Алина Смирнова
Бойся своих желаний. remake

Глава 1

Да, я не сногсшибательная красавица. Но, признаться, втайне всегда верила в обратное. Внешне ничего особенного: волосы цвета мёда, которые вечно путаются на ветру, глаза цвета янтаря, в которых, как мне говорили, иногда можно утонуть. Походка легка, будто я не иду, а скольжу. И улыбка почти всегда со мной. Иногда искренняя, иногда из вежливости, как вежливое «спасибо» продавцу в магазине. Всё зависит от погоды внутри.

Внутри я – девочка. Немного наивная, немного упрямая, до сих пор верящая в чудеса. Верю, что, если сильно-сильно захотеть, мечты сбываются. Правда, вместе с этой верой во мне живёт целый террариум тараканов: один любит мечтать, второй вечно тревожится, третий философствует по ночам, четвёртый просто орёт без причины.

Иногда мне кажется, что во мне одновременно живут импровизированный психотерапевт, стенд ап – комик и молчаливая подруга, которая тихо шепчет: «Дыши, ты справишься». Снаружи я часто выгляжу пофигисткой, улыбающейся на любую бурю. А внутри… там тишина. Такая, что звенит. Иногда приятная, чаще тревожная.

Я – домосед. Обожаю тишину, мягкий свет лампы, запах свежевыстиранного белья и старых книг. Люблю, когда в комнате пахнет корицей, кофе и кошкой, свернувшейся клубочком на моих коленях. Тепло, уют, никуда не надо – идеальный день.

Я странная. И даже горжусь этим. Пишу «Ё» с точками, мне важно, чтобы буквы были на своих местах. Люблю нечётные числа, они кажутся честнее, чем чётные. Никогда не экономлю на радости: новый блокнот, чашка горячего какао, билет на поезд «куда глаза глядят» – всё это важнее «разумных трат». Иногда могу приукрасить правду, не изо лжи, а чтобы теплее было. Но когда нужно, скажу, как есть. Даже если это больно. Себе, в первую очередь.

Считаю себя умной. Иногда слишком. Но если ситуация требует, сыграю дурочку, и никто не догадается. Это мой личный театр одного актёра.

Принципы у меня крепкие. Прямо вросли в позвоночник. Ни женатых. Ни обмана. Ни компромиссов с собой. Верность – это не усилие, а состояние, в котором я существую.

А вот страхи… они живут в тенях. Бо́льшая часть – детские, но до сих пор не отпустили: пауки, мыши, резкие хлопки петард, гроза, кровь. Если увижу, в лучшем случае дрожь, в худшем – ступор и слёзы. А иногда полная паника. Меня парализует звук грома, и я снова девочка под одеялом, верящая, что оно волшебное и спасёт.

Но у меня есть и радости. Утро – когда ещё темновато, но воздух пахнет свежим хлебом и надеждой. Тёплый плед, толстая книга, кофе с молоком, кот, мурлыкающий у ног. И чувство: «я дома». Без тревог, без обязанностей. Просто есть.

Люблю творчество. Иногда сажусь с кистями, гуашью, акварелью, и всё вокруг исчезает. Пальцы в краске, волосы тоже. Щёки в цветных пятнах. Усталость – сладкая, как густой шоколад. А потом балкон, свежий воздух, кружка горячего чая и полное ощущение – «я живая».

Я мечтаю. Простое: о любви, о поездах. В них часть моего детства. Запах железной дороги, бабушкины пирожки, шепот рельсов. И то волшебное чувство, когда ты едешь в никуда, и впервые за долгое время слышишь тишину.

Я люблю танцевать. До упаду. До головокружения. До счастья. Когда музыка врывается в тело, и ты становишься ею. Каждое движение, как исповедь. Это тоже про свободу.

А ещё люблю ночь. В ней нет обязанностей. Она пахнет тайной, мечтами, чуть сырой травой и чем-то неизведанным. Ночь – это я. Настоящая. Не приглаженная.

В футболе ничего не понимаю, но болею. Искренне. Чаще всего за тех, у кого симпатичные попки. Да, я умею радоваться жизни.

Радуюсь дождю. Запаху мокрого асфальта. Тому, как капли стекают по окнам. В детстве я была сорванцом: лезла на деревья, сбивала коленки, рвала одежду. Пока другие девочки красовались в платьицах, я бегала с палкой наперевес и пела себе саундтрек к собственному приключению. Мама хотела, чтобы я была нежной и спокойной. Я же рвалась в небо.

