

7

Palmer B. E. P. Thompson: Objections and Oppositions. London; New York, 1994. P. 99–101.

Вернуться

8

Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. London, 1975.

Вернуться

9

Интересно отметить, что замечательная книга Томпсона «Становление английского рабочего класса» родилась сходным образом. Ее предыстория вкратце такова. Известный британский издатель левого толка Виктор Голланц, основатель издательского дома, который носит его имя, задумал серию научно-популярных книг для студентов. В поисках автора для учебника по истории британского рабочего движения XIX – первой половины XX в. он вышел на профильного специалиста Джона Сэвилла, который от предложения отказался, но посоветовал обратиться к своему другу Э. П. Томпсону, к тому времени известному в узких кругах историков-марксистов книгой о британском художнике-социалисте Уильяме Моррисе. Томпсон на предложение Голланца согласился, но с условием, что ему будет позволено расширить хронологические рамки до 90-х гг. XVIII в. с тем, чтобы показать процесс формирования английского рабочего класса. В августе 1959 г. Томпсон подписал контракт на написание учебника объемом 60 000 слов. Приступив к разработке первой главы под названием «Становление английского рабочего класса», Томпсон настолько увлекся, что вместо главы у него получилась огромная книга. См.: Goodway D. E. P. Thompson and the Making of The Making of the English Working Class // Beyond the Walls: 50 Years of Adult and Continuing Education at the University of Leeds 1946–1996. Leeds, 1996. P. 133–143.

Вернуться

10

Наст. изд., с. 18–19.

Вернуться

11

Там же. С. 19.

Вернуться

12

Там же.

Вернуться

13

Thompson E. P. History from Below // The Times Literary Supplement. 1966. 7 April. P. 279–280.

Вернуться

14

Trivellato F. Le economie morali nell’Europa dell’età moderna // Trivellato F. Microstoria e storia globale. P. 127–128 (впервые в 2020 г.).

Вернуться

15

См. подробнее: Гирц К. Интерпретация культур / Пер. О. В. Барсуковой, А. А. Борзуновой, Г. М. Дашевского, Е. М. Лазаревой, В. Г. Николаева. М., 2004.

Вернуться

16

Об отношении к «Вигам и охотникам» отдельных микроисториков см. уже упоминавшееся предисловие Эдоардо Гренди к сборнику работ Томпсона, опубликованному в серии «Microstorie»: Grendi E. Introduzione // Thompson E. P. Società patrizia cultura plebea. Otto saggi di antropologia storica sull’Inghilterra del Settecento / Trad. di S. Loriga, L. Barile, P. M. Di Stefano, M. R. Cifarelli. Torino, 1981. P. XX–XXIII. В частности, Гренди отмечает и комментирует влияние антропологии на Томпсона (Ibid. P. XXIV–XXV, XXXI), но о связи подхода Томпсона с микроисторическим методом в своей статье специально не говорит.

Вернуться

17

Lynd S. Doing history from the bottom up: on E. P. Thompson, Howard Zinn, and rebuilding the labor movement from below. Chicago, 2014. P. 4.

Вернуться

18

Наст. изд., с. 390–391. Нелишним будет отметить, что в знаменитой книге нобелевских лауреатов по экономике 2024 г. Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона «Почему одни страны богатые, а другие бедные» (2012) содержится специальная глава «Благотворная обратная связь», в центре которой находится раздел под названием «Черный акт» с обстоятельным разбором аргументации книги Томпсона.

Вернуться

19

Наст. изд., с. 384.

Вернуться

20

Особая судебная институция низшего уровня, занимавшаяся рассмотрением правонарушений именно в лесной местности; подробнее см. ниже, часть 1. – Прим. ред.

Вернуться

21

То есть в 1649–1660 гг. – Прим. ред.

Вернуться

22

О профессоре Пламбе и его полемике с Томпсоном см. подробнее «Послесловие к первому изданию в издательстве „Перегрин“», с. 400 наст. изд. – Прим. ред.

Вернуться

23

Официальный способ обозначения парламентских актов, в котором зашифрована дата его принятия: первая арабская цифра обозначает год правления короля или королевы, а следующая за именем римская цифра – порядковое числительное при имени правящего монарха (в данном случае речь идет об акте, принятом на девятом году правления Георга I). Интересно, что в нем самом тоже содержится ссылка на закон предшествующего времени, и обозначена она таким же образом (см. приложение 1). – Прим. ред.

Вернуться

24

Первое чтение законопроекта 30 апреля; второе чтение 1 мая; стадия комитета полного состава палаты 4 и 9 мая; поправки внесены по форме 13 мая; третье чтение 18 мая; прохождение в палате лордов 21 мая; королевское одобрение 27 мая. Единственным случаем расхождений является отклонение 13 мая поправки с предложением гарантировать, чтобы ни одно лицо, преследуемое в соответствии с этим актом, не подлежало наказанию во второй раз за то же преступление по другому закону. Но подобная снисходительность допущена не была. См.: JHC. Vol. 20 (1722–1727). P. 200, 203, 208, 212–214, 217, 223; JHL. Vol. 22 (1722–1726). P. 207–208.

Вернуться

25

Полный текст закона см. в приложении 1, с. 418 наст. изд.

Вернуться

26

Вид судебного приказа. – Прим. ред.

Вернуться

27

Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. London, 1948. Vol. I. P. 77.

Вернуться

28

См. подробное рассмотрение всех положений закона в: Ibid. Vol. 1. P. 49–79, а также более раннюю статью того же автора о Черном акте в: Cambridge Law Journal. 1945. Vol. IX. № 1. P. 56–81, в которой содержатся некоторые размышления, не воспроизведенные в книге.

