Роман Романович Кожухаров
Пуля для штрафника

© Кожухаров Р.Р., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1
Форсировать с боем!

I

Гаубица тяжело ухнула с того берега. Вот первый снаряд, прорастая в жилах и кишках противным, стылым ревом, оборвался гулким разрывом где-то за склоном холма. Тут же заладил второй, третий. Снаряды уходили в перелет, ложась на самой окраине села.

– Повадился, гад, – сплюнув, тоскливо прокомментировал Попов. Никто ему не ответил. И так все знали про эту чертову гаубицу, которая не давала покоя ни днем ни ночью. По данным разведки, на правом берегу, в глубине позиций, километрах в трех выше переправы, располагался целый артдивизион противника. Место заняли идеальное – господствующая высота. Обстреливали немцы методично, по часам. Утром утюжили прибрежную пойму и подступы к реке, а ближе к вечеру принимались за дальнюю дорогу, входившую в село с северо-востока. Снарядов не жалели, использовали и гаубицы, и легкую артиллерию, но само село во время обстрелов старались не трогать. Кроме одного расчета. Как уже рассчитали в роте, судя по калибру, стрелял один и тот же расчет. Неугомонные оказались, сволочи: то средь бела дня, то в обед начнут палить. И все без разбору, что по позициям, что в село запустят свою смертоносную посылку. До невозможности обозлила всех в роте эта сволочная гаубица.

Очередной стодвадцатимиллиметровый «чемодан» угодил во двор ближней от берега, с правого края, хаты. Камышовую крышу точно ветром снесло. Тут же, разом, сложило вразлет от воронки саманные глиняные стены. Точно костяшки домино, упали друг на друга. Заодно силой взрыва вырвало несколько фруктовых деревьев.

– Вот гады, – выругался Зайченко. Увидев результаты попадания, он остановился и выпустил из рук бревно. Попов не удержал его в одиночку и уронил ствол на землю. Следом шли Бондарь с Аникиным. Они налетели на впереди идущих, с ходу шибанув Зайченко на манер тарана. Тот кувырнулся вперед, с матерной руганью покатившись вслед за упавшим бревном.

– Так тебе и надо, недотепа, – выругался Бондарь. – Нечего под ногами путаться.

– Так это… Богдан Николаич… – оправдываясь и отряхиваясь, поднялся Зайченко. – Вы ж видели, что эти фрицы творят. Прям по селу лупят, мать их.

– Слышь, Зайченко, – осадил его Аникин, – ты думаешь, один тут такой сердобольный, а остальным наплевать? Лучше умолкни. От истерики твоей толку мало. Лучше деревяшку свою в зубы хватай и бегом тащи к траншее. По ходу, они сейчас на позиции огонь перекинут.

– Так я понимаю, товарищ командир, – не унимался Зайченко, в то же время, уже отряхнувшись и не обращая внимания на матерящегося Попова, ловко подхватив уроненное бревно, – только жалко людей. Там же, в хатах этих, остались только деды древние да молодки несмышленые. А эти гады лупят по ним… У них че, и наводчиков нет?

– Ага, тебе бы только про молодок и думать. Да про таких, чтоб несмышленее были, – мрачно заметил Бондарь. – Когда несмышленые, так оно проще добиться от них чего хошь. Так, Зайченко?

– Да будет вам, Богдан Николаич, – запунцовел Зайченко.

– Давай двигай. Много рассуждаешь. С тобой мы ни черта не успеем. А нам до ночи нужно блиндаж сварганить, – сердито произнес Аникин.

На этот раз Зайченко не стал продолжать и молча потащил бревно с такой скоростью, что Попов едва за ним успевал.

Зайченко скатился в окоп с такой скоростью, как будто за ним гнались все черти ада. Прыгая, он чуть не сбил с ног Попова. Грохнувшись на ящик от снарядов, отирая пот грязным рукавом своей телогрейки, он шумно, с уфами, выдыхал воздух.

– Ты чего, очумел? – разразился бранью Бондарь. – Скачешь как сайгак.

– Че случилось-то? – отозвался Аникин, откладывая в сторону саперную лопатку. Он как раз доделал выступ бруствера.

Зайченко понемногу приводил дыхание в порядок.

– Так это… товарищ командир. Чуть не нарвался… на этого… – Зайченко все не хватало воздуха. Он мотнул головой и словно ухватил губами нужное слово. – На замполита… мать его… От штаба как раз двигаю, а он – навстречу… А тут как раз гаубицы. Как вдарили!

II

Аникин двинул подбородком влево-вправо, крутанул плечами, разминая шею и плечевые мышцы.

– Ты, Зайченко, ответь мне, какого черта тебя возле штаба носило? Тебя куда посылали?..

Зайченко тут же изобразил виноватую мину.

– Так это, товарищ командир… Я в деревню-то и шел… Обязательно сейчас сгоняю. Пулей… Артиллерия, мать их, смотрите как жарит.

– Врет он все, товарищ старшина, – с завистливой досадой откликнулся Попов. Он не отрывался от своей лопатки, с силой вгрызавшейся в смерзшуюся глину.

– Известно, чего в штаб его понесло, – продолжал Попов, надсадным хрипом сопровождая каждый удар лезвия лопатки в глину. – Нинку ему захотелось увидать. Да только, Зайченко, зря ты разеваешь роток на этот кусок. От этого куска комбат питается.

Зайченко злым прищуром окинул Попова.

– А это вас, товарищ боец, не касаемо. Так что лучше молчал бы, Попов… а то будет твой роток щас кровью харкать.

– А ну, заткнулись оба! – гаркнул Аникин. – Рядовой Зайченко, быстро лопату в зубы взял и принялся землю грызть. Под блиндаж место готовить. Ясно тебе?

– Так точно, товарищ командир! – по полной форме отчеканил Зайченко и тут же, демонстрируя запредельное усердие, принялся ковырять глину. При этом хитрющая его физиономия не скрывала всяческое самодовольство.

– Там это, товарищ командир… – продолжил Зайченко. – Пригнали команду новую. Похоже, что штрафники. Для форсирования, говорят, их готовят. А пока где-то здесь, в селе, размещают.

– Какие еще штрафники? – отмахнулся свободной от бревна рукой Аникин. – Где это ты видел, чтобы штрафных в селе размещали? Никогда такого не бывало.

– Вот-вот, – с готовностью подхватил Зайченко нить разговора. Он сразу смекнул, что новость о штрафниках старшину Аникина заинтересовала.

– Я и сам смотрю, товарищ командир, какие-то эти «шурики» странные, – развивал тему Зайченко. – Вооружение у них – ну чисто парашютно-десантные войска. И почти все – сплошь немецкие трофеи. Даже гранатометы есть… ручные… ну эти, как их… – Зайченко даже высвободил руку, чтобы потереть свой бритый грязный лоб. – Такие, со щитками защитными.

– Панцеры, что ли? – уточнил Попов.

– Ага, точно! – согласился Зайченко. – Они самые – панцерные шреки [1], мать их. И пулеметы у них – тоже немецкие. Осталось только в форму фашистскую переодеть.

– Ну ты, слышь, – одернул его Бондарь, осторожно оглядываясь на командира. – Удумал чего! Языком поменьше работай, а конечностями побыстрее перебирай.

– А что я сказал, товарищ командир? – заголосил Зайченко. – «Шурики» – они ж и есть изменники родины. Им как раз форму вражескую и надевать.

Короткий хлесткий удар в ухо свалил солдата с ног. Падая, Зайченко выронил бревно из рук, и другой его конец взбрыкнул, откинув Попова в сторону и чуть не свалив того на землю.

III

В момент удара Аникин даже не выпускал свою ношу из левой руки. Все ожидали, что расправа над Зайченко продолжится. Но старшина только мотнул на ходу головой в сторону ползающего по земле и держащегося за ухо Зайченко.

– Подымайся, да поживее! – как ни в чем не бывало произнес Андрей.

– Что тут, что происходит?! – Скрипучий, неприятно резкий голос замполита раздался неожиданно для всех. И сам он вдруг возник из-за солдатских спин. Всегда, черт его дери, падает как снег на голову.