В школе… о, это была феерия. Бунт, вызовы, двойки у друзей, но у меня почему-то всё выходило. Учителя не знали, что со мной делать. А я просто была собой. Вечно ищущей, вечно настоящей.

В старших классах я стала спокойнее. Видимо, шило в одном месте устало. Серьёзно – драки, крыши, лужи ушли на второй план. Я начала читать книги, больше молчала и реже получала замечания в дневник. Мальчишки? Нет, они по-прежнему были для меня как братья. Иногда надоедливые, но в целом свои.

Особенно сосед с лестничной площадки. Он был старше меня на шесть лет, и я всегда чувствовала за его спиной защиту. Он таскал мои пакеты, чинил велосипед, отгонял уличных балбесов. А потом как-то тихо сказал: «Знаешь, я был в тебя влюблён». Только был… потому что не дождался. Женился. Эх, романтик чёртов.

А у меня тогда голова была совсем о другом. Одноклассницы обсуждали помады, и кто с кем мутит, а я думала о книгах, фильмах и поездах.

Но всё изменилось в одиннадцатом классе.

К нам перевёлся новенький. Артём Крылов. Высокий, не особо красавец, но… что-то в нём было. Душа. Харизма. Или как это ещё назвать, когда смотришь, и всё внутри переворачивается.

Я сразу поняла – пропала. Влюбилась. Без затей.

Сначала ждала каких-то знаков с неба. Или хотя бы взглядов. Но, не дождавшись, взяла инициативу в руки: просто подсела к нему за парту. Он удивился, но виду не подал. Мы начали болтать. То о домашке, то о фильмах, то о том, как раздражает биология в понедельник.

Он ловил на себе мой взгляд, а я – на себе. И вся внутри трепетала, как желе на школьной столовке.

Мы гуляли вечерами, смеялись, ходили в кино, в цирк, даже в зоопарк – взрослые дети. Он таскал мой рюкзак, помогал с контрольными, слушал мои глупости. Я стала тише. Серьёзнее. Даже уроки перестала срывать. Все в школе поняли: Авеева – влюбилась.

И однажды вечером, под подъездом, он поцеловал меня. Нежно. Взросло. Это был мой первый поцелуй. Мне было шестнадцать. И тогда я решила: всё, он мой навсегда.

Он и правда был хорош. Душой. Да, внешне немного полноват, круглое лицо, губы пухлые, глаза маленькие. Но был в нём какой-то свет. Тепло. Он умел слушать, шутить, заботиться. Я чувствовала себя нужной. Любимой.

После школы мы поступили в вузы, встречались. Но до постели не доходило. Он обнимал меня и говорил: «После свадьбы». Ну, отлично, романтика так романтика.

Когда он ушёл в армию, я ждала. И дождалась. Он вернулся, и мы отметили дембель у него дома. Вино, немного смеха, много взгляда. Я тогда впервые попробовала алкоголь, и голова загудела. Он стал целовать меня, и не так, как раньше. Я испугалась, но не оттолкнула.

Так и случилось. Первый раз. Волнующе. Нежно. Я помню каждую секунду. А потом – снова и снова. Мир стал другим. Глубже. Теплее. С ним было хорошо. Очень.

Только вот о последствиях мы не думали. Я наслаждалась моментами, и он тоже.

Когда я поняла, что беременна, стало страшно. Мне было девятнадцать. Я никому не сказала. Даже ему. Просто решила – рожу. Сама. Без сцен и драм. Как сильная и независимая. Хотя тряслась, как осиновый лист.

Родители догадались, когда живот уже стал заметен. Я призналась. Они были в шоке. Мама плакала, папа молчал. А потом потребовали, чтобы Артём женился. Он не отказался. Но был злой. Не на саму беременность, а на то, что я скрыла это от него.

Мы сильно поссорились. А в ту же ночь у меня случилась отслойка плаценты.

Ребёнка не спасли.

Меня прооперировали, на фоне всего ещё и аппендицит. Отличный бонус, спасибо, жизнь.

Я будто выпала из реальности. Плакала по ночам. Говорила родителям, что всё в порядке, а сама разваливалась по частям. Артём был рядом. Не ушёл. Но я уже была не та.