Вернуться

29

Ibid. P. 72.

Вернуться

30

Роберт Уолпол – лидер партии вигов, возглавлявший кабинет министров в 1721–1742 гг. – Прим. ред.

Вернуться

31

См. ниже, с. 299.

Вернуться

32

Lecky W. E. H. A History of England in the Eighteenth Century. London, 1920. Vol. II. P. 113.

Вернуться

33

В тот момент, когда эта книга готовилась к печати, из-под пера профессора Пэта Роджерса вышла более обоснованная оценка происхождения Черного акта (и его оправдание): Rogers P. The Waltham Blacks and the Black Act // Historical Journal. 1974. Vol. XVII. № 3. P. 465–486. Обсуждение этой статьи см. ниже, с. 277–282.

Вернуться

34

Radzinowicz L. The Waltham Black Act. A Study of the Legislative Attitude towards Crime in the Eighteenth Century // Cambridge Law Journal. 1945. Vol. IX. № 1. P. 73, 75.

Вернуться

35

Plumb J. H. Sir Robert Walpole. London, 1960. Vol. 1. P. 237: Пламб называет в качестве даты 1726 г.; сэр Леон Радзинович предлагает дату, связанную с годом правления и указывавшуюся в статутах, что при пересчете дает 1722 г.

Вернуться

36

Внимание к «черным» в газетах того времени было настолько скудным, что ни одна из них не опубликовала отчет о двух крупных процессах, на которых их судили. По-видимому, существовала только одна популярная брошюра о «черных» браконьерах, в противоположность массе сенсаций-однодневок, окружающих таких народных героев и злодеев, как Джек Шеппард и Джонатан Уайлд. Я не нашел о «черных» никаких информационных бюллетеней, ни баллад или дешевых изданий для народа. Никакая другая «чрезвычайная ситуация» не могла бы удостоиться меньшего отклика в прессе или слабее запечатлеться в народной памяти.

Вернуться

37

London Gazette. 22–26 March 1720, № 5836.

Вернуться

38

UKNA, PC 2/88, Privy Council: Registers (June 1722 – August 1724). F. 188–191 [Со времени выхода книги Томпсона архивная система Великобритании претерпела некоторые изменения. Архивные шифры приводятся здесь в соответствии с современными нормами описания архивных источников. Работу по уточнению архивных шифров выполнил Пол Кинан. – Прим. ред. книжной серии]; A Proclamation [against those that call themselves Blacks, and disguise themselves, hunting in the night, killing deer, and committing other acts of violence. 2 Feb. 1723].

Вернуться

39

См.: Hore J. P. The History of the Royal Buckhounds. Newmarket, 1895. P. 258–261.

Вернуться

40

Одно из самых ранних употреблений слова «вилла» встречается в поэме Поупа «Виндзорский лес» (1713). Об абрикосах и персиках, а также о прогулке с обедом на природе (где подавали оленину) и с катанием верхом по парку читайте у Джонатана Свифта в «Дневнике для Стеллы».

Вернуться

41

Epistle to Birlington (1715?) // Poetical Works of John Gay / Ed. by G. C. Faber. New York, 1926 (1969). P. 153. Джон Гэй также создал образ «Робина из Бэгшота» (близкого родственника Уолпола) в своей «Опере нищего». К подвигам таких героев относилось случившееся в 1723 г. ограбление почтовой станции в Эксетере в 5 часов утра: Gloucester Journal, 25 March 1723. Такие эпизоды иногда приписывали «черным» без всяких оснований.

Вернуться

42

Defoe D. A Tour through the Whole Island of Great Britain. London; New York, 1962. Vol. I. P. 143.

Вернуться

43

Саут в своем «Отчете о Виндзорском лесе» (1759) привел цифру в 92 200 акров: UKNA, CRES 2/1628. К концу столетия площадь сократилась до 59 600 акров: Second Report of the Commissioners on the State of Windsor Forest // JHC.Vol. 64 (1809). P. 271–339.

Вернуться

44

Defoe D. A Tour through the Whole Island of Great Britain. P. 311. Дефо сказали, что Малый парк предназначен «исключительно для двора», тогда как Большой парк «открыт для верховой езды, охоты и прогулок на свежем воздухе для любого джентльмена по желанию». Что касается охоты, то это, безусловно, было не так.

Вернуться

45

Boothe N., Esq., Steward of the Court. The Rights of His Majesty’s Forest Asserted, in a Charge given at a Swanimote-Court held in a Castle-Court belonging to the Honor and Castle of Windsor, before the Verderers of the Forest of Windsor, the 27th of September 1717. London, 1719. P. 6.

Вернуться

46

Когда графа Танкервилла, главного выездного судью, обвинили в том, что он слишком свободно раздавал ордера на добычу дичи в 1717 г., лорд Кобхэм, констебль (кастелян) Виндзора, призвал его «задуматься о том, насколько красота Виндзорского дворца и развлечения королевской семьи зависят от сохранности леса»: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 23. См. также: HMC – 15th Report, Appendix, Part VI: The Manuscripts of the Earl of Carlisle. London, 1897. Carlisle to Halifax (29 December 1723). P. 46.

Вернуться

47

Cooper’s Hill // The Poetical Works of Sir John Denham. New Haven, 1696. P. 81.

Вернуться

48

Swift J. Journal to Stella. London, 1901. 31 July 1711.

Вернуться

49

С 21 июня по 21 июля. Проницательные наблюдения по поводу противоречащих друг другу потребностей оленей, крупного рогатого скота, свиней и т. п. см.: Anon. (‘A Commoner’) A Letter to the Commoners in Rockingham Forest. Stamford, 1744.

