Глеб Максимович
Архив ускользающего "Я"

ПРОЛОГ: ЗАЧЕМ ЭТА КНИГА?

Забыть. Кажется, это самое страшное. Стираются лица, тускнеют краски событий, растворяются в дымке даже острые углы боли. А я хочу помнить. Все. Боль, страх, злость, ту редкую радость, что пробивалась сквозь трещины детства. Я хочу увековечить не памятник себе, а жизнь. Свою жизнь. Со всеми ее шрамами, парадоксами и тем странным, необъяснимым покрытием, что вело меня сквозь тьму. Может, мой путь – сплетение ошибок, страха и выживания – станет почвой для чьих-то размышлений? Может, кто-то узнает в этих строчках свой страх или свою ненависть и поймет: он не один. И это моя попытка не дать памяти раствориться. Начнем со света.

Дисклеймер

В данной книге присутствуют сцены, содержащие описания употребления алкогольных напитков и наркотических веществ. От лица автора и издателя необходимо подчеркнуть, что никаким образом не одобряется, не поощряется и не пропагандируется подобное поведение. Употребление алкоголя и наркотиков – явления, которые причиняют серьёзный вред здоровью, разрушают судьбы людей и приносят страдания как самим зависимым, так и их близким.

Все описанные в произведении события и образы являются плодом художественного воображения и не претендуют на отражение реальной жизни. Эти сцены включены исключительно в целях создания определённой атмосферы и иллюстрации драматических конфликтов героев, служа лишь инструментом повествования.

Мы призываем читателей осознавать опасность и трагические последствия употребления данных веществ, а также стремиться к здоровому и ответственному образу жизни. Пусть художественное вымысел будет поводом для размышлений, а не поводом для подражания.

ГЛАВА I : ОТ ПАРОВОЗИКА ДО ТЕПЛОТРАССЫ

Умереть?А он будет рад?Яростный всплеск: Ненавижу! Чтоб сдох!Абсурд: Сижу как бомж. В 12 лет. С учебником географии.Глубинный страх: А что, если он прав? Я – никчемный?

Я

«Тот, кого ломали в детстве, вырастает либо рабом, либо сталью.»

Твое детство – это: Запах нового пластика от китайских игрушек и пыли с тополиным пухом во дворе. Ржавые качели и крики "Казаки-разбойники!", пока мама не позовет с балкона. Кассеты VHS с затертым "Ну, погоди!" и резкий запах только что распакованного DVD-плеера. Cartoon Network по утрам и "Спокойной ночи, малыши!" вечером. Толстый ЭЛТ-телевизор, который щипал глаза. Классики мелом на асфальте и азарт "Съедобное-несъедобное". Громоздкий компьютер с Windows XP, его гудение и мерцание. Магические дискеты 3,5" и драгоценные CD-R с надписями фломастером: "Игры", "Музыка". Дикий скрежет и гудки модема, дозванивающегося в интернет. "Одноклассники.ру" для поиска всех подряд. Черные окошки "Аськи" (ICQ) с мигающим "ку-ку" и номерами UIN, которые учили наизусть. Первые вирусы – катастрофа. MP3-плеер на 128 МБ – целая сокровищница песен, скачанных часами. Пиратские диски с "Контрой", "Марио", "Героями Меча и Магии". Ожидание каждой новой книги о "Гарри Поттере" как главного праздника. "Татушки" по телеку и какая то дворовая музыка на повторе в наушниках. Первый кнопочный телефон (Nokia или Sony Ericsson) – полифония казалась симфонией, а игра в "Змейку" – вершиной развлечений. СМСки, набитые цифрами: "Privet. Kak dela?". Тачки Hot Wheels с треками через всю комнату. Куклы Bratz с нереальными ногами. Пластилин Play-Doh и конструкторы Lego – валюта детства. "Киндеры" ради игрушки. Двор как главная соцсеть – без лайков, но с реальным смехом и ссадинами. Ощущение, что технология – это волшебство: загрузка одной песни 20 минут? Нормально! Видеозвонок по Skype – фантастика! Бабушкины рассказы и советские книжки на полке. Доширак – деликатес, а не вынужденная еда. Ты застал конец аналогового мира (двор, кассеты) и рождение цифрового (интернет, MP3, мобилки). Мое детство – это последняя ступенька перед прыжком в эпоху смартфонов и соцсетей, где двор окончательно переехал в онлайн. Я – поколение моста между эпохами.

Заводной Мир Трех Лет

Воспоминания о родном городе начинаются не с холода, а с тепла. С трехлетия. Весь мир тогда был ярким, звенящим шаром, вращающимся вокруг меня. В нашем зеленом доме пахло горячим хлебом, только что купленным в магазине «Водолей» (мой знак!), ванильным тортом с розочками и мандаринами – маленькими солнышками на столе. Солнечные лучи, пробивая морозные узоры на окнах, рисовали на полу золотые лужи, по которым я бегал босиком. Гул голосов, смех родни, музыка из магнитофона – все сливалось в радостный гул. А потом был Он. Подарок. Большая коробка, шуршание бумаги, и – чудо: блестящие рельсы, извивающиеся восьмеркой по ковру, ярко-красный паровозик с настоящим дымком! Скрип, стук, гудок – он оживал по моей команде. Я чувствовал вибрацию металла кончиками пальцев, слышал ритм колес – это был звук безграничной власти над идеальным миром. Все взрослые были добрыми великанами, особенно папа – сильный, немного загадочный, он запускал сложный механизм дороги, поправлял вагончики, и редкая, но искренняя улыбка появлялась на его лице. Дом был крепостью. Будущее – бесконечной светлой полосой, как те рельсы. Пахло вечностью и счастьем.

Но хрустальные миры разбиваются. Годы шли. Блеск рельсов потускнел, паровозик сломался. Тень отца, того самого доброго великана, стала длиннее, холоднее, страшнее. Тепло уступало место ледяным сквознякам, проникавшим в сердце дома. К одиннадцати годам тот заводной мир рассыпался. Началось с малого бунта – прогулов школы и каратэ, его проекта по лепке «настоящего мужчины». Я метался по улицам с приятелем, чей образ стерся, оставив лишь смутное чувство грядущей беды.

Изгнание: Проклятые Наушники и Ржавое Лоно

Однажды утром мама встретила меня бледным лицом. «Папа звонил… Тренер… Он все знает. Сказал… чтоб к его приходу тебя не было дома». Ледяной ком в горле. Лихорадочное смс: «Пап, я дома. Учу уроки. Читаю. Всё хорошо». Детская ложь. Я не знал, что тренер уже доложил, и ярость отца клокотала где-то в его мастерской. Забрал сестренку из сада. Ее радостный крик «Братик!» – укол вины. У дома – мама, глаза полные паники: «Быстрее! Собирай вещи! Все, что унесешь!» Туман. Руки схватили рюкзак с учебниками (математика, география – символы лжи), свитер, штаны. В карман куртки сунул сухую лапшу – жалкий амулет надежды. Выскочил. Знакомый район стал чужой пустыней. Северный холод, пробирающий до костей, погнал меня к единственному укрытию – теплотрассе возле желтого пятиэтажного дома у «Водолея». Всего три дома от нашего, но путь – вечность. Холод остановил. Я вжался в ржавое лоно труб, спрятанных за голыми , снежными деревьями.

Четыре Часа Чистилища: Стекло, Стыд и Собаки

Четыре часа. Холод был живым зверем, грызущим щеки, пальцы. Пустой желудок сводило судорогой, он урчал громко, постыдно. Съел лапшу, высыпав всю приправу – острота обожгла язык, живот взвыл от боли. Книги в рюкзаке коченели, бумага трещала. Теплотрасса стала смотровой щелью в чужую, нормальную жизнь. Мимо шли счастливые семьи: отец толкал санки со смеющимся ребенком, его голос звучал заботой, а не угрозой. Я вжимался глубже, молясь, чтобы не увидели. Шли старики, держась под руки, спокойные и уверенные. Шел одинокий мужчина, хмурый, но имеющий больше права на эту улицу, чем я. Подошли собаки – большие, худые, с умными и печальными глазами. Мне казалось, их жалко больше, чем им меня. Хотелось обнять, зарыться в шерсть и выреветь все. Но боялся – вдруг залают, привлекут внимание? Главный кошмар – узнавание. Если кто-то увидит меня, сидящего на теплотрассе с пакетом… «Выгнали! Бомжует!» Насмешки в школе стали бы невыносимы. Прятал лицо, ковырял лед на ботинке. Стыд жёг сильнее мороза. У всех нормальные семьи. У меня – мудак отец. Мысли метались: За что? За прогулы? Мама… почему не защитила? Она боится. Он и ее бьет. Папочка… Барабас. Толстый, усатый, воняет клеем. Как жить?

Спустя четыре часа, когда страх победил злость, поплелся к его мастерской. Скрип двери. Удар в нос – едкий, сладковатый запах клея для кожи, пыль, пот, что-то звериное от огромной медвежьей шкуры на стене. Его трофей. Жесткий черный стол, заваленный обрезками кожи. В углу – старенький телевизор на коробке, бубнил бессмыслицу. Он стоял спиной. Знал, что приду. Обернулся: «Ну что? Нагулялся? Осознал?» Голос ровный, масляный. «Папочка… прости… пусти домой…» Слезы, путаные оправдания. Он подошел медленно. Не гнев. Холодное, иссушающее презрение. «Прости? Ты даже не понимаешь, ЧТО прощать. Не видишь КОРЕНЬ твоего раздолбайства». Монотонная лекция о долге, о его вкалывании (шил торбаза!), о моей никчемности. Слова падали, как капли клея – липкие, душащие. Урчание моего голодного живота громко рвало его монологи. «Ты не слышишь! Скажи мне что должно тебя двигать по жизни! Не ВИДИШЬ! Я жду ОДНОГО слова! Ключа!» Мозг, забитый страхом и ненавистью, пуст. «Думай. До двух ночи. Не угадаешь – обратно на улицу». Тиканье часов слилось с телевизором в саундтрек пытки. Шкура медведя, вонь клея, урчание живота, лицо сестренки… Какое слово?! Полночь. Час. Полвторого… «Время истекает. Ничего?» Предвкушение в его глазах. «Прости… не знаю… Пап, не надо на улицу…» – забился я. «ПОДСОЗНАНИЕ, балбес! ВСЁ идет оттуда! Ты должен был УВИДЕТЬ!» Абсурд ударил, как пощечина. Он мучил ребенка полночи ради слова «подсознание»? Гнев подкатил к горлу. Промолчал. Ремень. Знакомый, страшный. «За то, что не понял. Не угадал». Подставил спину. Плакал молча. Удары слились с урчанием желудка и телевизором в какофонию ада. Боль была почти облегчением. А в голове – четко, ясно: Я всегда желал ему смерти. Чтоб умер. Или не стало. Ненависть. Чистая. Детская. Спасительная. И обещание, выкованное в аду:

Всё, что я пережил в детстве, было гнилью, которую я закопал глубоко. Но именно из неё выросла моя сталь. Без этих унижений и боли я был бы пустым, а так у меня появились корни.

"И пусть покажется тот змей сорокалетний, Избивший меня той
чертовой зимой."

ГЛАВА II : КРУГ БЫДЛА И ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

Отдаление и Первая Трещина

Школа в родном городе . Трехэтажная, из желтого кирпича, с большим унылым двором. Шестой класс. Бег стал моим спасением от отцовской тени и школьной серости. Ветер в лицо, ритм шагов – это заглушало мысли. А мой друг… Тот, с кем делил бутерброды и мечты о космосе в первом классе… Он изменился. Высокий, почти под метр восемьдесят, с холодными голубыми глазами и жесткими черными волосами, падавшими на лоб. Над скулой – маленький белесый шрам. Одевался в мятый серый костюм и грязные кеды. Попал под влияние старших пацанов с подворотни – запах дешевого табака, перегара, тупая бравада. Начал бухать, курить. Его манеры стали откровенным быдлом. Я, пытаясь быть «нормальным», тихо отдалился. Я и сам прогуливал, злился, но не травил слабых. Наши пути разошлись.