Они решили, что мне нужна новая жизнь. Отец помог перебраться в Петербург, устроил Артёма, помог с ипотекой. Казалось, можно начать сначала. Артём сделал мне предложение. Я согласилась. Но внутри… пусто.

Я не могла простить. Ни его, ни себя. Мы жили вместе, но между нами была стена. И через 3 года я узнала, что он мне изменял. Не один раз. Всё это время.

Я не стала устраивать сцен. Просто ушла. Родителям сказала, что не сошлись характерами. Если бы папа узнал всю правду: Артёму пришлось бы уехать из Петербурга, без работы и с подпорченной репутацией. Я не хотела мстить. Просто отпустила.

Разлюбить было трудно. Он был моей первой любовью. Моим «навсегда». А вышло – на шесть лет.

Теперь я не верю в наивную, слепую любовь. Не мечтаю о любви «до гроба».

Я изменилась. Стала спокойнее, сдержаннее, мудрее.

Но в душе всё ещё живёт та девочка, которая босиком бегала по лужам. Только теперь она делает это тихо. Когда никто не видит. И в её глазах чуть больше грусти, чем раньше.

Мои родители и брат всегда были рядом – как стены родного дома: надёжные, знакомые, пусть иногда и не слишком тёплые.

Папа, Сергей Иванович, ресторатор. Владелец целой сети ресторанов, всегда в костюме, с лёгким запахом дорогого парфюма и свежемолотого кофе. Строгий, сдержанный, но справедливый. Он не из тех, кто обнимает просто так, но его забота чувствуется в мелочах – в переведённых на мою карту деньгах без слов, в том, как он поправляет шарф мне на шее зимой, и в его взгляде, когда он смотрит на маму.

Это его второй брак. Первая жена предала – измена, деньги, холодный расчёт. Иногда в его глазах на секунду вспыхивает что-то горькое, когда кто-то упоминает прошлое, но тут же гаснет. У него есть сын от того брака – Анатолий. Он старше меня на три года, живёт в Барселоне. Мы не общаемся. Я не помню, чтобы он хоть раз звонил просто так – всегда просил: "Деньги бы, отец". Папа устал прощать, но всё равно не может перестать помогать. Это тоже про любовь. Только раненую.

Мама – Ирина Алексеевна. Добрая, мягкая, как плед, который пахнет ромашковым чаем. Она работает медсестрой в местной больнице. Всё её естество про заботу и принятие. Каждое воскресенье она ходит в храм, не пропуская ни одной службы. А я – иногда. Когда хочется тишины или маминого взгляда, полного света. Она никогда не тянет за собой. Просто идёт. И этим научила меня главному: верить по-своему, по-настоящему.

Димка – мой брат и мой герой. Мы с ним гетерозиготные близнецы, и хоть и не срослись лицами, срослись душами. Он умеет читать меня по взгляду. Прикрывает, когда я вляпалась, и знает, когда нужно просто молчать рядом. У него сердце – как двор для всех бездомных: он таскает с улицы котят, щенков, даже как-то принёс голубя с подбитым крылом. Делится последним. Мною гордится.

И у него есть Аня – его девочка с черными глазами и доброй улыбкой. Скоро у них свадьба, и я уже подумываю, какую речь говорить за их столом.

В детстве мы с Димкой дрались как кошка с собакой – делили игрушки, внимание, пространство. Но потом что-то изменилось. В какой-то момент мы просто начали понимать друг друга. Без слов. Без причин. Просто… поняли. Как будто всегда знали, что не вдвоём – никак.

Глава 2

Я страдала. Болезненно, мучительно проживала разрыв с Артёмом, как будто кто-то выдрал кусок моего сердца и бросил на холодный асфальт.

Я плакала тише, чем хотелось бы, но громче, чем стоило. Скучала, будто он не просто ушёл, а исчез навсегда. Искала его в социальных сетях, смотрела, с кем он теперь, писал ли что-то, был ли онлайн. Писала ему длинные сообщения, полные боли и тоски… но так и не отправляла. Через минуту – ненавидела его, рвала его фотографии на крошечные кусочки, словно хотела стереть даже память о нём.

Два года я не знала покоя. Два года моя душа металась между надеждой и злостью. Два года пустоты. А мне так хотелось быть любимой, просто любимой.

Артём исчезал и снова возникал в моей жизни, как упрямая тень, не давая зажить ране, только слегка затянувшейся. Один его смайлик в мессенджере, и всё снова вспыхивало: воспоминания, тоска, обида.