Вот уже сутулая, худющая фигура замполита нависла над ползающим по брустверу свежевырытой траншеи солдатом.

– Аникин, это ваше отделение? Вы мне ответите за ваши действия! – Замполит с ходу перешел на крик. От этого его срывающийся голос делался еще непереносимее. – Рядовой Зайченко, что здесь происходит?

Стоявшие рядом помогли Зайченко подняться. Тот еще не пришел в себя после командирского нокдауна.

– Я же… ничего такого… – виновато и растерянно лепетал Зайченко, держась за покрасневшее и распухшее ухо. – Товарищ лейтенант, так это… бревно… Неудачно…

– Руки у него не оттуда растут, откель требуется, – убедительно пробасил Бондарь. – Споткнулся и кувырнулся наземь, а тут бревнышком его слегка и тюкнуло. Но ничего, до свадьбы заживет. Правда, Зайченко?

В вопросе Бондаря прозвучал такой недвусмысленный угрожающий намек, что Зайченко тут же с готовностью закивал.

– Правда-правда, товарищ замполит. Сплоховал я с бревном.

– Разберемся, что за бревно, – обернувшись к старшине, проговорил лейтенант. Лицо его, точно обтянутое пожухлым пергаментом, стало совсем желтым от злости. – Аникин!

– Слушаю вас, товарищ лейтенант, – с готовностью на грани издевки тут же отозвался Андрей.

Замполит даже не сдерживал расползшегося по его желтому лицу раздраженно-кислого выражения.

– Командир батальона срочно вызывает вас в штаб. Ни минуты промедления!

– Э, товарищ замполит, сейчас не треба идти, – возразил лейтенанту Бондарь. Разогнув спину, он указал своей ручищей в сторону артобстрела. – Побачьте, шо робыться, – добавил Богдан. – Щас спуск к реке снарядами накроет.

– Отставить разговорчики! – чуть не до визга дойдя, оборвал Бондаря замполит. – Аникин, вы слышали приказ?! Сро-очно к ротному!

– Есть – к комбату! – без всякого выражения откликнулся Андрей и, козырнув, тут же сорвался с места.

IV

Сопроводительные реплики лейтенанта Шанского или Воблы, как прозвали его ротные острословы, Андрей уже не слышал. Слова его потонули в грохоте приближавшихся взрывов. Нагнувшись, придерживая ППШ правой рукой за ствол, Аникин побежал вдоль грунтовой, в грязь превращенной дороги прямиком к селу. Немцы переносили стрельбу ближе к берегу, и снаряды грозили вот-вот накрыть этот участок низкого, пойменного ската к пологому левому берегу Днестра.

Солдаты побросали свои бревна. Все с нескрываемой тревогой наблюдали, как к постепенно уменьшающейся фигуре их командира отделения приближаются взрывы.

– Чего стали?.. Быстро все за работу. Блиндаж еще не достроен!.. – с места в карьер попытался скомандовать замполит. Но истерически исторгнутый Воблой приказ был так единодушно проигнорирован, что лейтенант, осекшись и захлебнувшись в собственной желчи, молча спрыгнул в окоп, из-за бруствера глянув туда, где наперегонки с немецкой артиллерией соревновался Аникин.

Вот очередной земляной фонтан взметнулся вверх метрах в двадцати от старшины. Тот как подкошенный рухнул и вжался в ложбинку. Надо ж этой ложбинке в нужный миг в нужном месте как раз оказаться! Хотя это со стороны, тем, кому невдомек, могло так показаться, что, мол, это ложбинка старшину нашла. На самом деле Андрея на встречу со спасительной выемкой в днестровской земле толкнули везение и наитие. Укрыла его всего лишь на несколько секунд, пока осколки летели и осыпался град глинистых комьев.

Чутьем, отточенным за сотни проведенных на передовой дней и ночей, угадал долю секунды, когда надо подняться и снова опрометью броситься вперед, по подсказанной тем же солдатским чутьем траектории.

Почти все из отделения уже перебрались в спасительное укрытие траншеи. Только Зайченко, как завороженный, торчал на поверхности, среди брошенных досок и бревен.

– Во дает командир! – проговорил он. – В догонялки с немецкой артиллерией.

– Слышь, ты, дубина, бегом в траншею! – дернул его за сапог Бондарь. – Тебе все игры… Тут сама костлявая за командиром скачет.

– Оно понятное дело, – скатываясь вниз, согласно кивнул Зайченко.

– Тебе-то теперь, знамо дело, понятно, Зайченко, – отозвался кто-то с правого фланга траншеи. – Командир-то тебе здорово мозги вправил. Чтоб не шастал где не надо.

– А ударчик у старшины хорош. Вишь как его с правой свалил.

– Да уж, по части челюсти лучше со старшиной не связываться.

– Видать, и правду говорили, что он сам.

– Что сам?

– Ну, из штрафников. Из «шуриков», значит.

– А-а… – очухавшись, растянул Зайченко. – Так вот чего он так взъерепенился? Так значит, командир наш тоже из искупивших.

– Ну и что? – вдруг схватил его за грудки Евменов и тряхнул что есть силы. – Дурачок ты, Зайченко. Я, к примеру, тоже из искупивших. Так я кровью свою вину смыл. Ты хочешь сказать, что ты лучше меня боец? А ну, говори!

– Не, это… нет… – залепетал уже совсем испуганно Зайченко. – Не лучше.

– То-то же! – хмыкнул сержант и отпустил растерявшегося солдата.

– Да, Зайченко, ты уже второй раз за десять минут бревно из рук выпускаешь, – посмеиваясь, заметил Евменов. – Цепкости у тебя, Зайченко, нет. Руки дырявые, хе-хе. Где уж тебе Нинку ухватить?

Аникин, казалось, уже пересек линию, по которой выстраивали свою гибельную цепь наводчики немецкого орудия. Вдруг мощный взрыв вырос прямо посреди дороги, заслонив от сидевших в траншее фигурку командира.

– Накрыло! – не сдержавшись, выкрикнул Зайченко. Бондарь молча, со злобной досадой, ткнул его под ребра кулачищем. Отсюда действительно всем показалось, что взрыв должен был задеть бегущего.

Но вот глина опала, и в облаке бурой взвеси все увидели, что бежевое пятно выцветшей кацавейки старшины Аникина приближается к сельским хатам.

Картина эта вызвала в траншее рев нескрываемого восторга.

– Вот молодца!

– Обломилось костлявой в жмурки с командиром играть!

– Не на таковского напала!

Бондарь один старался сохранить подобие сдержанности, хотя и его распирало от радости.

– Ну че разорались? Чай, не на футболе…

Траншея действительно напоминала в этот момент трибуну ЦСКА сразу после результативного сольного прохода форварда красно-синих. Даже Евменов, молчаливый и неулыбчивый, потеплел взором, и в уголках его глаз подобием улыбки собрались лучики морщин. Только на желчном лице замполита сохранялось то же выражение брезгливой недужности. Действительно, будто присохло оно к его вяленой физиономии. Но на лейтенанта в этот момент никто не обращал никакого внимания.

V

Комбат, несмотря на свой простуженный и усталый вид, встретил Аникина на пороге отведенной под штаб хаты.

– Ну ты даешь, чертяка! Не мог переждать пяток минут? – приветив, добавил он. Доложили капитану или сам он видел футбольный прорыв Аникина через артобстрел к селу, Андрей выяснять не стал. Его беспокоило, что отделение до сих пор оставалось в траншее, что называется без крыши над головой. Поскорее хотел Андрей выяснить, зачем его звал командир батальона, и быстрее вернуться к своим. Оно понятно, ребята надежные и сами от работы волынить не будут. Один Бондарь чего стоит! Да только под личным присмотром дело спорится быстрее и спокойнее.

– Велено, товарищ капитан, явиться безотлагательно, – без всякого панибратства отчеканил Аникин. – Потому и не счел возможным… пережидать.

Комбат, пропуская старшину в низенькую, но опрятную, выкрашенную белой известью комнату хаты, тяжело вздохнул.

– Это от замполита приказ такой получил? – В вопросе капитана прозвучало недвусмысленное раздражение.

«Видать, наша Вобла уже и капитана допекла», – подумал Андрей, стремительно проходя внутрь.