Вернуться

50

То есть в день отдохновения от трудов, для христиан это воскресенье. – Прим. ред.

Вернуться

51

Boothe N., Esq., Steward of the Court. The Rights of His Majesty’s Forest Asserted.

Вернуться

52

По делу, возникшему в Шервудском лесу в 1708 г. и направленному генеральному прокурору и солиситорам, чтобы узнать их мнение, было решено, что закон можно истолковать проще: убивать оленей на землях «пёрлью» может только их владелец путем «честной охоты»: NUL, Portland (Welbeck) Collection, Pw 2/619–26, Legal papers on ‘A Case about the Purlieus of Sherwood Forest’ (1708–1709).

Вернуться

53

Pope A. Windsor Forest, строки 26–28. Здесь и далее поэма «Виндзорский лес» приводится в русском переводе В. Микушевича по следующему изданию: Поуп А. Поэмы. М., 1988. – Прим. ред.

Вернуться

54

Например, семья Трамбулл из Истхэмпстеда владела оленьим парком и землями по пожалованию Карла I, при условии содержания 200 оленей для нужд короля: Shirley E. P. Some Account of English Deer Parks. London, 1867. P. 132. В первые годы XVIII в. сэр Уильям Трамбулл, покровитель Поупа, в течение многих лет занимавший должность вердерера (судебного чиновника, отвечающего за порядок в королевских лесах), скрупулезно соблюдал закон о лесах и не добывал никаких животных без разрешения главного егеря, Уилла Лоруэна, см.: RBA, Trumbull Add. MSS 135.

Вернуться

55

Претензии арендаторов, а часто и всех «обитателей» леса, были необычайно велики. О важных случаях Уинкфилда и Сандхерста см. ниже, с. 62–71. Традиционные права, на которые претендовали три поместья (лесные и на землях пёрлью) в 1735 г., были следующими: Уоргрейв – право на общинный выпас для всех видов скота без ограничений; Уорфилд – право на общинный выпас скота для всех «арендаторов и жителей» без ограничений и «без запретов в любое время года», право резать дерн, вереск, папоротник и дрок и брать суглинок и песок «без какого-либо позволения, удостоверения и без назойливых приставаний», а также (для копигольдеров – пожизненных арендаторов помещичьей земли) право валить лес без лицензии; Уолтхэм Сент-Лоуренс: неограниченное право общего пользования для «всех и каждого арендатора и временного владельца земли и имущества»: RBA, D/EN/M71/1, D/EN/M73/1, D/EN/M82/A/1. Жители Кукхэма, Брэя и Бинстеда претендовали на столь же обширные права на выпас скота и заготовку древесины, а арендаторы Уокингема требовали права добывать дрова по мере необходимости и без лицензии, а также права брать торф на пустошах, за исключением «месяца запрета охоты»: South, Account of Windsor Forest (1759) // UKNA, CRES 2/1628. P. 29–30, 41–42, 76. Когда подобные претензии были предъявлены на последней сессии выездного суда в 1632 г., их повсеместно отклонили (см. ниже, с. 45 прим. 1), так что можно предположить, что они были официально введены во времена Английской республики.

Вернуться

56

BL, Harley MSS 1219. F. 31–34.

Вернуться

57

South, Account of Windsor Forest. P. 25; Harwood T. E. Windsor Old and New. London, 1929. P. 175; Menzies W. The History of Windsor Great Park and Windsor Forest. London, 1864. P. 15.

Вернуться

58

South, Account of Windsor Forest (1759). P. 15.

Вернуться

59

С этими незаконными поселенцами-скваттерами обошлись гуманно и никаких дальнейших мер против них не приняли, так как «выяснилось, что многие из них бедные и старые люди и получают хлеб и милостыню от своих приходов как неимущие»: UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716).

Вернуться

60

Например, в: RBA, D/P126/8/1 (1706–1737), Sunninghill Vestry Book, entry for 26 January 1718, запись от 26 января 1718 г.; также в: RBA, D/P151/5/2 (1659–1867), Winkfield Churchwardens’ Accounts, об общей тенденции к росту налога в пользу бедных.

Вернуться

61

Second Report of the Commissioners on the State of Windsor Forest. P. 323.

Вернуться

62

Money W. A Religious Census of the County of Berkshire in 1676 // Berks, Bucks and Oxon Archaeological Journal. 1899. Vol. 11. P. 22–26. «Комптонская» перепись может дать некоторые приблизительные данные о взрослом населении, но степень такого рода приблизительности вызывает споры: как следствие, цифры в таблице указывают лишь на сравнительные темпы роста приходов.

Вернуться

63

Сэр Ричард Темпл, виконт Кобхэм, с 1716 по июнь 1723 г.; граф Карлайл, июнь 1723 – 1728 г. Впоследствии герцог Сент-Олбанс. Полный титул был: констебль Виндзорского замка, хранитель парков, лесов и угодий, где водится дичь, комендант и капитан замка и фортов.

Вернуться

64

Негус имел большой опыт работы в лесу, он еще в 1704 г. служил лесничим и рейнджером в Бигшот Рейлз и Сэндхерст Уок, а также главным лесничим округа бейлифа Финкхэмпстед: Hore J. P. The History of the Royal Buckhounds. P. 242. В 1716 г. он по-прежнему занимал все эти должности, за исключением поста лесничего, и сохранил их, когда стал помощником-заместителем констебля замка.

Вернуться

65

«Домики в тех парках – это уже не домики, а дворцы» (Defoe D. A Tour through the Whole Island of Great Britain. P. 311). Должности хранителей, по словам герцога Чандоса, в некоторых лесах продавались за 1200–1500 фунтов: Baker C. H. C., Baker M. I. Life and Circumstances of James Brydges, First Duke of Chandos. Oxford, 1949. P. 388.