После нашего последнего, странного, почти машинального свидания прошёл месяц. Именно тогда я решила – хватит. Я должна вырваться. Из дома. Из себя. Из своей вонючей депрессии.

На улице был июль – приторно сладкий, пахнущий липой и растаявшим мороженым. Я купила пломбир в вафельном стаканчике и пошла к набережной. Хотела просто смотреть на воду, на речные трамвайчики, на медленную реку, уносящую чужие разговоры и мои мысли.

Я мечтала, почти по-детски – о счастье. О доме, где пахнет ванилью и свежей выпечкой. О мужских объятиях, в которых можно дышать полной грудью. О любви. Настоящей.

– Привет, я Олег, – вдруг сказал кто-то рядом, и прервал мои мечты.

Я обернулась. Высокий, худощавый, с мягкой улыбкой и чисто голубыми глазами, как небо перед грозой.

– Привет, я Ника, – ответила я, растерянно, будто судьба поставила меня в центр какого-то странного спектакля.

– Может, прогуляемся? – Он чуть наклонился ко мне. – Вижу, ты грустишь.

Я кивнула. Его ладонь легко легла в мою, и я не отдёрнула руку. В тот момент мне просто хотелось, чтобы кто-то был рядом.

Мы шли вдоль берега, ели мороженое, говорили ни о чём и сразу – обо всём. О жизни. О смысле. О детях. Олег признался, что мечтает о малыше. Его голос был тёплым, словно утреннее солнце, пробивающееся в комнату через занавески.

Я думала: может, он – мой шанс? Мой новый сценарий.

Мы виделись каждый день. Я привыкла к его ладони в своей. Привыкла к его смеху, к его запаху – что-то свежее, с цитрусовыми нотками. Я начинала верить, что всё ещё возможно. Но… Артём не уходил из моей головы. Его тень всё ещё сидела за моим столом, лежала на моих подушках, жила внутри.

Чтобы забыться, я пыталась с головой уйти в чувства к Олегу. Утопить старое новым. Заполнить им себя.

И тут Артём написал. Прямо и просто:

"Хочу всё вернуть. Хочу сына. Хочу свадьбу. Люблю. Прости"

Я тогда уже жила у Олега. Мы готовились к свадьбе. Но между нами не было близости, не по его вине, а по моей. Я не могла. Душа была стерта, выжжена, как бумага, на которой слишком часто писали и рвали.

Мы стали ссориться. Жёстко. Глупо. Из-за мелочей. Олег кричал, я плакала. Или, наоборот. Всё рушилось. И однажды я просто собрала вещи. Ушла. К Артёму.

С ним снова было хорошо. Я дышала. Я смеялась. Я писала стихи.

Но счастье длилось – ровно месяц.

Однажды я вернулась домой пораньше. И увидела. Её.

Она стояла в моём чёрном кружевном пеньюаре. На моей кухне. С моим мужчиной.

Я ничего не сказала. Просто побежала. Слёзы лились, как летний ливень, вперемешку с пылью и моим позором. Платье развевалось на ветру, как крылья, которые не спасли.

Я вскочила в первую попавшуюся маршрутку. Через окно видела, как Артём выбежал за мной, растерянный, босиком, с безумными глазами.

Но было поздно. Всё уже горело за спиной.

Всю дорогу я плакала, утирая слёзы тыльной стороной ладони, как ребёнок. В стекле отражалась не я – чужая, уставшая, с потекшей тушью и вздёрнутыми губами. Разбитое сердце стучало глухо, где-то под рёбрами, как будто кто-то изнутри просился наружу.

Я жалела о своей поспешности, о том, как наивно бросилась в омут с головой, думая, что это и есть любовь. Вокруг мелькали фонари, дома, чужие счастливые окна. А во мне снова темнота. Снова пустота. Снова разочарование. Теперь я знала наверняка: любви не существует. Не такой, о какой пишут в книгах. Не такой, как в кино.

Я исчезла. Несколько дней не выходила из квартиры. Воздух стал тяжёлым, душным, как в запертой кладовой. Я не открывала ни окон, ни дверей. Не ходила на учёбу, не смотрела на часы. Питалась чаем и пустотой.

Телефон разрывался. Бесконечные вибрации. Сообщения. Звонки. Артём не умолкал: «Прости», «Я дурак», «Я тебя люблю», «Ответь, умоляю». Я листала, стирала, снова листала. Его слова не трогали меня – они были как эхо: громкие, но пустые.