Там, уже в несколько слоев спеленав воздух сиреневым дымом от самосада, скучились вокруг застеленного чистой скатеркой стола ротные и взводные. Никого из командиров отделения Аникин не приметил. Во главе стола, возле стула, который, видимо, предназначался самому комбату, восседал собственной персоной начальник штаба полка майор Дедов.

Несмотря на дымовую завесу и загромождение воинским командным составом, в самом облике чистенькой, опрятной комнатки неуловимо чувствовалось деятельное участие аккуратной и нежной женской руки. А вот и разгадка волшебства. Явилась, так сказать, сама собой. Не успел Аникин поздороваться с присутствующими, как вошла в светелку Нина, ротный санинструктор. Невольно Андрей на миг забыл о только что пережитой смертельной опасности, словно окунулся с головой в исходившее от нее сияние. И дело было не только в самоваре, который она уверенно держала в своих нежных белых ладошках.

Натертый до медно-солнечного блеска, он словно разогнал табачную пелену и озарил всю комнатку сверканием своих крутых боков. И вся она, такая же крутобокая, аккуратная в своей отутюженной гимнастерочке, с неизменной улыбкой на по-деревенски простом, но удивительно добром девичьем лице, выглядела так лучезарно, что вся солдатская братия невольно прищурилась от восхищения и удовольствия ее лицезреть. Что ж, в этот момент Аникин вполне понимал, почему тот же Зайченко мимо штаба неизменные крюки выписывал.

– Нинка, ты это… самовар-то поставь и ступай, – с какой-то неясной тоской проговорил ротный, тяжело вздохнув и закашлявшись. Точно и сам понимал, что сокровище ему досталось чересчур драгоценное, и каждый из сотни одичалых, загрубевших бойцов его роты на Нинку зарится и в грешных снах ее видит. Но это еще полбеды. Как сразу смекнул Аникин, тоску на ротного больше нагоняли частые визиты начштаба майора Дедова. Этот пялился на санинструктора в оба масленых глаза. Ходили по роте слухи, что он уже предлагал перевести ефрейтора Хмелеву с повышением в звании в медсанбат, который размещался неподалеку, в селе Коротном, вместе с командованием полка.

VI

– Слушаюсь, товарищ капитан! – игриво ответила Нинка, ловко повернув свои пышные бедра и щелкнув каблучками сапог. Среди собравшихся прошел гул несдержанных восхищенных междометий.

– Ладно, зрители, не кино сюда пришли смотреть, – резко оборвал сеанс капитан. – Вот, товарищи бойцы, старшина Аникин, командир третьего отделения третьего взвода. Демьяненко здесь? А то накурили так, что хоть топор вешай…

– Так точно! – раздался из задымленного угла низкий, хриплый голос взводного, непосредственного командира Аникина.

– Вот и ладненько. – Встряхнувшись, капитан вновь обрел свойственную ему жесткость в интонации и движениях.

– Насчет пополнения нашего все в курсе? Из штрафной роты, прибывшей вчера в расположение полка, в наше распоряжение передана группа бойцов. Прибыли они прямо из Одессы, участвовали в освобождении города. Видали этих архаровцев?

– Видали, товарищ командир. Такого оружия у нас в жисть не бывало… – снова проговорил старший лейтенант Демьяненко. – Нельзя ли нашу огневую мощь усилить?

– Погоди, Демьяненко! Нашу мощь и усиливают. Только за счет оружия и приданных к нему штрафников. По замыслу командования полка, эти группы на разных участках первыми пойдут на форсирование реки и попытаются закрепиться на правом берегу. Ясно?

Теперь вопросов ни у кого не возникло. Ситуация окончательно прояснилась. Аникин сразу смекнул, о ком идет речь. Пополнение, о котором говорил комбат, Андрей успел хорошенько разглядеть, подходя к хате, в которой расположился штаб батальона. Бойцы, численностью до двух отделений, кто лежа, кто сидя, расположились прямо во дворе штаба. Тут же обустроили себе становище: накидали досок, сена.

С оружием, в отличие от обычных частей, никто из них не расставался. Такого, чтоб собрать винтовки в «шатер», и в помине не было. Каждый со своим, и почти все – с трофейным, немецким. Чего только Андрей тут не увидел! Крупнокалиберные МГ на сошках, те самые гранатометы со щитами, – «панцер-шреки», которые так поразили Зайченко, – несколько противотанковых ружей, автоматы. Набрали же где-то «шурики» такую уйму оружия!

Немецкие пулеметы, гранатометы и прочие трофейные фашистские «стрелялки» высоко ценились в войсках. Андрей хорошо помнил из своего штрафного прошлого, что мало-мальски ценные трофеи у выживших после очередного боя «шуриков» сразу изымались особистами. Взамен штрафникам раздавали старые трехлинейки. Слыхал он, что иногда вообще ничего не выдавали. «Сами добудете, в бою…» За все время, что Андрей находился в штрафной роте, с ним такого не случалось, но рассказывали…

Отсюда вполне объяснимая, почти мальчишеская жадность, которую вальяжно расположившиеся во дворе штаба батальона воины проявляли к стреляющим изделиям. В первую очередь по этому Андрей сразу понял, что перед ним штрафники. И еще – по неуловимо ощущаемой, точно разлитой в воздухе, атмосфере отчаянной бесшабашности, исходившей от всей этой группы.

– Эй, старшина, курева не найдется? – не меняя своей по-султански возлежащей позы, бросил шагавшему Аникину один из группы – здоровенный детина с наглой, точно гвоздиками прибитой к лицу ухмылкой.

– А ты метнись по-быстрому, может, и повезет, – приостанавливаясь, откликнулся Андрей.

Спросивший, тут же забыв про свой гонор, с готовностью вскочил с места и быстро подбежал к старшине. Развязав кисет, Аникин щедро отсыпал ему табаку-самосада.

– Не шибко бегаешь, – с доброй иронией произнес Аникин.

– Да уж, товарищ старшина, за тобой точно не угнаться, – подхватил штрафник. – Уж ты горазд бегать. Мы тут всем отрядом переживали.

– Ну вот, табачком теперь нервишки и успокоите, – ответил Аникин и, попрощавшись, направился к поджидавшему его на крыльце хаты комбату.

VII

Зайченко и тут в чем-то оказался прав. Отряд штрафников действительно планировалось использовать на манер десантников. Только их высадка должна была пройти без всяких парашютов, а на лодках, плотах и прочих плавсредствах. Потому как не с воздуха, а по воде. Срочность и экстренность приказа, доведенного в батальон лично майором Дедовым, сразу создала вокруг вновь прибывших ореол некоего геройства.

Все в батальоне, и в первую очередь командиры подразделений, прекрасно понимали, что эта горстка проштрафившихся, до зубов вооруженная трофейным оружием, практически обречена. По данным разведки, фашисты возвели на правом берегу настоящую неприступную цитадель. Мало того что артиллерия и минометы, еще и эшелоны траншей и окопов, связанных между собой переходами, со всем фортификационным фаршем, на который немцы были большие мастера, типа бетонированных дотов и усиленных пулеметных гнезд.

На днях, как сообщил Демьяненко, пригнали еще подкрепление, усилив передний край береговой линии. И еще снайперы… Вот и лезь после этого на рожон: сначала две сотни метров по водной глади реки и, как на блюдечке, в качестве мишени для сотен огневых точек, которые бьют сразу с нескольких холмов, венчавшихся господствующей высотой – Пуркарским плацдармом. А потом, если случится чудо и доберешься до правого берега, карабкайся на трехметровый обрыв под шквальным фашистским огнем, зубами, чем хочешь, цепляйся за сантиметры днестровского песка, пытаясь создать пятачок для будущего плацдарма.

С одной стороны, хорошо, потому как не надо лезть самому и гнать своих подчиненных на верную гибель, в эту мглисто-зеленую реку. А с другой… Невесело становилось на душе, когда глядел на тех, кому суждено было совершить эту работу за тебя.

Исходя из важности предстоящей боевой задачи, командование и приняло решение не отбирать у штрафников трофейное оружие, а оставить как есть. Пусть против фашистов их же огнем воюют.

