Рахиль Гуревич
Спасатель

Часть первая
С мамой

1. Стихия

30 августа 2003 года мы с мамой, как и всегда по утрам, пошли на море. Мирошевским морем в наших местах называют искусственное водохранилище, его мелиораторы вырыли после войны, инженеры-энтузиасты. Они приезжали в посёлок на лето. А какой же отдых без водоёма? Вот и вырыли, со скрипом, но получили разрешение от города. Места у нас красивые, стародревние исконные места, ключи бьют, родники, течёт через весь в овраге речка-ручеек, вот её-то и оприходовали, перекрыв отток дамбой. Берег засадили хвойными породами. Сосны стоят правильными рядами, скрипят на ветру, кидаются шишками − держат корнями наклонный берег. Странно думать, что моря могло не быть. Жаль, дамбу сделали временную – в очень снежную зиму или в сезон дождей прорвёт. Но пока, за более чем полвека, несмотря на все аномалии, такого не случалось. Есть и другая беда: заболачивание наступает, радуя глаз кувшинками, и чем больше чистим мы пруд, тем активнее он цветёт. Если б не подводные воды, давно б море заросло. Мы – это я и наши поселковые пацаны. Я сейчас подрабатываю летом спасателем. Но речь в моём рассказе пойдёт не о сегодняшнем дне…

Тот далёкий день ноль третьего года, обыкновенный, тусклый, предосенний, с мелким дождём, не предвещал ничего нового. Но − на пляже стояла милицейская машина! И ещё одна. Канат из машины уходил в воду. Мужчины, спортивные, одетые не как поселковые и не как дачники − в туфли, брюки и ветровки без капюшонов, нацепили на головы полиэтиленовые мешки и чересчур неторопливо бродили по пляжу, явно ожидая кого-то или чего-то. Я ещё сказал маме:

− Мама! Смотри: ни одного рыболова!

– Странно, − согласилась мама, − может быть, Вась, уйдём?

− А как же на другой берег?

Я научился плавать в пять лет, когда прыгал с вышки. Сейчас вышку убрали: кто-то из «ныряльщиков» сломал себе шею, я ж говорю: «море» мелеет.

В семь лет я спокойно плавал с мамой на другой берег и обратно. В любую погоду, с мая по сентябрь. Тогда это было метров триста в ширину, туда-обратно, значит, шестьсот. Но на глубине я чувствовал себя сковано, меня немного пугала глубина, но я скрывал страх.

− Сейчас, разберёмся… Обстановочка, мда…

Мама растянула махровую тряпку-полотенце: рисунком вниз положила на землю. Рисунка – глазастых кисок – я боялся, вот мама и брала полотенце как подстилку:

− Нормально. Не пропадать же добру, дарёному коню в зубы не смотрят, даже страшному китайскому, – говорила мама, распаковывая новогодние подарки соседей.

Мы молча сидели, пялились на происходящее. Верёвка натянулась, вода пошла рябью, из воды вышел водолаз, в чёрном блестящем костюме, в коротких ластах, на спине − баллон. Он снял маску, потом капюшон. Оказалось, что у водолаза в крупных морщинах лоб и загорелое до коричневого лицо.

− Ну? – спросил кто-то.

Водолаз помотал головой:

− Ничего.

− Теперь − вправо, − приказал кто-то.

Водолаз снял баллон, ему принесли из машины новый. Водолаз поправил верёвку на поясе, надел капюшон и маску, что-то к чему-то подкрутил, какие-то шланги, и попятился спиной обратно в озеро. Верёвка уходила в воду, тянулась и тянулась как провод на высоковольтной линии. Милиционер, без фуражки и пакета на башке, но в форменной рубахе, прилипающей от дождя к телу, следил, чтобы верёвка не путалась.

Мама сказала:

− Пойдём, Вась.

Я не хотел уходить. Оказывается, по дну можно передвигаться. Ходить вот так запросто! И не обязательно для этого быть рыбой! Верёвка снова задвигалась, но не натягиваясь, а вроде ползала, как змея: туда-сюда. Из машины вышел второй водолаз, без баллона на спине, но с трубкой в руках, поправил маску, вставил трубку в рот и быстро поплыл вправо – конец трубки с берега стало не разглядеть.

− Уходите, − сказали нам минут через десять после второго водолаза.

− Пойдём Вась туда, − указала мама на другой берег, − там ментов нет.

Босиком мы побрели по грязной тропинке, обогнули озеро, перешли на противоположный пляж и снова сели на берегу, среди других наблюдавших. Водолазы вытащили что-то или кого-то. Все стали охать и рассказывать истории о трупах в водоёмах, об утонувших по пьяни и прочий угар. Я же смотрел, как водолазы снимают свои блестящие костюмы. Для меня стало настоящим открытием нахождение под водой! Нет, я знал слово «дайвинг», смотрел и мультики, слушал аудиодиски с романами Жюля Верна. Но чтобы на нашем пруду и сразу два водолаза!.. И ищут не кораллы и сокровища, спускаются не чтобы красоту посмотреть, а чтобы найти, помочь! В этот день я увидел воочию, что глубины бояться не надо, я понял, что тоже хочу попробовать ходить по дну, пусть там темно, илисто, но есть же фонарик на лбу, целый фонарище! После выловленного тела мы одни с мамой рискнули зайти в воду и поплавать. Когда вылезли, на пляже остались считанные единицы.

− Уехал бесплатный цирк, вот и разбрелись, − заметил человек в спортивном костюме, он ходил и подбирал окурки. – Что за люди – свиньи! Человек был краснорож и странно пошатывался.

− Это спасатель, − шепнула мама мне.

− Человек может быть рыбой, но дано это не каждому! – многозначительно заметил человек и упал.

– Нормально, – сказала мама. – Каждому дано что-то своё. У одного лучше получается плавать, у другого – летать на дельтаплане. А кто-то твёрдо стоит на земле. Каждому своя стихия.

2. Первое сентября

Первого сентября мы с моим другом Михайло Иванычем, стояли на линейке за табличкой «1 класс». Миха сказал:

− Приколись, Вась: мы опят собирали, у озерца вышли, а там на чёрном пакете скрюченный лежит: лицо синее, руки синие. Мы с батей драпанули.

− Я тоже видел, но с другого берега.

− Что видел?

− Ну, что скрюченный.

Михайло Иваныч любил приврать. Может, они и вышли из леса, и я их не заметил – бывает мало ли, но, кажется, Миха нафантазировал. Может, батя, его побил, вот Михайло Иванычу и пришлось по грибы с ним колбаситься. Ни до ни после я не слышал от Михи, чтоб он когда за опятами ходил.

В нашем классе несколько человек ездили в городской бассейн. Об этом я узнал в первый свой учебный день. Учительница устроила урое знакомства, и каждый рассказывал о себе: что любит, в каких кружках занимается, есть ли домашние животные. У всех были собаки и кошки, у некоторых куры, кролики и козы. В поселковом садике все лепили из пластилина, в школе (некоторые до школы посещали кружки и в школе) – из теста. Но были и те, кого возили в город: в музыкалку, во дворец спорта и в бассейн. Город Мирошев от нас в двух километрах. Сейчас и наш посёлок Семейнной стал микрорайоном и включен в черту города, а тогда всё было по-старому – просто посёлок. Те, кто ездил в бассейн, стали рассказывать, как там страшно и глубоко, но они, такие герои, не испугались.

Я сказал Михайло Иванычу:

− Давай тоже поедём в бассейн. Мы с мамой всё собираемся, но никак не доедем, большой урожай, мама банки крутит.

Михайло Иваныч ответил:

− Давай!

Тем летом в августовскую жару произошёл такой случай. Машаня и наши заречные (мы живём на 1-ой Заречной, и есть ещё 2-ая и 3-ая) катались на тарзанке в выходные. Пришли незнакомые девчонки, лет по семь, как мы. И пацанов как подменили, они стали выкабениваться, выёживаться, как маленькие или городские, а некоторым и по девять лет стукнуло. Кто-то стал мне кричать, чтобы я очередь соблюдал. А я никогда вперёд не лез. И тот, кто кричал, это знал. Я ушёл на пляж. Рано утром мы с мамой наплавались, мама ушла, я остался с поцаками, и вот просто сидел на песке, дулся. Солнце припекало, меня разморило, и я полез в воду освежиться. Мама мне разрешала на мелкоте без неё, она мне доверяла. Я стоял и думал: с кем бы побрызгаться. У берега плескалось много детей. Но всё дети в нарукавниках и кругах. От тоски я стал плавать туда-сюда. Периодически вставал на дно, смотрел: не готов ли кто со мной побрызгаться. Я и сам пробовал брызгаться, но дети только шарахались и продолжали неуклюже барахтаться на своих дутых игрушках.

Наконец у берега появился парень. Большой, лет одиннадцати. Он стал плавать вдоль берега. Я стал его догонять. Мы вставали на дно, переглядывались и… Он опять плыл, а я опять догонял, преследовал. Он всё никак не мог понять, что слабее. Всё пытался оторваться. Так мы и плавали туда-сюда вдоль берега от буйка до буйка метров по двадцать. Наконец он подплыл ближе к берегу, встал, тяжело дыша, присел, опустил руку вводу и быстро, очень быстро, метнул в меня камешек. Не попал. Он всё кидался камнями, поднимая их со дна. А я, видя что он опустил руку, подныривал и пережидал под водой камешковую атаку… Он не сдавался, решил забить меня камнями. И всё это происходило молча. Потом я стал брызгаться в него, а он – в меня. Но и тут он быстро сдох. Я всех забрызгивал из наших поселковых, а он был не наш, мирошевский скорее всего, а может и москвич. Когда он перестал брызгаться и стал опять кидаться камнями, уже не по одному, а горстями, вместе с песком, я разозлился и, поднырнув, поплыл не от него, а на него. Он был не готов и очень испугался, когда я вынырнул прямо у его пуза. А потом под водой отплыл подальше. И стал плавать туда-сюда в одиночестве, ое не шёл ко мне. Он крикнул:

−Я в бассейне плаваю, а ты—нет!

Я не ответил, подумаешь – бассейн, тоже мне.

И вот я рассказал этот случай Михайлу Иванычу, когда мы плелись из школы. Плелись, потому что выдали учебники, пухлые старые книжки. Михайло Иваныч жаловался:

− Плечи тянет.

Миха тщедушный, и бил морду тем, кто называл его не по имени-отчеству. Батя Мишани крепко поддавал. Дядя Ваня работал с моим отцом, клал печи камины. Наши отцы вместе росли в нашем посёлке, вместе в нашу школу ходили, но в разные классы, тогда в посёлке случалось и по два класса в параллели. Моя мама из Владимира, он не так чтобы далеко от нас. Мама вела хозяйство, отец работал по строительству, плотником и бригадиром, днём его не было, возвращался поздно вечером, ел плотно. Если папа набирал сезонную бригаду, мама готовила ужин на бригаду. Если не набирал, тогда с отцом иногда ужинал дядя Ваня. Мать Мишани моталась в Мирошев на работу. Растила моего друга сестрица. Я был уверен, что Михайло Иваныч такой мелкий из-за того, что родители не особо ему внимания уделяют. В детстве мне казалось, что все поселковые хулиганы с наших двух Заречных улиц мелкие и злые из-за заброшенности: ведь дикая малина мельче садовой, о землянике уж не говорю. В общем, разные у меня теории возникали в мелком возрасте, и приходили всегда в голову около моря. Сидишь, смотришь на воду, или плывёшь на спине, руками-ногами воду прорезаешь: облака впереди бегут. А ты думаешь: почему так, а не вот так или почему этак, а не разэтак.

3. Бассейн!

Разбежались по своим домам: я − к маме, Михайло Иваныч – на соседний участок, к сестрице. Сестра Михайло Иваныча не знаю чего сказала, наверное, что «как Вася, так и ты», а моя мама сняла с рук кожаные перчатки, она как раз шиповник вдоль ограды обирала, и сказала:

− Надо съездить, узнать наконец. Ты же у меня – человек-рыба.