Предательство у Школы

Однажды после уроков я шел домой с маленьким одноклассником, тихим пареньком, не жертвой по сути, но мишенью. Шаги сзади. Грубый смех. Пахнуло табаком и кислым сидром. Голос бывшего друга, гнусавый: «Опа, ботаны! Куда прете?» Он не просто толкнул моего спутника. Сбил шапку пинком, толкнул в замерзшую лужу, вытряхнул портфель. «Чо, лох, ищешь мозги? Их тут нет!» – орал он на фоне хохота своей новой стаи. Тот паренек встал, глаза круглые от страха и стыда. Что-то клокотнуло внутри. Отвращение? Шагнул между ними. «Хватит! Отвали от него!» – голос дрожал, но звучал. Лицо бывшего друга исказила нарциссическая ярость. «Ого! Тарасов рыцарем выперся! А ну, подвинься, сопля!» Встал в позу. Вызов. Но не к драке. К предательству. «Че, струсил? Драться боишься? Он же твой кореш!» – подначивали сзади. Я замер. Как поднять руку на того, с кем строил шалаш? Видя замешательство, он взвизгнул: «Ты тупой! Тряпка! Слабак!» Плюнул на снег у моих ног. Жест крайнего презрения. «Иди к своему лоху!» Развернулся, специально плечом сбив с ног поднимавшегося паренька. Ушел. Последний взгляд через плечо – ледяное презрение. Мосты рухнули с тихим, мерзким хрустом.

Казнь за Школой

Прошла неделя. Я стал тенью, уходил сразу, петлял. Но ловушка захлопнулась. На уроке русского тот паренек подбежал, запыхавшийся, с красными глазами: «Они опять… ручку отобрали… толкают… чмошником…» Голос срывался. Злоба взорвалась. Нашел их у спортзала. Бывший друг в центре, важный. Подошел вплотную. «Верни ручку. Немедленно». Хриплый голос. Он усмехнулся, бросил ручку к ногам паренька. «На, дебил. Твоя писательная палка». Стая загоготала. Наклонился ко мне. Холодные глаза сверлили. Пахло перегаром. Шепот с ядовитым удовольствием: «Лезешь не в свое дело. Жди после школы. За спортзалом. Сдрейфишь – хуже будет». Приговор. После уроков тянул время. Сердце колотилось. В раздевалке они ждали демонстративно. Перекрыли выход. «Ну что, герой? Пошли выяснять?» – голос звенел злобным азартом. Вытеснили во двор. За спортзал. Грязь, снег, граффити. Человек десять. Плотный круг. В центре – не он. Главный Задира, коренастый, из восьмого. Бывший друг рядом – с важным видом приспешника, глаза светились подлым возбуждением. Я один в кругу быдла. Одиночество – глыба на груди. «Ну чо, защитник слабаков? Боишься?» – орал Задира. «Да я б его щас!» – «Чмо несчастное!» – хор подстрекателей. Бывший друг молча ухмылялся. Страх сковал. Голос сорвался в фальцет: «Бабушка ждет! Срочно!» Стыд обжег лицо. Громовой хохот: «Бабушка! Маменькин сынок! Тряпка!» Задира ткнул пальцем в грудь: «Иди к бабке, сопляк. Ты – чмо. Запомни». Круг разомкнулся с презрением. Показали путь бегства пса. Шел по грязному снегу, спиной чувствуя их ненависть и торжество. Каждый шаг – топтание достоинства. Побег невидимки.

Пепел и Пиксельные Острова

Дома – тишина. Сердце бешено колотилось. Стыд. Злость. Бессилие. Маме не сказал. Жалко. Ее ад с отцом был полон. Недели стали адом. «Очкарик». «Тряпка». «Бабкин внучок». Шепот в спину. Толчки. Игнор. Школа – тюрьма. Я – зек-изгой. Но ходил. Каждый день. Сквозь страх и тошноту стыда. Мой тихий подвиг. Спасение пришло оттуда, откуда не ждал. Два парня из параллели. Такие же невидимки. Видеоигры. Counter-Strike, Dota. Клавиатура, мышь – общий язык. Ютуб. Блогеры, чьи голоса звучали из ноутбука как глоток свободы. Мы молча сидели в сквере или у кого-то дома, уткнувшись в экраны, ржа над глупыми видосами или штурмуя виртуальные крепости. Это не была дружба души. Это было перемирие с реальностью. Бункер. Передышка. До лета. До возможного бегства. В этих пиксельных мирах я находил силу дышать. И мечтал, как этот горький школьный пепел станет топливом для огня, который я разожгу в новой жизни.

ЭПИЛОГ: УДОБРЕНИЕ ДЛЯ СТАЛИ

Тот мальчик с паровозиком умер. Остался пепел: стыд перед матерью, ненависть к отцу-Барабасу и школе-тюрьме, горечь предательства, леденящий страх быть собой. Но в пепле тлели угли. Невероятно жаркие. Амбиция– доказать уродам, что я не «чмо». Ярость– спрессовать их презрение в топливо. Холодная уверенность – если выжил здесь, выживу везде. Два парня за монитором, стрельба по пикселям, чужие голоса из сети – это были не побеги. Это были первые удары молота по раскаленному металлу моей воли. Я еще не знал, что скоро грянет взрыв, развеивающий пепел по ветру: развод, чемоданы, дорога в неизвестность – в Переезд. Любовь.Армия. Вера. Но это – начало моей стали. И все, что не убило меня в родном городе… оно сделало меня голодным.Голодным настолько, что я был готов перегрызть глотку самой судьбе, лишь бы вырвать у нее шанс стать Тем, Кем меня не видел никто. Тем, кто может любить сестру до смерти, молиться с верой солдата и пробивать стены одной лишь волей. Пепел – хорошее удобрение. Особенно для стали, закаляемой в огне второй жизни.

ГЛАВА III : ОСТРОВ В ШУМЕ

Школьные годы. Говорят, это беззаботное время. Мое же ощущение было другим. Я не был тем самым «очкариком», забившимся в угол библиотеки, или вечным «сычом», которого все сторонятся. Нет. Внешне я был самым обычным парнем из параллели. Но внутри… Внутри постоянно боролись два чувства: жгучее желание быть собой – тем самым мечтателем, фантазером, – и давящее ощущение, что окружающие (будь то учителя, родители или даже сверстники) этого «себя» просто не давала проявить. Как будто на меня надели невидимый корсет правил и ожиданий.

Уроки? Мои мысли редко витали в области синусов или спряжений глаголов. Гораздо чаще моя фантазия разыгрывала целые блокбастеры прямо посреди скучной реальности. Вот учительница по алгебре выводит формулу на доске, а я уже вижу, как дверь класса с грохотом распахивается, и вваливаются здоровенные ребята в масках и с внушительными стволами. "Всем лежать! Это ограбление!" – кричит главарь. И вот тут-то я, конечно же, не растеряюсь! В моем сценарии я молниеносно опрокидываю парту, создавая укрытие ,хватаю первую попавшуюся вещь – ну, скажем, увесистый учебник по химии (том 2-й, особо ценный) – и метким броском выбиваю оружие у ближайшего бандита! Потом, используя элемент неожиданности и знание школьных лабиринтов, я провожу класс в безопасное место через окно кабинета труда. Апофеозом, естественно, было бы мое героическое задержание главаря с помощью… связки ключей от спортзала и смекалки. Учительница алгебры смотрела бы на меня с немым восхищением, директор вручал медаль, а одноклассники… одноклассники наконец-то увидели бы настоящего меня! Жаль, реальность ограничивалась лишь моим задумчивым взглядом в окно и легким кивком в ответ на вопрос о корнях квадратного уравнения.

А еще были девчонки. Ох, их было много, кто мне нравился! Казалось, половина параллели периодически занимала место в моем сердце. Иногда даже таинственные валентинки находил в учебнике. Но вот парадокс: вместо того чтобы радоваться вниманию или попытаться его развить, я… впадал в ступор. "Не может быть, чтобы она… мне? Наверное, ошибка, перепутала с соседом по парте", – убеждал я себя. Сама мысль о том, чтобы подойти, заговорить, улыбнуться конкретной девочке, вызывала внутреннюю панику, сравнимую разве что с выходом к доске без домашнего задания. Я просто не мог поверить, что могу быть интересен, что у меня получится поддержать разговор, что я смогу найти нужные слова. "Женская особь" казалась существом с другой планеты, говорящим на загадочном языке взглядов и намеков, который мне был абсолютно недоступен. Я восхищался, мечтал издалека, но подойти и просто сказать: "Привет, как дела?" – было для меня задачей уровня штурма Эвереста в шлепанцах. Я не умел разговаривать с девочками. Точка. Это был непреложный факт моей подростковой вселенной, такой же неоспоримый, как законы Ньютона или необходимость домашней работы.

ГЛАВА IV : КАМЕНЬ ЗА ПАЗУХОЙ

Школа… Она стала для меня не храмом знаний, а полем для выживания. Постепенно, где-то к седьмому-восьмому классу, эта ранняя, неуклюжая тяга к девчонкам сменилась горьковатой отстраненностью. Зачем? Опыт подсказывал: всё равно ничего не выйдет. Я уходил в себя, в свой мирок. Стал тем самым «домашним» парнем. Ни капли спиртного, ни запаха табака – только мерцающий экран монитора, виртуальные миры, где я был кем угодно, только не собой. И где меня, наконец, не душили невидимым корсетом.

В четырнадцать жизнь сделала первый резкий поворот – я пошел работать. Не по прихоти, а… наверное, чтобы доказать что-то себе или миру. Летом, с раннего утра, я садился на велосипед и колесил по городу от объекта к объекту. Моя задача была проста до боли: поливать цветы. Грядки петуний, клумбы с розами, кашпо у офисных входов. Жара, пот, налипающая на кожу пыль с дороги, бесконечные ведерки воды. Заработал я тогда свои первые, по-настоящему свои деньги. Но вот парадокс – денег этих я так и не увидел. Они растворялись в семейном бюджете, как дождевая вода в сухой земле. Мои личные "хотелки" по-прежнему обеспечивались… оценками.

Отец придумал эту циничную "липовую мотивацию": хорошие оценки = деньги на карманные расходы. Звучало как свобода выбора, да? Заработай знаниями – покупай что хочешь! Но свобода оказалась фальшивой, как трехрублевая монета. Даже те крохи, что я "зарабатывал" пятерками, у меня словно выдергивали из рук. "О, папа получил премию? Отлично! Значит, ты купишь ему на свои карманные хороший подарок на день рождения!" – звучало мамино "предложение", не терпящее возражений. Или: "У сестры скоро праздник, будь братом, внеси свою лепту из своих накоплений". Мои "деньги" всегда находили "достойное" применение – угодить другим. Выбора не тратить их на себя – не было. За плохие же оценки меня ждали не просто выговоры, а унизительные наказания вроде бесконечных приседаний до седьмого пота. Это был не выбор, а изощренная ловушка. "Хочешь денег – прыгай, как обезьянка, за пятерками. Не прыгаешь – страдай физически." Выбора не участвовать в этом цирке не существовало. Выбора иметь и тратить свои, пусть даже "оценочные", деньги – тоже не было. Система душила, пытаясь сломать.

И я нашел свой способ давить в ответ. Учиться хорошо? Многие предметы вызывали у меня лишь тоску и внутренний бунт. Я мог сидеть на уроке, уставившись в одну точку, мысленно улетая в свои фантазии о великом, полностью пропуская мимо ушей нудный поток информации. Оценки? Я стал виртуозом хитрости. Завел второй дневник – шикарный "белый" экземпляр для дома, куда аккуратно переносил только "нужные" отметки. Наловчился копировать подпись классной руководительницы до неузнаваемости. А в конце четверти, когда она ставила подписи в официальные дневники под гул толпы учеников, я просто втискивался в этот людской поток, ловко подсовывал свой "белый" дневник – и она, уставшая, замученная, машинально ставила заветную закорючку, даже не глядя. Но самой отчаянной моей "операцией" были налёты на отцовскую сумку. Я знал, где он кладет мелочь – те самые бумажки, которые для него были пылью, а для меня – недостижимой свободой. Сердце колотилось, как пулемет, ладони леденели, когда я, крадучись, запускал руку в его потертый портфель. Запах кожи, бумаг и его одеколона смешивался со страхом быть пойманным. Я выуживал несколько купюр – ровно столько, чтобы купить пачку тех самых, невероятно дорогих, хрустящих чипсов в яркой упаковке, которые мои "оценочные" деньги никогда бы не потянули. Съедал их тайком, где-нибудь в парке, чувствуя не только соленый вкус во рту, но и горький привкус украденной, но своей, маленькой победы. Это был мой бунт. Мой способ сказать: "Вы не дадите мне ничего честно? Я возьму сам". Школа была игрой на выживание, где я научился не играть по чужим правилам, а подрывать их изнутри.