Вернуться

66

Возможно, в исключительно неблагоприятных случаях должности и вправду не позволяли прожить. «Бедные страждущие лесники округа бейлифа Суррей» утверждали в 1726 г., что они должны загонять оленей обратно в лес, содержа на свои средства лошадей и гончих, что им не платят жалованье в течение пяти лет, что смотритель королевского парка (бригадир Манден) присваивает деньги (600 фунтов стерлингов в год), из которых должно выплачиваться их жалованье, и что они в долгах и, вероятно, сгинут в тюрьме: UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (January-December 1726). F. 30. В 1716 г., когда младшим смотрителям Виндзора задолжали жалованье за несколько лет, герцога Кентского уверили в том, что «некоторые из этих бедняг, которые кормятся главным образом на такую заработную плату, ныне и вправду нуждаются в хлебе»: UKNA, T 1/198, Treasury Board Papers (January – March 1716). F. 67. Но может быть, герцог проявил излишнее легковерие.

Вернуться

67

Общий бюджет на выплату жалованья двадцати трем лесным чиновникам в 1717 г. составил всего 537 фунтов 9 шиллингов и 11½ пенсов: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 13v. Невозможно установить точный размер побочных доходов лесников; наиболее успешная попытка была предпринята ближе к концу XVIII столетия в Нью-Форесте: JHC. Vol. 44 (1788–1789). P. 558. Лесник, начинавший с жалованья в 20 фунтов стерлингов в год, был бы неудачником, если бы, добавив к этой сумме плату за прокладывание троп, дрова для отопления (или выплату деньгами), пособие на починку охотничьих домиков, с учетом пользования домиком; плату за отстрел оленей; прибыток от продажи молодых древесных побегов на корм, от продажи кроликов; пользование собственными пастбищами в лесу и т. д., в итоге оставался бы с доходом менее 100 фунтов стерлингов в год, и это – лишь то, в чем он сам признавался, без учета необъявленных источников прибыли. Многие получали гораздо больше. Размер платы за разрешенный отстрел оленей в 1721 г. составлял 2 фунта за матерого оленя, 1 фунт за оленуху и 10 шиллингов за самцов-подростков: UKNA, T 1/235, Treasury Board Papers (1 August 1721 – 31 December 1731). F. 46; в некоторых случаях они также получали ценные дополнения в виде оленьих шкур, лопаточной части и рогов: BL, Add. MSS 35996. F. 69.

Вернуться

68

См., например: Holdsworth W. A History of the English Law. London, 1956. 7th ed. Vol. 1. P. 105–107. Лучшие общие описания лесного права содержатся в трудах: Nelson W. Manwood’s Treatise of the Forest Laws. London, 1717; Turner G. J. Select Pleas of the Forest. London, 1901. Введение.

Вернуться

69

Специальный суд графства, ведавший конфискацией имущества нарушителей, виновных в потравах лесов; собирался раз в 40 дней, отчего и получил свое название. – Прим. ред.

Вернуться

70

Суд Суанимота – институция, занимавшаяся рассмотрением правонарушений, связанных прежде всего с лесом; по одной из версий, его название происходит от слова swain – простолюдин, сельский житель. – Прим. ред.

Вернуться

71

South, Account of Windsor Forest (1759) // UKNA, CRES 2/1628. Passim, говорит, что должно быть двенадцать регардеров, назначаемых (a) по патенту короля, (б) главным выездным судьей либо (в) временно приведенных к присяге для конкретного заседания суда Суанимота. Но в 1725 г. в Суанимоте служили семнадцать регардеров, а в 1728 г. герцог Ньюкасл назначил (или переназначил повторно) двадцать четыре регардера: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

Вернуться

72

Записка Крейчрода, солиситора Казначейства, от 25 ноября 1719 г.: UKNA, T 1/223. F. 6. Memorial of Cracherode, the Treasury Solicitor (25 November 1719); записка Негуса: GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 18v–19v. Memorandum of Negus. См. также: Lewis P. Historical Inquiries Concerning Forests and Forest Laws. London, 1811. P. 36. Сэр Уильям Джонс оставил весьма вразумительные заметки о рассмотренных делах и прениях на последнем заседании выездного суда в Виндзорском лесу в сентябре 1632 г. Этот печально известный набор судебных решений относился к числу попыток Карла I увеличить свои доходы от леса: почти каждое дело было решено не в пользу жителей леса, на нарушителей наложили высокие штрафы, лордам-помещикам и приходам отказали в их притязаниях на древние права и даже лояльных чиновников оштрафовали за то, что они записывали отчеты на бумаге (вместо пергамента) или пренебрегали надлежащими формулировками. Память об этом судебном заседании, должно быть, превратила живущих в лесу в республиканцев и некоторым образом препятствовала возрождению выездного суда после Реставрации, см.: Les Reports de Sir William Jones, Chevalier… № 266–294 // The English Reports. Vol. 82. King’s Bench Division. Issue 11. Edinburgh; London, 1908. P. 139–155.

Вернуться

73

На последнем суде Суанимота в Виндзоре в 1728 г. оказалось, что вердереры и регардеры остаются без своих старинных вознаграждений: вердереру полагались две лошади, седло, меч, пять дротиков, копье, круглый щит и 200 серебряных шиллингов; смотрителю – лошадь, дротик, щит и пятьдесят шиллингов; леснику – копье, арбалет и пятнадцать шиллингов: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

Вернуться

74

Second Report of the Commissioners on the State of Windsor Forest. P. 277.