Поехали. Оказалось, первого сентября в бассейне как раз набор в абонемент и в спортивное плавание. Людей много. Мама не знала, где припарковаться. А машины всё приезжали и приезжали, кто-то стал нам бибикать, кто-то матюгнулся – Михайло Иванович тут же отозвался; он жуткий матершинник раньше был, крыл матом так, что взрослые завидовали. Кто-то уже шёл к нашей машине. Мама испугалась, что нас побьют из-за Михайло Иваныча, сказала своё дежурное «нормально», поскорее вырулила, и поехала с территории обратно. Бассейн-то и дворец спорта были в военном городке. Но городок давно уже не военный, расформирован, а название осталось. На стадион неподалёку невозможно было смотреть: дорожки потрескались, поросли зеленью, футбольное поле по центру заросло тимофеевкой, трибуны обваливались, напоминая раскопки археологов – у нас копают в мирошевских лесах, культурные пласты, как говорится.

Мама припарковала машину далеко: там, где стопроцентно в машину не залезли бы: при въёзде в военный городок, около шлагбаума, точнее того, что от него осталось − шлагбаум спилен, торчал полосатый облупленный обрубок. Там была площадка для вождения, напротив – остановка, будка КПП, в которой теперь автошкола, и люди, ждущие автобус – вроде как постоянное наблюдение, угонщикам главное без свидетелей. (В Мирошеве в то время часто угоняли иномарки, а не угонят, так наркоманы влезут и магнитолу стибрят, запах анаши стоит в салоне после два дня.) Мы пересели на автобус, проехали в бассейн три остановки. В автобусе Михайло Иваныч стал каким-то пришибленным, не похожим на себя. Он дико испугался, увидев столько машин и людей. Миха ни разу за свою жизнь не ездил в автобусе!

Людей в здании бассейна пропасть – не протолкнуться. Мама пошла узнавать, нас оставила у гардеробщика. Гардеробщиком дядя Костя оказался, наш поселковый, местный. Возвращается мама расстроенная и говорит:

− Там оказывается проплыть нужно.

− Ну, Галка, ясно дело – в бассейн же принимают.

− Я думала просто пробежать надо, − сказала мама. – Тупанула я, блин.

− Я не пойду, − Михайло Иваныч обрадовался, в холле бассейна он ещё больше перепугался, больше даже, чем в автобусе.

Мама тяжело посмотрела на Миху, а мне говорит:

− Сможешь в трусах? Шапочку резиновую сказали в гардеробе попросить.

Я кивнул: в трусах, так в трусах, неприятно конечно, но уж очень мне хотелось бассейн внутри увидеть.

Дядя Костя выдал мне шапочку из коробки, там много шапочек было. А в другой коробке валялись шлёпки, дядя Костя подобрал мне два правых разного цвета, но одинакового размера.

− Большеваты, − вроде извинялся.

− Нормально, − сказала мама.

В третьей коробке − одни девчачьи купальники.

− Пришли б пораньше. Теперь – тю. Плавки последние забрали, − переживал дядя Костя. – Это всё забытые вещи, забывают и не спрашивают. Очки только спрашивают, но очки до нас не доходят, их в раздевалках крадут, шапочки и шлёпки – брезгуют.

Потом дядя Костя и мама стали уговаривать Михайло Иваныча пойти со мной, а он – опять ни в какую. Упёрся. Чего Михайло видел за свою семилетнюю жизнь? Наш посёлок, нашу улицу, лес и море. Он в Мирошеве в сознательном возрасте ни разу не был, он всем только врал, что на аттракционах в парке культуры катался, а ещё гордился, что никакие прививки не делал.

Я пробрался сквозь толпу людей. Оказывается, все они стояли в очереди к столу администратора. Уборщица провела меня в раздевалку. Я разделся у шкафчика. Ко мне подбежал пацан, старше меня и повыше. Он внимательно наблюдал за мной, пока я складывал вещи в шкафчик: аккуратно, как мама учила. Я тоже посмотрел на него в упор: пусть не думает, что он тут основной. Он был светленький, сероглазый, в лице нет угрозы, но довольство и надменность.

− Здорово, − сказал он, картавя. – Ты к Анне Владимировне?

Я кивнул. Я не хотел с ним общаться, я думал о бассейне: какой он? Пацан мне мешал думать.

− Давай скорей. Через пять минут − всё. А плавки где твои?

− Нету.

И пацан начал смеяться надо мной:

− Нетути?! Ха-ха! Моя мама тебя в трусняке не пропустит.

Я расстроился, но и разозлился, вышел в трусах и шлёпках, обеих правых, в дверь, а там был не бассейн, а души. Один душ, самый дальний, хлестал кипятком, в душевой стоял пар, как дымовая завеса. Двое пацанов в ближних кабинках плескали друг на друга из резиновых шапочек. На меня попали холодные брызги – я вздрогнул, дёрнулся. Противный пацан преследовал меня по пятам, заржал противно, но я не решался его прогнать. Я шёл мимо стены с висящими на крючках полотенцами. Многие полотенца были со знакомыми глазастыми уродцами: щенками, кошечками, тигрятами – мне стало совсем тоскливо. Я открыл дверь из «душегубки», меня обдало холодом. Всё сверкало белыми клетками и зелёной голубизной, всё вокруг покачивалось и светилось. Вот он цвет морской волны – цвет бассейна. На дне – кафель будто двигается, зыбкое волшебное зрелище – так мне тогда казалось. Подошла женщина не намного выше меня, симпатичная, с большими глазами, как у моего преследователя, на шее висел свисток:

− Ты кто?

− На просмотр.

− Здороваться тебя не учили?

Я кивнул. Я ненавижу здороваться, и разговаривать по телефону ненавижу.

− Почему в трусах?

− Плавок не досталось, − вздохнул я.

− Безобразие, − подошла тётка в белом халате, я подумал, что врач, испугался, я ненавидел врачей. – В трусах вонючих прутся. А потом энтеробиоз, глисты, плазмы. Справку-то принёс?

Я помотал головой: какая справка?

− Что делать, Белла Эдуардовна, что делать, − сказала женщина со свистком на шее. – Надо группу набрать. Недобор. Ты не городской?

Я кивнул.

− Но даже не помылся, Анна Владимировна!

− Да это да. Но мальчик, смотрите, хороший.

− Сними шапку! – приказала Белла Эдуардовна.

Я снял. Стрижка у меня всегда короткая, спортивная, «двойкой»-насадкой мама стрижёт, у неё страсть нас с папой стричь. Белла Эдуардовна посмотрела на мои ноги.

− Откуда? С Иголки что ли?

Иголка – самый неблагополучный район в городе. Там раньше был завод оптических приборов, а теперь только иголки штампуют, многие остались без работы, все обнищали: кто спился, а кто ещё хуже.

− С Семенного я.

− А-аа, − удовлетворённо кивнула Белла Эдуардовна. – Где там живёшь?

− На Первой Заречной.

− А дом?

− Толянов.

−А-аа. Плотника? – Белла Эдуардовна заулыбалась. – Я с папой твоим в одном классе училась. На свадьбе у вас в доме гуляла, когда тебя ещё и в помине не было. Грибка-то нет? А лишая? − она попросила показать руки, внимательно осмотрела шею. − Да вижу: вроде нет! Но мыться иди! Почему не помылся?

Между тем Анна Владимировна пронзительно свистнула в свисток и крикнула куда-то наверх, запрокинув голову.

− Стё-оп!

И ещё раз крикнула, и засвистела, засвистела.

− Куда запропастился-то? – она пошла в другой конец бассейна.

Мы остались с Беллой Эдуардовной. К нам подошёл молодой мужчина тоже со свистком, ярко-красным на белой футболке:

− Привет! На просмотр?

Я кивнул.

− Его Анна Владимировна просматривает, − сказала Белла Эдуардовна и поджала губы, от этого щёки у неё стали похожи на хомячьи.

− Плаваешь? – обратился ко мне мужчина.

Я кивнул. Раздался свист. Мы обернулись.

− Максим Владимирович! Этого я просматриваю! – к нам быстро возвращалась Анна Владимировна. Она дала мне мочалку, мыло и плавки.

− Спасибо! – я так обрадовался, что готов был их всех обнять, особенно толстую Беллу Эдуардовну. Я сказал Максиму Владимировичу:

− Я с другом приехал. Он в гардеробе сидит, боится просматриваться.

− А плавать умеет?

− У нас в Семенном все умеют. У нас и тарзанка пятиметровая.

− Да что ты! От дерева пять?

− Нет. От дерева все семь. Пять до воды, когда раскачиваешься.

− Ну ты не завирай, –улыбнулась Анна Владимировна. – Иди. Мойся.

− Там горячо, − сказал я.

− Опять кипяток включили! – закричала Белла Эдуардовна. – Сумасшедший день. Вшивые, грибковые, прутся и прутся с Иголки.

− Это уж точно, − сказала Анна Владимировна, опять подняла голову и крикнула: − Стё-ооп!

− Ну чего? – отозвался сверху голос противного пацана. (Наверху были трибуны, но я тогда этого не знал.)

− Позови дядю Костю – пусть воду закроет.

Ответа не последовало. Я вошёл в душепарилку, пацанов с шапочками не было. Я стал мыться подальше от пара, вдруг на голову мне обрушился ледяной поток. Я вздрогнул, обернулся – передо мной стоял большеглазый противный пацан:

− Я же говорил: мама не пустит в трусняке. – И он загоготал.

Тут в душепарилку вошли дядя Костя и трясущийся панической дрожью Михайло Иваныч.

Дядя Костя в огромных резиновых рукавицах − такие у папы в бригаде надевают электрики − выключил душ.

− Эй! Вась! Ты видел бассейн? – спросил Михайло Иваныч.

Большеглазый пацан захихикал.

− Бассейн не видели. Во дятлы!

− Стё-оп?! – заглянула Анна Владимировна в душевую. – Передай второму мальчику плавки. На пол, под ноги Михе, шлёпнулись плавки.

Пацан испуганно вздрогнул и вышел в дверь.

− Блатной? – спросил Миха.

− Сын тренера, − ответил я.

− Я и говорю – блатной.

Я так и не уговорил Михайло Иваныча помыться – дружбан только побрызгался. Белле Эдуардовне он нагло сказал:

− Я мылся.

И всё.

− Прыгать с тумбочки умеете? – спросила Анна Владимировна.

− Да ничего они не умеют. Они в бассейне первый раз! – хихикал картавый Стёпа.

− Мы с тарзанки прыгаем.

− И с вышки, − прошептал Михайло Иваныч.

− Вставайте вот так, − Максим Владимирович показал. − И прыгайте. Да не друг за другом. На двух дорожках. И плывите наперегонки.

− Тумбочки, что ли, не видите? − хихикал пацан-Степан. Он вился егозой, кажется, сразу со всех сторон.

− Ты − на первой, ты − на второй, − командовала Анна Владимировна.

− Чего? – не понял Михайло Иваныч.

− На первой дорожке и на второй, пугало, − заржал Стёпа.

Я испугался, что Михайло Иваныч его пошлет, крепенько так пришпилит словцом, но Михайло Иваныч был так напуган новой обстановкой, что не ответил. Раздался свисток. Мих прыгнул солдатом, я тоже прыгнул как умел, и мы поплыли. Проплыли туда-обратно. Миха ещё доплывал на середине. Я подтянулся, еле вылез на бортик.

− Лесенка же есть, ну ты дятел! – противный голос далеко-далеко. Темно перед глазами, в ушах шумит: я же старался плыть как можно быстрее. Шутка ли – сразу сто метров на скорость. Сел на лавку. Кружилась голова: от всей этой неразберихи, суеты, от пара в душевой, от большеглазого противного Стёпы, прилипчивого и вредного. Как бы врезали ему наши поселковые, захихикай он так у нас на улице. Ну и что, что мы в бассейне не были, мы на тарзанке каждый день с мая по октябрь.

Я услышал:

− Анна Владимировна! Отдайте его мне!

− Нет. Другого забирайте, а этот – мой.

− Мам! Да отдай ты его. Он… − дальше я не расслышал.

Меня хлопнули в спину – это был Михайло Иваныч, и я очнулся.

− Ну, парни, − сказал Максим Владимирович. – Отвоевал вас у Анны Владимировны. Зовут меня Максимом Владимирович. У нас в бассейне все тренеры Владимировичи – такая, вот, незадача. Пойду переговорю с мамой вашей.

Я был просто счастлив, что нас взял Максим, а не тренерша.

− Уходите, ребят, − появилась Белла Эдуардовна. – Время сеансов.

− Ну хоть дорожку-то оставьте! – стал просить наш тренер.