Время самой переправы держалось в тайне. По крайней мере, ни комбат, ни майор Дедов об этом ничего не сказали. Зато почти сразу выяснилось, зачем в штаб было приказано явиться Аникину. Отряд штрафников прикомандировали к третьему взводу, командир Демьяненко получил приказ обеспечить вновь прибывших довольствием и разместить на ночлег. А отделению Аникина было поручено оказать штрафникам-десантникам всяческую поддержку в подготовке к форсированию: раздобыть какие остались в селе лодки, помочь в сколачивании плотов, в кратчайшие сроки, с привлечением местного населения, провести разведку подступов к воде, выбрать и наметить наиболее удобные и скрытные.

– Все ясно, товарищи командиры? – обрадованно подытожил комбат, стукнув по столу обеими ладонями.

– Не совсем, товарищ капитан, – поднялся со своего пятачка на длинной лавке Аникин, не обращая внимания на то, как заскрипел зубами и зашикал на него Демьяненко.

– Слушаю тебя, старшина, – устало отозвался комбат.

– Не совсем понятно, в каком качестве нашему отделению с отрядом этим нянчиться. У них наверняка свой командир имеется. Они своего командира слушать должны. А мы в роли кого? Воспитателей старшей группы? У нас позиция не оборудована…

Комбат помолчал несколько секунд, с прищуром внимательно разглядывая Аникина. Как будто нелегко ему это было сделать сквозь клубы никотина, которые стали еще гуще.

– Ему, видите ли, не совсем понятно… Слышь, Демьяненко, и где ты такого старшину сыскал непонятливого?

– И все же, товарищ капитан, насчет поддержки уточнить необходимо.

– Верно говорит старшина, – вдруг вступил в разговор молчавший до этого майор Дедов. – В группе на время передислокации назначен старший. Сержант Колышкин. Сам исполнительный, но на половину отряда влияния почти не имеет. Контингент сборный, сложный. После штурма Одессы из шестисот с лишним человек штрафной роты осталось в живых чуть больше ста, треть в госпиталя отправлены. Вот и этих командир, – майор кивнул головой в сторону окна, – убит. Тут надо четко решить, товарищ комбат, и командование подразделением положить в одни руки. А то старшина со своими людьми пойдет штрафникам помогать, а те пошлют его подальше правого берега. И будут правы. Поэтому считаю необходимым, Макар Степаныч, на время пребывания в расположении батальона отряд перевести в оперативное подчинение кому-то из ваших командиров.

Комбат хмыкнул и, метнув в сторону Аникина совсем прищуренный взгляд, кивнул головой.

– Хорошо, – словно бы нехотя, но принимая правоту доводов, произнес он. – Думаю, коль скоро на довольствие поставлены наши штрафнички в третий взвод, то пусть Демьяненко ими и командует.

– Товарищ капитан! – вскочил с места взводный, исподволь грозя Аникину кулаком. – Да у меня взвод не обустроен… Где тут еще с этими гавриками возиться?

– Да ты не боись, старшина, они ребята неприхотливые, – с юмором возразил Дедов и вдруг, уже без всякого веселья, добавил: – И прям у нас какими-то сиротами беспризорными отряд выходит. Нехорошо получается. Они ведь не сегодня завтра на тот берег полезут. Сами должны понимать. Ведь вместо вас полезут.

– Мы, товарищ майор, за чужое геройство не прячемся и медальки чужими руками на грудь себе вешать не привыкли, – вдруг веско произнес Аникин. – Если прикажете, сегодня пойдем через реку.

– И прикажу! – взъярился вдруг майор. – И пойдете!

В течение мига тягостной тишины он взял себя в руки и, уже усевшись, более спокойным тоном произнес:

– Пойдете, можешь не беспокоиться. Только позже. А первыми – вот они пойдут.

Он снова кивнул в сторону окна и тут же отчеканил, будто подвел черту, за которой уже не могло быть никаких рассуждений:

– А с оперативным подчинением, Макар Степаныч, решим так. Командиром прибывшей группы на время подготовки к форсированию Днестра назначается командир отделения третьего взвода старшина Аникин. Пусть со штрафниками умничает.

VIII

Принятая Аникиным команда оказалась на удивление покладистой. Тут же, за плетнем хаты командного пункта, комбат провел на скорую руку построение штрафников и представил им Аникина в качестве командира отряда.

Андрей, не откладывая в долгий ящик, обрисовал план действий на ближайшие часы. Он с ходу решил взять жесткий, не терпящий возражений тон. На все его команды и короткие, как солдатский отдых, распоряжения испытуемые отреагировали в высшей степени адекватно, то есть молча. До позиции аникинского отделения добрались строем и без пререканий.

Причина такого послушания выяснилась скоро. Как объяснил по дороге Аникину старший группы, – тот самый сержант, который просил табачок, – «крепко хлопцы намаялись». Сержанта звали Трофим Нелядов, а товарищи именовали проще – Трошкой. Для своего недюжинного роста, который обычно предполагал отсутствие тяги к болтливости, Трошка оказался на редкость говорлив.

Словно какую-нибудь деревянную детскую игрушку, он тащил на плечах немецкий пулемет МГ с полностью снаряженной лентой. Еще две заполненные ленты крест-накрест опоясывали его мощный торс. Несколько коробок с патронами к пулемету угадывались в вещмешке по характерному металлическому позвякиванию, которое раздавалось при каждом шаге. При этом он даже не запыхивался и без всякой одышки продолжал тараторить.

Подходя к пойме, Андрей уже знал о тяжелых штурмовых атаках Одесского побережья в районе порта Южный, почти на две трети сокративших личный состав отдельной штрафной роты N-ской дивизии, о не менее тяжелом пешем марш-броске почти в сотню километров, в который отправили штрафников, так и не дав им после взятия порта и суток на передышку. Также Андрей оказался посвященным и в то, что, несмотря на практическое отсутствие передышки, этот самый Трошка сумел сыскать в пригородной слободке под Одессой, как он выразился, «дивную морячку с формами», и, более того, даже с ней, по выражению Трофима, «сговориться» и выполнить уговор так, что «морячка осталась довольна. Была как спасшаяся на берег после шторма».

Этот Трошка явно ходил не только в старших группы, но и в штатных ее балагурах. Это сразу стало понятно по репликам и шуткам, которыми тут же отозвались на захватывающий Трошкин рассказ его товарищи.

– Слышь, Троша, баркасом тебя не придавило? Во время шторма-то? Уж больно у той морячки корма была широкая…

– Не, он, видать, ее крепко за штурвал держал… Так, Трошка? Двумя руками? Или еще и зубами вцепился?..

– Ты в фарватер-то хоть попал? Или на мель наскочил?

– Зубоскалы! – по-доброму отозвался на эту волну насмешек Нелядов, не поленившись перед тем дать тумака одному, что подвернулся поближе.

– Да уж! – хмыкнул Аникин, развеселившись. Похоже, что компанию ему в подчинение препоручили нескучную. Отойдут с дороги, того и гляди устроят цирк с фейерверком.

– Шторм, говоришь… – стараясь сохранить серьезность тона, заметил Андрей. – Когда ж ты успел? Сам же говорил, что отдохнуть времени не было.

– Так-то ж на передышку времени не было, товарищ старшина, – эмоционально подтвердил сержант. – А я ж без роздыху. Морская наука, она… у-ух!..

Не найдя нужного слова, чтобы передать энергозатратность и напряжение морской науки, Трошка увел смысл своего высказывания в бездонную глубину старого как мир русского междометия.

– Неужто, Трошка, морская болезнь тебя подкосила? – не унимался чей-то озорной голос. – Ох и сильно, видать, заштормило тебя на твоем баркасе широкопалубном. Ноги-то до самого Днестра старшой наш еле тащил.

– А окромя морской, никаких болезней русалка морская тебе не подарила? – тут же подхватили тему с другого края. – Ты смотри, Трошка. В Одессе чего только немчура с румынами не оставила.

– Тьфу на вас! – сплюнув в сердцах в сторону шагавших, разозлился Трофим. – Самих просто завидки берут, что я Марину встретил, а вам только тушенка трофейная да конина французская достались.

