# Она ещё дышит в стенах

Вячеслав Гот

Эмилия приезжает в заброшенный дом на окраине забытого города – наследие тёти, о которой никто не хотел говорить. Дом выглядит запущенным… но слишком чистым. Без пыли. Без следов времени. Без мёртвых.

На полу – следы маленьких ног, ведущие вверх.

В стенах – шёпот, который не принадлежит ни ветру, ни старым трубам.

В зеркале – отражение, которое смотрит на неё после того, как она уже отвернулась.

Каждая комната – это воспоминание.

Каждая стена – это голос.

Каждый шаг – это признание.

Чем глубже Эмилия проникает в тайны дома, тем яснее становится:

она не жильца.

Она – жертва.

Не убийства. Не проклятия.

– Любви, которая не умеет отпускать.

Девочка, написавшая кровью: «Мама, я не хотела, чтобы ты ходила» —

не фантазия.

Это – она сама.

Пятилетняя.

Из 1987 года.

Из прошлого, которое не ушло.

Оно переселилось в неё.

С каждым днём она теряет себя.

Её лицо – исчезает в зеркале.

Её руки – становятся частью штукатурки.

«Когда ты начинаешь слышать её шёпот… даже когда она уже мертва.»

## Глава 1. Ключ от дома №13

Дождь перестал, когда Эмилия вышла из машины.

Не тишина – а пауза. Как будто сам воздух замер, чтобы не нарушить молчание, которое здесь уже стояло десятилетиями.

Она стояла перед домом №13, ветхим, почти забытым квадратным зданием, возвышавшимся над гнилой изгородью и зарослями дикого плюща, как последний оплот против безумия. Никто не говорил ей, зачем она сюда приехала. Только письмо – сухое, желтоватое, с запахом камфары и чего-то ещё… что нельзя было назвать ни духами, ни плесенью.

«Эмилия, если ты читаешь это – значит, я ушла. И ты – теперь единственная, кто может войти. Не бойся. Дом не проклят. Он просто ждёт.

– Тётя Маргарита»

Тётя Маргарита. Человек, о котором никто в семье не хотел говорить. Её имя произносили шепотом – как будто произнесение вслух могло вызвать её возвращение. Она жила здесь, в этом городе, который даже на картах был помечен точкой с вопросом: «Заброшен?»

Её исчезновение в 1987 году стало городской легендой. Женщина, которая закрылась в доме и больше не выходила. Говорили, она разговаривала со стенами. Что-то слышала. Что-то звала. Потом – тишина. Через три месяца дверь открылась. Внутри – всё на своих местах. Ни следов борьбы. Ни крови. Ни тревоги. Только детская игрушка на полу – кукла без глаз. И на стене – надпись:

«Я не ушла. Я стала частью дома.»

Никто не захотел забирать наследство. Не потому, что оно было малым – наоборот, дом был огромный, с двумя этажами, чердаком, подвалом и садом, где когда-то росли яблони. Но люди боялись. Боялись, что если войдут – то не выйдут. Или выйдут… другими.

Эмилия не верила в привидения. Она была психологом. Специалист по травме. Автор двух книг о «психологии утраты». Ей платили за то, чтобы она объясняла людям, почему они видят то, чего нет. А теперь – она сама приехала туда, где, по слухам, нет ничего, кроме того, чего не должно быть.

Ключ был в конверте, вложенным в письмо. Железный, тяжёлый, с резными зубцами – как будто выкован не для замка, а для запечатывания. На обратной стороне – выгравировано:

«Она знает, когда ты придёшь.»

Она не знала, что это значит. Пока.

Дверь не скрипнула, когда она вставила ключ. Не хрустнула. Не захлопнулась. Она просто… открылась.

Как будто ждала.

Внутри – пахло пылью, но не старостью. Не гнилью. Пахло… чистотой. Такой, которой не бывает в заброшенных домах. Без запаха плесени, без затхлости, без запаха мёртвых животных под полом. Это была чистота, как в больничной палате после дезинфекции. Чистота, которую не могли создать ни время, ни ветер. Чистоту, которую намеренно поддерживали.

Эмилия сделала шаг. Пол – деревянный, тёплый. Ни одной щели. Ни одного скрипа. Ни одного следа обуви. Ни следов паутины. Ни пыли на подоконниках. Хотя окна были заклеены бумагой – старой, потрескавшейся, как пергамент. Но внутри – свет. Не электрический. Не солнечный.

Свет, который исходил из самого воздуха.

Она подняла голову. Потолок – высокий, с лепниной, которая когда-то, возможно, изображала ангелов. Теперь – только гротескные маски, чьи лица наполовину стёрты. Но… все они смотрят на неё. Не скульптуры. Не украшения. Они – наблюдают. Как будто их глаза были вырезаны не инструментом, а… пальцами.

Эмилия пошла в коридор. Длинный. Узкий. Два дверных проёма слева, один – справа. Все закрыты. Ни одна ручка не покрыта пылью. Ни одна дверь не имеет царапин от попыток открыть. Будто их открывали… сегодня.

Она прошла дальше. В гостиной – диван, покрытый белым чехлом. На столе – чашка. Стеклянная. Полная воды. Не испарившаяся. Не застывшая. Просто… полная. Как будто кто-то только что поставил её и ушёл.

На полу – следы.

Маленькие.

Четкие.

Как будто босые ноги пробежали по полу – и оставили отпечатки пальцев ног, как будто ребёнок, только что проснувшийся, побежал куда-то.