И вдруг среди всего – одно короткое сообщение от Олега. Нейтральное. Тёплое. Настоящее. Я нажала «позвонить».

Мы говорили долго. Словно нащупывали заново тонкую нить, между нами. Я смеялась, впервые за последние дни. И плакала, но уже иначе. Легко. Без боли.

Мы помирились. И я поклялась себе: теперь всё будет по-другому. Теперь я буду счастлива. Просто обязана быть. У всех же бывает светлая полоса, правда? Почему не у меня? На моей улице тоже будет праздник. Обязательно.

Я снова переехала к Олегу. Мы по-прежнему спали по разные стороны кровати, будто берегли что-то хрупкое и важное. Мы решили дождаться. До самой свадьбы. Это казалось правильным.

Готовясь к празднику, я будто строила свой собственный маленький мир. Выбирала платье -пышное, как облако, со шлейфом, который шёл за мной, словно сказка. Тонкий букет из калл и белых роз. Лёгкие локоны, словно я сама только что вышла из старого французского фильма.

В этой суете я почти забыла об Артёме. Его тень стала тусклой, далёкой. Я ловила себя на том, что улыбаюсь просто так. Что по утрам просыпаюсь с лёгким сердцем.

Теперь я была уверена: я точно буду счастлива. Это не мечта. Это решение. Назло всему, что натворил Артём. Назло той боли. Назло себе прежней.

Теперь всё будет иначе. Просто обязано.

Глава 3

31 декабря – преддверие праздника. В комнате сверкают гирлянды, на ёлке мерцают разноцветные огоньки, а мишура обвивает ветки, словно праздничный пуховый шарф. Запах хвои смешивается с ароматом мандаринов и свежеиспечённого пирога. В воздухе играет легкая музыка: вечные новогодние хиты, и я – между кастрюль и тарелок, пытаюсь всё успеть.

Олег, казалось, решил меня удивить: вместо обычного наблюдателя превратился в активного помощника – режет овощи, перемешивает салаты. Я подумала: «Возможно, всё начинает налаживаться, и этот Новый год станет особенным».

К вечеру меня слегка мутило – лёгкая тошнота, словно желудок решил устроить забастовку прямо перед праздником. «Наверное, просто суета», – подумала я, вспоминая, что встала рано и толком не завтракала.

Куранты пробили полночь – часы отмечали начало нового года. Мы сели за стол, шампанское пузырилось в бокалах. Олег налил мне бокал, но меня сразу замутило. Я решила отказаться от алкоголя, пусть организм бережёт силы для настоящих чудес.

После праздника рухнула в кровать, и даже любимые новогодние фильмы казались скучными. В душе была какая-то пустота.

На следующее утро решила немного проветриться. Едва вышла из подъезда, ноги внезапно превратились в ватные палки. Пытаюсь ухватиться за что-то: за перила, стену, всё бесполезно! И вот я… эффектно, будто на сцене комедии, падаю прямо в тамбуре. Рассыпалась как новогодняя игрушка – перелетела пару сантиметров, громко шлёпнулась, а мишура заискрилась на мне, как праздничный дождь.

Прохожие посмотрели на меня с таким выражением лица, словно я – главная героиня новогоднего комедийного шоу. Кто-то даже пробормотал: «О, напилась». А я думала: «Ребята, я просто профессионал в неожиданном появлении на полу!»

Но даже в этом забавном хаосе витала лёгкая магия праздника, тихая надежда на то, что завтра всё будет иначе. Что после этих первых и последних дней счастья наступит обычная жизнь, со своими мелочами, рутиной и новыми шансами.

Очнулась я в машине скорой помощи. Надо мной склонился симпатичный фельдшер, ставивший капельницу. Его добрые глаза были спокойны, как зимнее небо в ясную ночь. Затем он присел напротив, аккуратно взял меня за руку, прощупывая пульс.

– Позвоните кому-нибудь, пусть принесут паспорт и полис ОМС, – спокойно сказал он, и в голосе звучала забота.

Я набрала Олега. Уже через несколько минут он стоял рядом, слегка встревоженный, но с нежностью в глазах.

Мне предложили поехать в больницу, но я наотрез отказалась. Ещё чего не хватало – праздники в больнице! Выйдя на ватных ногах, я уткнулась в его грудь. В голове всё шумело, а тело словно лишилось силы.