Тут же, повернувшись к Аникину, он с жаром принялся живописать, какие трофеи, в смысле жратвы, достались выжившим после кровавого штурма Южного порта и верфей.

– У нас еще с собой осталось… кой-чего… – заговорщицки подмигнул сержант. – Так что ребята твои довольны останутся. Даже ягоды эти, как их… А ну, подскажи, братва, как кличут черные эти, ну, макаронники их жрут постоянно…

– Маслины, – с готовностью подсказали из строя.

– Во-во, маслины, – кивнул Трошка, поправляя на плече пулемет. – Точно патрон. И на вкус – точно маслом обмазан машинным. А потом ничего, привыкаешь. Особенно под коньячок фрицевский. Верно, Яша?

Он обратился к тому самому штрафнику, который минуту назад попал под горячую руку. Яша молча изобразил на своем изможденном лице вымученную улыбку, обнажив при этом целый ряд вставных золотых фикс.

– Ишь какой у нас ослепительный, – за старшего пояснил Трофим. – Как улыбнется, девки за километр удирают.

– Ага, на ощупь ослепленные улепетывают, – сострил тот, что шел рядом с фиксатым.

– А ты, Крендель, не умничай, – тут же среагировал Трошка. – Яшка вон твой вещмешок тащит, хотя конины вы намедни одинаково вылакали.

– Да где одинаково, Трофим! – искренне возмутился тот, кого назвали Кренделем. – Яшка после трех глотков отрубился, а мне еще пришлось весь котелок добивать.

– Это каких еще таких трех глотков?! – крикнул Яшка в свой черед.

Доказать свою правоту ему не дал Аникин. Почувствовав, что пришла его очередь встревать в дискуссию, он вновь взял жесткий командирский тон:

– Ладно, моряки-подводники! Вам бы только баркасы править по коньячным волнам. А посему хорош спорить. О завтра думать надо. Днестровской водицы много, всем нахлебаться хватит.

IX

А смекалки штрафникам действительно было не занимать. Только наклон она имела в одну сторону: чем бы поживиться. Сразу по прибытии к траншеям Аникин опять провел построение. Его отделение, все девятеро, выстроились отдельно, через траншею, напротив штрафной группы. Провели перекличку. Учитывая марш-бросок, Андрей предложил составить из числа вновь прибывших группу добровольцев из пяти человек. Они должны были отправиться в село на поиски досок, бревен и всего прочего, что держится на воде.

С десяток грязных, заросших щетиной вояк тут же вызвались. Трошка был среди них. Переглянувшись с товарищами, он тут же предложил Андрею осмотреть разрушенные взрывами дома на предмет заборов, плетней и деревянных балок. Аникин сразу учуял, куда ветер дует.

Вопрос о возможном использовании материалов из разрушенных домов комбат лично решал с сельчанами. Старики указали хаты, откуда можно было взять плетни и заборы. Многие из сельчан сами взялись помогать солдатам. Кто-то выделял древесину из уцелевших после суровой зимы запасов. Были даже такие, кто разрешал спилить на плоты черешни или вишни из собственного сада.

В тоне, которым Трошка заговорил о разрушенных хатах, запахло мародерством. Насчет этого приказ по батальону был непререкаемо суров: за малейшие факты такового – расстрел на месте. Аникин, зная о нравах, царивших в штрафных подразделениях, решил не искушать судьбу и не испытывать темные инстинкты. С них хватит и того, что ждет впереди.

– Предложения здесь озвучиваю я, товарищ сержант, – оборвал его нескончаемый речевой поток Андрей. – Я отберу пять человек, они пойдут со старшим сержантом Бондарем и рядовым Зайченко. Туда, куда укажут. В стороны не шастать. Ясно?

Аникин решил пойти на хитрость, чтобы подстраховать себя.

– Вы прошли маршем около сотни километров. Вам требуется отдых. Вам нужно привести себя в порядок… – начал Аникин. – Как известно, пехота – царица полей и в плане пеших многокилометровых прогулок будет повыносливее. Кто из бывших пехотинцев? Шаг вперед!

Вышли шестеро. Ни Трошки, ни его дружков-остряков среди них не было. Обычные парни, видно, что в штрафную угодили из строевых частей. «Что ж, – подумал Андрей, – вполне достаточно». Похоже, план сработал. Андрей рассудил просто. Надежнее будет, если в село под началом Бондаря отправятся штрафники не из бывших уголовников, а армейские. Однако устраивать допрос вроде «как ты попал в штрафную и за что?» Аникин ни за что не хотел. Он прекрасно знал, что в самих штрафных ротах разговоры об этом вести не принято. О провинностях и преступлениях, за которые солдат загремел в штрафную, как правило знали командир роты и офицер-делопроизводитель. Конечно, уголовники на общем армейском фоне выделялись, но сейчас, второпях, разобраться, где бывший зек, а где армейский, было трудно. Вот Андрей и пошел на хитрость, придумав вопрос с пехотой. Уж наверняка из четырнадцати кто-то да окажется из бывших пехотинцев. Расчет Аникина оправдался, да еще с лихвой.

– Богдан Николаич! – окликнул старшину Аникин.

– Я, товарищ командир!

– Принимай команду. Подымитесь в село, к деду Гаврилу. Помнишь, Богдан Николаич, где старик обитает?

– А як жешь! Хибо его подвал можно забуть?

Услышав про подвал, Трошка тут же взвился на месте.

– Товарищ старшина! А как же мы? Я ж доброволец в команду!

– Отставить истерику, сержант. Остальные приступят к водным процедурам и будут готовиться к ночлегу. Кто жаловался, что хлопцы намаялись?

Известие о помывке оживило штрафников. Сразу пошли разговоры о недельной грязи и вшах и о том, что хорошо бы постираться. Уже и Трошка не особо рвался в группу заготовителей.

Помывочную разработал старший сержант Бондарь, он же ее и сколотил во дворе хаты, где разместилось ротное начальство. Собственно, это была дощатая кабинка на манер тех сооружений, куда обычно на селе ходят до ветру. Тут же, в огромном чугунном котле на костре, грели воду, набранную из колодцев, разводили ее в дубовой бочке из-под вина ведер на пятьдесят. Установленная, как памятник чистоте, на уровне потолка кабинки, после нехитрой манипуляции с вытаскиванием деревянной втулки она давала внутрь струю чистой горячей воды. Вскоре другие роты и даже отдельные взводы соорудили у себя бочковые душевые по такому же принципу.

В первой роте, не сообразив что к чему, затеяли банный день средь бела дня. Дым от костра привлек внимание фашистского гаубичного расчета. Ветра не было, и ровный столб дыма, вертикально поднявшийся на северной окраине села, стал идеальным ориентиром для немецких корректировщиков огня.

Выстрелы, пущенные один за другим, накрыли мывшихся, оставив от целого отделения мокрое место. После этого комбат строго-настрого приказал баню устраивать только по ночи, а котел для нагрева воды прятать за хатой или прочими постройками, чтобы пламя в темноте не было видно с того берега. Все эти меры безопасности Аникин не поленился довести до штрафной группы.

– Что касается воды наносить, дров наколоть и костер раскочегарить, это ваша забота.

– Не извольте беспокоиться, товарищ старшина! – обрадованно отозвался за всех оставшихся Трошка. – Сделаем в лучшем виде. Потому как неделю не мывшись бродим. Одичали малость. Уж мы в накладе не останемся. У нас не то что тушенка, еще и бутылок припасено несколько. С французской зажигательной смесью.

– Гляжу, запасливые вы хлопцы, Нелядов, – заметил Аникин.

– Война, она такая, товарищ командир. Коли есть момент, лови его. Пей конину, наворачивай тушенку. А то через момент из тебя тушенку сотворят. И не побрезгуют.

X

Чего это Нелядов про тушенку разговор завел? Будто накаркал, напророчил себе и товарищам своим, во что превратятся они во время переправы. Неужто предчувствовал, что здесь, в днестровских водах, застанет его последняя минута, и будет она жуткой, и ярким, кровавым, бурлящим пятном будет неотступно преследовать Аникина, как только, совершенно бесполезно, попытается он следующей ночью закрыть глаза и забыться?