Вернуться

75

Boothe N., Esq., Steward of the Court. The Rights of His Majesty’s Forest Asserted. P. 13–14; на заседании суда по наложению ареста от 26 июля 1687 г. смотрителям было предложено арестовывать у правонарушителей «их имущество или скот» (UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716)), но нет никаких сведений о том, что это делалось после 1716 г. Впрочем, правонарушителей, безусловно, иногда держали в тюрьме: таким образом, двое были привлечены к ответственности за неуважение к суду в сентябре 1717 г., так как не явились на заседание суда Суанимота; еще один преступник находился под стражей во время суда Суанимота в 1725 г.: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

Вернуться

76

К сожалению, сохранившиеся судебные книги вердереров содержат изложение дел, но очень редко дают какой-либо ключ к итогу их рассмотрения – в лучшем случае имеется малопонятная формулировка «ignoramus» [дословно с латинского: «мы не знаем»; вывод судьи или присяжных об отсутствии достаточных оснований для обвинительного приговора. – Прим. ред.] или «compuit» [от латинского compesco: «усмирять», «обуздывать»; в данном случае, вероятно, указание на ограничение свободы действий обвиняемого в диапазоне от обязательства выплатить залог до тюремного заключения – Прим. ред.]. Однако сохранилось несколько протоколов судебного заседания за 1688 г., которые дают подсказку: так, У. Платта, йомена из Старого Виндзора, привлекли к ответственности за хранение оружия и ловушки (капкана или сети) в своем доме; был вынесен обвинительный акт, и Платту приказали взять на себя обязательство, подтвержденное залогом в 40 фунтов с него самого и по 20 фунтов с двоих поручителей, «лично явиться на следующее заседание выездного суда, которое будет проведено в названном лесу» (согласно обычной формулировке). Та же сумма была использована, чтобы обязать явиться в суд фермера, незаконно завладевшего участком земли; но только 10 и 5 фунтов взяли в залог с нарушителя, корчевавшего кусты, и с его поручителей: RBAD/EN/O11, Minutes of the Swanimote Court (1688). Некий зажиточный правонарушитель в 1717 г. был обязан явиться в суд с залогом в 20 фунтов за то, что «пас целое стадо овец»: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

Вернуться

77

Р. Х. Хилтон в статье «The Swanimote Rolls of Feckenham Forest» (Worcester Historical Society. Miscellany. Vol. I. Worcester, 1960. P. 39–40) проводит различие между «наиболее серьезными посягательствами на дичь, добытую на охоте», которые отдавались на рассмотрение выездного суда, и другими правонарушениями, по которым суд мог (как в манориальном суде) издавать свои собственные подзаконные акты и назначать свои собственные штрафы и неустойки. Это также может объяснить процедуры, принятые в Виндзоре.

Вернуться

78

Доказательства этого являются гипотетическими. (1) Часто присутствующая запись «compuit» рядом с обвинительными актами в судебных книгах; (2) Эдвард Янг, главный инспектор лесов, в 1717 г. рекомендовал Казначейству возродить суд Суанимота, поскольку «штрафы и наказания, которые имеют право налагать вердереры», приносят хорошие результаты (UKNA, T 1/208, Treasury Board Papers (20 July 1717 – 14 October 1717). F. 1); (3) более ранние протоколы суда Суанимота (например, во времена Карла I) демонстрируют упрощенное наложение штрафов за мелкие правонарушения, в т. ч. штраф в размере 5 фунтов за охоту с гончими на оленей (RBA, D/ED/L36 (1627–1814)); (4) документы, относящиеся к Нью Форесту за 1717 г. указывают на практику «компромиссных соглашений» о штрафах и стандартный штраф в размере 5 фунтов стерлингов за кражу дров: UKNA, T 1/209, Treasury Board Papers (15 October 1717). F. 24; о лесах Эссекса при Карле I см.: Fisher W. J. The Forest of Essex. London, 1887. P. 99–100.

Вернуться

79

RAW, GEO/ADD/52/5, Warrants &c. of the Constable of Windsor Castle. F. 43v.

Вернуться

80

Fisher W. J. The Forest of Essex. P. 95, 202 предполагает, что цена лицензии могла составлять двадцать гиней, полагающихся выездному судье, и (в 1723 г. в Эссексе) три дюжины бутылок вина судейским чиновникам.

Вернуться

81

Когда король Георг (через своего констебля лорда Кобхэма) распорядился, чтобы из-за такого разбазаривания дичи лицензии больше не выдавались, граф Танкервилл был возмущен: «На памяти человечества это первый случай, когда отказались исполнять постановление лорда верховного выездного судьи, который силою акта, скрепленного Большой государственной печатью Англии, является распорядителем всех лесов Его Величества»: Танкервилл – Кобхэму, 1 января 1717 г., RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 22. Tankerville to Cobham (1 January 1717).

Вернуться

82

Такие лицензии регулярно заносились в судебные книги вердереров (например, UKNA, LR 3/3), примеры также есть в: RBA, D/ED/E42 (подписано Бэптистом Нанном в 1722 г. в роли заместителя или секретаря суда) и в: Lyon W. Chronicles of Finchampstead in the County of Berkshire. London, 1895. P. 270–271. Секретарь суда официально получал по одному шиллингу за запись в книгу каждой лицензии (UKNA, LR 3/3, October 1728, scale of court fees, шкала судебных сборов), но, по-видимому, главному судье полагалось некая сумма, и секретарь мог требовать с покупателей лицензий douceur [дословно с французского: «комплимент, знак внимания», здесь – небольшая мзда или взятка – Прим. ред.], чтобы заручиться его благосклонностью.