И чувство одиночества… Оно стало моим постоянным спутником. Оглядываясь сейчас на те годы, я вижу себя одиноким островом посреди бурного, но чуждого моря. Не было моих учителей – те, кто были, благоволили лишь "хорошим" девочкам, которые, как мне казалось, только и умели, что "лизать жопу". Не было настоящих друзей – поверхностные знакомства не в счет. И уж точно не было девушек рядом. Я был один. Совершенно, абсолютно один. До самого восьмого класса. Школа превратилась в долгую, серую процедуру ожидания неизвестно чего.

ГЛАВА V : РАЗБИТЫЙ ФАРФОР

"Мама, я больше не могу… Сил нет… Каждый день как на войне… Он душит… Я так устала…" "Он даже не дал нам спокойно уехать… Опять скандал… До последнего…" "Я и одна бы справилась… С детьми… Работы хватает… Лишь бы этот кошмар закончился…"

"Хватит, дочка. Хватит сопли на кулак накручивать. Ты не маленькая. Хочешь жить – уходи. Решайся. Или терпи до гроба. Третьего не дано."

Последнее Лето. Казалось бы, обычное.

После серых будней школы, после ощущения себя вечным чужим в собственных стенах, наступало спасение –Лето.А лето для нас значило одно: дорогу. Не просто поездку, а настоящее путешествие. Раз в год, как по заведенному порядку, мы всей семьей (ну, почти всей – отец часто оставался "по работе", что было для нас тихой радостью) отправлялись колесить по необъятной России. И к концу седьмого класса я, мальчишка тринадцати лет, мог похвастаться тем, что побывал в городах, о которых другие только мечтали или читали в учебниках.

Петербург с его белыми ночами и разводными мостами, где вода в каналах казалась жидким серебром. Золотое кольцо – древние Суздаль и Владимир, где дышала сама история, а купола церквей сияли на солнце, как луковицы из чистого золота. Москва – оглушительная, царственная, с красными стенами Кремля, курантами на Спасской башне и гулким эхом истории на брусчатке Красной площади. Южные города с теплым, соленым дыханием моря, бескрайними пляжами и криками чаек. Мы объездили почти все великое, что было на карте. И не по разу. Для меня тогда это было просто… нормально. Очередная поездка. Еще один город, еще одна гостиница, еще куча впечатлений, которые складывались в папку памяти где-то сбоку. Лишь много позже, оглядываясь, я понял, какой невероятный подарок судьбы это был – увидеть свою страну так рано и так много. Это было моим неосознанным тогда, но бесценным достижением.

Битва за Солнце.

Но даже это солнце приходилось вырывать когтями. Накануне поездки, как всегда, грянула битва. Мама, наш главный двигатель и добытчик этих самых путешествий, снова встала на дыбы. Деньги на отпуск – её деньги, заработанные её потом, кровью и нервами на двух работах, для нас с сестрой, для нашей радости, для наших воспоминаний! – отец хотел пустить на "разумное": "Давайте лучше вложим в дачу! Там крышу перекрыть, баню доделать…"

Дача. Это слово до сих пор отзывается во мне горьким привкусом принуждения. Не отдых, а каторга. Место, где я был не сыном, а бесплатным подсобным рабочим. "Подай гвозди!", Принеси воды из колодца! , не мешай, стоишь как пень!– вот лейтмотив моего дачного "отдыха". Ни капли собственного желания, ни минуты свободы. Сплошное, выматывающее "надо" под аккомпанемент его вечного недовольства и крика, или рассказ его историй из детства, как он так же работал, не покладая рук на родителей. Мысль променять волшебство Питера или южное солнце на эту кабалу казалась диким абсурдом.

И мама выстояла. Вырвала для нас этот глоток свободы, этот шанс на нормальное детство. Она билась как львица за своих детенышей. И выиграла. Но цена была видна невооруженным глазом. Отъезд превратился в позорное шествие. Он не провожал нас, как семью. Он изрыгал нас из дома. С криками, оскорблениями, обвинениями в расточительстве и глупости мы, словно беглецы, уезжали в аэропорт. Его фигура в дверном проеме была последним, гнетущим воспоминанием перед взлетом.

Два Месяца Воздуха.

И потом… Потом было два месяца.Два месяца звенящей, почти головокружительной свободы. Мы дышали полной грудью. Воздух других городов был легче, солнце – теплее, даже дожди казались свежими и чистыми. Мы гуляли до темноты, смеялись громче, пробовали новую еду, и мама на время сбросила с плеч тот невидимый груз, который всегда тащила дома. Ее глаза светились по-другому – легче, спокойнее. Это было время, когда мы были просто семьей. Мама, я, сестренка. Без постоянного фона напряжения, без шагающей по пятам тени страха.Мы отдыхали. Как могли. Как умели. Как будто набирались сил перед последним, страшным рывком.

Тень у Бабушкиной Калитки.

Под конец путешествия, по давней традиции, мы заехали к бабушке. Ее маленький домик с палисадником, запахом пирогов и бесконечным чаем из самовара был островком тишины. Но именно здесь, в этом тихом месте, я впервые ясно услышал трещину. Мама и бабушка подолгу сидели на кухне за вечерним чаем. И сквозь тонкую стенку доносились мамины слова – не громкие, но насквозь пропитанные усталостью, болью и той горечью, что копилась годами:

Я замирал у двери, сердце сжимаясь. Я знал, что дома плохо. Но слышать это вслух, так откровенно, от самой мамы – было иным уровнем осознания. Это была не просто жалоба. Это был вопль души, доведенной до края.

И тогда бабушка, моя обычно мягкая бабушка, сказала то, что прозвучало не как утешение, а как приговор и призыв к оружию одновременно. Ее голос был тихим, но стальным:

Тишина после этих слов была оглушительной. Я услышал, как мама тихо всхлипнула. Не от слабости. От освобождения. От того, что кто-то наконец сказал вслух то, что она боялась признать даже себе. Эти слова повисли в воздухе тяжелым, но необходимым грузом. Я не до конца понимал тогда их значение, но почувствовал – что-то сломалось безвозвратно. В маме. В нашем привычном мире. Это был первый, едва уловимый дуновение той бури, что должна была вот-вот обрушиться. Начало конца детства. Начало пути к тому страшному утру на кухне. Но до него было еще далеко. Пока мы вернулись домой, везя с собой загар, сувениры и тихую, новую, еще не осознанную решимость в маминых глазах.

Город, который уже не дом.

Мы приехали обратно в родной город. Но он встретил нас иным. Воздух в квартире показался тяжелым, спертым, отравленным. Даже стены будто напряглись. Отец был… формально таким же. Но что-то незримое, зловещее витало вокруг него. Мама попыталась встроиться обратно в старую колею, пожить "как раньше". Но трещина, пробитая бабушкиными словами, уже зияла, и сквозь нее дул ледяной ветер перемен. Она не затягивалась. Она разрасталась. И ждала только искры…

Взрыв. Точка невозврата.

Я спал. Глубокий сон подростка, отгородившегося от мира в своих фантазиях или горьких мыслях о школьной несправедливости и украденных у отца, или о собаках, или о светлой жизни. Но что-то вырвало меня из этой бегства. Четыре утра. Тишина, нарушаемая приглушенными, но все более резкими, как нож, голосами… с кухни. Мамин голос. Сердце ёкнуло, сжавшись в ледяной ком. Она там не по своей воле. Я знал. С утра ей на работу, на ее тяжкий труд, приносивший те самые деньги, которые отец так легко предлагал вложить в дачу, а он… он поднял её, выволок из постели на кухню, чтобы выместить очередной приступ своего вечного, всепоглощающего недовольства. Каким же надо быть эгоистом? Каким чудовищем, чтобы не видеть в матери человека? Человека, у которого есть право на сон, на покой, на элементарное уважение? Человека, который кормил семью, терпел его тиранию, и даже мои "оценочные" деньги направляла не на меня, а на подарки ему? Мерзость поднималась комом в горле.

Голоса нарастали. Его – гулкий, давящий, как бетонная плита, полный нелепых обвинений и вечного ощущения, что ему все должны. Ее – сначала усталая, пытающаяся втолковать, потом все более отчаянная, срывающаяся на крик от безысходности и накопленной боли. Я лежал, не дыша, прикованный к кровати этим адским дуэтом. Каждый нерв был натянут как струна. И вдруг – его голос взлетел до неистового рева. Что-то грохнуло об пол с таким звонким, окончательным звуком, будто разбилось само детство. Я вскочил, сердце колотилось так же бешено, как тогда, когда рука лезла в его сумку за ворованными деньгами. Но сейчас это был чистый, животный страх.

Я рванул дверь. Картина, открывшаяся в щелку кухонной двери, врезалась в память навсегда, как кинжал. По полу кухни, среди осколков разбитой тарелки, валялись еще теплые, душистые булочки, которые мама пекла с вечера. Они, эти символы домашнего тепла и заботы, были растоптаны, разбросаны по грязному линолеуму. И посреди этого хаоса стояли они. Отец – багровый от ярости, его огромная тень металась по стенам, как чудовище. Он занес руку – не для аргумента, а для удара. Чтобы ударить мою мать.

И в этот миг случилось нечто, что перевернуло все. Не крик, не плач – резкий, сухой, как выстрел, звук металла об кость. Мама, загнанная в угол, отчаявшаяся, инстинктивно схватила ближайшее орудие защиты – большую чугунную сковороду-противень, еще теплую от вчерашней стряпни. И со всей силой отчаяния, со всей ненавистью, накопленной за годы унижений, махом, коротким и страшным, ударила его по плечу.

Звон стоял в ушах. Отец ахнул, больше от неожиданности и дикой боли, чем от силы удара (чугун – он тяжелый!), и отшатнулся, потеряв равновесие. Его глаза, секунду назад полные бешенства, расширились от шока и неподдельного ужаса. Он не ожидал ответа. Никогда. Он привык бить безнаказанно, словом, взглядом, а теперь – и рукой. Но поднять руку на женщину – это недопустимо. Мерзко. Гадко. И точка. И мама, дрожащая, бледная как смерть, но не сломленная, стояла с этим импровизированным щитом в руках, как древняя амазонка. В ее глазах горело нечто новое – не страх, а ярость обретенной силы и окончательной, бесповоротной решимости.Решимости, которую выковали бабушкины слова: "Хватит сопли накручивать. Хочешь жить – уходи".

Тишина. Гулкая, звенящая, как после взрыва. Даже его дыхание, прерывистое и хриплое, казалось громким. Он не лез больше. Он смотрел на мать, на сковороду в ее руке, на булочки на полу, на меня, застывшего в дверном проеме с лицом, мокрым от непрошеных слез ярости и стыда за свое бессилие. В этой тишине рухнуло всё. Остатки семьи, иллюзия порядка, его власть. Я увидел в его глазах не отца, а врага. Врага, получившего отпор. И понял – детство кончилось. Не постепенно, а вот так – с грохотом сковороды по кости и запахом растоптанных теплых булочек в четыре часа утра. Теперь придется быть сильным. Теперь придется защищать. Теперь – взрослеть по-настоящему, а не через воровство чипсов и поддельные дневники. Самый страшный урок жизни только что прозвенел, как тот удар по чугуну. И обратной дороги не было.

Неделя Перемирия Змея.

На следующий день отец проснулся другим человеком. Вернее, надел маску того человека, каким, возможно, мечтал казаться. Он был шелковым. Не просто вежливым – идеальным. Утром накрыл стол (чего никогда не делал!). Говорил тихо, ласково. Спрашивал у меня и сестренки, как наши дела, чего бы мы хотели. Даже улыбался. Это было жутко. Как смотреть на ядовитую змею, притворяющуюся шелковой лентой.

Мама наблюдала за этим спектаклем с ледяным спокойствием. Она знала этого человека двадцать лет. Знала каждую его уловку, каждый изгиб его манипулятивной натуры. "Он понял, что я не шучу," – тихо сказала она мне позже, пока мы укладывали вещи у тети мамы, нашей двоюродной бабушки, которая стала нашим временным пристанищем). "Теперь он будет ползать. Пытаться купить. Запугать. Всё, лишь бы вернуть контроль. Не верь ни слову."