Это кипящее варево красного борща, в которое обратилась гибель Трошки, и Кренделя, и Яшки, и других штрафников, теперь не пускало в кромешную бездну сна, плескалось в мозгу, обжигая сознание. Он был назначен их командиром на время подготовки к форсированию… Андрей пытался что-то предпринять, но приказ комбата был четок и обсуждению не подлежал: реку форсируют штрафные, а батальон прикрывает переправу с берега.

Сразу после бани, устроенной штрафникам, Аникин дал им несколько часов отдыха. Отряд разместили в одной из хат, отведенных третьему взводу. А отделение в это время сколачивало плоты. Блиндаж для аникинских тоже отложили на потом. Сюда пошло все дерево, заготовленное для постройки, а также то, что удалось найти команде Бондаря. Его группа вернулась из села часа через два. Солдатам помогали несколько подростков из местных. Аникин сразу отправил ходивших с Богданом в село штрафников мыться, а добровольцев из числа мирного населения в лице сельской пацанвы снарядил сделать несколько ходок за бревнами и досками, которые бондаревские не смогли унести с первого раза. Это заняло еще часа полтора.

Разместившись в хате, штрафники тут же устроили закусон. Кто-то не дождался ужина и тут же повалился спать, кинув сена прямо на убитый глиняный пол. Аникин, заглянув в хату проверить, как штрафная команда устроилась на ночлег, застал в центре комнаты сидевший под лучиной кружок уминающих тушенку. Вскрывали в два счета трофейные банки трофейными немецкими финками и с лезвия, ловко, кусками, отправляли содержимое в рот. Тут же по кругу передавалась фляжка. Благоуханный спиртово-виноградный запах из фляги распространялся по всему помещению.

– О, командир пожаловал! – бодро, вполголоса, откликнулся Трошка. – Давай, командир, хлебни за нашу победу!

Аникин поначалу хотел отказаться, но потом молча взял протянутую, погнутую и мятую, флягу и сделал порядочный глоток. Словно ароматного огня плеснуло внутрь и растеклось, побежало по всему телу, согревая уютным, солнечным теплом.

– Что, хороша французская огненная водица? На вот закуси! – Трошка, приняв флягу, протянул взамен очередную вскрытую банку.

– Спасибо, водицу не закусываю, – шепотом, но веско проговорил Андрей, утирая усы рукавом кацавейки. – Вы это, Нелядов, тут не сильно рассиживайтесь. И говорите тише. Остальные пусть поспят.

Трошка махнул зажатым в руке измазанным свиной тушенкой лезвием финки.

– Да их не добудишься, хоть из пушки стреляй. Намаялись хлопцы. И мы тоже, командир, вскорости отбой сыграем. Нам еще плоты колотить.

– За это не беспокойтесь, – с заминкой произнес Аникин. – Отдыхайте. Мои парни как раз для вас сооружают водные велосипеды. Для увеселительной прогулки по Днестру.

Слова старшины вызвали шелест смешков и улыбок.

– А ты не промах, командир, – отхлебнув, усмехнулся Трошка. – Свойский мужик. Небось доводилось и кровью искупать?

– Всякое бывало. На то она и война, – ответил Аникин. – Ладно, бывайте! До подъема. Может, несколько часов у вас получится.

– Спасибо, командир. За баню спасибо. Как будто заново народились, всю усталость как рукой сняло. Вот что значит из дубовой бочки мыться!

– Ты теперь, Трошка, совсем станешь дуб дубом, – заметил Яшка. – На переправе и тонуть не будешь, и пули фашистские от тебя будут отскакивать.

– Ладно тебе, остряк! – вдруг тоскливо выдохнул Трошка. – Завтра оно покажет что к чему. Эх, давай, командир, еще по глоточку.

– Не, хорош, – коротко отрезал Аникин. – До завтра.

XI

Минометный обстрел начался еще затемно. Предшествовали ему две зеленые ракеты. Они взвились, одна за другой, в темно-сиреневое небо позади села. По плану, озвученному комбатом, это и стало сигналом к началу операции.

Аникин не спал всю ночь, как и все его отделение. Вязали плоты. Гвоздей почти не было, поэтому в ход шли в основном веревки, вожжи, ремни и прочие крепежные средства. Всего они подготовили пять плавучих площадок, с расчетом на трех бойцов каждая. Лодок в селе не осталось, об этом в батальоне узнали практически сразу после размещения в Незавертайловке. Отступая, фашисты забрали с собой лодки для переправы, а оставшиеся уничтожили. Некоторые из запасливых жителей сберегли у себя деревянные весла. Хотя с приспособлениями для гребли решалось проще: отбирали доски пошире, обстругивали топорами с одного края, чтоб держаться удобно было.

Бондарь смекнул прихватить с собой несколько небольших дубовых бочонков.

– Для плавучей устойчивости, товарищ командир. Катамаран строить будем.

Аникин смекалку старшего сержанта похвалил, а острословы в отделении получили очередную пищу для своих шуточек.

– Богдан Николаич, а чего ж ты со своими подручными не прикатил бочку на пятьсот литров? – шутливо спрашивал Попов, правда с безопасного расстояния. – Взял бы одну из тех, что у деда Гаврила в подвале стоят. Или они полные? Так что ж вы, в столько глоток и не опустошили? Одну хотя бы?

– А на шо мне бочка на пятьсот литров? – не понимая, куда клонит Попов, сердито переспросил Бондарь. – Куды ты ее присобачишь?

– Как куды? – наигранно удивился солдат, накрепко перевязывая перехлест двух бревен. – Так из нее же подводную лодку можно сделать!

В дружном хохоте старшему сержанту ничего не оставалось, как издалека погрозить Попову огромным своим кулачищем.

– Я тебе покажу подводную жись! – проговорил Бондарь. – Тресну раз по ряшке, ты у меня в камбалу превратишься. Зроблю тоби плоскостопие, тильки в районе головы.

– Не, товарищ старший сержант, на это я не согласен, – не унывал Попов. – Хватит того, что у нас в батальоне Вобла имеется…

За судостроительными хлопотами подошло время будить штрафников.

XII

Мероприятие по подъему личного состава отряда оказалось из числа самых трудных. Хата сотрясалась от дружного храпа, и, казалось, саманные стены вот-вот развалятся от воздушных потоков, с шумом вырывавшихся из грудных клеток храпящих штрафников. На крыльце Аникин застал Трошку. Он один не спал, курил самокрутку из самосада, щедро отсыпанного старшиной накануне.

– Будить пора товарищей твоих, Трофим, – сказал Андрей. Но сержант не торопился. Аникин, понимая, чего для того стоят эти минуты, тоже остановился.

– Что, Трофим, сон так и не пришел?

– Эх, старшина, – проговорил Нелядов. – Не охота ночку эту на сон тратить…

Голос его прозвучал как-то незнакомо. Не было в нем ни балагурства, ни гонористости. И особенно слово «эту»… Так он его произнес, с таким смакованием, точно прощался с этим миром.

– Из Твери я, – вдруг произнес он. – Жена и детишки есть. Двое: Стасик и Верочка. И мамка больная. Писем от них полгода нет. А сам я из пехоты в штрафные попал. Затосковал по своим, напился первача, и гаду одному при погонах попал на глаза. Слово за слово, он меня трибуналом стращать, ну я и усугубил это дело, расквасив его сытую штабную рожу. Вот так вот.

Как-то серьезно-серьезно проговаривал он эти слова, точно в них заключалась вся жизнь его и еще что-то самое важное, от чего зависело все его будущее. Андрей тоже закурил.

– А я думал, ты из этих, из лагерей, – произнес Аникин.

– Да ну? – почему-то усмехнулся Трошка. – Да уж, с кем поведешься, того и наберешься… А вообще-то по малолетке в районе меня уважали. Если б мамка вовремя не отдала в ремесленное училище, точно куковал бы сейчас где-нибудь на нарах. Дружки у меня были – ух! Сорви и выкинь. Вон как Яшка. – Нелядов кивнул головой в сторону хаты, из окон которой гремел непрерывный храп. – Этот перо тебе сунет между ребер и глазом не моргнет. Ему и двадцати пяти нет, а дважды сидел, за разбои и грабежи, с тяжкими телесными. Так-то… Хех…

Трошка вдруг усмехнулся каким-то своим мыслям.