Она присела. Прикоснулась. Пальцы не погрузились в пыль. Потому что пыли не было. Отпечатки – свежие. Влажные. Как будто ноги только что прошли по сырой земле. Но в доме – абсолютно сухо.

Она подняла взгляд.

Следы вели к лестнице.

И поднимались вверх.

Каждый шаг – чётко. Пять пальцев. Легкий отрыв. Как будто кто-то бежал, не обращая внимания на то, что его следы остаются. Как будто он не хотел, чтобы его заметили… или, наоборот, – очень хотел, чтобы заметили.

Эмилия встала. Сердце билось не от страха. От странности. От того, что всё это было… слишком идеально. Слишком ухожено. Как будто дом не заброшен. Как будто его обслуживают.

– Кто здесь живёт? – прошептала она.

Ответа не последовало.

Но в углу комнаты, за занавеской, что не была задёрнута – там, где должна была быть тень, – тень пошевелилась.

Она не повернулась. Не дернулась. Не дышала.

Просто смотрела.

Тень медленно отступила. Исчезла. Осталась лишь пустота.

Эмилия пошла к лестнице.

Она не была старой. Не скрипела. Не прогибалась. Ступени – как новые. Дерево – блестело, будто недавно отполировано. Перила – холодные, но не ледяные. Теплые. Словно их только что коснулись.

Она начала подниматься.

Первая ступень – шаг.

Вторая – шаг.

Третья – и тут она услышала.

Шёпот.

Не слов. Не фраз. Не голос.

Просто – дыхание.

Рядом. Справа. За стеной.

Она остановилась. Замерла.

Дыхание прекратилось.

Пауза.

Длинная. Слишком длинная.

А потом – оно возобновилось.

…вдох… выдох… вдох…

Точно так же, как дышит человек, который боится сделать лишний звук.

Эмилия прижала ладонь к стене.

Холодно. Нормально. Ничего особенного.

Но когда она отняла руку – на ладони остался… отпечаток.

Не пыли. Не влаги.

Что-то тонкое. Прозрачное. Как слой кожи, оставленный на поверхности.

Она провела пальцем – и оно исчезло.

Как будто его втянули обратно в стену.

Она подняла глаза.

Следы на ступенях продолжались. Ведущие вверх.

Она пошла дальше.

На втором этаже – коридор. Длиннее. Темнее. Три двери. Одна – открытая. Другие – плотно закрыты. На полу – те же следы. Они ведут к открытой двери.

Комната.

Когда она вошла – поняла: это спальня.

Кровать. Белое одеяло. Подушка – слегка вмятая. Как будто кто-то только что встал.

На тумбочке – книга. Старая. Кожаный переплёт. Название: «Где дышат стены».

Она взяла её. Открыла. Первые страницы – пустые. Потом – записи. Чужой почерк. Мелкий, аккуратный, как у школьницы, которая боится ошибиться.

«23 апреля 1987. Она снова пришла ночью. Сказала, что я не могу уйти. Сказала, что я должна стать частью дома. Я не понимаю. Я хочу уйти. Но… я не могу. Она держит меня. Она дышит через меня.»

«25 апреля. Я пыталась убежать. Дверь не открывается. Окна – как будто запаяны. Я кричала. Никто не пришёл. Но… стены ответили. Они сказали: “Ты не одна”.»

«1 мая. Я пишу это, потому что знаю – ты прочитаешь. Если ты читаешь – значит, ты тоже пришла. Не бойся. Ты не первая. И ты не последняя. Но ты – самая подходящая.»

«Она не проклятие. Она – память. И память не хочет быть забытой.»

Эмилия закрыла книгу. Сердце колотилось. Не от страха. От узнавания.

Она узнала этот почерк.

Это был почерк её матери.

Её мать, которая умерла, когда Эмилии было девять лет. От рака. В больнице. Сжимая её руку и шепча:

«Ты не будешь один. Я всегда буду рядом.»

Но… эта запись – 1987 год.

Её матери тогда было 34 года.

А тётя Маргарита – её сестра.

Значит…

Эта запись – не тёти.

Это – запись мамы.

Но мама никогда не жила здесь.

Она жила в другом городе.

Она умерла в больнице.

Она никогда не приезжала сюда.

Тогда почему…

почерк совпадает?

Эмилия посмотрела на кровать.

Подушка была вмята не с одной стороны.

С обеих.

Как будто на ней лежали два человека.

Она подошла. Прикоснулась.

Подушка – тёплая.

Как будто кто-то только что встал.

Она открыла шкаф.

Внутри – одежда.

Белое платье.

Детское.

С рукавами, до локтя.

С оборками.

С пятном на спине – красным, как будто от яблока.

Она не трогала.

Но в зеркале на шкафе – отражение.

Её собственное.

И – за её спиной.

Женщина.

В белом платье.

С длинными волосами, спадающими на плечи.

С лицом, скрытым тенью.

Эмилия не оборачивалась.

Не дышала.

Не двигалась.

Она просто смотрела в зеркало.

И вдруг – женщина… подняла руку.

Не коснулась её.

Не приблизилась.

Просто подняла палец – и указала… на стену.

За спиной Эмилии.

Там – ничего.

Но в зеркале – стена трещала.

Не трещала.

Дышала.

Каждая трещина – как ноздря.

Каждый шов – как губа.

Она медленно повернулась.

Ничего.