Вернуться

83

South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. Граф Танкервилл был главным выездным судьей с 1716 по 1722 г. После его смерти ему наследовал лорд Корнуоллис: UKNA, SP 44/361, Warrants (1720–1726). F. 131; St. James’ Journal. 21 June 1722.

Вернуться

84

От каждого из главных лесных массивов или округов бейлифа назначали по двое регардеров. Их имена за 1725–1728 гг., которые мне удалось установить, принадлежат крупным фермерам. В их обязанности входили надзор и обращение в суд в случае захватов земли и т. п. во вверенных им округах, а также наблюдение за вырубкой леса.

Вернуться

85

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’Order Book. F. 19v.

Вернуться

86

Gloucestershire Archives, D 2455/F5/3/2, Papers of Charles Withers the Younger (1684–1731), Copy of Memorandum to Treasury Lords, n. d. (1722?).

Вернуться

87

См. ниже, с. 138–139. [Имеется в виду Ганноверская династия, правившая в Великобритании с 1714 г. – Прим. ред.]

Вернуться

88

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 14–14v.

Вернуться

89

J. Morris to Bursar, Sunninghill, 3 April 1722, calendar of estate papers, St John’s College, Cambridge, D 109.184.

Вернуться

90

Sarah Churchill to Townshend, copy, 25 July 1728, Blenheim MSS F1.40.

Вернуться

91

South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. P. 25–26; Menzies W. The History of Windsor Great Park and Windsor Forest. P. 15.

Вернуться

92

UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716). См. таблицу ниже, с. 60.

Вернуться

93

Петиция лесников Виндзорского Большого парка: UKNA, T 1/181 (October – 15 November 1714). F. 53.

Вернуться

94

Невыплата жалованья лесникам «оказала короне очень плохую услугу, поскольку эти люди не могли бы так долго прожить без денег, если бы не имели косвенных способов их получения, которые, как опасаются, сильно сказываются на лесах и дичи Его величества»: UKNA, T 1/198, Treasury Board Papers (January – March 1716). F. 22. E. Young to Treasury Commissioners (7 February 1716).

Вернуться

95

Документы, сопровождающие записку Сары, герцогини Мальборо: UKNA, T 1/198, Treasury Board Papers (January – March 1716). F. 22, 27 и 34.

Вернуться

96

В 1670 г. Казначейство выделило целых 7574 фунта на ограду Большого парка. В 1715 г. Сара Черчилль требовала более 3000 фунтов стерлингов на ремонт изгородей Малого парка; она утверждала, что несколькими годами ранее генеральный инспектор лесов (Уилкокс) незаконно присвоил «большие суммы» от продажи дров, выделенные на эти цели: документы в: UKNA, T 1/198, Treasury Board Papers (January – March 1716). Passim.

Вернуться

97

Копия памятной записки см. в: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 18–19; смета генерального инспектора на ремонт старых дорог от 3 апреля 1717 г.: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 15–16v; документы в UKNA, T 1/206, Treasury Board Papers (January – April 1717). F. 51.

Вернуться

98

Документы, сопровождающие записку А. Крейчрода, солиситора Казначейства, от 25 ноября 1719 г., находятся в UKNA, T 1/223, Treasury Board Papers (November – December 1719). F. 6. В отношении нарушителей того же свойства, что мистер Эдвардс, Крейчрод рекомендовал использовать традиционную английскую процедуру официального уголовного обвинения в суде Казначейства. Это предложение горячо поддержал новый генеральный инспектор лесов Чарльз Уизерс: «буквально нескольких примеров» таких процессов «хватит, чтобы внушить страх в каждом лесу» (Memorial to Treasury Commissioners 2 March 1721, UKNA, T 1/233, Treasury Board Papers (January – March 1721)); «расходы на такой процесс и ужас перед последствиями этого нового способа представления судебного иска должны вскоре положить конец подобному злу» (Gloucestershire Archives, D 2455/F5/3/2, Papers of Charles Withers the Younger (1684–1731), Further Memorandum to Treasury Lords, n. d. (1722?)). Такие судебные преследования начались в нескольких лесах в 1721 г. (UKNA, T 27/23, Treasury Out-letter Books (1719–1724). P. 153), причем некоторые из них были приостановлены, т. к. обвиняемые признали вину и предложили соглашение о замене судебного преследования денежным штрафом (UKNA, T 27/23, Treasury Out-letter Books (1719–1724). P. 281, June 1722). Без сомнения, это обострило обстановку, в которой разворачивалась деятельность «черных»; но в 1723 г. в Виндзоре находилось в стадии рассмотрения только одно такое дело (о хищении верхушек деревьев) (UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January – June 1723). F. 1).

Вернуться

99

BL Add. MSS 17677, KKK 2, 28 September 1727.

Вернуться

100

См. выше, с. 35.

Вернуться

101

Свидетельства пристального интереса короля к Виндзорскому лесу скудны, но убедительны. После своего визита в сентябре 1717 г. он проинструктировал Негуса отклонять все дальнейшие ордера на отстрел, исходившие от главного выездного судьи (см. выше, с. 48, прим. 3), и добавил, что никакую дичь или оленей не должно убивать «ни под каким предлогом» (RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 22). Иногда королю пересылали служебные записки по лесным вопросам на французском языке (например, UKNA, T 1/206, Treasury Board Papers (15 October 1717). F. 51b). В июле 1723 г. он приказал ввести ограничение на всю охоту в Суинли Уок, «где Его величеству угодно развлекаться самому»: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730). Попытка Уолпола назначить на должность рейнджера некую номинальную фигуру вызвала у короля Георга один из приступов упрямства: король (как сообщил Уолполу Таунсенд) «несколько сомневается, не помешает ли это его охоте»: BL Add. MSS 32687, Townshend to Walpole (4 November 1725); см. также: Beattie J. M. The English Court in the Reign of George I. Cambridge, 1967. P. 101, 140. См. также ниже, с. 343. Я не сверялся с королевскими документами в Ганновере, где, без сомнения, можно было бы найти больше сведений.