Я был ребенком. Мне 15 лет. Мой мир рушился на глазах. Слово "навсегда" из маминых уст ("Через неделю уезжаем отсюда навсегда") звучало как приговор инопланетянина. Навсегда? Но я же здесь родился! Здесь мой дом , моя школа (пусть и серая), знакомые дворы… А сестренка? Она совсем маленькая, она ничего не понимает! Я не верил. Не мог поверить, что так бывает. Что можно просто взять и уехать навсегда.

И тут в игру вступила его "дешевая манипуляция". Отец, видя мою растерянность, мои детские глаза, полные непонимания и страха, начал закидывать меня удочки. Звал к себе: "Приходи, сынок, поболтаем!". А потом, будто невзначай, сунул мне в руку купюру. Не мелочь, как раньше воровал я, а настоящую, "взрослую" бумажку. "На, купи себе чего хочешь. Вон те чипсы, что любишь? Или игрушку новую?" Голос ласковый, взгляд – полный фальшивой отеческой нежности. И я – велся. Как самый глупый пескарь. Сердце екало от неожиданной "щедрости", мозг тупо радовался: "Папа добрый! Мама что-то напутала!" Я брал деньги. Брал и чувствовал себя предателем. Но не мог устоять перед сиюминутной сладостью внимания и возможностью купить запретное без воровства. Он знал, на какую кнопку жать. Знает и сейчас.

Но его главным оружием были не деньги, а грязь. Когда мамина непреклонность стала очевидна, когда лесть и "шелковость" не сработали, он пустил в ход последний, самый низкий аргумент подонка. Он звонил маме. Писал ей. Голосил в трубку, рыдал , угрожал покончить с собой. "Если вы уедете, я повешусь!" – вопил он. Это было омерзительно. Трусливо. Гадко. Попытка взвалить на маму ответственность за его жизнь, шантаж самой черной, самой человеческой жалостью и страхом. Мама слушала это, бледнела, но не дрогнула. "Это его выбор," – сказала она мне, и в ее глазах не было ни капли сомнения, только глубокая, усталая горечь. Она знала – это ложь. Спектакль отчаяния тирана, потерявшего власть.

Итог детства. Клятва на крови.

Они развелись. Быстро, как по мановению волшебной палочки, которая оказалась дубиной. Мама не тратила ни дня на сомнения. Она собрала нас с сестренкой в скромной комнатке у двоюродной бабушки. Воздух был густым от неизвестности, от страха перед этим самым "навсегда". Мама посмотрела на нас. На меня – уже почти подростка, но все еще ребенка в душе, растерянного и напуганного. На сестренку – совсем кроху, смотрящую большими глазами, не понимающую, почему папа кричит, а мама плачет.

И тогда она сказала. Голос ее был тихим, но как натянутый трос – твердым и не допускающим возражений. Она говорила не о новом городе, не о школе. Она говорила о нас.

"Сынок," – ее взгляд приковал меня. "Ты теперь – старший мужчина в нашей семье. Понимаешь? Это не просто слова. Ты – защита для своей сестры. Ее опора. Ее старший брат. Потому что настоящий отец… он выбрал другой путь. Путь лжи и силы. Наш путь – другой. Мы держимся вместе. Ты – ее щит. С этого момента. Всегда."

Эти слова врезались в меня не как приказ, а как откровение. Я посмотрел на сестренку. Не как на младшую, вечно лезущую в мои дела, а как на крохотное, беззащитное существо, доверенное мне. В ее глазах я увидел не детские капризы, а чистый, бездонный страх и потребность в защите. И в тот самый момент, в развалинах моего детства, среди запаха чужих стен и горечи развода, родилось нечто огромное, жгучее и светлое – моя любовь к ней. Не братская привязанность, а любовь-ответственность. Любовь-щит. Любовь, которая требовала быть сильным не в фантазиях о бандитах, а здесь и сейчас. Моя сестренка. Моя кровь. Моя крепость, которую я должен защищать. С этого мига началась настоящая война за наше будущее. И я знал – отступать нельзя.

СТИХ. ГЛАВА V : ОТПУСТИЛО ДЕТСТВО РУКУ…

Как лист осенний с тихим шелестом

Покинул я родную даль. Прижавшись
к балке я опорной, с утра такая
благодать,
закончилась огромной злобой. Я был
рожден в любви и счастье, и
каждый раз себе
твержу: что очень я люблю семью,
ведь на родителей не хватит,
острых степней и
душных слов. Устал я врать себе в
начале, что я все вынести бы
смог.Покинул я родную даль,
оставил кучу я мгновений, оставил
прошлую я жизнь, трепет большого
зла мгновение. Благодарю тот миг
судьбы,
сподвигнувший родную мать , взять
в руки женьщины «цветы» и в
одиночество
попасть. Кого то любят и живут ,
кого то под венец ведут, кого то
бьют, кого то
терпят, всё происходит по судьбе и
благодарен я чертовке что
закрутило в казане
сплетений и горячих слов в тот
вечер роковой свершилось для двух
людей , разных
полов, по разным берегам размыло

ГЛАВА VI : ДВОЙНОЕ ДНО МОЕГО СЕРДЦА

Она вошла в мир в 2008-м. Я, шестилетний царь собственной песочницы, вдруг ощутил, как трон зашатался.

Не ревность – глубже. Будто реку моей любви внезапно разделили надвое, и я испуганно смотрел, как полноводный поток превращается в два ручейка.

«Куда уходит мамина улыбка? Отца смех? Почему они теперь – ЕЁ?»

Вопросы детской души, на которые не было ответов. Только тихая, щемящая пустота в углу комнаты, где теперь стояла ее кроватка.

Она была маленьким вулканом: спящим ангелом с персиковыми щечками – и вдруг взрывом гнева, требовательного, неумолимого.

Ее плач – не просто звук. Это была вибрация мира, перестраивающегося под ее присутствие. Он проникал в кости, заставлял сжиматься сердце. Не ненависть рождалась во мне – растерянность. Как любить того, кто так громко заявляет о своем праве на ВСЁ?

Она росла: кудри – солнечные зайчики, глаза – два озера доверчивости. Но в них уже читалась недетская воля. Упрямая. Несгибаемая. Сила, которой я тогда только пугался.

Разные миры под одной крышей.

Мне – «Будь взрослее! Ты же старший!»

Ей – «Она же маленькая! Девочка!»

Моя детская логика кричала: «Несправедливо!»

Ее мир строился по своим законам: «Я есть – значит, люблю».

Тот день. Тайна и Предательство.

Украденные у отца купюры. Моя первая, робкая победа над несправедливостью. Пакет хрустящих чипсов, бутылка шипящей «Колы» – спрятаны в дальнем углу шкафа. Первая искра доверия: «Держи. Но – ТАЙНА. Никто не должен знать!». Ее глаза загорелись азартом заговора. Маленькая рука потянулась, схватила горсть.

«Еще!»

«Нет. Опасно».

Назавтра шкаф сиял пустотой. А я стоял, сгорбившись, под шквалом отцовского гнева: «Безответственный!я же говорил как это вредно – ты ослушался». В тот миг я понял страшную вещь: ее воля – крепче стали. Даже в четыре года. Обида была горькой.

Прогулки.

Мне десять: весь – ветер, асфальт под кроссовками, мяч, полет. Ей четыре: мир – в травинках, букашках, медленных шажках.

«Иди с сестрой! Держи руку!»

Я шел. Сознавая долг, но чувствуя жгучую неловкость. «Пацаны увидят…» – сжималось внутри. Я вел ее, как самый ценный, но неудобный груз своей новой жизни. Шептал в порыве досады, глядя в асфальт:

«Лучше б тебя… не было…»

Ее пальчики вдруг сжали мою ладонь так крепко, что стало больно. Она не плакала. Молчала. А в ее огромных глазах стоял немой вопрос: «Разве я – обуза?» Этот взгляд – как заноза. До сих пор.

Теперь я смотрю на того мальчишку не с осуждением, а с нежностью. Ему было больно и страшно от своей внезапной «ненужности». Он еще не знал, что эта девочка с огненными кудрями станет самым глубоким дном его сердца, куда уходит вся боль и откуда берется невероятная сила.

Переломный камень.

Отъезд. Чужие стены. Слова мамы, упавшие, как семя в разрыхленную душу:

«Ты – её скала. Её гавань. Единственная мужская опора в этом мире». Я посмотрел на сестру – и впервые УВИДЕЛ. Не конкурентку. Не кричащий комок. Часть себя. Кровь от крови. Душу, вверенную мне в вечное хранение. Ответственность перестала быть камнем за пазухой. Она стала крыльями.

Любовь вызревала медленно, как дорогое вино в темном подвале души:

Секреты в полумраке: Шепот под одеялом: «отец мне звонил… я сегодня попробовал… я начал курить…». Наши общие тайны – первые крепостные стены против хаоса. Ее первая боль: «Он обозвал меня и толкнул со скейта!». Я не помню, как очутился там. Помню ее руку, вдруг вцепившуюся в мою куртку, когда я уже занес кулак: «Не надо!». Она остановила мой гнев. Научила достоинству. Смех сквозь слезы: Когда я, корча рожицы и падая нарочно, наконец вырывал у нее смех после горьких слез. Звук ее смеха стал для меня музыкой спасения.

Бессонные исповеди: Под мерцание уличного фонаря за окном. Ее детские страхи – пауки, темнота. Мои – неудачи, одиночество, страх не оправдать надежд. Мы строили мост над пропастью непонимания. Камень за камнем. Слово за словом.

Ее характер?

Он не смягчился. Он закалился в доброту, как сталь в огне. Она по-прежнему – неукротимый поток. Целеустремленная. Прямая. Честная до боли. Это – ее красота. Ее суть. Я благословляю эту силу.

Потому что знаю:

Я не смогу вечно заслонять ее от всех ветров. Ей нужна ее внутренняя крепость, ее умение сказать «нет», ее непоколебимая вера в себя. Чтобы выстоять, когда моей руки не окажется рядом. Я научил ее не драться – я учу ее быть непобедимой изнутри. И учусь у нее сам.

Ее доверие – мой небесный свод.

В шестнадцать, когда душа – растрепанное гнездо, а мир кажется то враждебным, то ослепительно прекрасным. Она приходит ко мне: С трепетом первой влюбленности: «Он… такой. А я? Я ему нравлюсь?». С осколками разочарования: «Я думала, он… другой…». С муками выбора: «Помоги! Это платье или вот это? Только честно!». С паникой перед будущим: «Я не справлюсь! Не смогу! Хочу отчислиться». А когда я ушел в армию, она скучала по мне больше всех. Я не даю готовых ответов. Я держу пространство. Слушаю. Дышу рядом. Даю понять: «Я здесь. Ты не одна. Что бы ни случилось – твой оберег здесь». Ее откровенность – самый дорогой дар моей жизни. Выплаченный сполна за все детские обиды. За долгий путь от «зачем ты?» до «ты – мое второе дыхание».

Она – мое двойное дно. Там, где заканчивается эгоизм, начинается бескрайний океан братской любви. Там, где ломается моя сила, я черпаю ее – из ее веры в меня. Мы – не просто брат и сестра. Мы – две реки, слившиеся в одно русло. Мы – крепость, где каждый камень – пережитая боль и прощенная обида. Мы – тихий разговор под утро и громкий смех сквозь слезы. Мы – навсегда. И это «навсегда» – самое прекрасное, что во мне есть.

ГЛАВА VII : ЮЖНЫЙ ВЕТЕР. ПЕРВАЯ КРОВЬ НОВОЙ ЖИЗНИ

С родных, пропитанных болью земель, мы уходили, как беглецы в ночи – без оглядки, сжимая в кулаках лишь горсть обид да клятву начать сызнова. Мать, сестра да я – трое против мира. Путь лежал к бабушке, на теплый юг, где солнце жгло нестерпимо, а воздух был густ, словно патока. Поездка слилась в серый, пыльный туман: вокзалы, гул самолета, чужие лица. В ушах звенела тишина после взрыва на кухне, а в груди – холодная пустота, оставленная смертью деда. Странная штука судьба: одно поколение сходит в сырую землю, другое – бежит навстречу неизвестности, и все под крышей одного, осиротевшего теперь дома. Бабушка встретила нас молча. В ее глазах читалось все: и знание о разводе, и горечь утраты. Ее объятия были крепкими, как канаты, – единственная твердь в этом новом море.