– Интересно как-то получается, командир. Я вот тут, на крылечке, вспоминал всего из житухи своей. И с Нюрой, это жена моя, вроде жили нормально, и детишки… А я все по красивой жизни тосковал. Все жалел, что на этот чертов завод подался. Дружки меня все подбивали: «Давай, мол, с нами, на дело. Жизнь, говорили, копейка, и живи ее так, чтоб не было мучительно больно». Начитанные, черти. Их потом всех посадили.

А сейчас вот думаю: ну загремел бы в тюрягу, дали бы срок. А там, глядишь, и в штрафную вышла бы оказия, для желающих, так сказать, искупить кровью. Это выходит, я бы все равно сюда попал, и мы бы с тобой все одно табачок курили накануне переправы? Рассуди, командир. Так выходит?

– Вполне могло быть, – согласился Андрей.

– Вот и я говорю, – с жаром подхватил Нелядов. – Ишь какая штуковина! Выходит, как ни крути, итог моей жизни один.

– Ты погоди итоги-то подводить! – оборвал его Андрей. – На войне, сам знаешь, всяко бывает. А вообще… Разница-то большая, Трофим. Главное ведь, с каким багажом к берегу этому подошел. У тебя жена вот, детишки… А так что бы у тебя за душой было? Жизнь, впустую на нарах просиженная. Ради чего? Ради черт-те чего. Ты о детках своих думай. Им жить. Ради них эту реку форсировать не жалко. Я так думаю.

Нелядов молчал.

– Толково сказал, командир, – произнес он наконец. – Да, семи смертям не бывать, а одной не миновать, – добавил Трошка. – Да только я о том, что все равно меня к этому берегу бы прижало. И вот теперь, как тогда. Когда дружки мои меня звали: «Давай с нами на дело». Это, знаешь, как в другую жизнь вступить. Вот как «Чапаева» смотришь в кинотеатре, а потом вдруг встаешь – р-раз и в экран прыгаешь. И ты уже рядом с Чапаем. Понимаешь?

– Кажется, понимаю, – задумчиво отозвался Андрей.

– Выходит, я и собираюсь… на дело. И там, где река, там… как этот экран с Чапаем…

Еще минуту они помолчали.

– Ладно, Трофим, пора будить людей, – сказал Андрей.

– Пора, пора, – словно эхом отозвался сержант.

XIII

Подняв команду на ноги и приказав привести себя в порядок, старшина вывел их к траншее, где лежали плоты. Уже вместе их снесли к берегу, на полкилометра выше по течению. Укрываться в безлиственной растительности все равно было бесполезно. Поэтому решено было спустить плоты и начать переправу еще затемно. Распределились с интервалом метров в десять – двадцать, чтобы рассеять сектор стрельбы противника.

Сигналом к началу форсирования должно было стать начало минометного обстрела. Как обещал комбат, из полка для огневой поддержки специально должны были перебросить артиллерийский дивизион – несколько легких пушек и минометные расчеты. Штрафники спешно крепили на плотах свое вооружение, перетаскивали ящики с боеприпасами. Вот Яшка, весь обвешанный оперенными гранатами для своего гранатомета, плеская сапогами по кромке воды, взобрался на шаткую поверхность плота. Как только плот оказался всем своим периметром в воде, его тут же потащило от берега мощное, бурное течение. Если бы не уцепились за края бревен руки с берега, утянуло бы сразу.

– Во прет, и топлива не нужно! – с усилием удерживая одной мокрой рукой вспененное бурунами бревно, прошептал Бондарь. Ему было неудобно, так как в правой, чуть на весу, он удерживал Яшкин гранатомет.

– Давай! – приготовившись, основательней установив ноги на бревенчатой палубе, произнес Яшка.

Бондарь подал ему в руки трубу со щитом – тот самый трофейный панцер-шрек, который так удивил Зайченко.

– Осторожно, не пульни мне из него раньше времени, – с нервной усмешкой шепотом проговорил Яшка, осторожно принимая смертоносную штуковину. И Бондарь, и остальные тут же жестами и шипящими междометиями эмоционально объяснили ему, что рот надо держать на замке. Здесь, у реки, любой звук казался непомерно громким. Как будто вода предательски разносила его далеко вокруг.

Тут же, на соседнем плоту, еще на песке, Нелядов крепил к доскам станок для своего пулемета. Ему плот достался самый широкий, и Трошка решил превратить его в плавучее пулеметное гнездо.

– Эх, мне бы еще башенку бронированную! – наигранно, еле слышно сокрушался он. – Я бы показал этим гадам!

– Троша, ну это уже был бы чистый броненосец «Потемкин», – ответил ему Яшка, примериваясь на плоту со своей трубой.

– Ничего, – бодрился Трошка. – Броненосец не броненосец, а дать прикурить немчуре я успею.

– Ты гляди не угоди под исходящие газы. Все время сбоку держись, а то башку сдует начисто, – говорил он своему товарищу по экипажу.

– Ее-то в любом случае снесет, – без всякого пафоса, по-деловому, ответил тот, сплевывая в огибавшие плот днестровские струи.

– Слышь, командир! – Трошка словно спохватился, пытаясь оттянуть хоть на секунду миг, когда их плоты оттолкнут от берега. – Табачку твоего не осталось? – Он повернулся к Аникину. Тот держал Трошкин МГ, ожидая, когда тот закрепит станок. – Напоследок курнуть бы…

– Табачок-то есть… – Андрей, передав Трошке пулемет, вытащил из кармана кисет. – Только курить сейчас нельзя. Засекут фрицы огонек – и кранты всей вашей переправе настанут. На вот! – Он протянул кисет Нелядову. – Держи, боец! На том берегу покуришь. Как зацепитесь. Там, думаю, уже перед фашистом реверансы крутить не нужно будет.

XIV

Рев сразу нескольких мин разорвал набухание неестественной тишины, в которой слышалось движение непроглядно холодных вод грозного, враждебного Днестра. Первая порция мин легла в глубине правого берега, и тут же чуть посветлевшее небо содрогнулось от нескончаемого протяжного рева.

День тяжело пробудился от этого нестерпимого воя, заворочался, как недужный, все не желая расставаться со сном. Сначала чуть посветлело небо, мутно, какой-то мертвенной бледностью. В доли секунд горизонт далеко за селом, на востоке, стал багрово-красным. Минометный вой нарастал, и Аникину показалось, будто от этого нестерпимого рева налилось кровью небо.

Тут заработала артиллерия поддержки из Коротного. Обещание майора Дедова сбывалось. Взрывы ложились где-то выше по руслу, в глубине правого берега. Били, скорее всего, по позициям немецких артиллеристов. Холодная сырость возле самой воды пронимала до костей.

Озноба добавлял туман, который стал клубиться над поверхностью воды. Однако для ежащихся от холода штрафников это была настоящая удача. Природа сама создавала для них маскировочный шлейф, на манер дымовой завесы. У переправлявшихся появлялся шанс подольше продержаться необнаруженными. От этого зависели их жизни, от каждого метра, пройденного к противоположному берегу, поперек холодной, вспученной шевелящимися буграми и водоворотами мышц, струящейся кожи гигантского змея – Днестра.

– Ну, с Богом! – сказал вдруг Нелядов. Его рука, мертвенно-бледная в предрассветном тумане, перекрестила такое же белесое лицо. – На дело, командир!

– На дело! С Богом! – прошептал Аникин и с силой, чуть не зачерпнув воду голенищами сапог, оттолкнул плот от берега. То же самое сделали и с другими плотами. Река тут же подхватила, понесла, закрутила утлые средства переправы. Штрафники, первые секунды привыкавшие к новой среде обитания, понемногу, втихаря, принимались грести, старясь править вперед, к середине течения.

Фигуры их постепенно поглощал туман. Чем больше светало, тем гуще он становился, клубясь над водой воздушным молоком, пробиравшим сырым холодом до печенок.

Аникин жестом приказал всем своим, оставшимся на берегу, быстрее возвращаться. Они чуть не бегом направлялись к позициям, чтобы уже из окопов, если начнется, ударить по врагу, прикрывая ушедших на тот берег товарищей.