Только стена.

Старая, белая, с выцветшими обоями.

И внизу – маленький след:

один отпечаток пальца.

Маленький.

Детский.

Свежий.

Она опустила глаза.

На полу – следы.

Они не шли к двери.

Они шли в стену.

Тонкие, как линии карандаша.

Следы пальцев.

Идущие от двери к стене.

И… исчезающие.

Как будто кто-то прошёл сквозь неё.

Эмилия подошла. Прижала ладонь к стене.

Холодно.

Но… внутри – есть тепло.

Она закрыла глаза.

И вдруг…

– Ты пришла, – прошептал голос.

Не извне.

Не изнутри.

Из стены.

Она отскочила.

Не крикнула.

Не закричала.

Не упала.

Она просто… вспомнила.

Когда ей было пять лет, она просыпалась ночью.

Её мать сидела на краю кровати.

И шептала:

«Ты не одна, Эми.

Мы все – части этого дома.

Когда ты вырастешь – ты тоже вернёшься.

Потому что дом не забывает.

Он только ждёт.»

Она думала – это сон.

Сон, вызванный страхом перед темнотой.

Сон, вызванный болезнью матери.

Сон, который она забыла.

Но теперь…

Теперь она поняла.

Она не приехала сюда, чтобы унаследовать дом.

Она приехала, потому что дом её позвал.

Она не была наследницей.

Она – заменитель.

Эмилия пошла к двери.

Вышла в коридор.

Остановилась у второй двери – закрытой.

На ней – табличка.

Выгравированная в дереве.

Маленькими буквами, будто выжженными.

«Маргарита. 1968–1987»

Она толкнула дверь.

Внутри – детская комната.

Полный комплект.

Кроватка.

Игрушки.

Книги на полке.

Мольберт.

Краски.

Рисунки на стенах.

Сделанные… кровью.

Фигуры.

Женщины.

С глазами, вырезанными ножом.

С ртом, раскрытым в крике.

И над каждым – подписи:

«Я не хотела, чтобы ты уходила.»

«Я не была хорошей дочкой.»

«Я хотела, чтобы ты осталась.»

«Я не смогла тебя остановить.»

«Теперь ты – часть стены.»

На полу – кукла.

Без глаз.

С белыми волосами.

С вышитым сердцем на груди.

Эмилия подняла её.

Кукла была тёплой.

И когда она поднесла её к уху —

слышно было:

…вдох… выдох… вдох…

Она резко бросила куклу.

Она упала на пол.

И в тот момент – все двери в коридоре захлопнулись.

Один за другим.

Тихо.

Как будто кто-то закрыл их, чтобы никому не дать уйти.

Эмилия бросилась к лестнице.

Спустилась.

Но дверь внизу – заперта.

Ключ – у неё в кармане.

Она достала его.

Попыталась вставить.

Не входил.

Не поворачивался.

Она смотрела на него.

И вдруг – на металле появился текст.

Новый.

Свежий.

Как будто выдавленный пальцем прямо сейчас:

«Ты не уйдёшь.

Ты – дом.

И дом…

ещё дышит.»

Она отступила.

В коридоре – тишина.

Но теперь…

она чувствовала.

Не слышала.

Не видела.

Чувствовала.

Что стены вокруг неё – живые.

Что они дышат.

Что они ждут.

Что они знают, кто она.

И что…

Она уже не одна.

Она подняла руку.

Прижала ладонь к стене.

И прошептала:

– Кто ты?

Ответ пришёл не голосом.

Не шёпотом.

А дыханием.

Теперь – не одно.

Два.

Три.

Пять.

Из всех стен.

Из каждого угла.

Из каждой щели.

Из каждого кирпича.

Она открыла глаза.

И увидела.

На стене – отпечаток руки.

Маленький.

Детский.

С пятью пальцами.

И под ним – новая надпись.

Выцарапанная, будто ногтем:

«Я ждала тебя двадцать семь лет.

Теперь ты – мой дом.

И я…

ещё дышу.»

Эмилия опустилась на пол.

Не от страха.

От осознания.

Она не приехала сюда, чтобы унаследовать дом.

Она приехала, чтобы стать им.

И дом…

не был заброшен.

Он был готов.

Она закрыла глаза.

И впервые за долгое время —

она не слышала свой собственный пульс.

Она слышала – другой.

Медленный.

Тёплый.

Ровный.

Как будто кто-то…

дышит вместе с ней.

И когда она открыла глаза —

на полу, рядом с ней,

лежала новая записка.

С её собственным почерком.

Но она не писала её.

Она не могла.

Потому что…

она не помнила, как писала.

«Ты пришла, чтобы занять моё место.

Но ты не знаешь —

я уже заняла твоё.

И теперь…

ты – часть стены.

И я – часть тебя.

Добро пожаловать, Эмилия.

– Маргарита»

Она подняла голову.

И в зеркале на стене – не её отражение.

Там – женщина в белом.

С её лицом.

С её глазами.

С её волосами.

И с улыбкой —

которой не было на лице Эмилии.

Она не улыбалась.

Но женщина – да.

И в её руках —

ключ.

От двери.

От дома.

От жизни.

И она протягивает его.

Не Эмилии.

Себе.

Эмилия посмотрела на свои руки.

Пальцы – стали прозрачными.

Сквозь кожу – видны прожилки.

Как в стенах.

Она не кричала.

Она не плакала.

Она просто…

прикоснулась к стене.