Город оказался больше прежнего, дышащим иным ритмом. Юг. Здесь все кричало иначе. Люди – не те крепко сбитые, сдержанные волки севера, к которым я привык. Южане. Словно выточенные из теплого камня, гибкие и звонкие. Говорили они, растягивая гласные, с капризной мимикой и жестами широкими, как сети. Меркантильные? Да. Каждый взгляд, каждая улыбка словно взвешивали тебя на невидимых весах: «Что с тебя взять?». Эгоистичные? Возможно. Их забота о себе была открытой, нагловатой, лишенной северной угрюмой стоичности. Походка – не твердый шаг охотника, а покачивающаяся походка торговца с базара. Чувства их были яркими, как краски на рыночных прилавках, но и столь же быстротекущими. Мне, волчонку с севера, сжавшемуся в комок ожидаемой злобы, это казалось фальшью. Я вошел в новый класс с каменным лицом, взглядом, готовым к бою, сжимая невидимые кулаки в карманах. Ждал подвоха, насмешки, отчуждения – привычного мне ада.

Ошибся.

Они встретили меня не как угрозу, а как диковинку. Посланца из другого мира, из тех «северных краев», о которых здесь знали лишь по слухам. Их дружелюбие было шумным, навязчивым, как южное солнце. Первыми заговорили. Первыми позвали гулять. Для них я был новой кровью, оживившей застоявшийся пруд их давно сложившейся жизни. И эта неожиданная легкость принятия, этот ветерок простоты, стал моим тайным оружием в грядущих экзаменационных битвах – я не тратил силы на войну за место под солнцем. Силы копились.

Потихоньку втягивался. Рассказывал им ровно столько, сколько считал нужным – омытые сединой севера истории, лишенные жалости к себе. Они слушали, как сказки у костра. Позвали в поход. Не на день – на полноценную вылазку в предгорья, где река билась о камни, как неукротимая кобылица.

Тот поход. Он врезался в память ярче многих боев. Мы шли тропами, пахнущими полынью и нагретой смолой сосен. Несли рюкзаки, тяжелые, как камни покаяния. Ребята были разгульные – пели похабные песни, орали на всю долину, смеялись до колик. Но ко мне – ни колкости, ни пренебрежения. Лишь братское хлопанье по плечу: «Держись, северяга!». На реке – рыбалка. Я, чайник в этом деле, под их хохот и подначки, закидывал удочку неумело. И – о чудо! Первая же поклевка! Леска запела, удилище согнулось в дугу. Боролся с невидимой силой под водой, как с самим дьяволом, под восторженные крики: «Тащи, волк! Тащи!». Выволок окуня – невелик, но мой. Первая кровь этой земли, добытая честно. Его зажарили на костре. Мясо пахло дымом, речной тиной и… победой. Потом было купание в ледяной воде, от которой захватывало дух, и ночь у костра под россыпь звезд, каких я не видел никогда. Говорили о будущем, о девчонках, о глупостях. И там же, в густых сумерках, за кустом папоротника, я впервые поцеловался. С девчонкой из нашего отряда – смешливой, с веснушками. Ожидал грома, экстаза, о котором твердили книжки. Получил лишь тепло чужих губ, легкое головокружение и… разочарование. «И это все?» – пронеслось в голове. Странно. Будто меня обманули.

Учителя. Здесь они были иной породы. Не чиновники от образования, а старые морские волки педагогики, закаленные в штормах безразличия и нищенских зарплат. Они работали не за копейки – ради миссии. Выбить знания в молодые головы, как клинья в дубовую колоду. Оценки? Пыль. Главное – чтобы понял. Запомнил. Выжил.

История. Ее вела старая карга – Мария Васильевна. Лицо – в морщинах, как в топографической карте былых сражений. Глаза – маленькие, колючие, буравящие до костей. Голос – скрипучий, как несмазанная тачка. Злющая? Еще как! Рычала на лентяев, осаживала выскочек, могла бросить мел, как гранату, в разболтавшегося ученика. Но… Предмет знала, как Отче наш. Рассказывала о Куликовской битве так, что слышал лязг мечей и крики воинов. О Петре – словно сама рубила с ним окно в Европу топором. Ненавидели ее многие. Но слушали – все. Она не учила – ковала. Из нас. Сталь или шлак – решала сама жизнь. Но она давала огонь и молот.

Физика и Английский. Тоже баталии. Физичка – сухая, точная, как формула, требовала ясности мысли. Англичанка – пожилая, с аристократическими манерами, терпеть не могла нашего варварского произношения. Троица Фурий, через горнило которых надо было пройти.

Сестра? Моя львица вцепилась в новую жизнь когтями и зубами. В своей школе, под боком у меня, она расцвела. Где я ходил, отгородившись маской холодной остраненности, она взорвалась солнцем. Добродушная? Скорее, щедрая на энергию. Стала маленьким вожаком стайки девчонок, таская их за собой по улицам и дворам, как свой полк. Видел ее – смеющуюся, командующую, живущую на полную катушку. Гордился. И тихо завидовал этой легкости.

Шестнадцать. Возраст, когда кровь бурлит, а будущее давит тяжестью на плечи. Экзамены. Подкрались, как волчья стая в ночи. Я… не готовился. Совсем. Глупая бравада? Усталость? Или то самое северное упрямство, что кричало: «Справлюсь сам!». Время убивал в спортзале, доводя тело до изнеможения, в парках с новыми приятелями, за экраном компьютера, где реальность теряла остроту. А потом они навалились. За день до первого – паника. Живот скрутило в тугой узел, мысли метались, как перепуганные зайцы. Ночь не спал. Смотрел в потолок, слушая стук собственного сердца. Под утро – провалился в черную бездну сна. Проснулся – на полчаса позже! Сердце в пятках. Проклятия. Лихая сборка. Такси. Мчался по городу, кусая губы до крови.

Вошёл в школу. Все ждали. Учителя, ученики – взгляды, как ножи. Неловкость? Море. Но я вскинул подбородок, взгляд – сталь. «Так и надо» – сказал этот взгляд. Взял билет. Сель. Математика. Царица наук. Моя… когда-то крепость. Глаза скользили по формулам – чужим, бессмысленным иероглифам. Паника вернулась, ледяная. Начал с малого – легкие задачки. Потом стена. Сидел, вчитываясь в одно и то же, ища зацепку. Пустота. Мысли понеслись прочь: в синее небо за окном, к звездам, к мечте о кораблях и дальних плаваниях, о работе, где не нужны эти проклятые интегралы. Звонок прозвенел, как помилование. Сдал лист – почти пустой. Вышел. Остальные экзамены – полегче. Там можно было мудрить, врать с умным видом, выкручиваться логикой или просто писать красиво. Болтовня под соусом уверенности. Сдал.

Лето. Выпускной – дешевый фарс, бант на гробу детства. И – результаты. Открыл сайт дрожащими руками. Выше среднего. По всем четырем! Невероятно! Выскочил на улицу, побежал домой, не чувствуя ног. Хвастался. Матери, сестре, бабушке. Громко. Долго. Чувствовал себя победителем, взявшим крепость с наскока.

Правда открылась позже. Через пару лет, в пьяном откровении, мать усмехнулась: «Дурак ты, сынок. Экзамены… Я их проплатила. Знала все твои школьные фокусы. Сама так же когда-то выкручивалась». Она затянулась сигаретой, глядя в окно на южную ночь. Круг замкнулся. Мои махинации, мои попытки обмануть систему – оказались семейным наследством. Не честный бой, а ловкая афера. Южная смекалка, что ли? В этой новости не было горечи. Лишь горьковатая ирония и понимание: вторая жизнь началась с той же лжи, что отравила первую. Но теперь я знал правила игры. И был готов играть по-крупному. Кончилось детство. Начиналась настоящая схватка. За место под этим жарким, обманчивым южным солнцем.

Лето, навалившееся после экзаменационной вьюги, было не просто временем года. Оно было наградой. Наградой за выживание. За пройденный ад. За то, что мы – мать, я, моя львица-сестренка – все еще держались вместе, как три сосны на ветру. Нас ждало море. Настоящее, Черное. Не то, что мерещилось в учебниках географии, а живое, дышащее, соленое на вкус и на запах. Юг манил, как забытая родина души, о которой я и не подозревал, покуда не вдохнул его пьянящий, терпкий воздух.

Первые дни – просто бытие. Ни работы. Ни тренировок. Ни обязательств. Только солнце, жгущее плечи, шелест акаций за окном бабушкиного домика и невероятная, звонкая тишина, нарушаемая лишь криками чаек да стрекотом цикад. Я отдыхал. Не телом – душой. Выпускал наружу ту сжавшуюся в ледяной ком тревогу, что гнездилась внутри с той страшной ночи на кухне. Она таяла, как утренний туман над лиманом, под лучами этого щедрого южного солнца.

Утро. Оно начиналось не со звонка будильника, а с аромата. Сначала – кофе. Густого, черного, как деготь, сваренного в бабушкиной турке на раскаленном песке очага. Потом – тонкая, сладковатая нить жасмина, вплетавшаяся в воздух из палисадника. И наконец – главная симфония: треск раскаленного масла на сковороде, шипение теста и пьянящий дух свежих блинчиков. Бабушка, маленькая, сухонькая, как щепка, выброшенная морем, колдовала у плиты. Ее руки, темные от загара и усыпанные веснушками, двигались с удивительной ловкостью – наливала тесто, подбрасывала блин, ловко переворачивая его широким ножом. Солнечные зайчики прыгали по беленым стенам кухни, золотя пылинки в воздухе. За окном, в густой кроне старого ореха, дерзили воробьи – их перебранка была единственным утренним спором в этом мире. Спокойствие. Глубокое, как корни древних платанов. Сладкое, как бабушкино вишневое варенье к этим блинчикам. Мы ели молча, обжигаясь, обмакивая румяные круги в сметану или мед, и в этом молчании была вся мудрость мира. Я не спрашивал тогда, откуда деньги. На переезд. На этот домик. На грядущую квартиру у моря. На жизнь, вдруг ставшую такой… легкой. Вопросы были для северных вьюг. Здесь царило доверие – к матери, к бабушке, к этому щедрому южному солнцу, что кормило всех без счету. Мне было не нужно знать. Мне было хорошо.

Сестренка. Моя львица. В этом летнем раю она расцвела диковинным цветком. Мы стали ближе. Не просто брат и сестра под одной крышей – сообщники. Секреты текли меж нами, как ручьи после горного ливня. Она делилась девичьими тайнами – о первой симпатии к мальчишке с соседней улицы, о страхе перед новой школой. Я – своими, более грубыми, мужскими сомнениями и злостью на мир, что потихоньку таяла, как мороженое на солнце. Я видел, как взрослеет ее взгляд. Как детская капризность превращается в осознанную волю. Как в ее смехе появляются новые, низкие нотки. Мы бесились – гонялись друг за другом с ведрами воды у колонки во дворе, строили замки из гальки на пыльном пустыре, который называли «пляжем», забирались на крышу сарая и смотрели, как солнце тонет в мареве за лиманом. Она была моим щитом от прошлого. Живым, теплым, смеющимся.

Но всему хорошему – срок. Первый месяц лета истек, как песок в старых бабушкиных часах. Чемоданы, еще не успевшие остыть от дороги с севера, вновь распахнули свои пасти. Прощание с бабушкой было коротким, крепким, без лишних слез. Ее глаза говорили: «Идите. Живите. Вы – сильные». Автобус. Душная консервная банка на колесах. Сутки тряски, запаха бензина и спертого воздуха, криков чужих детей, мелькания за окном сменяющих друг друга пейзажей – от выжженных солнцем степей до предгорий, пахнущих виноградом и пылью. Приехали выжатыми, как лимоны. Голодными до звона в ушах. Но – доехали. Цель была тут, за поворотом.

ГЛАВА VIII : ГОРОД У МОРЯ.