Вернуться

102

Предыдущие посты Негуса см. выше, с. 40 прим. 3. На посту заместителя виконта Кобхэма он сменил Ричарда Невила, умершего в июне 1717 г.: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 12.

Вернуться

103

Чарльз Таунсенд – виг, шурин Уолпола, в описываемое время государственный секретарь по делам Севера. – Прим. ред.

Вернуться

104

Контроль над должностями, близкими к особе короля, был одним из призов, за который политические фракции бились особенно рьяно. Уолпол вошел в правительство в октябре 1715 г., а в июле 1716 г. в состав кабинета министров были внесены изменения, призванные укрепить его положение и положение Таунсенда: Негуса назначили королевским конюшим, Кобхэма – констеблем Виндзорского замка: Negus to be Master of Horse, Cobham to be Constable of Windsor Castle: HMC – 11th Report, Appendix, Part IV: The Manuscripts of the Marquess of Townshend. London, 1887. P. 102. Когда Негус был повышен до заместителя Кобхэма в июне 1717 г., Уолпол и Таунсенд находились во временной оппозиции. Но Негус был слишком опытным царедворцем, чтобы полностью погрузиться в борьбу фракций: он дал свое имя напитку «негус» (подогретое вино с сахаром), который однажды пустил в ход, чтобы примирить поссорившихся вигов и тори, см.: Negus, Francis (d. 1732) // DNB. New York, 1909. Vol. 14. P. 168. См. также ниже, с. 294, и Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. I. Chapter 6.

Вернуться

105

UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716), и LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

Вернуться

106

То есть с застройкой вокруг тех или иных «центров притяжения»: церквей, площадей, усадеб и т. п. – Прим. ред.

Вернуться

107

Guildhall archives, Royal Borough of New Windsor, Freedom Book RO/f: Royal Berkshire Archive, WI/AC1/1/1, The First Hall Book, Minutes (August 1653 – October 1725).

Вернуться

108

RBA, WO/AC1/1, Wokingham Common Council Book (March 1631 – April 1748).

Вернуться

109

То есть пашня делилась на неогороженные полосы, которые периодически перераспределялись между земледельцами. – Прим. ред.

Вернуться

110

South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. P. 75.

Вернуться

111

См. ниже, с. 73.

Вернуться

112

Boothe N., Esq., Steward of the Court. The Rights of His Majesty’s Forest Asserted. P. 2–6. Олени стали настолько зависимы от возделываемых человеком культур, что в 1718 г., когда в Суинли Уок дополнительно прислали благородных оленей, виконт Кобхэм предложил отгородить участок пустоши под репу и зерно для оленей: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 23v и ниже, с. 345.

Вернуться

113

Этот обзор не относится точно к рассматриваемому периоду, он основан на обследовании 1613 г. (Уинкфилд Коммонфилд – 220 акров, Милфилд – 174 акра, Уэллфилд – 103 акра, Таунфилд – 35 акров), которое, по утверждению Уотерсона, в целом все еще оставалось правильным: A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). P. 288, 303. Эти поля по-прежнему значились в приложении 1817 г.; RBA, D/P151/26B.

Вернуться

114

Различные предварительные замечания: South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. P. 51 (здесь указана большая площадь, чем у Уотерсона).

Вернуться

115

Джон Палтни, генеральный инспектор земель, в частном отчете Казначейству от 30 апреля 1725 г. цитировал «соглашение» из парламентского акта 3 James I между лордом и леди поместья (сэром Ричардом и дамой Мэри Уорд) и арендаторами, по которому владельцы уступали эти права последним; а сверх того – права продавать или присваивать держания на правах копигольда, рубить и вывозить свой лес, огораживать изгородью свои держания и т. д.: UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 8.

Вернуться

116

Иски за разные даты см. в: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730); RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 18v.

Вернуться

117

Более полный отчет об этих записях см. в Обзоре источников ниже, с. 461. Если не указано иное, информация об Уинкфилде на следующих пяти страницах настоящей книги взята из этих изданий.

Вернуться

118

«Несколько лет назад, – отметил Уотерсон в конце своей жизни, – была подана злонамеренная и беспочвенная жалоба на то, что благотворительные школы являются рассадниками бунта»: A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). P. 113.

Вернуться

119

Большинство соответствующих страниц в записной книжке Уотерсона (Reading) были вырваны (см. ниже, с. 461–462). На с. 156 он пишет о Джоне Бэйбере, зяте графа Ранелага и владельце Саннингхилл Парка (который отказался платить десятину): «люди, которые не хотят подражать ни гибкости змеи, ни невинности голубя, не заслуживают жалости». В приходской книге (RBA, D/P51/1/4, Register of Baptisms, 1813–1878) он иногда делал вот такие записи: «N. B. Энн Кук, записана как крещенная в 1726 г., была, предположительно, ребенком капитана Дж. Хоули и его горничной». (Кто-то пытался вычеркнуть эту запись.) Его комментарии о попечителях приходских благотворительных заведений (A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). Vol. 1. Passim) иногда были беспощадны.

Вернуться

120

A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690), верхняя часть страницы 37: предыдущие 36 страниц вырваны.