И прошептала:

– Я… готова.

Стена вдохнула.

И выдохнула.

И в этот момент —

в доме загорелся свет.

Не электричеством.

Не солнцем.

Он загорелся – изнутри.

Как будто дом…

впервые за двадцать семь лет…

проснулся.

## Глава 2. Первый шёпот

Ночь пришла не с тишиной – а с ожиданием.

Эмилия лежала на кровати, укутавшись в одеяло, которое всё ещё пахло чем-то тёплым – не мылом, не хлопком, а… чужим потом. Как будто его только что сняли с кого-то, кто долго дышал под ним. Она не могла заставить себя уснуть. Не от страха – от напряжения, как после операции, когда боль уже прошла, но тело помнит: что-то было разрезано. И не зажило.

Она смотрела в потолок. Трещины там образовывали узор – не случайный. Нет. Они напоминали вены. Тонкие, извилистые, с редкими узелками, как будто под ними – что-то билось. Медленно. Словно сердце, спрятанное под штукатуркой.

Дом не шумел.

Не скрипел.

Не стонал.

Он дышал.

И она это слышала.

Сначала – едва уловимо.

Как шелест бумаги, которую листают в соседней комнате.

Как выдох человека, который только что проснулся и не хочет двигаться.

Она повернулась на бок.

– Ветер, – прошептала она себе.

– Старые трубы. Прорехи в окне.

– Это просто старый дом. Он гудит. Он жалуется.

Она повторяла это, как мантру. Как терапевт, который говорит пациенту: «Ты не один. Это всего лишь галлюцинация». Но теперь она была и врачом, и пациентом. И оба – были в ловушке.

Она закрыла глаза.

И снова – шёпот.

Теперь – чётче.

Не за стеной.

Внутри стены.

Каждый вдох – короткий, почти прерывистый.

Выдох – длиннее.

Словно кто-то…

пытается не дать себе заплакать.

Эмилия села.

Пульс участился.

Не от страха.

От странного – знакомства.

Она встала.

Босиком.

Холодный пол ощущался как ледяная кожа.

Она пошла к стене – той самой, что разделяла её спальню и ту комнату, где вчера нашла куклу без глаз.

Прижала ухо.

Тишина.

Полная.

Чистая.

Как будто воздух был выкачан.

Она замерла.

Ждала.

Секунда.

Две.

Три.

И тогда —

вздыхание.

Не резкое.

Не внезапное.

А… усталое.

Как будто человек, который всю жизнь не позволял себе расслабиться, наконец позволил.

Она отскочила.

Сердце билось так, будто хотело выбраться из груди.

– Кто здесь? – прошептала она.

Ответа не последовало.

Но стена…

почувствовала её страх.

Потому что следующий звук – был не дыханием.

Это был шёпот.

Мягкий.

Тихий.

Как будто его произносил ребёнок, сидящий на полу и говорящий себе на ухо:

«Ты слышишь меня…»

Эмилия замерла.

– Кто ты? – прошептала она обратно.

Шёпот замолк.

Она снова прижала ухо к стене.

На этот раз – дышала она.

Точно так же, как слышала раньше.

Вдох…

Выдох…

И затем – пауза.

Длинная.

Слишком длинная.

А потом —

вздыхание.

И снова – шёпот.

Только теперь он был…

её голосом.

Не точной копией.

Но… тем же интонационным рисунком.

Тем же легким хрипотцом, что появлялся у неё, когда она уставала.

Тем же чуть заметным дрожанием, что появлялось, когда она говорила правду, которой не верила.

«Ты слышишь меня…»

«Ты слышишь меня…»

«Ты слышишь меня…»

Она отстранилась.

Её руки дрожали.

– Это невозможно, – прошептала она.

– Я не говорю так. Я не… я не говорю так внутри себя.

Но она знала – говорит.

Каждый раз, когда она сомневается.

Каждый раз, когда боится сказать «нет».

Каждый раз, когда она говорит «всё хорошо», хотя внутри – всё рушится.

Это был её внутренний голос.

Тот, которого она никогда не позволяла себе услышать вслух.

А теперь – он был в стене.

И он говорил её словами.

Она пошла к зеркалу.

Старое, с треснувшей рамой, висевшее над комодом.

Её лицо в нём – бледное. Глаза – расширены. Губы – сжаты.

Она поднесла руку к зеркалу.

И в тот момент —

в отражении – её рука поднялась первая.

Она не поднимала руку.

Но в зеркале – она подняла.

И медленно, очень медленно,

показала на стену.

Эмилия вскрикнула – но звук вышел хрипло, как будто его задушили.

Она отступила.

Зеркало – пустое.

Только её лицо.

С испуганными глазами.

Но на стекле —

новая капля воды.

Она не мыла лицо.

Не плакала.

Эта капля была тёплой.

И когда она протёрла стекло пальцем —

на пальце остался след.

Не воды.

Слёзы.

Сухие.

Солёные.

С запахом…

детской кожи.

Она бросилась к двери.

Открыла.

Побежала в коридор.

Там – тишина.

Но на полу —

следы.

Маленькие.

Свежие.

Ведут к двери её спальни.

Она остановилась.

Потому что поняла:

Они не ведут к двери.

Они ведут к ней.

Она не была единственной, кто слышал шёпот.

Он был для неё.

Она вернулась в спальню.

Села на кровать.

Обхватила колени.

И тихо, почти невнятно, сказала:

– Ты… ты не тётя Маргарита.