Он встретил нас не просто светом. Он встретил нас сиянием. Белые дома, утопающие в зелени пышных, невиданных мной растений – пальмы с веерами листьев, агавы, похожие на каменные розы, бугенвиллии, полыхающие малиновым пожаром. Воздух – плотный, соленый, с примесью сладковатой пыльцы и запаха нагретого камня. Город дышал легко и широко, как удачливый торговец после удачной сделки.

Поселились у второй тети – сестры маминой двоюродной бабушки. Ее дом пах стариной, морем и сушеными травами. Но душа рвалась наружу – к аллеям, залитым солнцем и тенью платанов. Мы гуляли – мать, я, сестренка. По набережной, где волны лениво лизали валуны, а чайки дрались из-за брошенной булки. По узким улочкам старого города, где стены домов хранили прохладу веков, а из-за резных ставень доносились звуки чужой жизни – смех, ссора, запах жареной рыбы. По паркам, где фонтаны шептали свои вечные сказки, а запах роз смешивался с ароматом жасмина. Сестренка бежала впереди, ее кудри – золотой шарф на ветру. Она ловила «летающих собак» – семена платанов, носившиеся в воздухе. Смеялась. Звала нас. Я шел сзади, впитывая этот мир. Чувствуя, как что-то каменное внутри окончательно тает, уступая место теплу, легкому, как морской бриз.

Квартиру купили. Не просто жилье. Крепость. Гавань. Наш новый/старый дом. Светлый, с балконом, откуда было видно море – синюю полоску на горизонте. Мы втроем расставляли вещи – мало их было, но каждая казалась якорем в этой новой жизни. Мать улыбалась – устало, но с надеждой. Сестренка носилась по комнатам, придумывая, где что будет. Я молчал. Смотрел на них. На море вдали. Чувствовал незнакомую тяжесть счастья в груди. Оно было не буйным, не восторженным. Глубоким. Тихим. Как дно моря после шторма.

Колледж. Выбор пал на него почти сам собой. «Компьютерная техника» – звучало солидно. Практично. Я ковырялся в железе с детства – казалось, потяну. Заявление подали. Оставалось ждать пару дней. Я бродил по городу, по набережной, забирался на холмы, откуда виден был весь этот белый, утопающий в зелени и синеве мир. Спокойствие. Не лень. Не безделье. Глубокое, мускулистое спокойствие воина в короткой передышке между битвами. Уверенность: все идет так, как надо. Пусть путь был тернист, пусть начало новой жизни было омрачено смертью и обманом – сейчас, под этим южным солнцем, с соленым ветром в лицо и криком чаек в ушах, я чувствовал: это – мое место. Мое время. Моя вторая жизнь набирала ход, как красивый, отлаженный корабль, выходящий наконец на чистую воду. И это чувство – предвкушение пути, смешанное с благодарностью за этот медвяный, бесконечно ценный миг покоя – было самым прекрасным за всю мою жизнь.

…Я и выглядел соответствующе своим страхам: короткий «штрихкод» на голове – как попытка вызова, жалкий пушок над губой вместо желанной мужественности, напряженное, замкнутое выражение лица парня, чувствующего себя белой вороной. Готовый драться за место под этим незнакомым небом из-за внутренней неуверенности. Ждал насмешки, пинка, войны.

…Легендой ходил парень из группы– его комната была мини-студией: звуковая карта, мониторные наушники, микрофон на поп-фильтре.Он записывал только себя, сводил треки до ночи и продавал биты или выкладывал на стриминги, умудряясь поднимать на этом реальные деньги. Его дверь была заветной целью для всех, кто хотел что-то записать серьезнее демки на телефон

ГЛАВА IX : ДЫМ, ГОРОШЕК И ШТРИХКОД НАД ЛОМАЮЩИМСЯ МИРОМ

«Пока не поздно, пока тебя не сожгли дотла, пока не сгнили твои крылья… Выдыхай!»

«Я думаю, нам не стоит больше так общаться.» «Да. Ты права.» «Мы… не подходим друг другу. Это очевидно.» «Очевидно.»

Прошлое – крепкая штука. Оно впивалось в меня когтями, даже здесь, под южным солнцем. В колледж я входил как зверь на чужую территорию: спиной к стене, взгляд сканировал коридоры на предмет угроз. Северное детство, пропитанное холодом и кухонным грохотом, выучило железное правило: уважение берут силой. Я и выглядел соответствующе своим страхам: короткий «штрихкод» на голове – как попытка вызова, жалкий пушок над губой вместо желанной мужественности, напряженное, замкнутое выражение лица парня, чувствующего себя белой вороной. Готовый драться за место под этим незнакомым небом из-за внутренней неуверенности. Ждал насмешки, пинка, войны.

Но война не началась. Здесь царил совсем иной порядок. Закон джунглей сменился легким хаосом веселья. Ребята не рычали – щебетали. Шутки лились рекой, похабные, но беззлобные. Стеб был валютой общения, а не оружием унижения. «Докажи себя» означало не сломанный нос сопернику, а меткое слово, удачную выходку, умение вписаться в общий гвалт с улыбкой. Уважение? Оно витало в воздухе, непривязанное, как тополиный пух. Никто не требовал его силой. Я стоял как истукан первые недели, кулаки в карманах рваных джинсов сжимая от напряжения, не понимая этих правил. Почему смех заменял страх? Почему моя «грозность» вызывала лишь усмешки?

Пубертат здесь бушевал не просто гормонами – он цвел буйным, неоновым садом. Северные ребята взрослели угрюмо, пряча прыщи под капюшонами. Здесь же юность кричала о себе на каждом шагу. Парни щеголяли с длинными волосами и различными прическами или выкрашенными в угольно-черный. Серебряные кольца сверкали в бровях, ноздрях, губах. Они не просто одевались – творили образы: рваные джинсы с цепями, ботинки на платформе, старые косухи, поверх которых могли надеть нелепую, но смешную футболку с мультяшным монстром. Повсюду мелькали трехполосные иероглифы Adidas – униформа поколения. Они пахли не потом и дешевым мылом, а густыми, сладковато-пряными или резко-древесными парфюмами, аромат которых висел в воздухе после них, как шлейф. И они дышали музыкой. Наушники – неотъемлемая часть образа. Они не просто слушали – жили в ритме. Треки мгновенно перелетали по чатам – ссылки на SoundCloud, YouTube-клипы, превью в сторис. Яростные споры бушевали уже не о гитарных соло, а о флоу Kizaru, драйве электронных закидонов Булевар Депо или новом альбоме какого-нибудь американского титана вроде Kendrick Lamar, Travis skott Кто-то фанател, кто-то язвил, а кто-то тайно тренировал слэнг и ритмы перед зеркалом, пытаясь подражать кумирам. А еще творили. Легендой ходил парнишка высокого роста с длинными волосами позже перекрасивший их в черный – его комната в квартире была мини-студией: звуковая карта, мониторные наушники, микрофон на поп-фильтре. Он записывал только себя, сводил треки до ночи и продавал биты или выкладывал на стриминги, умудряясь поднимать на этом реальные деньги. Его дверь была заветной целью для всех, кто хотел что-то записать серьезнее демки на телефон. Эта яркая, шумная, пахнущая краской для волос, парфюмом и цифровыми амбициями толпа была для меня, серого волчонка с севера, как инопланетяне. Я смотрел на них с опаской, потом с любопытством, потом – с робкой завистью к их раскрепощенности.

Время работало на меня. Пубертат колотил и меня, как молот по наковальне, ломая голос. Я наблюдал. Учился. Не сразу. Сначала – кивок в ответ на шутку парня с вихрами о моем «штрихкоде». Потом – неуклюжая попытка вставить свое слово в спор двух быков. Потом – мой первый, искренний смех над абсурдной выходкой девчонки с розовыми прядями, упавшей со стула от духоты. Ледяной панцирь северного волчонка дал трещину. Под ним обнаружился парень, которому, черт возьми, нравилось это варево из пофигизма, цифровых битов, и бесконечных разговоров обо всем и ни о чем. «Бобы Марли» юга оказались теплее и надежнее суровых «волков» севера. Я начал дышать полной грудью, хоть и кашлял от их резких духов и сигаретного дыма.

Наша квартира в этом южном городе стала эпицентром свободы. Мать уехала по делам, доверив мне белые стены и тишину. Тусовки рождались стихийно. Дешевый портвейн в пластиковых стаканах, пепельницы, превращающиеся в вулканы окурков, колонки, рвущие тишину треками, ссылки на которые только что гуляли в общем чате. Горы пустых пачек чипсов и шелест фантиков под ногами. Разговоры громкие, бестолковые, страстные – о политике, в которой мы ничего не смыслили, о девчонках (теперь уже не с таким страхом), о будущем, туманном и манящем, о новых релизах на стримингах, о своих дерзких аудио-пробах. Голоса, хриплые от крика и некачественного алкоголя, сливались в гулкий хор нашей юности под аккомпанемент чужой или своей же цифровой музыки. А потом – тишина и бардак. Я оставался один. Подметал горы мусора, оттирал винные пятна с ламината, распахивал окна, выпуская запах табака, пота, духов и юношеского максимализма. И с нетерпением ждал следующего дня. Грязный, шумный, прекрасный ритуал взросления. Так текли недели, месяцы. Первый курс казался мутной, но веселой рекой, уносящей остатки моего угрюмого прошлого.

Все изменил взгляд в один ничем не примечательный день. Я стоял у окна нашего кабинета на третьем этаже, глядя во внутренний сад нашего колледжа, где кучковались одногруппники —свободные, в косухах, с фирменными шопперами через плечо.И увидел ее. В аудитории напротив, тоже у окна. Она не была похожа на других. Черные волосы – как натуральная ночь, ниспадающая на плечи, без буйства красок. Резкие, четкие черты лица без колец и сережек в неожиданных местах. Взгляд – темный, оценивающий, с легкой, своей усмешкой, а не показной бравадой. Уверенная. Не кричащая. В руках – небрежно перебирала несколько шоколадок, будто золотые слитки. Наши взгляды столкнулись. Неловкая пауза. Глупое бравадное настроение последних тусовок поднялось во мне волной. Я показал на шоколадки и крикнул через двор, распахнув окно шире:

– Эй! Кинешь одну?!

Она ухмыльнулась. Быстро, почти не целясь, швырнула плитку. Шоколадка полетела по высокой дуге. Мимо моего окна. Со звонким чпоньк ударилась о железную перемычку и рухнула в кусты внизу. Мое сердце проделало тот же путь. Я влюбился. Мгновенно. Безрассудно. Как под поезд.

Началась охота. Я и мой верный спутник по глупостям, как два горе-разведчика, выслеживали ее по колледжу: в магазине, у курилки, на крыльце. Строили наполеоновские планы «случайного» столкновения:

– Вот она! Идет к выходу! Нет, стой, с подругой… Не сейчас…

Мои попытки приблизиться были нелепыми и робкими. Она скользила по коридорам как тень, ускользая от моей неуклюжей осады, здороваясь по пути с десятками людей – от уборщицы до завуча. Она знала всех. Или пыталась так выглядеть

Перелом наступил в тот самый день, когда я уже выходил из здания, рюкзак перекинут через плечо. Я замер. Она стояла на крыльце. В черном платье в белый горошек. Оно облегало ее фигуру с вызывающей простотой. Солнце золотило кожу плеч. Она о чем-то оживленно говорила с подругой, смеясь. Звук ее смеха ударил меня как ток. Я подошел. Шаги казались невероятно громкими. Голос звучал чужим, натужно пытаясь быть «крутым» и небрежным:

– Э… соцсети сбросишь? И… будешь сегодня? Я… ну, у меня туса. Может, заглянешь? – Горло пересохло. Я пародировал киногероев, а чувствовал себя последним идиотом.

Она медленно повернулась. Взгляд скользнул по моему лицу, по предательскому «штрихкоду». Уголок губ дрогнул – не то усмешка, не то удивление.

– Инсту дам. На тусу… посмотрю. Но не факт.