− Да оставлю, − сказала Белла Эдуардовна. – Так и будут тянуться до вечера. Это ж надо! Стоят в очереди за абонементами, на бесплатные занятия не идут. Зажрались.

− Занятия не прогуливать, − сказала нам Анна Владимировна. – Вещи и мочалки вернуть.

− Я ему ещё задам за «пугало», − прошептал Михайло Иваныч грозно, затравленно озираясь вокруг. Он боялся, наш заречный забияка Михайло Иваныч, не освоился ещё в новом месте.

Я не нашёл своих трусов ни в раздевалке, ни в душевой. Михайло − тоже.

− Ну, гад. Убью, − и Михайло Иваныч приправил выражение привычным лексиконом. Ему тут же сделал замечание какой-то мужчина, жилистый и с маленьким животиком – он шёл на сеанс. Михайло ничего не ответил, но хлопнул угрожающе дверцей шкафчика.

4. Хулиган

Михайло Иваныч слово своё сдержал и ближе к декабрю отомстил Стёпе за «пугало» – стырил по-тихому у него очки и шапочку. А выбросил их у нас в Семенном, на лесной помойке. Воровать нехорошо, я знаю. Но я был рад. Просто побить Стёпу нельзя. Пытались и до Михайло другие, но их выгоняли. Анна Владимировна выставляла группу вдоль бортика и начинался допрос-разбирательство. Не все родители знали, что Стёпа – сын тренера, начинали спорить с Анной Владимировной в фойе, объяснять, что Стёпа первый начал и т.д. Но Анна Владимировна не терпела возражений, «драчунов и хулиганов» выгоняла без сожаления.

− Мне травмы не нужны, − говорила она. – И так на кафеле все поскальзываются, в душевых дерутся. Ударится ребёнок головой. Я в тюрьму не хочу.

Я слышал, как мама одного «хулигана» сказала Анне Владимировне:

− Я на вас пожалуюсь. Секция бесплатная, а вы деньги берёте.

− Жалуйтесь куда хотите. Я ни копейки не беру, всё − добровольное пожертвование спортшколе. У вас в квитанциях прописано.

− Добровольно-принудительное! – ругалась мама, вытирала слёзы и уводила сына, хлопнув дверью. – А у самой муж замдиректора.

В нашей группе, то есть у Максима Владимировича, драк особых не было, а если были, он не выставлял всю группу на бортике. Но деньги собирал тоже.

Папа хорошо зарабатывает. Но у него деньги всегда « в деле», нужны деньги на инструмент, на «газельку и соболёнка», ещё на доллары – в то время папа ещё надеялся купить квартиру где-нибудь в Подмосковье, поближе к Москве. Папа мне говорил:

− Поступишь в Москве институт. Поселишься в квартире. В общаге-то наркота и выпивон.

Мама была очень недовольна, что собирают деньги: кроме добровольного пожертвования родительский комитет собирал на подарки. Но мама успокаивала папу:

− Нормально. Все вообще абонементы покупают. Сто тридцать рублей один сеанс. А у Василя три тренировки в неделю. В пересчёте на одно занятие – пятнадцать рублей всего.

Нам приходилось платить и за Михайло Иваныча, папа удерживал у дяди Вани из зарплаты. Дядя Ваня ругался:

− Зачем платить? Вона: плавай себе на море под боком.

− Ага, − бубнил Михайло, потирая распухшую скулу, − зимой поплаваешь.

− Да всё равно пропьёшь, Вань, − говорил папа и добавлял мамино любимое слово: − Нормально.

Мне понравилось в бассейне, я быстро привык. По субботам Максим Владимирович оставлял меня со средней группой − и я плавал два сеанса подряд. В раздевалке и душевой я сталкивался с парнями из абонементных групп. Странные, не похожие на наших поселковых пацанят мальчишки. Я впервые видел столько толстяков. У нас в Семенном, да и в школе, все были подвижные, моторные, гоняли в футбол на поле. У школы площадка – там все лазали по чугунным облупленным конструкциям, подтягивались на перекладине, «шагали» по брусьям. У нас западло считалось не подтянуться, не перемахнуть через скамейку в школьном дворе, пусть ты и разобьёшься попервоначалу в хлам – трусливый пацан не мог дружить, например, со мной или с Михайлой. У нас в посёлке сила ценилась выше всего, по весне старшие бились улица на улицу, просто размяться, помахаться до первой крови. Среди абонементников я узнал парня – того, кто бросался в меня летом камешками и хвалился. Он тоже меня узнал и выпихну из душа. После тренировки мы с Михайло тщательно мылись. Михайло поначалу плохо мылся, то есть вообще не мылся, даже не ополаскивался. Дома он, понятное дело, тоже не мылся, у него началась «чесотка» − так называл своё состояние Михайло Иваныч. Он приходил в школу с шеей расчёсанной до крови, запястья в каких-то страшных цыпках. Белла Эдуардовна однажды не пустила его на сеанс, выписала мазь с антибиотиком, не отставала, пока у Михайло не зажила шея и запястья, бубнила и бубнила о кожных болезнях, вынося нам мозг. И теперь мы мылись тщательно. Вот я поставил в душе мыло и мочалку на полочку, снял шапочку и очки, и тут меня позвал Максим Владимирович. Я выскочил из душевой. Тренер договорился со мной о субботе, чтобы я пришёл пораньше на 45 минут – с совсем старшими, тринадцать-четырнадцать лет. Я кивнул и побежал в душ. Под моим душем тот вредный пацан. Мылся и мылся. Я же ушёл из душа. Но мои мыло и мочалка валялись на полу. Михайло крикнул мне:

− Вась! Это он выкинул. Я ему всё высказал, а он говорит…

− Ё-ё твоё, место моё, − сказал пацан.

Я промолчал, поднял мыло, ополоснул мочалку, стал мыться в другой кабинке – почти все души к этому времени освободились. Ну, думаю, придурок, слабак, фиг с ним.

Вышли с Михой из душа. В раздевалке ревёт мелкий. Оказывается, тот же пацан закинул нарукавники мелкого (они на абонементе плавали в нарукавниках) за шкафчики. Я был первоклассник, но жёстко сказал:

− Достань малышу обратно, понял?

− Чё надо? – пошёл на меня этот дебил, взял мои трусы (я их как раз из рюкзака достал и на скамейку положил) и − раз! − закинул за шкафчики. Михайло Иваныч, тихо и неожиданно для врага, накинулся сзади. А я накинулся спереди.

Парень сделал мне подсечку – я больно упал на спину.

− Голову лечите, клопы, − парень теперь пошёл на Михайло Иваныча.

Я ещё не очухался от падения, но вскочил, и ударил парня пяткой в копчик – меня так папа учил. Парень взвизгнул, заскулил, схватился за крестец, присел на банкетку, тут же вскочил как ужаленный, начал нас оскорблять. Михайло Иваныч ответил как всегда предельно ясно. Мы стали отодвигать шкафчики, чтобы достать нарукавники мальцу и отыскать мои трусы, а парень побежал жаловаться уборщице тёте Рае. Она появилась со шваброй, держа её наподобие штыка, но тут же убрала, увидев, что обидчики – мы с Михайлой. Уборщица всегда без всяких там стеснений заявлялась в мужскую раздевалку – следила за дисциплиной, разруливала драки. Уборщица-то ладно. Мамы некоторых хлюпиков тоже заходили в раздевалку − дяденьки сразу начинали прикрываться, Михайло Иваныча визиты чужих мам веселили. Он говорил:

− Она припирается, а они ещё прикрываются. Да пошла бы она… Баба – существо неразумное.

Мелкий объяснил уборщице, что произошло. Он стоял зарёванный и напуганный. А наш и его обидчик, быстро переоделся, и, пока мы всё рассказывали, прошмыгнул на выход.

Я говорю «мелкий», «малец с нарукавниками», но на самом деле плавать в бассейне учили с шести лет. Нам с Михайло было по семи, но мы считали себя настоящими пловцами – не чета этим барахтающимся «окорочкам». Пацан-то с абонемента был сытенький, выше Михайло Иваныча, а плавать не умел. Но это совсем не значит, что надо его нарукавники за шкаф закидывать.

Больше мы того нахала в бассейне не видели. Мама сказала:

− Абонементники постоянно меняются. Могут месяц походить, потом не ходить. Может, его Белла не пропустила: грибок, лишай, может он с Иголки, из неблагополучной семьи.

Мы с Михайло его прозвали Перелом-Копчика, иногда вспоминали, но думали, что не встретим его больше.

Мы нормально тренировались с Михайло Иванычем, ругались с пацанами из группы, не без этого. Ростик, Ростислав Дубинский, хватал нас за ноги на воде, врал, обвиняя – якобы мы не доплываем задание. Михайло Иваныч всегда начинал спорить. А я просто плыл ещё два бассейна. Пока Мих ругался, пока Максим Владимирович приводил спорщиков в чувство и объяснял ошибки, я как раз успевал проплыть ещё сто метров. Ну вот, думал, теперь девятьсот, нормально. Я обожал считать бассейны¹, я и в жизни любил считать. Я считал строчки в букваре и буквы в слове. Я считал гласные и согласные. Мягкий и твёрдый знаки я выделил в особую категорию «несогласных» − это как мы с Мишаней.

5. В лагере

Новогодние соревнования я выиграл, на весенних занял два первых и одно второе место. Я никак не мог научиться технично делать сальто на триста шестьдесят у бортика, терял драгоценные десятые. Максим Владимирович ругался и обзывал «всадником без головы». Я и сам понимал: сплоховал. Вот Михайло Иваныч быстро научился поворот делать. Но у Михайло Иваныча не заладилось с техникой. Особенно с батом². Максим Владимирович сказал, что Мих – прирожденный брассист. А брассисты – они только по брассу хорошо, им больше ничего не даётся. И как назло именно в брассе никакие сальто у бортика не нужны. Максим Владимирович после соревнований ругался на меня из-за сотки на спине. Я не рассчитал поворот, впечатался башкой со всего маха и обратно поплыл, оттолкнувшись ногами. А сопериники плыли − кувырок рассчитывали, оборачивались…

До сих пор «спина» – мой любимый вид, плывёшь себе по Мирошевскому морю: гребок, гребок, думаешь о своём, о жизни, да много о чём, хоть пять километров можно намотать.

Летом мы поехали в лагерь. Путёвка стоила дорого. Но родители увлеклись моим плаванием, и очень обрадовались. Проникся плаванием и дядя Ваня, отец Михи. Он так болел за нас на соревах, так свистел – все, кто сидел поблизости, стали затыкать уши и освободили места. И наши родители болели гордой одинокой тройкой.

Дядя Ваня денег для Михи не пожалел, тем более весна, сезон работы – дачники приезжали и всем надо было подправлять их старые печки. Мы покатили в лагерь к морю. Наш тренер почему-то не поехал. В лагере заправляла Анна Владимировна. Она оказалась настоящей ведьмой, мигерой и фурией, впрочем, я такого и ожидал – у нормальной тётки никогда не будет такого подлого сына. Мигера будила нас в шесть утра. И мы бегали вдоль моря по песку. По песку бегать тяжело, доложу я вам: ноги вязнут, на кроссовках стирается до дыр ткань. Дальше − первая тренировка. В семь утра вода! Вода в бассейне ледяная – он же под открытым южным небом. Дальше, после завтрака, когда припекало, шли на море. Некоторые ребята тихонечко сбегали с пляжа и шли в магазин. Анна Владимировна почти никогда не замечала этого. На пляже она занималась своей грудной дочкой, за нами следил её муж – Никник. Он был странный, этот Никник, всё говорил, что мы избалованные, и нас надо бить розгами как раньше испокон веку было. Никник иногда рассказывал нам о подводном плавании, о клубе «Динамо», где он занимался и даже был призёром в юниорах. А вообще Никник был военным на пенсии, отслужил где-то далеко, рядом с Монголией, а во Дворце спорта заведовал тиром и всё время сидел в директорском кабинете.