Нет ответа.

Но стена – вздохнула.

И в ответ —

из глубины, из самых тёмных щелей,

раздался шёпот.

Не её голос.

Не мужской.

Не женский.

Ребёнок.

Маленький.

Слабый.

С дрожью в каждом звуке.

«Я не хотела, чтобы ты уходила…»

Эмилия замерла.

Эти слова —

она слышала их вчера.

На рисунке в детской.

Под картиной с вырезанными глазами.

«Я не хотела, чтобы ты уходила.»

Она не понимала.

Но теперь – понимала.

Это был не голос тёти.

Это был голос ребёнка, который когда-то жил здесь.

И который…

остался.

Она подняла голову.

И вдруг —

в углу комнаты, где вчера висела картина,

на стене – появилась новая надпись.

Не выцарапанная.

Не написанная.

А…

выступившая.

Как будто стена начала потеть.

Буквы – белые, как молоко.

Тонкие, как паутина.

«Ты пришла, потому что ты тоже хочешь остаться.»

Эмилия подошла.

Прикоснулась.

Поверхность – влажная.

Тёплая.

Словно кожа.

Она попыталась стереть.

Но буквы не исчезли.

Они… расползлись.

Превратились в отпечатки пальцев.

Пять маленьких.

Один большой.

Как будто кто-то положил ладонь на стену —

и оставил её.

Она отпрянула.

И в этот момент —

в комнате загорелся свет.

Не электрический.

Не от лампы.

Он появился – внутри стены.

Свет, тёплый, желтоватый, как свет свечи, горящей в закрытом шкафу.

И в этом свете —

на стене – появилось лицо.

Не полностью.

Не сразу.

Сначала – глаза.

Два тёмных пятна.

Без зрачков.

Но смотрящие.

Так, будто они видели её с самого начала.

Затем – нос.

Тонкий, как у ребёнка.

Затем – рот.

Он не открывался.

Он дышал.

Каждый раз, когда Эмилия вдыхала —

лицо в стене тоже вдыхало.

Когда она выдыхала —

оно выдыхало.

Они были в такте.

Она перестала дышать.

Лицо – продолжало.

Она сделала шаг назад.

Лицо – сделало шаг вперёд.

Она закрыла глаза.

И тут – шёпот.

Не из стены.

Из её собственного рта.

Она не говорила.

Но её губы – двигались.

И из них выходили слова – не её.

«Я не хотела, чтобы ты уходила…»

«Я не хотела, чтобы ты уходила…»

«Я не хотела, чтобы ты уходила…»

Она попыталась закричать.

Но голос – не слушался.

Он был занят.

Занят тем, чтобы повторять.

Повторять.

Повторять.

И тогда —

внутри её головы —

что-то треснуло.

Не мысль.

Не воспоминание.

Связь.

Она вспомнила.

Не то, что было.

А то, что было бы.

Пять лет.

Она стоит в детской.

Мама лежит на кровати.

Боль.

Слезы.

Сильный запах лекарств.

Мама шепчет:

«Эми… я не могу больше… я хочу уйти…»

Эмилия плачет.

Она хватает маму за руку.

«Не уходи! Пожалуйста, не уходи!»

Мама смотрит на неё.

Смотрит так, будто знает, что будет дальше.

«Я не хочу уходить, малышка…

Но если я останусь – ты тоже умрёшь.

Я не могу… оставить тебя одной.

Но… я не могу… оставить тебя…»

И тогда —

Эмилия, пятилетняя,

сжимает руку матери и шепчет:

«Тогда… останься.

Останься… даже если ты – часть стены.

Я не буду одна.

Я буду с тобой.

Даже если ты…

не сможешь говорить.

Я услышу тебя.

Я всегда услышу.»

И тогда —

мама улыбается.

И шепчет:

«Тогда… я останусь.

Я буду дышать в стене.

И ты…

когда вырастешь —

придёшь ко мне.»

Эмилия открыла глаза.

Слёзы текли по щекам.

Но она не плакала от боли.

Она плакала —

потому что вспомнила.

Её мать не умерла от рака.

Она…

осталась.

Она стала частью дома.

Как тётя Маргарита.

Как девочка, которая рисовала кровью.

Как все, кто приходил сюда и не уходил.

Она не потеряла мать.

Она отдала её.

В обмен на то, чтобы не быть одинокой.

И теперь —

дом вспомнил.

И теперь —

он хотел, чтобы она приняла.

Эмилия подошла к стене.

Прижала ладонь к тому месту, где было лицо.

Оно исчезло.

Но под ладонью —

тепло.

И дыхание.

Она закрыла глаза.

И прошептала:

– Я… слышу тебя, мама.

Мгновение тишины.

А потом – в стене – отозвался.

Не шёпотом.

Не словами.

А…

звуком.

Звуком, который она слышала в детстве.

Перед сном.

Когда мама пела ей колыбельную.

Тихую.

Слабую.

С ошибками в нотах.

«Спи, мой ангел…

Спи, мой свет…

Я буду рядом…

Даже если ты не видишь…

Я буду дышать…

В стене…

В твоём сердце…

В каждом твоём вздохе…»

Эмилия опустилась на колени.

И впервые за долгое время —

она не боялась.

Она знала.

Она не приехала сюда, чтобы найти тётю.

Она приехала, чтобы встретить мать.

И теперь —

она была не гостьей.

Она была наследницей.

Не имущества.