Переписка стала полем боя моей глупости. Я заваливал ее сообщениями: «Привет!», «Как дела?», «Чем занимаешься?», «Что думаешь о своей профессии ?». Дешевый водопад внимания. Я свято верил, что навязчивость – это проявление интереса, романтика. Она отвечала скупо. Односложно. Загадочно. Каждое «Ок» или «Норм» было как пощечина моему рвению. Но я цеплялся, как утопающий за соломинку. И все же, я учился понимать её и её логику, я старался выглядеть по другому, не так как другие, спрашивал – «что ей нравится?» и у меня получилось даже позвать её на прогулке, под тупейшим предлогом показать красоту уже НАШЕГО города

Первая прогулка началась с моих клятв самому себе: буду холоден как айсберг. Опыт того давнего поцелуя у костра (сумбурного, странного) должен был стать моим тайным арсеналом. Мы брели не просто по улицам. Она водила меня по своему городу. «Вот тут я в детстве каталась с горки и бегала за ребятами », – кивнула на старый, покосившийся склон во дворе. «А в этом кафе мы с подругами впервые попробовали кофе – было противно!» – засмеялась, проходя мимо уютной, залитой солнцем веранды. «Здесь какой-то тип пытался читать мне рэп под фонк… жалкое зрелище», – махнула рукой в сторону скамейки в сквере. Она здоровалась с продавцами в ларьках, с парнями, с компаниями. Она была как королева в своем маленьком королевстве, а я – пришелец, допущенный в святая святых. Я слушал ее истории, кивал, старался запомнить каждую деталь, каждую тротуарную плитку, значимую для нее. Шум города был фоном, а в голове грохотало: «Целуй ее! Сейчас! Возьми за руку!». Но ее рука висела неприступно рядом. Мои пальцы лишь сжимались в кулаки от напряжения. Я ловил ее взгляд, искал знак, повод… но видел лишь дружелюбную открытость, смешанную с легкой отстраненностью. Она делилась городом, но не собой. Не до конца.

За прогулкой последовали ночные бдения. Телефон раскалялся у уха. Шепот в темноте. О чем? Обо всем подряд: о тупых предметах, о надоевших преподавателях, о музыке (я теперь знал Kizaru, Boulevard Depo и даже пытался понять ее любовь к какому-то норвежскому инди), о ее мечтах уехать отсюда (хотя город был ее жизнью). Часы текли как расплавленное стекло. Три… четыре… порой до пяти утра. Я засыпал на ходу под утро, но через пару часов, натягивая ту же потрепанную куртку, чувствовал прилив бешеной энергии. Увидеть ее в колледже – вот лучший стимул тащиться на пары.

Переломным моментом стала сигарета. Мы сидели на скамейке в ее скверике, у того самого места с серенадами. Сумерки сгущались.

– Куришь? – она протянула свою пачку, не глядя.

– Нет, – брякнул я автоматически, потом, вспомнив образ «крутого» тусовщика, поспешил добавить: – То есть… пробовал. Могу.

Она достала сигарету, сунула мне в пальцы. Зажгла зажигалку. Я затянулся. Горький, едкий дым ударил в глотку, в легкие. Дикий кашель. Слезы выступили на глазах. Ее смех прозвенел, как колокольчик – не злой, но очень веселый.

– Первый раз так и бывает, – сказала она, затягиваясь с привычной легкостью.

Я сглотнул ком в горле, снова затянулся. Голова закружилась. Но потом… тепло разлилось по телу. Легкая эйфория. Чувство причастности. К ней. К этому взрослому миру. К этому городу, который теперь пах и ее сигаретами. Я закурил. Втягивая…

Кстати, я тогда не сказал, но задолго до нее, еще в школьные годы, моим тайным убежищем, голосом бунта и непонимания, был Noize MC. Он был не просто музыкантом – он был рупором той внутренней бури, которую я не мог выразить. Его строчки били в самую точку, как кувалдой по наковальне души:

Это был крик освобождения. От страха, от ожиданий, от тупых правил. Его музыка была не мелодией – она была ломом, которым я пытался выбить окно из своей клетки. Он был нестандартным, резким, иногда непричесанным, но смертельно честным. Моей единственной отдушиной в мире, который казался мне тесным и лицемерным. Слушая его рваные ритмы и яростные строчки, я чувствовал, что не одинок в своем смятении и злости на все это. Он был моим союзником по ту сторону динамиков.

…Втягивая дым и новую, горьковатую грань ее реальности, я уже не кашлял. Лишь легкая дрожь в коленях напоминала о вторжении яда. Но яд этот стал сладок. Потому что он был ее. Три недели после той прогулки – три недели бешеного вихря, в котором я кружился, как сухой лист. Телефонные трубки плавились от наших ночных бдений, голоса хрипли от смеха и шепота, уши горели. Она открывалась. Медленно, как бутон под настырным солнцем. Рассказывала о страхе перед родительскими ожиданиями, о тайной любви к плохому кино, о том, как в детстве боялась темноты и спала со светом. Я ловил каждое слово, как драгоценность, складывал в копилку души, веря, что это – инвестиция в наше общее будущее.

И вопросы. Ее вопросы. Они сводили с ума, окрыляли, кружили голову сильнее никотина. Лежа в темноте, под потрескивание плохой связи, она вдруг спрашивала, голосом, в котором играла опасная искра:

– А что было бы, если бы мы… ну… встречались? Вот прямо сейчас?

Или:

– Ты бы смог терпеть мою любовь к этим дурацким завываниям? Или выкинул бы наушники в окно?

– А если бы я тебя ревновала? Беспричинно? Ты бы злился?

Каждый такой вопрос был как вспышка магния в темноте – ослеплял, обжигал, оставлял после себя пятна в глазах и бешеный стук сердца. Я лез из кожи вон, строил воздушные замки из слов: «Я бы терпел твою музыку, как святой!», «Ревновал бы сильнее тебя!», «Встречались бы? Это было бы как… как полет!». Я верил. Свято. Искренне. Глупо. Эти гипотетические миры казались мне преддверием реальности, которая вот-вот распахнется. Ее смех в ответ – легкий, чуть насмешливый, но не злой – я принимал за согласие, за поощрение. Мост, хлипкий мостик из «если бы», казался уже почти достроенным.

Последняя встреча. Конец мая, воздух густой от предчувствия лета и… конца чего-то. Мы шли по ее маршруту, мимо детской площадки, где она «каталась до ссадин». Я молчал. Внутри – стальная пружина, сжатая до предела. Я поклялся себе сегодня. Не завтра. Не когда-нибудь. Сегодня. Здесь. Иначе – взорвусь. Мы остановились покурить у помпезного, безликого «Городского Центра» – чужеродного монолита на теле ее старого района. Она достала пачку. Я отказался – руки дрожали. Мы стояли близко. Тени от фонарей падали резко. Шум города – далекий гул.

Она затянулась, выпустила струйку дыма, смотрела куда-то мимо меня, в день. Ментоловый запах смешивался с ароматом первой сирени. Сейчас. Или никогда.

Я шагнул ближе, перекрывая ей обзор. Сердце колотилось о ребра, как пленник о решетку. Взгляд ее скользнул по моему лицу – удивленный, вопросительный. Я видел свои глаза, широкие, почти безумные, отраженные в ее зрачках. Не думая, заглушая внутренний вой страха, я наклонился. Губы мои, сухие, неловкие, потянулись к ее губам – этим запретным вратам, за которыми, я верил, лежала вся моя будущая жизнь.

Она не отпрянула сразу. Замерла. Мгновение – вечность. Я уже чувствовал тепло ее дыхания, витал в миллиметрах от желанного…

Потом – резкий, как щелчок затвора, поворот головы. Губы мои коснулись лишь струйки дыма у ее щеки. Холодного воздуха.

– Нет! – вырвалось у нее, тихо, но с невероятной силой отталкивания. – Нет. Нет. Мы… друзья. Только друзья.

«Только друзья». Слова упали не как камни. Как надгробные плиты. На мои надежды. На воздушные замки. На мост из «если бы». Мир не рухнул – он схлопнулся. Стал плоским, черно-белым, безвоздушным. Звуки пропали. Я почувствовал лишь ледяной ожог на губах там, где коснулся дыма вместо ее кожи, и дикую пустоту в груди – как будто кто-то вырвал сердце и оставил лишь дымящуюся дыру.

Мы не смотрели друг на друга. Не говорили. Она докурила сигарету, резко стряхнула пепел. Я стоял, окаменевший. Потом она просто кивнула в сторону своей улицы.

– Пойду.

Я что-то пробормотал. «Ладно». Или «Пока». Не помню. Мы разошлись в разные стороны, не оглядываясь. Тени поглотили ее быстро.

Переписка той ночью была короткой и мертвой. Никаких гипотетических вопросов. Никаких «как дела». Только голые, рубленые фразы, как удары топором по уже поверженному дереву:

Потерялся

Я выключил телефон. Выбросил бы его, если б не стоил денег. Тишина после трех недель бесконечного щебета в трубке была оглушительной. Как после взрыва. Внутри гудело. Где-то на задворках сознания, сквозь эту пустоту, пробивалась знакомая, рваная строчка Noize MC, теперь звучащая как злобный насмешливый рефрен:

«Я строил замки, а вышел барак…»

Да. Барак. Из пепла иллюзий и дурацких надежд. Первый курс кончался. Лето приближалось. Но внутри была только мартовская оттепель – грязь, слякоть и обманчивое солнце, за которым прячется ледяной ветер. Я стоял у разбитого корыта. Один. И «ее» город вокруг внезапно стал снова просто городом. Чужим. Огромным. И очень холодным.

…Одногруппник. Этот парень стал моим якорем на ту неделю после краха. Не другом – нет. Якорем. Тем, кто не давал уйти на дно окончательно. Мы болтались по городу, пропуская пары, плевать хотели на последние месяцы учебы. Зашли ко мне домой – только чтобы схватить то самое мамино пиво, забытое, завалявшееся в холодильнике . Не задерживаясь, не сидя в четырех стенах – нам нужен был воздух, простор, эта мужская, чуть пьяная романтика разговоров под открытым небом. Мы выбрались на пустырь.

Тишина. Поле, усыпанное звездами. Ни души. Идеально для нас, несовершеннолетних, с нашим пивом, сигаретами и необходимостью выговориться. Холодные банки шипели в руках. Мы говорили. О том нелепом приходе в группу, о том, как он, оказывается, чувствовал себя точно так же потерянным, как и я, просто тщательно это скрывал. Говорил, что рад нашей встрече, что мы подружились. Считал ли я его другом? Навряд ли. Я уже не понимал, что такое дружба. Первый друг – в родном городе, за компьютерами, разведенные жизнью. Второй – в том городе, где сдавал экзамены, разгульные пацаны, тоже канувшие в Лету. Открываться в третий раз? Нет смысла. Я давал ему то, что он хотел и мог услышать – поверхностное. Глубину, ту самую боль и смятение, я оставил при себе. Никто в моей жизни до написания этой книги так и не узнал настоящего.

И вот, когда слова начали иссякать, а тишина на пустыре стала глубже – ему написала она. Тот самый аккаунт. «Тетя», как он ее называл, но ровесница нам. Как так вышло – не знаю. Но он показал телефон: смешливый стикер, вопрос «Ты где? Живой?». Я машинально запомнил ник. Позже, уже один, нашел ее. Соцсети. Фотографии: светлые, чуть растрепанные волосы, улыбка до ушей, глаза с хитринкой. Симпатичная. Изначально цепляла не красотой, а открытостью. Живой. Простой. Я добавился. Она приняла сразу.

Переписка началась. Не про симпатию. Просто… общение. Дружеское. Она была на удивление открытой, такой простой, что у меня возникло странное чувство – будто она видит меня настоящего. Сквозь экран. Но это было иллюзией. Она видела лишь поверхность: приятеля своего «племянника» (или кем он ей приходился). Она была лишь одной страничкой в моей жизни тогда, яркой, но краткой. И я не хочу зацикливаться на ней в этой истории (не сейчас) . Но факт: она стала вторым ключом, помогшим забыть ту, первую, с которой ничего не вышло. Просто потому что дала новую точку опоры. Другое внимание.

Я продолжил радоваться жизни с какой-то лихорадочной скоростью. Начал знакомиться – с ее подругой, например. Потихоньку набирался опыта, пробовал общаться с другими девушками. И – о чудо – слышал в ответ комплименты. За «неординарную личность», за «харизму», за «доброту». Это било в цель. Приятно, как теплая волна. Я начал ухаживать за собой: новая стрижка, чистая одежда, внимание к деталям. Появились тусовки. Пока редкие, но я на них рвался. И там… там я расцветал. Не старался – был. Душой компании. Легкий, открытый, с кучей историй – немного приукрашенных, конечно. Мой старый театральный навык вышел на новый уровень: я научился читать людей. Видеть фальшь в улыбке, ложь в глазах, натянутость в жестах. Видел, когда человек скучает или неискренен. Это был новый навык выживания и успеха в этой молодежной среде, которая мне, вопреки всему, начинала нравиться своей энергией.