Старшаки постоянно сбегали в магазин из-за дикого голода. Кормили нас не очень, но мы с Михой были довольны, нам хватало, мы ж тогда были мелкие. Комнаты на четверых. Иногда случались тёрки и драки. Мы жили с братьями Демьяном и Ростиславом Дубинскими. Ростик был наш ровесник. Демьян старше тремя годами, а роста они были одного и очень похожи – как близнецы. Демьян бесился, когда спрашивали про близнецов. Братья ненавидели друг друга. Демьян оказался со странностями. На тренировках постоянно жаловался, что болит голова (и она у него действительно болела!). На пляже Дёма лепил из песка потрясающие скульптуры: волшебных рыб и драконов. Вечером он не бежал на дискотеку, ходил по аллее и бормотал. Я спрашивал: чего это он? (Я тоже не ходил на дискотеку и тоже ходил по алее, любуясь звёздным небом.) А Дёма отвечал:

− Не мешай. Я думаю, что завтра слепить.

Ростик, полная противоположность, вообще никогда ни о чём не думал, компанейский и общительный, помешан на всём американском: на звёздных войнах, боевиках, мультиках. Ростик ненавидел Стёпу, сына Анны Владимировны. Стёпу в лагере все возненавидели: он дразнился едой – конфетами, которые ему давала мама. А мы с Михой наоборот сдружились в лагере со Стёпой, не без драк конечно, но общались. Ни я, ни Мишаня не любили обычный шоколад. Мы любили мороженое и белый шоколад. Мороженое Анна Владимировна запрещала всем, включая мужа Никника. А конфеты, которые Стёпа развёртывал напоказ, были из обычного шоколада и с тёмной начинкой.

Стёпа иногда приходил к нам в комнату, он во все комнаты заходил и потом докладывал маме. Как-то Стёпа увидел, что Ростик собирает конструктор. (На территории лагеря можно было купить игрушки.) Это был какой-то американский самолёт. Я лежал уставший после второй воды³, отключился и не сразу разобрал, что идёт спор.

Ростик кричал:

− Американцы самые сильные!

А Стёпа орал:

− Русские самые сильные!

Дёма умолял замолкнуть – у него болела голова.

Тогда Ростик стал шептать:

− Почему это русские самые сильные?

− Они войну выиграли, − стал шептать и Стёпа. – Гитлера победили.

− Это когда было, − сказал Ростик. – Сейчас всё равно американцы сильнее.

− Русские сильнее, − шептал Стёпа и вдруг обратился к нам с Михой: − Скажите, пацаны.

Мы с Михой тоже были за русских.

Тогда Ростик вдруг взбесился, как заорёт:

− Я с вами, дятлами, жить не буду, поняли?! Я от вас дебилов ухожу.

И побежал к Анне Владимировне. И тогда Анна Владимировна перевела Стёпу к нам в комнату, а Ростика – на Стёпино место, с другими пацанами.

Дёма был счастлив, он говорил про брата:

− Он достал, его из дзюдо из-за этих американцев выгнали, и из самбо, а он всё не успокоится.

Вообще-то Ростик был добрый, но скандальный и попрошайка. На линейках, если Анны Владимировны не было, Ростик срывал со Стёпы бейсболку, кричал:

− Американская? Нет! Китайская.

Начиналась беготня за кепкой и драка. Ростик дрался зверски, с приёмами из дзюдо, с мастерскими подсечками. Ещё Ростик быстро бегал, но и Стёпа бегал хорошо, тем более он был старше. Мы с Михой не защищали Стёпу, мы знали, что Ростик не будет калечить сына тренера. Мне почему-то в лагере стало немного жаль Стёпу. Его все прогоняли, он со всеми дрался. Он говорил картавя, невнятно и очень быстро, когда волновался. Я всё мог разобрать – у нас в посёлке поцаки ещё хуже говорили, но другие ребята переспрашивали, смеялись. Стёпа плавал лучше меня. Но я видел через воду: иногда не доплывал. Плыл на технике, технику ему мама поставило что надо. Нам все твердили, что главное – техника. Но, когда уставал, Стёпа становился каким-то червячным: начинал извиваться как червяк или новорождённый ужик. Как-то на утренней тренировке я его обогнал – мы всегда плыли на разных дорожках: группа Анны Владимировны занимала две дорожки, а группа Максима Владимировича, мы то есть, − одну. На нас Анна Владимировна и не смотрела никогда: хочешь – плавай, хочешь – нет. Она ругала только своих. У нас со Стёпой было негласное соревнование, и вот я его обошёл, я вообще упёртый и долго могу терпеть, пусть даже плечи-предплечья отваливались и ногу сводит. Стёпа остановился, не поплыл дальше по заданию, повис на бортике у тумбочки и долго о чём-то говорил с Анной Владимировной. Дёма нам потом рассказал (Дёма сидел рядом, на скамейке у бортика, у него как всегда болела голова, он не плавал), что Стёпа стал нести какую-то чушь: в бассейне жук, он его кусает. Анна Владимировна стала пытать: что за жук, где укусы. И Стёпа всё нырял на одном месте, показывая что хочет выловить жука. Дёма и Мишаня стали смеяться. А я не смеялся. Я понял: Стёпа не хотел мне проиграть. Он же был сильнее всех, а тут я его обошёл. Я заметил эту его слабину ещё раньше, на беге. Он бегал быстро первую половину смены. А потом, как только Ростик его обогнал, скис, стал срезать на поворотах, стал выбегать не с нами в группе, а пораньше – утром выходили из корпуса и бежали, никто никого не ждал, но многие друг друга ждали и бежали группами. Стёпа же стал бегать один, выходил пораньше.

В конце смены проводились общелагерные соревнования по двоеборью: бег и плавание, складывались очки. Я выступал в своей возрастной группе, Стёпа − в своей. Стёпа занял среди своей группы третье место, и я в своей – третье. Бегал я слабовато тогда, но в плавании, даже с неважными поворотами, был с первым временем. Стёпа очень радовался. Вечером, на костре, мы с Михайло и Дёмой отошли к морю, и я спросил:

− Почему Стёпа тогда утром на тренировке закосил, а на соревнованиях не боялся проиграть и вообще был рад бронзе?

Мишаня выразился в том смысле, что фиг его знает. А Дёма сказал:

− Вы же в разных возрастных группах.

− И чё?

− Чужим проиграть не обидно. Обидно когда своим.

6. Честно-нечестно

Когда мы осенью встретились со Стёпой в бассейне, он даже не кивнул мне. Михайло сказал, что падла был, падлой и останется, а Ростик сказал, что мы нужны были Стёпе только в лагере, и американцы всё равно самые сильные. И ещё, Ростик сказал, что Стёпа Михайло Иваныча боится: Михайло же за словом в карман не лез, а слово бьёт посильнее кулака – так нам в лагере говорил Никник. Представляете, если Стёпу в бассейне при всех кто-то оскорбит? В бассейне Стёпа звездил, не то, что в лагере.

Если честно, я страшно расстроился, что Стёпа перестал меня замечать. С Мишаней мне надоедало, мы ж с пелёнок вместе. Ростик ругался со мной, Дёма разговаривал очень редко, когда был в настроении, а Стёпа всегда чего-нибудь мог рассказать, он вообще любил поболтать, если его не передразнивали. В лагере он пересказывал книги. Такие он интересные рассказывал после отбоя истории: про собаку, с которой хотели взять плату за просмотр телевизора, про мальчика, которому привели в квартиру козу, про волшебные спички и кортик с ножнами. Мне не хватало Стёпы. Я злился на него и решил обязательно обогнать на соревнованиях – с осени мы оказались в одной соревновательной группе⁴.

На осенних соревнованиях в бассейне я опередил Стёпу. Я обошёл его и на комплексе⁵, и на кроле, и на спине. На комплексе меня, правда, дисканули⁶ за «неправильное отталкивание после поворота по технике «брасс». Но меня засёк папа, и я сравнил в протоколах своё и Стёпино время. На комплексе Стёпа стал третьим, на спине и кроле – четвёртым, а меня наградили и за спину и за кроль. В душевой Стёпа тихо сказал, как бы самому себе:

− Убью!

Я понял, что Стёпа не забудет и не простит. Ведь, если бы не мой дисквал, он в трёх видах стал бы четвёртым.

С сентября к сеансу плавания прибавился час ОФП. Мы играли в футбик в зале или на улице с группой Анны Владимировны. Максим Владимирович судил нормально. Но иногда судила Анна Владимировна. И тогда начинался «футбол без правил». Никаких «вне игры» и тэ дэ. Стёпа вообще мяч руками мог схватить.

Мишаня возмущался дико. Он кричал:

– Анна Владимировна! Так нечестно!

Анна Владимировна прерывала игру и говорила:

– А ты думаешь, всегда всё будет честно?

– Нет! – кричал Ростик. – По-честному всё не всегда. Но тут, Анна Владимировна, штрафной должен быть!

– Запомните все! – вещала Анна Владимировна в гробовую тишину, наступавшую после её истеричного свистка. – По-честному не то, что не всегда − никогда. Попомните мои слова.

Бои без правил, бррр, футбол без правил, после продолжался…

7. Битва

Осенью объявился в бассейне Перелом-Копчика. Если честно, мы перетрусили, так этот парень вырос. Я его вообще не узнал, это Михайло узнал. Парень делал вид, что не замечает нас, да и сеансы у нас совпадали раз в неделю. Но Михайло Иваныч предупредил:

− Будь начеку! Он нас пасёт.

А я ответил:

− Ладно.

В начале декабря была слякоть, весь Мирошев валялся по домам в гриппозной инфекции – так сказала Белла Эдуардовна. Людей в бассейне стало совсем мало. После сеанса, мы вошли в душ. И Стёпа с нами, и ещё трое наших. Когда мало людей, в душе раздолье разным игрищам. На этот раз шла битва «морковками» – скрученными полотенцами. Бились и большие парни, среди них – Перелом-Копчика. Я специально на сеансе подсматривал, как он плавал – просто позорище. Абонементники окорочка ещё те. Но в душевой отрывались по полной все.

Когда народу было очень много, или был бесёж, мы с Михой шли в раздевалку неополуснутые, сидели и ждали там, пока душ освободится. Нам бы и в тот раз уйти неополуснытыми, но Михина чесотка тогда могла вернуться! Да и потом − Михайло Иваныч… Его ж надо знать. Он любит понарываться, поважничать, покрасоваться. Если б не было зрителей, Мишаня может и не стал бы выёживаться. А тут… он прикрикнул на больших парней:

− Хорэ злобствовать, мужики. Дайте помылиться спокойно.

− Это ты-то, мылишься? − переключился Перелом-Копчика. Конечно, он только этого и ждал: в душевой мало людей, много места.

Он так хлестнул Мишаню по лицу и груди «морковкой», что Мих даже не обматерил его в ответ, о контратаке и речи не шло: Мих сел на корточки, закрыл лицо руками, так и сидел. Наши пацаны столпились вокруг. Стёпа пробежал в раздевалку.

Я хорошо знал своего друга. Я знал, что Мих сейчас придёт в себя и кинется на врага. Я стал обходить Перелома-Копчика сзади. У нас всё получилось. Мих взвизгнул, напал, укусил Перелома в плечо как Рикки-Тики-Тави Нага. А я одновременно с Михой повис сзади на плечах у врага. И тот поскользнулся и расползся на полу. Миха молниеносно повключал в душах кипяток, все выбежали в раздевалку, стали держать дверь. Но Перелом-Копчика так стал биться, что наши парни испугались и отошли, а мы с Михой не смогли вдвоём сдержать натиск. Перелом-Копчика ввалился и кинулся на меня, но я отпрыгнул. Тогда он что-то пошептал большим парням и стал одеваться. И я стал одеваться. Конечно нам надо было позвать на помощь уборщицу тётю Раю, или дядю Костю, или администратора… Когда после шло разбирательство, нас всё спрашивали, почему мы так не сделали. Но тогда мы не подумали об этом. А зря! Ведь год назад Перелом-Копчика первый позвал уборщицу, пожаловался, что «мелкие хулиганят»… В общем, все одевались молча. Когда я оделся, Перелом-Копчика ловко сделал мне подсечку, я грохнулся: на полу была лужа – Перелом выжал воду из полотенца. Михайло Иваныч побежал на Перелома, но тот двинул его локтём как-то удачно в лоб (у Миха потом шишка была, синий рог). И вдруг остальные большие парни стали бить дверцами шкафчиков: открывать-закрывать. Я просто оглох.

− Смываемся, − сказал Мих. – Это они, чтобы на нас сказать делают.

Мы выбежали из раздевалки в коридор, понеслись в фойе, там ждали родители. Мама спросила:

− Нормально? Ты такой мокрый…

И мы всё маме рассказали. Точнее – Михайло Иваныч. Не надо было маме ничего говорить.