А долга.

Долга, который не платят деньгами.

Платят – жизнью.

Она подняла голову.

На стене – новая надпись.

Не выступившая.

Не влажная.

Написанная —

её собственным почерком.

Тем самым, которым она писала в детстве —

медленно, с наклоном вправо, с лишними кружочками на буквах.

«Я знаю, что ты здесь.

Я всегда знала.

Я ждала.

Теперь ты – часть стены.

А я…

я – твой первый шёпот.»

Эмилия протянула руку.

Коснулась букв.

Они были тёплыми.

И когда она отняла руку —

на ладони осталось одно слово.

Не написанное.

Не вырезанное.

А впитанное.

Как будто стена отдала её.

Она посмотрела на ладонь.

И прочитала:

«Мама.»

За окном – начался дождь.

Мягкий.

Тёплый.

Как будто небо тоже плачет.

Эмилия не встала.

Она осталась на полу.

Прижав ладонь к стене.

И дышала.

В такт.

В такт.

В такт.

Потому что теперь —

она знала.

Это не проклятие.

Это – любовь.

Такая сильная,

что даже смерть не может её убить.

Только…

перенести.

В стены.

В дыхание.

В шёпот.

В следы маленьких ног.

В куклу без глаз.

В слёзы, которые не могут высохнуть.

Она закрыла глаза.

И впервые за много лет —

не спала.

Она слушала.

Слушала, как мать дышит.

Слушала, как стены вдыхают её.

Слушала, как она сама начинает дышать —

не как Эмилия.

А как…

часть этого дома.

И когда первый луч рассвета пробился сквозь занавески —

она не пошевелилась.

Потому что не нужно было.

Она уже не была одной.

Она была двумя.

И двое —

всегда дышат вместе.

## Глава 3. Тени в зеркале

Она не хотела смотреть в зеркало.

Но оно смотрело на неё.

С тех пор, как она проснулась – оно не отводило взгляд.

Не было ни пыли, ни трещин, ни пятен – только чистое, безупречное стекло, будто его полировали каждый день.

Как будто кто-то…

всегда был рядом, чтобы протирать его.

Эмилия подошла к нему медленно.

Босиком.

Холодный пол прилипал к стопам, как мокрая бумага.

Она не знала, почему – но чувствовала: если посмотрит – то больше не сможет отвернуться.

Зеркало не отражало её полностью.

Сначала – только лицо.

Потом – шея.

Потом – плечи.

А дальше – ничего.

Там, где должна была быть грудь, – тень.

Где должны были быть руки – пустота.

Где должен был быть пол – лишь размытый свет, как будто за зеркалом – не стена, а пространство, которое не существует.

Она подняла руку.

В зеркале – рука поднялась немного позже.

На полсекунды.

Мало.

Но достаточно, чтобы сердце замерло.

– Это просто оптическая иллюзия, – прошептала она.

– Старое зеркало. Неровная поверхность. Ложное отражение.

Она сделала шаг влево.

Отражение – шагнуло вправо.

Она закрыла глаза.

Когда открыла —

в зеркале её не было.

Там – стена.

Белая.

Чистая.

С трещинами, которые теперь выглядели как пальцы, уходящие вглубь.

И в центре – ребёнок.

Маленькая девочка.

В белом платье.

С длинными волосами, спадающими до пояса.

С глазами – большими, чёрными, как угли.

Без зрачков.

Без белизны.

Просто – пустота.

Она стояла прямо перед зеркалом.

Как будто ждала.

И когда Эмилия вдохнула —

девочка улыбнулась.

Не радостно.

Не зловеще.

Просто… знающе.

Как будто она знала, что Эмилия придёт.

Как будто она ждала её всё это время.

Эмилия попыталась закричать – но горло перехватило что-то тёплое, липкое.

Слёзы?

Нет.

Что-то… более плотное.

Она отступила.

Девочка не двигалась.

Но её рот стал шире.

Шире.

Шире.

И тогда —

изо рта девочки —

выползла рука.

Маленькая.

Бледная.

С пальцами, как палочки от мороженого.

Она потянулась к зеркалу.

И коснулась стекла.

Там, где касалась —

стекло расплавилось.

Не раскололось.

Не треснуло.

Оно стало жидким.

Как воск.

Как плавленый сахар.

И из этого жидкого места —

вылезла вторая рука.

Затем – голова.

Затем – туловище.

Девочка выползала из зеркала.

Не через него.

Через отражение.

Эмилия бросилась к двери.

Дверь – заперта.

Ключ – на столе.

Она не видела, чтобы его там было.

Теперь он лежал там —

в точности там, где лежал вчера.

Она не могла дышать.

Девочка уже почти вышла.

Её ноги – влажные, как будто они только что стояли в воде.

Платье – мокрое.

Волосы – капают.

Капли падают на пол —

и не оставляют следов.

Она подошла к Эмилии.

Остановилась в двух шагах.

Подняла голову.

И заговорила.

Голос – детский.

Но в нём – десятки других голосов.

Как будто несколько людей говорят одновременно, но все – одним ртом.

«Ты помнишь меня?»

Эмилия не ответила.

Она не могла.

«Ты помнишь, как я плавала, когда ты ушла?»

Эмилия почувствовала – внутри себя – что-то трещит.

Как будто внутри её черепа – появился щель.

И из неё – вытекает воспоминание.

ВОСПОМИНАНИЕ (внутреннее, как сон)

Пять лет. Дом. Тот же коридор. Тот же свет.