Так и пролетел конец первого курса. Зачеты, экзамены? Туман. Я ничего не знал. Голова была занята другим: перепиской, общением с новыми знакомыми, поддержанием своего нового «легкого» образа. Даже на парах, под крики преподавателей, мы шифровались, перешептывались на задних партах, а на зачеты шли – списывали у зубрил или из интернета. Главное было – проскочить. Остаться на плаву в этом новом, шумном мире, где я наконец-то чувствовал себя… замеченным.

Лето ударило по городу жарой, а по мне – жаждой денег. Легкость первых дней, как дешевая побелка, начала трескаться. Прогулки с новыми знакомыми оставляли послевкусие пустоты и звон монет в кармане других. Возвращался домой, падал на кровать – островок знакомого уюта – и листал объявления. Пальцы липли к экрану. Глаза цеплялись за цифры зарплат. А где-то в уголке браузера… ее страница. Новая фотография. Улыбка в солнечных лучах, куда-то вдаль. Стая лайков под ней, как воронье на пиру. Злость подкатывала комком к горлу – едкая, беспомощная. Что ей не понравилось? Вопрос, как незаживающая царапина, нывший сквозь года. Гештальт, черт возьми. Незакрытый. Но я гнал мысли прочь. Надо было жить. Действовать.

Объявление нашлось быстро: "Помощник мастера по заправке картриджей. Обучение. Сделка". Звонок. Низкий, усталый голос: "Приезжай завтра. Посмотрим."

На следующий день я стоял у дверей мастерской. Встретил меня мужичок – высокий, но согнутый годами, как старая сосна под ветрами. Лицо в морщинах-трещинах, глаза мутные, но цепкие. Поздоровался кивком, развернулся и поплелся внутрь медленным, шаркающим шагом. Я – за ним.

Мастер от мастера, недалеко падает

Мастерская. Душное помещение, пропахшее насквозь пластиком, химией и… пылью. Старой, въевшейся. Свет тусклый, от единственной лампы под низким потолком. Стеллажи до самого верха, забитые коробками, деталями принтеров, грудой пустых картриджей. На столе – вскрытые "трупы" картриджей, инструменты, тюбики с черной пастой. Пыль. Она везде: тонким серым слоем на станках, на подоконнике, забившемся старыми журналами, в воздухе, висящей тяжелой взвесью. Что-то кольнуло в груди. Эта мастерская… она была другой, не шили тут тарбаза, как в отцовской. Но дух был тот же. Дух замкнутого пространства, вечной борьбы с мелочью, упорного, монотонного труда. Запах работы. Запах мужского одиночества в четырех стенах. На секунду, чисто по-юношески, представил: вот я, седой, сгорбленный, шаркаю по этому же полу, копаюсь в таких же коробках. До самой смерти. Как отец. Тяжелая, странная мысль.

– Вот твой угол, – буркнул мастер, указывая на маленький, заваленный стол у стены. – Работа простая: разбираешь, чистишь, заправляешь, собираешь. Сделка. Сколько сделал – столько и получил.

Сделка! Это слово горело в голове ярче лампы. Деньги. Свои. Пусть копейки, но – мои. Лучше, чем улыбаться сомнительным посетителям в забегаловке, разливая кофе. Гораздо лучше.

Обучение было коротким и наглядным. Мастер молча взял картридж, ловкими движениями старого волка вскрыл его, показал губку, вал, чип. Пальцы его, корявые, в черных засохших подтеках, двигались уверенно.

– Тонер – вот, – ткнул в банку с угольно-черным порошком. – Заливаешь сюда. Аккуратно. Не дыши. Не чихай. Не дуй. Он – сволочь, лезет везде.

Первый мой картридж стал катастрофой. Я возился с защелками, пальцы не слушались. Потом – банка с тонером. Я открыл ее слишком резко. Маленькое черное облачко вырвалось на свободу. Я инстинктивно вдохнул – и почувствовал, как мельчайшая, острая пыль впивается в ноздри, оседает на задней стенке горла. Горьковато-маслянистый привкус. Закашлялся.

– Не дышать, я ж говорил! – рявкнул мастер из своего угла, даже не глядя.

Потом – заливка. Воронка дрожала в руке. Я лил слишком быстро. Черная струя перелилась через край губки, залила стол, мои пальцы. Холодная, скользкая жижа. Я попытался вытереть ее тряпкой – лишь размазал в густую, липкую пасту. Руки стали черными до запястий. Отпечатки пальцев – четкие, грязные – оставались на всем, к чему я прикасался: на столе, на инструментах, на белом пластике картриджа. Когда я, наконец, собрал его, скрепя детали, он был похож не на деталь принтера, а на жертву угольной шахты. Мастер взял его, покрутил в руках, фыркнул.

— Перебор. И чип криво. Переделывай. И приберись.

Я сидел за своим столом, покрытый тонким слоем адской черной пыли. Она въелась в поры на руках, под ногтями – мыло брало ее плохо, оставляя серые разводы. Лицо чесалось – наверное, я потер его черным пальцем. Ощущение было мерзким: липкость, грязь, едкий запах тонера, смешанный с пылью. Юношеские фантазии о мастерской как о наследном замке разбились вдребезги о банку с черным порошком и мою неуклюжесть. Но где-то внутри, под слоем грязи и стыда, теплилась упрямая мысль: Деньги. Свои. И это пока перевешивало. Пока.

ГЛАВА X : ЧЁРНОЕ ЗОЛОТО И СЛАДКИЙ ДЫМ ИЛЛЮЗИЙ

Время в мастерской спрессовалось в ритуал. Недели слились в монотонный гул вентилятора, пытающегося прогнать запах тонера и пыли. Но я стал мастером этого ада. Руки, вечно в черных подтеках, двигались автоматически:

1. Вскрытие: Точный щелчок отвертки – пластик сдавался.

2. Чистка: Зубная щетка выскребала старую грязь, сжатый воздух выдувал пыль – я научился не дышать в черное облако.

3. Заливка: "Черное золото" лилось ровной струйкой – ни капли мимо. Без паники, без грязи.

4. Сборка: Защелки щелкали с удовлетворяющей точностью, чип садился идеально.

Мастер бросал редкое "Норм". Это значило – я свой в этом дымном царстве. Ритм работы стал медитацией: шипение воздуха, скрежет пластика, шелест тонера. И плата.

Конвертов конце месяца был толстым, тяжелым. Крупные деньги. Для подростка – целое состояние. Наличные, пропыленные, пахнущие химией и потом. Я пересчитал их в уборной. Не восторг, а тяжелая, гордая уверенность: Я ЗАРАБОТАЛ ЭТО. Не списал, не выпросил. Сложил аккуратно, спрятал глубоко. Тратить на ерунду? Ни за что. Хотел что-то стоящее. Идея зрела медленно.

Параллельно черной работе вилась другая нить. Девушка. Не та "тетя" одногруппника (светловолосая, ровесница, с которой катались на тележке – она давно с кем-то, и я для нее фон). Другая. Знакомая из тусовок. Симпатичная. Удобная. Источник женского внимания – Дурман, от которого я быстро на неё подсел. Его сладость отличалась от дружеского панибратства. Оно грело эго, заставляло чувствовать себя заметным, желанным. Я ловил ее взгляды, ее смех на мои шутки, ее сообщения – и хотел больше. Всегда больше.

Именно этой девушке мои строгие денежные принципы сдали первыми. Воспоминание всплыло неожиданно, ярко: мне три года, отец возвращается с чемоданом, полным шоколада – 70 плиток! – и огромным, пахнущим летом букетом полевых цветов и трав для мамы. Восторг. Ощущение праздника, изобилия, любви.

Повторил ли я отцовский жест? Бессознательно. Купил 70 шоколадок. Разных. Ярких. Гору сладкого. И букет – не дешевые гвоздики, а пышную смесь цветов и ароматных трав, напоминающую тот, детский. Дорого. Очень. Бюджет стонал, но я считал – оно того стоит.

Вручил ей. Ее глаза округлились. "О боже! Так много! Ты что, с ума сошел?!" Смех, искренняя радость, объятия. Искра тепла, адреналин одобрения ударил в грудь сильнее любого тонера. Я купил этот момент. Благодарил ее. За порцию внимания. За иллюзию, что я могу быть тем, кто дарит 70 шоколадок и букеты, как отец. За капельку уверенности, что я не только парень в тонерной грязи. Серьезного продолжения не случилось. Интерес с ее стороны иссяк, как закончились конфеты. Но момент сияния – я его поймал. Ценой конверта, ставшего заметно тоньше.

К началу второго курса я уволился. Последний, все еще очень солидный пропыленный конверт – в кармане. Мастер кивнул: "Коли что – звони". Дверь мастерской закрылась. Свобода пахла осенью и… легкой пустотой.

Учеба. Первые недели – свежая голова, любопытство. Потом – скука. Преподаватели вели диалог с "зубрилами". Мы, "отщепенцы" с задних парт (я – в первых рядах этого балаганного хора), им были неинтересны. Я не сопротивлялся.

Мне почти 18. В кармане – мои, очень серьезные деньги. Море знакомств. Ощущение стабильности в калейдоскопе событий:

Руль: Прокатился за рулем чужой тачки (чей – неважно). Ветер, скорость, власть. Адреналин.

Тележка: Ночной квест. Украл тележку у супермаркета. Грохот, хохот. Отвез на ней ту самую "тетю"-ровесницу (не ту, что с подарками!). Она смеялась. Я ловил ее смех – еще доза внимания. Знал – она с кем-то, я для нее фон. И… плевать. В этом потоке не до боли.

Треп-хата: Мама с сестренкой у бабушки. Квартира ожила грохотом музыки, гомоном голосов, хлопаньем пробок, запахом пиццы и пива. Я – в эпицентре. Двигатель веселья. Легкость была почти настоящей.

Так неслось. День за днем. Вечеринка за вечеринкой. Учеба – назойливый шум за кадром. Я плыл по этому шумному, яркому, поверхностному потоку. Казалось, так будет вечно. До самого Нового года.

А потом пришло оно. Сообщение. Как разряд. От того самого парня. Музыканта. Текст – лаконичный, но слова горели:

"Новый год. Моя тусовка. Ты приглашен. Будет жарко."

В квартире, пропахшей вчерашним весельем, я перечитал сообщение. Его тусовка. Музыка. Другой уровень. Другая вселенная. Щель в серой стене повседневности. И меня в нее позвали. Сквозь налет цинизма и самодовольства пробилось настоящее, жгучее любопытство. Что-то щелкнуло.

ГЛАВА XI : ПЕПЕЛ ПОД ЛИХО. ФУНТ СВОЕЙ НАЧАЛЬНОЙ ЖИЗНИ

Семейный ужин закончился к восьми. Оливье, селедка под шубой, теплые пожелания маме и сестре. Я обнял их, пообещал быть осторожным – и рванул в ночь. Настоящий праздник ждал в квартире Музыканта. Мой одногруппник ждал у подъезда. Мы мчались сквозь мороз, оставляя позади уютный свет домашних окон.

Квартира Музыканта (20:45): Двухкомнатная, но вздувшаяся от толпы. Гул голосов бился о стены, пропитанные запахом дорогого табака, дешевого парфюма, пота и чего-то сладковато-травянистого. Большая комната – диваны к стенам, танцпол под гирляндами, тяжелый бит. Маленькая – полумрак, подушки, дым, тихие разговоры. Кухня – эпицентр хаоса: бутылки-солдаты, объеденные закуски, гул чайника, взрывы смеха. Два балкона: один – курилка, второй – трибуна для орущих в ночь философов. Атмосфера: не наша посиделка, а что-то плотное, наэлектризованное, взрослое. Оценка во взглядах. Знакомств – море.

Мы кивнули Музыканту (он махнул рукой из дыма). "С наступающим !"– хрипнул я, хватая стакан с мутным коктейлем. Хлопнул. Огонь в горле, волна тепла по жилам. Взгляд сканировал толпу. Цель: Она. Девушка – Миловидная. Одна. У стены, наблюдала за танцем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.