− Раздевайся, − сказала мама.

Она расстегнула дублёнку, сняла с себя кофту, осталась в футболке, и я надел мамин свитер на голое тело. Стало сухо и колюче.

Миха сказал дяде Косте:

− Дядя Кость! Я там горячую воду не закрыл, хотел чтоб абонементник сварился.

И это тоже не надо было говорить. Без предупреждений Михи бы всё закрыли. Дядя Костя вздохнул, взял свои толстые резиновые рукавицы и пошёл в душ.

− Нет! Это надо же! – возмущалась мама. – Детей побили.

Какая-то бабушка сказала бесцветным голосом:

− Мальчишки всегда дерутся.

И я понял, что это какая-то хреновая бабушка. Никто не дерётся «морковками» просто так. Это очень больно, противно и унизительно. Просто так могут ледяной водой из шапочки окатить, просто ради прикола.

8. Продолжение битвы

Мама была в ярости. Она решила переговорить с нашим врагом. Нам пришлось ждать долго. Большие парни не выходили. Давно вернулся дядя Костя, давно уборщица вытерла лужи в раздевалке. Она и сказала:

− Голову сушат.

Ну, абонементники, что с них взять, сушили свои пакли – их бабули-дедули ругали, если волосы мокрые.

Подбежал Стёпа, впервые за три месяца обратился ко мне. Он был вертлявый и подскакивающий больше обыкновенного, радостный, жаждущий крови.

− Чё не уходишь-то?

Я молчал.

И мама молчала тяжело.

− Носки потерял, Анна Владимировна ругается, − забормотал Стёпа и юркнул к дяде Косте за стойку. Стёпы не стало видно: ящики с забытыми вещами стояли на полу. Но я прекрасно знал: Стёпа замаскировался, занял наблюдательный пункт. Он всё слышал, что потом произошло, весь разговор моей мамы с Переломом.

Стали выползать из раздевалки старшаки. С сухими, пересушенными до соломы, торчащими во все стороны волосами. Разбредались по диванчикам – надо же было переобуть шлёпки на сапоги − стоя абонементники не переобувались. В лом им было стоя, они ж абонементники. Один переросток подошёл к хреновой бабушке. Я был сражён. Такой здоровый парень и с бабушкой. А вот и Перелом-Копчика показался. Быстро оделся под тяжёлым взглядом дяди Кости, быстро переобулся под тяжёлым взглядом мамы − поспешно и стоя.

− Этот? – мама встала у входных дверей.

Я кивнул.

Мама сунула Перелому под нос мою мокрую кофту.

− Ты чё совсем? Нормально?

− А что я? – включил дурочку Перелом. Он смотрел на маму огромными пустыми глазами.

− Зачем ты его в лужу бросил?

− Кто? Я?! Я не бросал!

− Пропустите! − Это бабушка со своим переростком выходила из бассейна. От бесцветного голоса не осталось и следа. Он был железный, стальной. Требовательный и страшный. Мама посторонилась. Перелом прошмыгнул вслед за бабушкой и одногруппником. Да мама и не хотела с ним больше разговаривать, она не любила ругаться. Мы тоже вышли. Я видел, что Перелом идёт рядом с чужой бабушкой. Могло показаться, что он вместе с ними, что у бабули два внука-переростка. Они пошли вправо, на конечную, а мы взяли левее, на следующую остановку, чтобы не сталкиваться с ними. Шёл мокрый снег. Мама была без машины – она не успела «переобуться». А у нас в посёлке на лысой резине опасно, просто страшно: асфальт тогда был дрянной, в выбоинах, дорога леденела по вечерам в момент, искрилась в свете фар.

В автобусе опять встретились. Конечно же Перелом не мог предположить такого, иначе он не сел бы в автобус. Он конечно знал, что мы всегда на машине – ведь мы подвозили ещё Дубинских, их родители были заняты, папа – работой, мама – маленькой дочкой. Ростик и Дёма всегда были одни. Моя мама называла Дубинских «голодное племя». Они вечно паслись у витрин буфета. И когда приходили – паслись, и после тренировки – паслись. Ростик потом шёл ещё на балалайку в школу искусств, а Дёма на лепку туда же. Как они всё успевали, я не представляю. Но всё-таки они жили в городе, а мы подальше.

Перелом, пока мама расплачивалась с кондуктором, корчил независимый неприступный вид, а когда мама обернулась и посмотрела на него, стал пялиться нагло-нагло в ответ.

− Чё пялишься, чмошная рожа? – наш бесстрашный Михайло Иваныч, пошёл через проход, через чьи-то ноги к задней площадке.

Перелом на следующей остановке выбежал. Я так и не знаю: это была его остановка или он испугался моего друга. С улицы он стал строить маме уничижительные гримасы, показывать разные жесты. Это мама мне рассказала, я не видел. А бабушка, та, к которой приклеился Перелом, та, что сидела с переростком на сидении, всю эту картину в жестах наблюдала. И маме так высокомерно, как наша учительница по русецкому, говорит:

− Ваши дети − бандиты.

− Нормально? – поразилась мама. −А ваши – кто? У ребёнка вся одежда мокрая. А нам в посёлок пилить, а там ещё пешком. Нормально на морозе-то?

− У вас все там в Семенном бандюки. Матом ругались. Вот и получили по заслугам, − торжествовала бабуля. Я часто замечаю: все подлые не отвечают, не обижаются, гнут свою линию, а оппонента не слушают.

− Нормально, − говорит мама. – Мой сын матом не ругается.

− Это он при вас не ругается.

− Нормально? – мама выпала в осадок. – Вы это утверждаете, что ли?

− Утверждаю.

− Нормально. − Сказала мама, отвернулась.

И тут весь автобус подключился, все стали нас ругать. Все ж слышали про «чмошную рожу». Мишаня стоит молчит, краснеет-бледнеет − испугался. А я злюсь. Бабка сидит на сидении как на троне, лицо у неё – ни кровинки, губы намазаны, и шуба такая в кудряшках, в чёрных завитках. И воротник поднят.

− Падла, − шипит Мих.

− Вот слышите? Слышали?

− Да падла ты старая, − сказал я.

Тут все стали нас затыкать и возмущаться.

Она встала, взяла внучка (выше её парень!) за ручку, за перчатку, за перчаточку, и пошла к дверям. И мы пошли к выходу. На этой остановке многие выходили, а мы пересаживались на поселковый автобус. На улице мама пошла за бабкой этой, и нас потащила, перепалка продолжилась. Мама взбесилась, чуть ли не орёт бабке в спину, что как так вообще можно: здоровые-индюки-плавать-не-умеют-только-к-маленьким-приставать-умеют-а-на-улице-мороз. А бабуля всё бесцветным голосом отвечает, что «ваши дети сами виноваты, матом ругались, вот и получили». И так бабуля ловко− перебежками, перебежками, от мамы, от мамы; так прытко, что и не подумаешь, что это бабуля: внук-переросток и то запыхался. А мы – преследуем, не отстаём. Я маме говорю:

− Пойдём, мам, домой от этой чёкнутой.

А бабка:

– Сами такие. Чёкнутые дети, чёкнутая мать, и – шмыг! – в аптеку. (Как раз перед нами дом, а в нём – аптека.) Ну и мама – за бабкой. В аптеке перепалка продолжилась. Очереди не было, бабка сразу лекарства просит. А лицо по-прежнему – белое, ни кровинки, хоть и шла быстро. Продавец просит маму успокоиться, угрожает милицию вызвать, а мама в раж вошла, от этой бабки никак не отстаёт. «Нормально, − твердит. − У меня ребёнок чемпион, он в бассейн плавать ходит, а не драться и не ругаться». И тут бабка голос с железного сменила обратно на блёклый и, как будто ничего не было, всех автобусных тёрок и двадцати минут преследования. Бабка говорит:

− Вам, женщина, энергию девать некуда.

− Нормально, − твердит мама. – Вы утверждаете, что мальчики восьмилетние виноваты в стычке с такими лбами.

− Я ничего такого не говорила. – Я ни-че-го-не-го-во-ри-ла!

− Нормально: ничего не говорила? – опешила мама. – С грязью моих детей смешала.

А продавец опять просит очень вежливо: не шуметь. А внук-переросток, напуганный, к витрине с лекарствами жмётся, жмётся, его Михайло Иваныч молча пасёт, глаз с него не спускает – внучок пугается, понятно.

Тогда мама говорит на всю аптеку:

− Нормально. Она, значит, ничего не говорила. Я этого так не оставлю!

Она подошла к переростку и спрашивает:

− Вы у какого тренера?

А он блеет:

− Не-е зна-аю.

И жмётся, и жмётся. Потупится в пол и – раз!− на бабку глазами стрельнёт: чего, мол, не защищаешь? Глаза мышиные, чёрненькие, и бегают туда-сюда.

− Весь в свою бабулю, − говорит мама, берёт нас с Михой за руки и уходит.

На улице мама проголосовала, поймала машину, заплатила полтинник, мы вернулись в бассейн. И мама попросила у администратора разобраться. Вышла тренер абонементников Татьяна Владимировна − они же в этом бассейне все Владимировичи, их наверное по отчествам в бассейн отбирали.

Мама показала мою кофту, попросила потрогать мои уже немного обледеневшие (от того что были мокрые) штаны. Татьяна Владимировна стала говорить, что сейчас разобраться нет возможности, что надо было сразу. Вышел и Максим Владимирович, сказал:

− Надо было ко мне подойти, если в душевых драка.

И мы по второму разу поехали домой, опять мама машину поймала – поздно было и темно. Самые тёмные дни – в декабре.

9. Жалоба

Папа пришёл усталый – заказ завершил, а клиент заплатил не полностью. А тут мама с «новостями». Он совсем расклеился, расстроился, разозлился, выпил водки, подобрел и учинил мне допрос:

− Что у вас там за драки-то?

Я стал объяснять.

Папа и говорит маме:

− Слушай. Дурак какой-то. И приёмы знает. Напиши, Ир, на него жалобу на всякий случай. Есть же там, в этом бассейне, директор или ещё кто, а то покалечит наших пацанов этот хрен. И чужих покалечит. Ещё эта бабка, защитница бугаёв. Кто она такая-то вообще?

− Шуба дорогая, − говорит мама. – Непростая какая-то дама.

− Небось, училка на пенсии, − папа попытался всё свести к шутке. – В Мирошеве была какая-то мерзотная училка, её со скандалом ушли на пенсию – мне клиенты рассказывали.

Мама жалобу на Перелома написала, а в бассейн нас возить отказалась. У неё разболелось сердце, и вообще она сказала, что в бассейне все родители важные, все её с ног до головы осматривают, и ей это уже начинает поднадоедать − противно. А если она ещё раз в бассейне бабулю эту увидит, то придушит её тут же, у всех на глазах. У папы как раз был простой – зима же, он сам отвёз заявление, передал его администратору.

Теперь нас в бассейн возил папа. На третьей после происшествия тренировке Максим Владимирович выстроил нас на бортике, а сам присел на лавку как-то неуверенно. Подошла Анна Владимировна, выставила и свою группу рядом с нашей, и начались разбирательства: кто что делал в тот день? Кто дрался, кто не дрался? Кто ругался матом, кто не ругался? И правда ли что заперли в душевой Перелома и включили кипяток. Анна Владимировна так всё выпытывала, так всех стращала, что получилось в итоге, что мы, я и Мишаня, сами виноваты и плохо себя ведём, и хулиганим, и обжигаем детей (тринадцатилетних детей) из абонементной группы кипятком.

− А теперь о клевете. Вот мама Василия Рочева утверждает…

− Ничего не утверждает, просто заявление написала, − поправил Михайло.

− Я так и говорю.

− Она не утверждает, а заявляет, − разумничался Михайло.

Лучше б он не спорил!

− Хорошо! – Анна Владимировна заложила руки за спину, по опыту лагеря − крайнее недовольство, и нам будет плохо.

− Ты ругался матом в душевой?

− Нет, − ответил я.

− А кто ругался?

− Никто, − ответил я.

− Да. Никто не ругался,− закричал Михайло.

− Ты помолчи! Когда твоя мама напишет жалобу, тогда будем с тобой разговаривать. Стёпа! Иди сюда!