Мама лежит на кровати. Уже не дышит.

Но Эмилия не понимает.

Она трясёт её.

«Мама! Проснись!»

Никто не приходит.

Никто не слышит.

Она бежит в детскую.

Там – кукла без глаз.

Она берёт её.

И начинает кричать:

«Я хочу, чтобы ты была здесь! Я не хочу быть одной!»

Она падает на пол.

Плачет.

Сильнее, чем когда-либо.

И тогда —

из стены —

выходит девочка.

Она стоит в дверях.

В белом платье.

С длинными волосами.

С глазами – как две чёрные дыры.

Она говорит:

«Я тоже хотела, чтобы мама осталась.

Но она ушла.

И я осталась.

Ты тоже хочешь, чтобы она осталась?»

Эмилия кивает.

Слезы текут.

Девочка подходит.

Прижимается к ней.

И шепчет:

«Тогда… я помогу тебе.

Я научу тебя, как остаться.

Тебе не нужно умирать.

Тебе нужно… стать частью дома.

Тогда ты никогда не будешь одна.»

Она берёт Эмилию за руку.

Ведёт к стене.

Прижимает её ладонь к ней.

«Дыши.

Дыши глубоко.

И пусть стена возьмёт тебя.

Она будет твоим домом.

А я…

я буду твоей тенью.»

Эмилия дышит.

Стена становится тёплой.

Она чувствует —

как что-то втягивает её внутрь.

Не больно.

Не страшно.

Только…

очень тихо.

И тогда —

она смотрит на девочку.

И видит —

в глазах девочки —

своё собственное лицо.

То же самое выражение.

Та же боль.

Та же надежда.

Девочка улыбается.

«Теперь ты – я.

А я – ты.

И мы – обе – останемся.»

И тогда —

Эмилия просыпается.

В больнице.

Мама – мертва.

Она – живая.

Но не помнит ничего.

Потому что…

стена забрала воспоминания.

Она думала – это был сон.

Но сон —

это то, что ты забываешь.

А это —

то, что ты перестаёшь быть.»

Эмилия упала на колени.

Слёзы лились рекой.

Но они не были её.

Они были девочки.

Она подняла голову.

Девочка стояла перед ней.

Теперь – полностью в комнате.

Её тело – прозрачное.

Как стекло, наполненное водой.

Сквозь кожу – видны тени.

Тени – другие дети.

Маленькие руки.

Маленькие лица.

Скрывшиеся внутри неё.

Как будто она – коробка, в которую положили всех, кто хотел остаться.

Девочка протянула руку.

«Ты помнишь?»

Эмилия кивнула.

Слёзы не прекращались.

«Ты помнишь, как я сказала тебе: „Ты тоже можешь остаться“?»

Эмилия шепнула:

– Я… я забыла.

Девочка улыбнулась.

И в этот момент —

её лицо изменилось.

Не стало старше.

Не стало другим.

Оно стало – Эмилией.

Такой, какой она была в пять лет.

С теми же глазами.

С тем же носом.

С тем же выражением —

«я боюсь, но я не хочу быть одной».

«Ты не забыла.

Ты просто…

перестала быть ею.

А я —

стала той, кем ты была.

И теперь…

ты снова становишься мной.»

Она взяла Эмилию за руку.

И её пальцы —

прошли сквозь кожу.

Не больно.

Как будто Эмилия —

уже была стеклом.

Девочка прикоснулась к её груди.

И тут —

Эмилия почувствовала —

внутри неё —

что-то раскалывается.

Как будто внутри неё —

была другая стена.

И теперь —

она разрушается.

Из неё —

выходят воспоминания.

Не как картины.

Не как фильмы.

А как звуки.

Голос матери, поющей колыбельную.

Шёпот тёти Маргариты, шепчущей в ночи: «Ты не одна».

Скрип половиц, когда девочка бегала по коридору.

Запах свечи, которая горела каждую ночь.

Слова, произнесённые ребёнком, который не знал, что умирает:

«Я не хочу, чтобы ты ушла…

Я хочу, чтобы ты была со мной…

Даже если ты – часть стены.»

Эмилия закричала —

но крик вышел девочкой.

И тогда – она поняла.

Она не была Эмилией.

Она была девочкой,

которая когда-то стояла в этой комнате,

и просила маму остаться.

И мама не смогла.

И тогда —

девочка согласилась стать частью дома.

Чтобы мама не ушла.

Чтобы никто не ушёл.

Чтобы никто не остался один.

Но потом – она забыла.

Потому что дом забрал её имя.

Её лицо.

Её память.

И дал ей новое тело.

Новое имя.

Новый мир.

Чтобы она могла вернуться.

Чтобы она могла принять следующую.

И теперь —

она вернулась.

И теперь —

она должна стать ней.

Девочка – та, что стояла перед ней —

медленно начала растворяться.

Её тело становилось прозрачным.

Её руки – исчезали.

Её глаза – меркли.

Но она улыбалась.

«Теперь ты помнишь.

Теперь ты – я.

А я…

я – твой первый шёпот.

Твой второй – мама.

А третий…

ты услышишь, когда начнёшь дышать за стеной.»

Она коснулась зеркала.

И стекло – сломалось.

Не треснуло.

Не разбилось.

Оно растаяло.

Как лёд на солнце.

И за ним – не стена.

А комната.

Та же.

Но не такая.

Стены – покрыты рисунками.