Мы поднялись домой, и Олег бережно уложил меня в кровать, укрыл пледом.

– Вероника, я сегодня уезжаю в командировку, – сказал он, смотря на меня с лёгкой грустью. – На два месяца. Срочно вызвали. Сейчас поеду к родителям – поздравить. Потом сразу на поезд. Отец сказал, что проводит… Тебе всё равно нездоровится.

– Хорошо, – ответила я, удивительно спокойно, с какой-то лёгкостью отпуская его.

Немного полежав, я позвонила Юльке – попросила прийти.

Она не заставила себя ждать и появилась с бутылкой шампанского, улыбаясь и сияя, словно ёлочная гирлянда.

– Слушай, Юль, пить не буду. Сегодня что-то совсем нехорошо, прямо на улице сознание потеряла, – сказала я, виновато улыбаясь.

– Так ты, может, беременна?! – глаза Юли округлились, будто она только что увидела падающую звезду.

– Эм… Наверное. Мне утром сказали, что это возможно. Надо сделать тест. Где-то у меня оставался…

Я метнулась к шкафам, словно охотница за самым главным подарком под ёлкой. Юля пыталась что-то сказать, но я была почти глуха. Найдя тест, побежала в ванную.

Выйдя, держала в руках эту маленькую полоску, которая могла изменить всё. Руки дрожали, а в глазах блестели слёзы. Две чёткие полоски.

Наконец долгожданный положительный результат. Я беременна.

– Юля! – закричала я, прыгая по кухне, размахивая тестом, как конфетти в новогоднюю ночь.

– Наконец-то! – обняла меня подруга, сияя от счастья.

Я тут же позвонила родителям, а потом Олегу.

– Угадай, что случилось?! – воскликнула, еле сдерживая восторг.

– Что опять?.. – устало ответил он.

– У нас будет ребёнок!

– Ну конечно будет… когда-нибудь, – пробормотал он, но уже слышала в голосе искру надежды.

– Я уже беременна… – выдохнула я, сердце застучало быстрее.

– В смысле? Правда? Как?.. – голос оживился, он начал задавать вопросы, в каждом слышалась радость и удивление.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри расцветает настоящее новогоднее чудо. Всего лишь первое января, а уже такие новости. Кажется, теперь всё действительно налаживается.

И начались дни ожидания – самые волшебные и в то же время тревожные. Каждый день наполнялся особым смыслом: я мечтала о маленьком животике, о том, как впервые возьму на руки своего кроху. Каждое утро просыпалась с теплом в груди и зачеркивала очередной день в календаре – будто это приближало меня к встрече с чудом.

Первые шевеления были словно лёгкие бабочки, трепещущие внутри меня. Я замирала, чувствуя, как малыш толкается, как будто говорит: «Я здесь, мама, я с тобой». Эти моменты – самые настоящие и волшебные, я берегла, словно тайное сокровище.

Каждое УЗИ было праздником души. Когда врач показал на экран и сказал: «Это твой малыш», я не могла отвести глаз. Его крошечное сердечко билось, как маленький барабанчик, и это звучание заполняло меня нежностью и радостью. В один из таких дней мы узнали, что ждём сына, я сразу представила его улыбку, его маленькие пальчики, и слёзы счастья сами катились по щекам.

Олег приезжал домой, когда малыш уже вовсю пинался, словно маленький акробат. Он осторожно гладил мой живот, разговаривал с ним, рассказывал сказки и шуточки, пытаясь наладить первый диалог. В такие моменты я видела в его глазах тепло и надежду.

Но командировки и разлуки сменялись снова и снова. Каждый отъезд был как удар по сердцу, а возвращения – смесь нежности и упрёков. Олег придирался из-за того, чего я не могла дать: врачи строго запрещали любые близости. После его приездов меня всё чаще увозили на скорой, живот и сердце отзывались болью, будто предупреждая о хрупкости счастья.

Я так к малышу привязалась, что уже называла его по имени, пела колыбельные, мечтала о первых словах и шагах.

Особенно страшилась роковых двадцати двух недель – той самой грани, когда всё могло пойти не так. Но я держалась ради малыша, как могла.

Однажды, перед родами, Олег в пьяном виде признался в измене. Протрезвев, он всё отрицал, но горький осадок остался. Я старалась не давать обиде власти над собой, слишком многое стояло на кону.