Стёпа стоял неподалёку, он никогда не стоял на бортике со всеми. Стёпа нехотя, напоказ подошёл и обречённо стал водить шлёпкой по резиновому коврику.

− Стёпа! Ты видел что произошло?

− Видев, − забормотал поспешно Стёпа. – Видев, видев, − повторил для надёжности.

− Василий матом ругался?

− Вугался, − быстрее быстрого отозвался Стёпа.

− Ну и су-ука, − пробормотал Михайло, а громко вслух сказал: − Он врёт!

− Хорошо, − спокойно продолжила тренер. – Пусть Стёпа врёт. Ростик!

Вышел из строя Ростик:

− Что?

− Ругались мальчики матом, когда старшие мальчики из абонементной группы вытирались полотенцами?

− Ругались, −закивал Ростик.

− Рост! Да ты вообще? – возмутился Мишаня.—Тебя в тот день и не было!

− Помолчи! – крикнула Анна Владимировна. – Вот и Ростислав Дубинский подтвердил. Достаточно, я думаю. – Демьян Дубинский?

Демьян головой дёрнул − вроде голова болит, а вроде и подтверждает: ругались.

Все остальные молчали. Многих очевидцев и не было в тот день. Вирус по-прежнему буйствовал в Мирошеве, и наши с Михайло «очевидцы» слегли. Зато вышли после болезни другие, которые ничего не знали и доверяли тренеру, верили картине, которую она расписала в ярких красках. Анна Владимировна была очень авторитетной – ведь она приехала в Мирошев из Москвы, имела высшую тренерскую категорию и была первым тренером участницы олимпийских игр.

− Теперь вот что, дорогие мои спортсмены, пловцы, а некоторые и двоеборцы… Если ещё раз чья-нибудь мама напишет жалобу, выкинем из группы сразу. Пинком под зад. И не таких выгоняли. Понятно?

− И чтоб драк не было! И чтоб не ругаться! − к нам подошёл Максим Владимирович. Он по-прежнему странно пожимал плечами и старался не смотреть на нас.

Нас стали сторониться. Максим Владимирович запретил нам ходить на ОФП в зал, оставил только воду. Но не говорил нам задания, и задерживал на бортике. Обычно мы с Михой всегда выходили на бортик пораньше и разминались – крутили руки, разогревали плечевые суставы, тянулись в выпадах и гнулись… А тут – все по свистку входят в воду, а нам, как «матершинникам» и «хулиганом» тренер назначал сто штрафных приседаний, и так – из тренировки в тренировку! Целых две недели мы переспрашивали задания у ребят, но они отвечали неохотно, как будто им было в лом – они боялись тренеров. Бабулю в шубе я один раз увидел около бассейна – она теперь ждала внука-переростка на улице. Перелом-Копчика пропал. Папа сказал: если появится, чтобы я ему его показал.

У папы появилась работа, он больше не мог нас провожать. Мне купили мобильный телефон – предмет зависти всего класса, и мы с Михой стали ездить в бассейн сами. Мама встречала нас в посёлке на остановке.

Я сильно расстраивался из-за всего происходящего, да и Мишаня приуныл, я ж ему тоже высказал.

− Ты, − говорю, – кончай уже матюгаться. Это тебе не наша Заречная улица. Видишь, что получилось.

− Я-то не буду, − ответил он. – Но ведь Стёпа всё видел, он же наврал, чтоб тебе отомстить. И Ростик поддакнул враньём. И Демьян.

− У Дёмы голова болит.

− Давай. Защищай его, − пихнул меня в бок Михайло. – Раз голова, значит можно врать? А мы ещё их возили на вашей машине до школы искусств!

− За что они нас так, а Михайло Иваныч? – в сотый раз спросил я друга. Обыкновенно он объяснял мне всё просто – сволота она и в Африке сволота, гниль поганая. А тут вдруг оглянулся в раздевалке: переодевались на сеанс двое старичков, наши все ушли. И Мих сказал:

− За то, что ты его побеждаешь. Про новогодние соревы-то забыл?

10. Бойкот

Я не забыл про соревнования. Неприятности неприятностями, но главное – я мог плавать. Если вдруг меня пинали на дорожке, я даже не останавливался. Ростика избегал. Ростик мне за американцев отомстил, это так Михайло Иваныч утверждал. Так как мы теперь заходили в воду последними, нам приходилось обгонять медляков. Это очень неудобно: я подныривал, держал дыхание, иногда выныривал прям под чьим-то пузом, иногда мне попадали ногой по голове. Я не обращал внимания: у меня была цель: обогнать всех. Иногда было и пятнадцать человек на дорожке, целая толпа – ведь, у Максима Владимировича была всего одна дорожка. Тренировки могли смотреть родители. Но плавание – скучный вид спорта, трибуны обычно пустовали. Сами пловцы скучают, а уж родители и подавно. Это вам не водное поло! Родители ещё любят поболтать, Анна Владимировна, если слышала родительский трёп, доносившийся с трибун, истерично свистела в свисток. И родители как правило «переселялись» в кафе напротив столика администратора. Обычно после тренировки я долго приходил в себя, долго отмокал под душем. Да и Михайло тоже. Ему было ещё тяжелее, он надрывался, чтобы не отстать от меня, и тогда начинал вилять червём похлеще Стёпы. Зачем терпел? Я ж его просил не мучиться, но он ни в какую – за мной и за мной. У нас в Семенном все такие упёртые, кто потомок зэков. До войны в нашем посёлке селили отсидевших раскулаченных, вот маленькая деревенька Семена и стала разрастаться, разрослась в посёлок Семенной.

Наши Заречные улицы выходят в лес, в устье реки, которая питает Мирошевское море. Параллельно Заречным, ближе к шоссе, шли улицы Горького и Профессорская, их заселяли после войны. На Профессорской селились умники из Москвы (поэтому и Профессорская), им давали дачи с огромными участками в двадцать соток, а ещё на улице жили уважаемые участники войны. Вот Иван Алексаныч, прадед Мишани, я его хорошо помню, разведчик, имел два Ордена Славы, должен был и третий у него быть, но что-то произошло, и не дали – он не стал кавалером Орденов Славы. Я это к чему. Да к тому, что разный народ живёт у нас в Семенном. Всё изменилось, все перемешались, ассимилировались. Когда-то посёлок начинался с наших улиц. Миха – мой сосед, а на профессорской его дядька живёт, а на Заречной мать Михи всегда жила, это её дом. На дачных участках – они за Заречными улицами, вглубь, в лес − там много из Подмосковья и москвичей. Дачники делятся на старых и новых. Старые живут в старых домах, и сами они старые. Новые – в шикарных домах, они купили дачи и сломали старые дома. Многие новые дома мой папа построил. Папа спец по дереву, по срубу.

В душевой нас контролировали. Максим Владимирович стал заходить после тренировки в душ и в раздевалку, прогонять нас:

− Десять минут, и чтоб духу вашего не было, − высказывал он мне и Мишане.

Я обозлился на тренера. «Тварь, − думал я. Сволота. Гниль. Погань!» Я не мог после тренировки придти в себя за десять мин! А Михайло Иваныч вообще без мытья не может, у него часотка начинается! А в души очередь. Но пришлось смириться и с этим. Мы с Мишаней выходили из раздевалки и проходили мимо кафе с опаской: родительский трёп прекращался, все пристально провожали нас взглядом. Однажды кто-то сказал: «Вот он!» И ко мне подошёл седой толстый мужик, дыхнул на меня приторным запахом кофе с молоком:

− Ты не мешай моему сыну плавать! И матом ругаешься, и обгоняешь не по правилам. Зэковское отродье.

− Зачем вообще поселковых, семенных, в приличное место пустили? – взвизгнула между глотками кофе-чая женщина в чёрной водолазке.

− Да мальчик! – сказала сухонькая бабушка. – Ты не хулигань! – И стала трясти крючковатым пальцем перед моим лицом.

А какой-то важный дедушка захлопнул громко ноутбук и вылупился на меня через увеличительные стёкла очков огромными жабьими зенками:

− Мы не позволим! – взвизгнул.

Я так удивился. Мишаня тоже. Всю обратную дорогу Михайло возмущался как обычно: как это?! что это?! Если мы быстрее плаваем, мы не виноваты!

− Да! Мы не виноваты! Нам тренер бойкот объявил и заставляет на бортике приседать.

Этот декабрь ноль четвёртого года я запомнил на всю жизнь. Мы всё больше с Михайло скисали. Самостоятельные возвращения домой в снег, в метель, в темноте нас пугали, весь мир, казалось, был настроен против нас, в автобусе мы старались вести себя незаметно, чтобы никого не разозлить – нам везде чудились осуждающие взгляды. Предпоследняя неделя перед Новым годом показалась нам бесконечной, я чувствовал себя совсем подавленным! В пятницу Максим Владимирович сказал в субботу не приходить вообще. Обиженный тренер сквозь губу и презрительно щурясь приказал являться нам сразу на новогодние соревнования − в понедельник двадцать седьмого декабря в пятнадцать-ноль-ноль.

11. Заговор

В субботу вечером в ворота позвонили. Мама так удивилась:

− Что это с папой? Неужели потерял ключ от ворот? Не похоже на него.

− Мам! Мотора не слышно! Это не папа.

Мама накинула тулуп и вышла.

Я раздвинул жалюзи. В окно я увидел Беллу Эдуардовну. Снега стало немного, он таял всю последнюю ночь. Мама и Белла долго ходили по участку, мама показывала свою гордость – розовые кусты и яблони. Белла Эдуардовна вошла в дом. У нас тогда терраса была ещё летняя, и мама пригласила Беллу Эдуардовну в комнаты, к печке.

− Ой! А у вас до сих пор нет колонки? – удивилась Белла Эдуардовна, имея в виду, почему мы не используем газовое отопление.

− Да есть, − недовольно сказала мама. – Толик только обещает батареи поставить, но всё руки не доходят.

− Сапожник без сапог, известное дело, − сказала Белла Эдуардовна. – Я вот тоже – медик, а диету не соблюдаю.

Я видел, что мама из гостеприимства терпела Беллу Эдуардовну, но в душе злилась, что та завалилась к нам.

− Сапожник без сапог, мой вообще гвоздь вбить не мог, поэтому и прогнала, − тянула Белла Эдуардовна и неожиданно, очень как-то трагически, брякнулась в папино кресло.

− Белл! Ты извини. У мальчишки соревнования послезавтра, ему бы поспать раньше лечь… − намекнула мама.

− Галк! Я поэтому и пришла. Садись и ты, Василёк.

Я бесился, когда меня называли Васильком. Мама это знала, она и сама еле сдерживалась.

− Разговор касается тебя, – вздохнула Белла Эдуардовна.

Белла Эдуардовна ещё минут пять говорила о том, что как быстро летит время − недавно на свадьбе гуляли, а уже я такой большой.

− Сколько тебе лет-то?

− Девять скоро. − Как будто она не знает.

− Помню, помню, ты январский козерожка, − Белла Эдуардовна перекрестилась на икону на стене рядом с фотографиями наших предков. – Не бойтесь, я вас не задержу. Я бы и не пришла. Но Толик в школе мне помогал.

Папа рассказывал − Белла в школе была двоечницей, то есть натурально двойки в четвертях. Папа сидел за партой рядом с Беллой и всегда домашку давал списывать, на контрольной по алгебре решал и свой и её вариант и «шпору передавал». На экзаменах по алгебре после восьмого класса, папа тоже за тётю Беллу всё решил, передал решение − «под конец экзамена никто уже не следил». Белла получила четвёрку, выпустилась и поступила в медучилище.

− Я в благодарность, Галк, за то время. Так бы не пришла. Вот, Василёк, бери пример с папы, выручай всегда своих из беды.

− Он выручает, – грустно улыбнулась мама.

− Да ты всё правильно сделала, Галк. Я поэтому и пришла. Они там в бассейне совсем обнаглели. А дети калечатся в раздевалках. То нога, то рука. Иногда дома только травму обнаружат, а родители ко мне в кабинет ругаться: почему я не слежу. А я медсестра, я − не тренер. Я вообще не должна поведения детей касаться. У меня другие обязанности. Травма – я фиксирую, если надо перевозку вызываю, инспектору по охране труда раз в год отчитываюсь. Это только тётя Рая, уборщица наша, во всякую ерунду ввязывается. А когда надо, её никогда нет. Ты что думаешь: это единственный случай с вами? Да у нас и не такое случалось. Сплетничать не буду, но жалобы были, и милиция была, и даже прокуратура! Три сотрясения дети таким же макаром получили! Но всё на тормоза спускают, сама понимаешь. В бассейне администрация города в сауне отдыхает, этот хмырь-то, бугай, что Ваську опрокинул, сынок чей-то, я точно не знаю чей, вроде бы чуть ли не племянник главы администрации. А тот, что с бабкой в каракуле − внучок галерейщика. Да что там галерейщик! Сама дочка прокурора по надзору к нам плавать приходит. Так что носа не вешать, эх − жалко курить нельзя!