Вернуться

121

См. особенно ниже, с. 142–143.

Вернуться

122

Уотерсон приводит внушительные свидетельства, включая патент (2 Elisabeth): A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). Vol. 2. P. 457–475; пошлины, установленные Судом лорда-канцлера 1605 г.: Ibid. P. 358–359); первые предварительные замечания: Ibid. P. 352; обследование 1613 г. и т. д.

Вернуться

123

См.: UKNA, E 134/8Anne/Hil9, Depositions taken by Exchequer, Sir James Mountague 23 January – 13 February 1710; UKNA, E 126/20, Exchequer Entry Book of Decrees, 1712–1715 (11 Anne Hilary) (письменные показания под присягой).

Вернуться

124

RAW, GEO/ADD/52/5, Warrants &c. of the Constable of Windsor Castle. F. 45 (Carlisle to Cornwallis, 10 July 1723).

Вернуться

125

См. выше, с. 54, прим. 2.

Вернуться

126

Это, без сомнения, пример полномочий упрощенного судопроизводства главного выездного судьи, упомянутых выше, на с. 45.

Вернуться

127

Цит. согласно Джону Палтни: UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 8.

Вернуться

128

И знала это. Так, генеральный атторней избежал какого-либо постановления Казначейства в 1712 г. (см. выше, с. 65), генеральный землемер очень хорошо знал о существовании закона 3 James I (см. выше, с. 66 прим. 1) и о попытке короны подать иск против Энтони Мика за порчу леса, отмененный в 1724 г., когда служащие суда официально объявили, что Уинкфилдская пустошь, хотя она по-прежнему подлежит действию закона об использовании выпаса и дичи, находится вне владений короны (RAW, GEO/ADD/52/5, Warrants &c. of the Constable of Windsor Castle. F. 51v–55v; BL Hardwicke Papers, Add MSS 36140. F. 110–114).

Вернуться

129

См. ниже, с. 136–140.

Вернуться

130

Против которого они добились постановления Казначейства: UKNA, E 126/20, Exchequer Entry Book of Decrees, 1712–1715 (11 Anne Hilary).

Вернуться

131

Когда Невилл умер в мае 1723 г., Томас Хирн заметил, что это был «джентльмен ни на что не годный, развратный и без устоев добродетели или религии, но откровенный республиканец». Однако в глазах Хирна «республиканец» означало почти то же, что виг – приверженец Ганновера: Remarks and Collections of Thomas Hearne. Oxford, 1907. Vol. VIII. P. 72. Грей Невилл был также владельцем обширного поместья Уоргрейв, которое включало в себя Уорфилд к западу от Уинкфилда.

Вернуться

132

Документы в UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 8. В актах RBA, D/EZ/45 Мик упомянут как принадлежащий к приходу Сент-Маргарет в Мидлсексе.

Вернуться

133

Сохранились отчеты владельцев поместья за 1716 и 1717 гг. В RBA, D/EN/M/19, Rentals and Accounts of Manorial Incidents for the Manor of Winkfield (1714–1717).

Вернуться

134

Документы Казначейства (см. выше, с. 66 прим. 2) свидетельствуют о том, что права на ловлю рыбы в прудах яростно оспаривались. Как в 1716, так и в 1717 г. помещики заплатили за работы по сооружению двух новых плотин больше, чем получили доходов в целом с поместий: RBA, D/EN/M/19.

Вернуться

135

Документы в UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 8; RBA, D/EZ/45; RAW, GEO/ADD/52/5, Warrants &c. of the Constable of Windsor Castle. F. 51–55. По крайней мере, какая-то часть поместья была фактически продана короне примерно в 1726 г.: South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. P. 51. Но некоторые протоколы суда оставались в частных руках примерно до 1959 г., когда были по неосторожности сожжены стряпчими владельца (частная информация, любезно предоставленная мистером Ферардом). A History of the County of Berkshire / Ed. by P. H. Ditchfield and W. Page. London, 1923. Vol. III. P. 87, называет датой окончательной покупки поместья короной 1782 г.

Вернуться

136

Приказы об ограничении добычи вереска и торфа во всех этих поместьях основаны на прецедентах времен Якова II, приведенных в записке полковника Негуса от 1717 г.: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 18–19.

Вернуться

137

В 1717 г. произошла попытка «выгнать Томаса Солмса из поместья», но он, похоже, устоял: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730); RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 19. Спор из-за Сандхерста все еще тянулся во второй половине XVIII в. и служил бездонной кормушкой для юристов, см.: UKNA, TS 11/425, Attorney-General vs. Daniel Fox et al. (1763). Некоторые показания получены от свидетелей (например, от Роберта Шортера, Уильяма Гейла и Джозефа Пэйса), которые затрагивают события 1720-х гг.: особенно Lib. B 317. О спорах по поводу добычи дерна и общинных прав в других лесных поместьях в эти годы см.: RBA, D/P126/8/1, Sunninghill Vestry Book (November 1712 and September 1742); Kerry Ch. History and Antiquities of the Hundred of Bray. London, 1861. P. 186; Easthampstead, 1705 and 1729, RBA, D/ED/C34, Correspondence (c. 1685–1765), и Trumbull Add. MSS 135.

Вернуться

138

Мера площади, 25,293 кв. м. – Прим. пер.

Вернуться

139

UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716), и LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

Вернуться

140

BL, Harley MSS 3749: копия см. в: Berkshire Record Office.

Вернуться

141

См.: Kirby C. and E. The Stuart Game Prerogative // English Historical Review. 1931. Vol. XLVI. P. 239–254.

Вернуться

142

BL, Harley MSS 1219. F. 31 (s. 5).

Вернуться