И вот настал долгожданный день родов. Муж снова был в командировке. Хотелось бы хоть за руку его держать, почувствовать поддержку.

Схватки приходили одна за другой. Я училась дышать глубоко и ровно, сосредотачиваясь на каждом вдохе. В мыслях я была с малышом – нашим маленьким чудом, которого так долго ждала.

Но когда вокруг меня собрались человек пять – медсёстры, врач, ещё кто-то в маске, и все начали говорить одновременно, прикасаться, осматривать, давать команды, я не выдержала. У меня началась настоящая паника. Грудь сдавило, дыхание сбилось, голос дрожал, и вот уже истерика захлестнула, как цунами. Всё происходящее стало казаться чужим, будто я смотрела на себя со стороны. Свет в палате был слишком ярким, лампы – слишком белыми, холод от металлической кушетки пробирал до костей. Я будто проваливалась.

Схватки были мучительно долгими. Я кричала, стонала, плакала, цеплялась пальцами за подушку, так сильно, что побелели костяшки. Кусала одеяло, как зверёныш, загнанный в угол. Меня качало от боли, сжимало, выворачивало наизнанку. Я умоляла:

– Пожалуйста, не трогайте меня… Не трогайте…

Я думала, что готова – читала, слушала, представляла. Но это было не просто больно, это было как конец света. Неописуемо, иррационально, зверски больно. Всё внутри горело и ломалось.

Где-то на пике этого безумия я услышала, как кто-то сказал:

– Кесарево. Срочно.

И это было как спасение. Я больше не могла.

«Сейчас я просто усну… и вся боль прекратится…» – последняя мысль, прежде чем сознание померкло.

Меня везли по длинному, полутёмному коридору. Колёса каталки стучали по швам линолеума, как метроном. Я пыталась что-то говорить, но слова путались, язык не слушался. Кажется, я спросила, не привиделась ли мне ёлка в углу. Кто-то тихо фыркнул, и в полусне я уловила сдержанный смех.

Очнулась уже в палате. Всё плыло. Голова кружилась, горло было пересохшим, будто я глотала вату. Меня мутило. Сквозь белёсый свет я разглядела серые стены, тумбочку, чужую кровать у окна – типичная больничная палата, в которой даже тишина звенит.

И вдруг дверь приоткрылась. Медсестра вошла и осторожно поднесла ко мне свёрток.

– Мамочка, вот ваш мальчик.

Она положила его рядом. Моего сына.

Он был крошечный. Розовый. С морщинистыми ручками и белыми точечками на курносом носике. Он шевелился так неуверенно, сопел, фыркал, как новорождённый котёнок.

И я затаила дыхание.

– Ну здравствуй, солнышко, – прошептала я. В горле стоял ком, но сердце налилось теплом. Всё исчезло: боль, страх, одиночество. Остался только он.

Я не успела насладиться этим моментом, его быстро унесли. Но внутри уже всё изменилось.

Теперь я была – мама. Настоящая.

Покормить ребёнка принесли только на третьи сутки. ТРЕТЬИ. СУТКИ. Долгожданно и… странно. Я смотрела на это крошечное чудо и думала: «Простите, а инструкции прилагаются?»

К тому моменту я уже чувствовала себя как вяленая вобла – сухая, трясущаяся и слегка подкопчённая страданиями. Ходить не могла – передвигалась по палате, как пингвин на льду, цепляясь за стены, подоконники, за надежду, если повезёт.

К ночи третьего дня мне стало совсем худо. Я теряла сознание, приходила в себя, хотелось спать, а вместо этого слабость, тошнота, рвота. Тело будто вышло из строя, как старый утюг. Я не понимала, что со мной, и, кажется, никто не понимал. А может, делали вид.

А потом вертолёт. Санитарная авиация.

Меня экстренно доставили в одну из московских клиник. У кого ещё роды заканчиваются полётом над Россией? В новостях бы про меня рассказали, но я не из тех, у кого всё заканчивается красиво.

Во время кесарева сечения во мне забыли… инородное тело. Тампон? Перчатку? Быть может инструмент? Кое-что поинтереснее, но всё равно не сувенир. Пелёнку, чёрт возьми!

Моё тело, видимо, решило сыграть в прятки с врачами. Или оставить "капсулу времени" внутри.

Сделали повторную операцию.