Мама заварила Белле Эдуардовне чай, достала с палатей блюдо с тёплыми пирожками − мама готовила мне их на понедельник, на после-соревнований, чтоб они совсем мягкими не были, зачерствели, чтоб я не объелся мягких – это вредно.

Белла Эдуардовна начавкалась, напилась. А я ждал и чувствовал: случится что-то жуткое, непоправимое. У меня и сейчас предчувствия бывают, и в детстве бывали, в детстве даже чаще.

− Значит так, ребята. На соревнования не ходите. Тебя, Вась, и Михайло твоего дисквалифицируют.

− Как? – удивился я.

− У них бывали дисквалы, − кивнула мама на меня.

− А послезавтра, − сказала Белла, довольно промакивая губы салфеткой,− дисквалифицируют, если даже ошибок не будет. И ещё. Всех на три дистанции заявили, а тебя, Вась, и Миху твоего Иваныча – на одну. Миху – на кроль, тебя – на брасс.

− Как?! – я просто обалдел. – Мих же брассист, а я – кролист. Вы не перепутали?

– Нет.

– А как же комплекс? – не верил я.

− Послушай Василёк, − сказала Белла. – Ну, мрази, хоть и нельзя так говорить при детях. Ну, что поделаешь? Привыкай. Я случайно узнала. Дядя Костя услышал, когда ходил воду в душевых перекрывать. Он душ закрыл, а в раздевалке тётя Рая убиралась, он решил не мешать, не следить, и пошёл через бассейн, мимо тренерской. И услышал разговор. Анна Владимировна мутит, он не видел, кому она это говорила. Дядя Костя вечером, когда списки по дорожкам⁷ на доску вывесили, внимательно их изучил, и обнаружил, что ещё и дистанции вам подсунули провальные.

− Ужас! – сказала мама.

− Нет! Я пойду! – сказал я. – Я обязательно пойду. Я буду плыть сто-брасс!

− Тебя на пятьдесят-брасс заявили, − покачала головой Белла Эдуардовна. − Они ж, Ириш, когда брасс, идут по бортику и за техникой следят. И Василька загасят. Кто там докажет, как Василь в воде ногами барахтал. Не ходите. Дядя Костя попросил вам передать. Сам он до двух ночи сегодня, если не позже, вот и попросил меня. Сауну все заказывают. Новый год скоро. Отдыхает народ, чиновники гуляют.

− Спасибо, Белл, − спокойно сказала мама. – Пятьдесят-брасс вообще не его дистанция.

Вернулся с работы папа, меня заставили идти спать, а родители с Беллой долго ещё распивали вино маминого приготовления и говорили. В кровати я расплакался в подушку и тут же вырубился.

12. Утро понедельника

В воскресение дома непривычно нудно, тяжело и тоскливо, мама заставляла меня отжиматься больше обычного – каждый день мама заставляла меня отжиматься, ей так когда-то сказал Максим Владимирович, вот мама и выполняла задания.

Утром в понедельник папа уехал. А я решил всё равно идти на соревнования − всем назло. И не пошёл в школу − день соревнований я в школу не ходил, ничего не ел, пил мамины морсы, а в школе б не выдержал, стащил какой-нибудь хлеб из столовки. Мишаня перед соревами всегда ходил в школу, ему лишь бы не дома сидеть, лишь бы в компашке с нашими заречными друганами и завтрак сожрать, заодно и мой.

Вдруг как снег на голову заявился дядя Костя, удивился, что я не в школе. Мама сказала:

− Мы всё знаем, дядь Кость.

− Даже не думайте появляться. Эта Владимировна…

− Которая? – переспросила мама. – Там весь бассейн Владимировичи.

− Ну Анна, у которой сынок Стёпа, москвичи которые. Эта Анна вам проходу всё равно не даст. Будет травить. Она два года в нашем бассейне, у её мужа в администрации связи. Ей нужно, чтоб сын медальки и статуэтки с кубками получал. У неё на него большие планы. Она со Стёпкой прописалась во дворце, в зале по утрам с ним занимается, а потом, в семь утра − на воде. Прям в воду с ним заходит. И в воде смотрит, ошибки говорит. Да у нас в бассейне вообще беспредел, − махнул рукой дядя Костя, и нервно погладил рукавом тулупа нечёсаные седые волосы. − Хулиганы такие попадаются, сытые детки. Все всё видят и молчат. И я молчу, и Белла молчит. Зарплаты в бассейне приличные. Вот и молчу. Куда я пойду? А тут я и при сауне, зимой дворником подрабатываю. И платят. До бассейна-то я грузчиком в магазине работал, снег тоже убирал, так за снег не платили.

− Слушайте, дядя Кость. Они ж ещё деньги берут за секцию, – сказала мама. – Это незаконно.

− А где теперь деньги не берут, − махнул рукой дядя Костя. – Покажи мне такого человека, чтоб деньги не брал.

Я взял рюкзак, стал собираться в школу.

− Проводите до школы, дядя Кость? Мальчик в таком состоянии.

− Да нам по пути, Галк, − улыбнулся дядя Костя. – Я потом на маршрутку. А пацан у тебя и без соревнований чемпион. На такого бугая напали они с Мишаней. Наши семенные, одно слово − порода.

В школе я нагрубил учительнице, но она не ругалась – я ж первый раз нагрубил, она только удивлённо и пристально посмотрела. Я всё рассказал Мишане.

Михайло Иваныч говорит:

− Да, ё-моё, Вась. Да они совсем там, что ли, уже? Батя мой говорит, бросать надо этот бассейн к такой-то матери. Он у своих тож поспрошал. Все говорят: бассейн этот – блат махровый, спортшкола − одна видимость, заслон. Там всё ради сауны и тира. И баню ещё строят до кучи. И соревнования у них блатные, и судят чёрти как.

Мама, папа и я решили бросить бассейн. Наступил самый грустный Новый год в моей жизни.

Папа сказал за праздничным столом:

− Зачем унижаться? Парень плавает полмесяца, а тренер с ним не разговаривает.

Мама рыдала:

− Это ты сказал жалобу написать.

− Не жалобу, − а заявление, − успокаивал папа. – Я бы, если писал без ошибок, сам бы накалякал. И как не написать? А если тот псих покалечит кого? Я же в бассейне этом работал. Мы там лет пять назад сауну перестраивали, потолок у них сгнил и обвалился. Нам разрешили поплавать. Так там кафель и скользко. Кто-то из наших работяг ногу окарябал. Драка в душевой, тем более с бугаём, смертельно опасно.

Но мама рыдала и твердила: больше никогда папу не послушается − ребёнок ни в чём не виноват, родные родители, как ехидны последние, навредили.

13. На учёт

Прошёл год, к нам домой заявился милиционер из Мирошевского УВД. Этот Перелом-Копчика всё-таки переломал кому-то рёбра в душевой. И тут всплыло мамино заявление. Милиционер, толстый и пыхтящий, с четырьмя маленькими звёздочками на погонах, долго пил чай с фирменным маминым яблчным вареньем, насытившись, поглаживая пузо, стал у мамы всё выспрашивать про обстановку в бассейне, сказал, что Перелому повезло: − Успел побить за три дня до четырнадцати лет, и уголовки не будет. Милиционер спросил маму, не сможет ли она проехать в детскую комнату. Мама отказалась.

− Видеть никого из низ не хочу, и сына везти на очную ставку не позволю, − сказала мама. – Вы же хулигана на учёт и так и так поставите?

– Да тут, понимаете какое дело… – замялся, заёрзал на табурете капитан.

– Знать не хочу.

– Стоп! Выслушайте!

– Слушаю, – огрызнулась мама.

– Этот, ну ваш обидчик, он ещё после брёвен… то есть рёбер – милиционер волновался и заговаривался. – Так он ещё кипятком брызгался и у второго пострадавшего – ожог роговицы глаза.

– Ужас! – сказала мама, помолчала и добавила: – Они там и правда включают иногда кипяток, играются так. Игрались… Верно, Вась?

− Верно, − ответил я. – Но там есть горячие души, а есть похолоднее.

– Мне тоже так сказали, всё от смесителя зависит, − сказал капитан. Всё от местоположения душа зависит. Ну вот, – продолжил он. – Слушайте что дальше. Отец этого, у кого ожог роговицы, на этого, вашего, значит, обидчика, наехал, словесно угрожал. И родители хулигана заявление подали на угрозы их ребёнку.

– И что? – испугалась мама.

– Да вот, запутывается всё. Очень пригодились бы ваши показания. Очная ставка крайне желательна. Вы же с ним тоже говорили?

– Говорила.

− На вас тоже встречное заявление родители хулигана писали.

− Да что вы! – рассмеялась мама.

− Да. Сохранилось заявление. Мне предъявил его тренер из тира, седой такой, Николай Николаевич.

− Ну тогда придётся ехать, разбираться. Раз и на меня писали. Только без ребёнка! – поставила условие мама. – Когда и куда подойти?

− Распишитесь здесь, – обрадовался капитан.

Мама расписалась, милиционер торопливо сунул листки в папку, попрощался и долго жал мне и маме руки.

Мама сказала на прощание:

− Надо же! Я думала, моё заявление уничтожили. Мы ж не в милицию, мы ж директору бассейна писульку предъявили.

− Ну что вы, − улыбнулся милиционер, когда мы с мамой вышли проводить его до ворот. – Во-первых – встречная жалоба была. Директор бассейна – он с прежних времён. Он ни одно заявление не выбрасывает. Привычка такая. Партийная.

− А-аа. Ну тогда понятно.

Когда капитан ушёл, мама пожала плечами и сказала:

− Чудеса.

Три раза мама ездила в городское УВД как свидетель, а потом ещё на слушания. Вернулась радостная:

– Поставили на учёт твоего Перелома, а фамилия у него смешная – Белёк. Разжирел-то как, Вась! Я б его и не узнала.

Потом мама замолчала надолго, а когда папа пришёл, продолжила:

– А семья-то интеллигентная.

− Очкарики хреновы.

− Мама плачет, бабушка рыдает. Отца нет, разбился недавно в ДТП, чиновник был в администрации.

− Да знаю. Рассказывали. Пьяный был.

− Дедушка всю семью тянет, он у них директор церковной лавки.

– Торгаш значит, – сказал папа. – Перекупщик.

– Нет, – заспорила мама. – Очень приличный. Седой такой, богообразный, с бородой.

− Ты прям разомлела, смотрю. Нашего Ваську затравили такие богообразные.

− А костюм − в тоненькую полосочку! – продолжила мама мечтательно. Несмотря на грубость, нелюдимость, мама в душе была романтичной. Она обожала папу, всё время за него волновалась. Тётя Белла как-то сказала, что у папы с мамой в молодости была неземная любовь…

− Вот видишь: и костюм в полоску, так что в самый раз на учёт, − усмехнулся папа.

– Чем плохо быть на учёте? – спросил я.

– Я тебе сейчас расскажу, Вась, – серьёзно сказал папа. – Я сам был на учёте, и дядя Ваня тоже. В армию не во всякие войска возьмут, в госструктурах работать нельзя. Ничего хорошего быть на учёте. Но с учёта можно сняться. Его снимут, этого Белька. Ты, Галк, не переживай за них. Если отец был в администрации, дедушка такой церковник, через год-два снимут. У них там всё везде на мази, уродов.

– Семья интеллигентная, − твердила мама как заведённая. − У бабушки – давление, у мамы на нервной почве – разрыв кисты, перитонит случился, поэтому слушания откладывались. Такой выродок, родителей не жалел. Доигрался.