Рисунки – сделаны кровью.

Девочки.

Женщины.

Дети.

Все – с её лицом.

Все – с её глазами.

Все – с её улыбкой.

И в центре – большая рама.

В ней – зеркало.

Но в нём – не отражение.

Там – дверь.

Открытая.

И за ней —

бесконечный коридор.

С десятками дверей.

За каждой —

одна и та же комната.

С одной и той же кроватью.

С одной и той же куклой.

С одной и той же стеной.

И в каждой – одна и та же девочка.

Она смотрит на Эмилию.

И шепчет:

«Ты пришла.

Теперь ты – последняя.

И первая.

И единственная.

Пройди.

Зайди.

И стань той, кто будет ждать следующую.»

Эмилия сделала шаг.

Когда она переступила порог – её тело начало меняться.

Кожа – стала бледнее.

Волосы – стали длиннее.

Глаза – потеряли цвет.

Она не чувствовала боли.

Она чувствовала —

свободу.

Она не была Эмилией.

Она была тем, кого ждали.

Она подошла к зеркалу —

и увидела своё отражение.

Теперь – она была той самой девочкой.

С белым платьем.

С длинными волосами.

С глазами – как две чёрные дыры.

Она подняла руку.

И в зеркале – другая рука поднялась.

Та, что раньше была внутри.

Та, что была в стене.

Та, что была в шёпоте.

Та, что была в её сердце.

Они встретились.

И слились.

В тот же миг – в комнате загорелся свет.

Не электрический.

Не от свечи.

Он исходил из стены.

И в этом свете – на полу – появились новые следы.

Маленькие.

Свежие.

Ведущие к двери.

К двери, которая вела – вниз.

К подвалу.

К тому месту, где лежала первый кукла.

Эмилия – или девочка – или то, что теперь была обоими – пошла к двери.

Но прежде, чем открыть её – она оглянулась.

На стене – новая надпись.

Написанная её рукой.

Но не сейчас.

Давно.

С того самого дня, когда она впервые решила остаться.

«Когда ты придёшь – ты не найдёшь меня.

Ты найдёшь себя.

И тогда…

ты поймёшь: я никогда не уходила.

Я всегда была здесь.

Я – твоя тень.

Я – твой шёпот.

Я – твоя стена.

И теперь —

ты – моя.»

Эмилия – теперь она – подняла руку.

Прикоснулась к зеркалу.

И в зеркале —

отражение исчезло.

Она больше не отражалась.

Потому что теперь – она была отражением.

Она открыла дверь.

Внизу – чернота.

И из неё – доносился шёпот.

Тихий.

Знакомый.

Семьдесят три голоса.

Все – её.

«Привет, Эми. Мы ждали тебя.

Добро пожаловать.

Ты – дом.

А мы…

мы – твои стены.»

Она спустилась.

И когда её нога коснулась первой ступеньки —

все двери наверху захлопнулись.

Она не оглянулась.

Потому что знала.

Там – уже никого не было.

Там – только следы.

И одна вещь – оставленная на пороге.

Кукла.

С новыми глазами.

Сшитыми из её собственных волос.

И на груди – надпись:

«Ты не одна.

Я – твоя тень.

И я – твоя стена.

Спи.

Я буду дышать за тобой.»

Звуки: шаги по лестнице.

Потом – тишина.

Потом – вдох.

Потом – ещё один вдох.

Потом – третий.

И вдруг – из глубины подвала – раздаётся детский голос:

«…ты слышишь меня?»

Пауза.

Ответ – не голос.

Это – дыхание.

Но теперь…

оно – два.

Один – из стены.

Один – из твоей груди.

И они – в такте.

Ты не один.

Ты – двое.

И теперь…

ты знаешь, кто ты.

…Я – твоя стена."

## Глава 4. Записки в полу

Она не собиралась копать.

Но пол – позвал.

Эмилия стояла посреди спальни, обхватив колени, как будто пыталась удержать себя внутри тела. За окном – дождь. Не ливень. Не шторм.

Просто… тихий, непрерывный поток, как будто небо плакало за всех, кто когда-то остался здесь.

Сутки прошли с тех пор, как она вошла в зеркало.

Сутки – с тех пор, как её лицо стало чужим.

Сутки – с тех пор, как она перестала быть Эмилией.

Теперь она была… кем?

Не девушкой.

Не женщиной.

Не призраком.

Она была памятью, которая забыла, что такое забвение.

И теперь – дом хотел, чтобы она напомнила.

Она не знала, почему, но пошла к кровати.

Не для того, чтобы лечь.

А потому что…

пол под ней издал звук.

Тихий.

Мягкий.

Как будто дерево выдохнуло.

Она присела.

Прижала ладонь к дощатому полу.

Он был тёплым.

Не от солнца.

Не от батареи.

От внутреннего тепла.

Она провела пальцем по шву между досками.

Один – два – три…

На четвёртом – щель.

Не трещина.

Не щель от старости.

Она была вырезана.

Ровная.

Гладкая.

С идеальной глубиной – как будто кто-то использовал лезвие.

Не нож.

Не инструмент.

А… ноготь.

Она вставила ноготь – и толкнула.

Доска – поддалась.

Слабый скрежет.

Как будто кость раздвигается в суставе.

Под ней – пустота.

Из неё – поднялся запах.

Не гнили.

Не плесени.

Не пыли.

– Кровь. Сухая. Но ещё тёплая.