Очнулась я в реанимации. Горло болело так, будто ночью я съела кактус. Швы ныли, как будто туда подселились маленькие гномы с молотками. Жажда была такой, что я могла бы осушить Байкал. Губы, как сушёный манго, только без витаминов. Я – сухочеловек. Вся в трубках, дренажах, капельницах, носовой зонд – всё торчит, всё пищит, всё мешает.

Шевельнуться не могла. Только глазами водила – танец от безысходности.

А боль… Боль была повсюду. В животе, в швах, в душе. Только задремлю, как кто-нибудь обязательно придёт. Постель поменять, УЗИ сделать, укол, или единорога показать. Кстати, кто-нибудь знает, что это был за "единорог"? Мне так его и не показали.

Все три дня я просто ревела от боли, от бессилия, от тоски по сыну, который остался в роддоме. Как назло, пропало и молоко. Тело сдалось и капитулировало. Потом перевели в обычную палату. Там было хоть чуть-чуть тише и спокойнее.

И однажды, когда я плелась по коридору после очередного обследования к лифту – еле-еле, держась за стены.

Мимо прошёл Он.

Я остановилась, вцепившись в каталку как в спасательный круг, и внимательно посмотрела ему в след.

Высокий. Врач. Белый халат. Быстрый шаг. И взгляд.

Он повернулся в сторону лифта, а я случайно встретилась с ним глазами.

Он посмотрел внимательно на меня, как будто что-то понял… или почувствовал.

Я отвела взгляд, потому что почувствовала: краснею. А сил краснеть не было. Даже внутренне. Но внутри что-то щёлкнуло.

Мелькнуло. На секунду. Но в этой секунде что-то дрогнуло. Как будто тело вспомнило, что оно не только болит, но ещё и чувствует.

А потом он исчез – лифт закрылся, и я осталась стоять.

Озадаченно.

С зондом в носу, в больничной пижаме, с облезшей косичкой и мыслью:

«Интересно, как я выглядела с его стороны?..»

И вот – этот день настал. День моей выписки. Сняли швы, сказали: полежите пару часов. Я, конечно, кивнула. А через пятнадцать минут собралась и пошла на выход. Долго петляла по коридорам, как хомяк в лабиринте. Уставшая, с рюкзаком, в носках – больничный стайл. Остановилась передохнуть, присела на корточки.

Подошла соседка по палате с другими девчонками:

– Эй, ты чего? Врача позвать?

Я резко замахала руками:

– Нет-нет, не вздумай!

И убежала… ну как убежала… скрылась грациозной черепахой в дверях.

Уж лучше умереть на воле, чем остаться в этих катакомбах.

На выходе встретили родители. Я повисла на плече мамы, как тряпичная кукла. Плакала. Молча. От всего сразу – страха, облегчения, усталости, радости. Ветер задирал волосы, листья кружились. За эти три недели наступила настоящая осень – холодная, шумная, настоящая.

Папа предложил перекусить.

– Пожалуйста, – умоляла я, – только отвезите меня к сыну. Сейчас.

Никаких перекусов. Только мой малыш.

Родители были рядом недолго. Помогали, мама научила пеленать и купать. Всё было правильно, логично. Но когда они уезжали, я вдруг осознала: осталась одна. Совсем. Одна. С этим малышом, который крошечный и хнычет, а я не понимаю, что с ним делать. Всё, чему учила мама – улетело. Осталась я. И страх. Что если не справлюсь? Что если он плачет не просто так? Что если он… не дышит?! (дышит, я проверила. Шесть раз.)

Но где-то внутри зарождалась сила. Она была слабенькая, как росточек сквозь асфальт. Но она уже была. Потому что я теперь – мама. А мамы не сдаются.

Глава 4

Я всегда хотела ребёнка… но одновременно до ужаса боялась. Боялась, что он будет всё время кричать, а я не справлюсь. Боялась ответственности, этой бесконечной взрослости, которая приходит вместе с крохотным существом в пелёнках. Мне казалось, я стану ужасной матерью. Ну, вот просто провалю всё.

В роддоме я едва не теряла рассудок от страха. Даже взять сына на руки боялась, всерьёз думала, что могу сломать ему кости. Никто не объяснял ничего: как мыть, как пеленать, как понимать его сигналы. Я вспоминала, чему учили в «школе мам», судорожно пересматривала видеоуроки. И пеленание… Господи, это было целое шоу. Получалось только с третьего, а то и с четвёртого раза. Пока завернёшь, весь взмокнешь, а он уже снова вырывается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.