– Ты лучше жалей тех, кому он рёбра переломал и глаз травмировал, – жёстко сказал папа. − Очкарики эти – притворщики, они все богатеи сущие твари. Уж я-то их знаю. Пашу на них, хоромы строю говнюкам, терема, тьфу. Напускное всё это, Вась. Лживое. Лицемеры они. А то, что с Васькой в бассейне так обошлись, − обратился папа к маме, − к лучшему. Осиное гнездо, а не спортшкола. Толкового там ничего бы не вышло, не дети, так тренерша Василия его б покалечила. Чтоб им всем.

14. Сами с усами

Если вы думаете, что я бросил плавание, то ошибаетесь. Я бросил только бассейн.

Весь январь после «судьбоносного решения», мы с Михайло Иванычем надеялись: нам перезвонит Максим Владимирович, позовёт обратно. Мишаня не был завистливым, он всегда говорил, что думал:

− У тебя же результаты, первый юношеский на пятьдесят-кроль и на сто на спине у тебя единственного из девяносто пятого года рождения разряд! Повороты доведёшь до автоматизма и третий взрослый в кармане.

− Где я доведу до автоматизма? Максим Владимирович давно мне ничего не объясняет.

− Заметил, у него рожа часто красная и водкой пасёт, − сказал Мишаня.

− Нет! – удивился я.

− У тебя отец не пьёт, а у меня за воротник ещё как закладывает, я нутром чую пьянь, − авторитетно сказал Миха. – Бухальщик Максим Владимирович ещё тот.

Но мне было всё равно. Я скучал по Максиму Владимировичу. Он был спокойный, и кое-кому из группы объяснял долго и обстоятельно, присев у бортика. Но мне – только поначалу раз-два, и всё. Больше всего я скучал не по «спине», а по баттерфляю. В нашей возрастной группе не было дистанций по чистому бату, я выступал в этом виде со старшими и обгонял! Стёпа всегда старался мне что-то неприятное сказать перед стартом, он бат не тянул, делал всё возможное, чтобы я вышел перед стартом из себя. Баттерфляй – удивительный стиль. Все червячные сразу отсекаются. Жаль, что я в нём так и не реализовался. В баттерфляе много от отжиманий и подтягиваний – ты не можешь подтянуться и отжаться больше какого-то количества. Так и в бате – ты не сможешь сделать гребков больше, чем физика⁸ позволяет. В остальных стилях возможно тянуть на морально-волевых, в баттерфляе никогда не протянуть без силы. Недаром больше двухсот-бат дистанции не бывает и вольным стилем никогда бат не выбирают.

Когда стало ясно, что никто нам не перезвонит и не будет просить вернуться, я впал в угнетённое состояние по новой. С младенчества я тяжело переживал неприятности. Всё, даже мамино плохое настроение, принимал близко к сердцу. Как-то в первом классе, мы поссорились с Михайло Иванычем, подрались. То, что мы по-прежнему ездили в бассейн и плавали на одной дорожке, ничего не меняло. В машине мы переговаривались только по делу и дежурными фразами, чтобы мама ничего не заподозрила. Так продолжалось неделю. Я очень переживал – а Михайло нисколько, Мишане на всё и всех плевать. Я заговорил с ним первый, хотя Мишаня был виноват, променял меня, закадычного друга, на уличную братву со 2-ой Заречной.

Родители мучились: может, не стоило бросать бассейн?

Мама говорила:

− Одна радость. Не надо за вас с Михой волноваться: как вы там, как доехали, никто ли вас не обижает.

А папа как раз в это время во Владимир поехал. Во Владимире у папы друг армейский − Василь Волеватый из Гомеля, в честь его меня и назвали. Папа его после армии погостить пригласил. Дядя Вася женился во Владимире, так и осел. Папа к нему на свадьбу поехал и с мамой познакомился. Так что дядя Василь ещё как бы наш сват. Он классный плотник, можно сказать – виртуоз, а по образованию краснодеревщик, у него и цех во Владимире – там столы резные тачают и другую мебелишку под старину. Папа у него в бригаде и начинал. Всему у него научился. И до сих пор, если проблемы какие по стройке, папа едет к дяде Василю, просит посмотреть, проконсультировать.

Вернулся папа на следующий день, посадил меня за стол напротив себя и говорит:

− Значит так, Василь. У вас же там какие-нибудь разминки-упражнения, кроме плавания были?

− Были.

− Ну а бег был?

− Хороший отец, нечего сказать, − съязвила мама.

− Слушай, Галка, не подкалывай! – попросил папа. – Без твоих подколов хреново!

− Был, пап. Мы в лагере много бегали. Там были не только пловцы, но и пятиборцы, и ещё какие-то с великами.

− С великами? Это велоспорт, что ли? Там в лагере треки, что ли, были?

− Нет, они по дороге гоняли. У них на футболках пловец, велосипедист и бегун.

− Странно, − пожал плечами папа. – Непонятные какие-то. Ну вот. Значит бег. Значит, ты можешь зимой – бегать. А летом – плавать. Дядя Василь рассказал, видел по телеку: паренёк из Дагестана сам тренировался без всяких спортшкол. Какие там в Дагестане спортшколы? Бегал по горам, приехал на соревнования и стал чемпионом.

− На какие соревнования? – недоверчиво переспросила мама.

− На какие-то! – закричал папа.

− Что-то я такого по телеку не видела, − сказала мама.

− У Валеватого – тарелка. Спортивные каналы.

− А-аа. Ну тогда нормально, − успокоилась мама.

Я молчал. Бегал я не так чтобы хорошо. Точнее, до бассейна я думал, что бегаю отлично. Но когда я увидел, как бегают Ростик и Стёпа, понял, что бегаю-то хреновенько. Да и Михайло Иваныч иногда меня в школе обгонял рывком на футбике.

− Оборудую тебе площадку и качалку со штангами и турниками. Маму заставим все клумбы ликвидировать.

− Всё-то Валеватый знает, − прошипела мама. – Снова розы пересаживать! А если не приживутся?

− Приживутся твои розы! – раздражённо отмахнулся папа. – У нас с тобой Васька – главная роза… Ну после тебя конечно.

− Убью, если не приживутся!

− В мороз, сынок, будешь заниматься в сарае. И бегай по глубокому снегу. Или на лыжах можешь. Но дядя Василь сказал, лучше бегать.

Лыжи я не любил. Не знаю почему. Много дачников на Новый год приезжали и катались. Но бегать! Как я буду бегать по снегу? Зачем?

Я согласился, чтобы отвязались, а сам решил: не буду бегать зимой, позориться на весь Семенной. Мама стала уговаривать:

− Ты, Василечка, не вешай нос. Тренируйся. Что ж поделать − так вышло. Мы ни в чём не виноваты. У нас целое море под боком.

− Это точно, − сказал и папа. – Всё правильно мы, Васёк, сделали. Не надо прогибаться. Я тебе заявляю со всей ответственностью как самый первый прогибщик по области. Приходится подлаживаться под хозяев – они меня нанимают. Так потом ещё и огребу, начинают меня же соглашательством попрекать: почему не настояли, вы советовали верно, а мы ошибались. А поменять уже ничего нельзя! Меня жизнь заставила, я себя ненавижу. В молодости я не стелился никогда. А мама наша не юлила никогда ни перед кем. Если спортшколе ты не нужен, хреновая спортшкола. Они будут локти кусать, не ты, да будет поздно.

− Кремлёвский ты мечтатель, − сказала мама. – Нет Васьки, им и лучше, сынок подлючей тренерши медальки брать начнёт. И школа преотличная, из Владимира детей возят.

− Ну и пусть возят! − заорал папа. – Мы не из Владимира, мы семенные сами с усами.

Папа достал из борсетки листки в прозрачной папочке (я тогда не знал, что это «файл»).

− Валеватый из интернета распечатал. Тренировки.

У нас в Семенном только разговоров было об интернете, ни у кого ещё не появился. Распечатка цветная, яркая, стопка приличной толщины. Мама внимательно прштудировала, конспектировала, подчёркивала, подытожила:

− У нас было не так.

− Где это у вас, мам?

− Объясни сыну, наконец, − сказал папа маме.

И мама объяснила. В детстве и юности она тренировалась в спортшколе.

− Мам! Почему ты скрывала? – возмутился я. – Почему не рассказывала?

− А чего тут говорить? – сказала мама. – Надо мной пацаны издевались.

− Ты же говорила, что в ваше время не издевались!

− Я такое говорила? – удивилась мама. – По-разному случалось, Вась. Я эту атлетику ненавидела, сдуру припёрлась на стадион. И − уговорили копьё метать, тренер там мне понравилась и я согласилась. Тренировки прогуливала, но результаты были. Когда выполнила третий, стали платить стипендию от спортшколы, два-тридцать, а когда первый разряд отработала, так семнадцать рублей. На семнадцать рублей жить можно было припеваючи. Вот и мучилась. До сих пор спорт ненавижу. Бесполезное времяпровождение.

− Да-да, − передразнил папа. – Это ж сколько грядок вскопать можно!

Надо тут заметить, что моя мама обожала огородничать и делать заготовки. Папа оборудовал маме три теплицы. Мама и селекцией немного занималась. Скрещивала яблони, сливы и достаточно удачно. К маме весь посёлок ходил за семенами, корешками, отростками, саженцами и рассадой.

− Твоя мать даже в Первенстве СССР участие принимала, − папа обожал маму. Она у нас с папой красавица. Стройная как лань и высокая!

− Ага. И молот и копьё, от области никого кроме меня. Приходилось защищать честь, − морщилась мама.

− Ну ты признайся сыну-то, что бронзовый призёр первенства Советского Союза.

− Мам! И медаль есть?

− Да там год был провальный, повезло, уникальный был год, и до и после ничего такого не светило. А медаль у меня дома, у бабушки.

− И кубок?

− Нет. Ваза разбилась. Расписная под гжель была, огромная такая, бесполезная, вот и… − мама всхлипнула и смахнула слезу. – До сих пор жалко вазу. Таких сейчас нет!

Площадку на улице мы отложили до весны. В мамином сарае для рассады папа повесил турник, соорудил шведскую стенку. Мама заставила папу всё переделать «чтоб и кабана выдержало» и стала мне советовать, подсказывать, ну и контролировать. Я подтягивался, махал руками, прицепившись резиновым бинтом к турнику, приседал, держась с бревном − что-то вроде штанги. Цепляясь за нижнюю перекладину шведской стенки, я стал качать пресс и тянуться. Этих упражнений не было в распечатке, но мама «на своей тупой атлетике» всегда так «закачивалась». Как маму пригласили на атлетику, я узнал намного позже. Оказывается, первоначально мама играла в школьной футбольной команде. Женского футбола тогда не было. Тренеры «с метательных видов спорта» выискивали себе детей повсюду, переманивали без зазрения совести – вид не популярный. На каком-то великом футбольном финале маму заметили и переманили в атлетику, наобещав сытой жизни и бесплатную форму «адидас».

− Футбол – моя любовь с рождения. На серьёзных соревнованиях девочкам вход был закрыт. Я очень переживала, когда обман вскрылся – кто-то настучал из команды соперников, что девочка играет. Хотя груди у меня до замужества и не было, не то что в детстве, я была пацан пацаном. Да, Толь?

Папа смущался, краснел и кивал.

− Меня так и дразнили – плоскодонкой. Никогда не дразни девочек за внешность. Лады?

− Ну мам! – сказал я. – Какие девочки!

Но это случилось много позже, в смысле мамино признание про футбол. А тогда мама стала заниматься со мной дома. Маме пришлось и бегать со мной. Каждый день, в любую погоду, проваливаясь в снег!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Считать бассейны – на тренировке пловцы меряют расстояние бассейнами. Один бассейн – длина бассейна, в конце занятия бассейны переводятся в метры. Иногда, когда бассейнов много, пловец может сбиться со счёта, ошибиться.

Вернуться

2

Бат (спорт. сленг) − баттерфляй

Вернуться

3

Вторая вода – вторая за день тренировка в бассейне

Вернуться

4

Возрастные группы на детских соревнованиях объединяют два года рождения. Смежные года рождения то оказываются в одной группе, то в разных

Вернуться

5

Комплекс – баттерфляй, спина, брасс, кроль

Вернуться

6

Дисканули (сленг) – дисквалифицировали. Дисквалифицируют как правило за неправильное прохождение поворота и отсутствия касания о бортик

Вернуться

7

На соревнованиях по плаванию заранее готовятся списки по заплывам: фамилия, номер заплыва, номер дорожки.

Вернуться

8

Физика – здесь физическая сила

Вернуться