Если начнется, если начнется…

XV

Ветер подул неожиданно. С правого берега потянуло сильным шквальным порывом и точно сдернуло белый как саван полог с речного простора.

Плоты неслись по реке, уже порядочно отойдя от своего берега. Но до чужого было еще слишком далеко. В середине реки скорость течения увеличивалась. Попадая в эту стремнину, плот делался практически неуправляемым. Все, кто был на плотах, по двое, по трое, гребли изо всех сил, стараясь как можно быстрее вырваться из тисков срединного течения. В этот момент их и увидели немцы.

Андрей из траншеи услышал, какой переполох начался на том берегу. Крики командиров, какие-то истошные приказы тут же утонули в открывшейся стрельбе. Огонь вели сразу с нескольких точек. Выделялся своим глухим дробным лязгом пулемет. Трассеры прошили речной поток, черканув пунктиры возле нескольких плотов. Но никого не задели.

– По огневым точкам фашистов. Огонь! Огонь! – скомандовал Аникин.

Они принялись обстреливать обрывы, ориентируясь на те участки, откуда выплевывались пунктиры трассеров. Бондарь со своим «дегтярем» [2]отполз метров на сто левее, выбирая позицию для обстрела вражеского пулеметного гнезда.

– По пулемету, бейте по пулемету! – скомандовал Аникин остальным. Сейчас главное было оттянуть на себя внимание фашистского пулеметчика от реки. Невеликая огневая мощь винтовок и автоматов аникинского отделения, собравшись в одну точку прицела, видать заставила врага обратить на себя внимание. Широким, смертоносным веером прошелестела над траншеей пулеметная очередь. Пули вгрызлись в насыпь бруствера, заставив всех нырнуть на дно.

– Ага! – обрадованно выкрикнул Зайченко. – Не иначе Ганс-пулеметчик заметил, что на берегу тоже кто-то имеет до него пару слов.

– Смотри, башкой перед ним не маши, – зло и весело ответил ему Евменов. – А то не успеешь свои пару слов Гансу высказать.

В этот момент справа раздалась стрельба Бондаря. Он вел огонь методично, как по учебнику, короткими очередями по три – пять выстрелов. Выбрав и отмежевав условными ориентирами сектор стрельбы, он заполнял этот участок вражеского пространства настолько плотной стрельбой, что живого места там практически не оставалось.

В промежутках, после двух-трех очередей, Бондарь оценивал результативность проведенного им огневого отрезка, и если чувствовал, что порядочно засветился, то менял позицию. Первый же натиск отделения дал свои плоды. Пулемет противника теперь работал по ним с большими перерывами, осторожничая. Как будто подстегнутые огневой атакой аникинских, с новой силой заработали минометы и артиллерийская батарея.

XVI

Бондарь почему-то умолк. Андрей, тревожно оглянувшись направо, увидел, что тот по-пластунски пробирается к траншее, в одной руке сжимая своего «дегтяря», а в другой – вещмешок с запасными дисками.

– Что случилось, Богдан Николаич? – не дожидаясь, спросил Аникин.

Бондарь, откинувшись спиной к стенке окопа, сипло вдыхал сырой воздух. Видно было, что этот спринтерский переход по-пластунски дался ему непросто.

– Сволочи… уф… снайперы… бьют… – на каждом выдохе с силой проталкивал он из себя по одному слову.

– Снайперы? Черт, – только и нашелся что выругаться Андрей. Если оно обстояло так, как говорил старший сержант, то дело было худо, и в первую очередь для тех, кто находился сейчас посреди реки.

Плоты несло уже почти напротив позиций отделения. Казалось, что обрывы правобережья ощетинились, как какие-то огромные дикобразы, стараясь впиться своими стальными иглами в тех, кто изо всех сил греб в их сторону.

Вот пулеметная очередь с брызгами распорола воду и наискось пересекла один из плотов. Щепки и кровь вместе с ошметками пробитого ватника полетели в стороны. Боец, скорчившись, с криком повалился на мокрые бревна. Одной рукой он держался за бок. Тыльная сторона ладони становилась алой. Это пятно ярко выделялось, виднеясь издалека среди мутно-стертых цветов серого дня и мглистой реки. Вскоре студенистая кожа Днестра покрылась множеством таких пульсирующих горячим огнем клякс.

Ганс оказался на редкость старательным в своей жуткой работе. Поймав добычу на стальную леску своих очередей, он не успокаивался, пока не всаживал последнюю кровавую точку. Он не успокоился тем, что раненый беспомощно корчился на плоту. Пулеметная очередь ворвалась в деревянный периметр, зажатый с четырех сторон речной водой, и впилась в раненого. Плотность очереди была настолько сильной, что, буквально разорвав раненого на части, его опрокинуло в воду. Будто столкнуло какой-то невидимой, неумолимой силой. Второй штрафник, весь забрызганный кровью товарища, даже не успел что-либо предпринять.

Он часто-часто бил доской по воде, тщетно пытаясь придать плоту какое-то управление. Тот только кружился на месте, на том самом, окрашенном расходящимся в стороны багровым кругом, куда только что сгинул убитый. Вдруг, точно разом лишившись рассудка, боец кинул в сторону бесполезную доску и, схватив автомат, принялся обстреливать обрывистый, ощетиненный свинцом берег. При этом он что-то кричал. Слова с такого расстояния сливались в один нескончаемый вопль, который перекрывал грохот стрельбы и рев минометов.

Остальные, те, кто находился на других плотах, понемногу отошли от первых секунд обрушившегося на них ужаса. Вести какую-то общую координацию было невозможно. Но, видимо, соображали посреди этой смертельной купели на ходу, оценивая то, что происходило у соседей, или подсматривая, что те предпринимают.

XVII

Нелядин, что-то крикнув своему напарнику, передал ему весло. Сам, встав в середину плота, припал к пулемету, установленному на станке. Трошка схватил его за приклад и, отработанными движениями рук выставив прицел, резко развернул ствол в сторону надвигающегося берега.

Мощное «та-та-та» превратилось в клокочущую мешанину звуков. Трофим старался взять в прицел огневую точку фашистского пулеметного гнезда. Поначалу ему это не удалось. Плот заходил ходуном, закачался в разные стороны. Крендель, напарник Трошки по переправе, чуть не соскользнул с мокрого дерева в воду. Упав животом плашмя на залитую ледяной водой древесину, он вцепился руками в щели между бревнами. Было видно, что он старался погасить силу раскачивавшегося плота.

Нелядов жал на гашетку, пытаясь обрести равновесие, а на деле попросту цеплялся за пулемет, чтобы не кувырнуться в реку. Ноздреватый ствол МГ прыгал вверх-вниз, выписывая очередями замысловатые кренделя. Пули летели и в «молоко», и во все стороны вдоль правого берега.

Тут Трошка, видимо, понял, что главное – успокоиться самому и утихомирить устроенную рекой и плотом свистопляску. Он попросту замер, что-то прокричав Кренделю. Скорее всего, что-то насчет того, чтобы тот тоже не шевелился. Все это длилось какие-то доли секунды. Вот наконец он обрел точку опоры. Согнувшись над пулеметом, прижавшись головой и лицом к линии прицела, он начал стрелять. Пошла уже совсем другая стрельба. Крендель тем временем опустил в воду перо весла. Он не греб, а попросту правил, не давая плоту крутиться на месте и сохраняя на плаву его устойчивость. Расчет оказался верным. Инерция движения к противоположному берегу у плота сохранялась, а стремительное течение реки несло его мимо немецких позиций, в сторону крутого речного поворота. Плот уже почти преодолел середину реки, и теперь поток сам по себе должен был вынести его к противоположному берегу. Главное – продержаться этот отрезок переправы, где штрафники оказывались наиболее уязвимы.

Нелядов утюжил очередями всю кромку обрыва правого берега. Немцы поначалу даже растерялись, боясь головы высунуть. Видать, хорошенько шарахнул по их психике сам вид Трошки с МГ, водруженным на станок. Еще бы – развернуть на чахлом квадратике полтора на два метра целое пулеметное гнездо, без всякой оглядки сеявшего теперь смерть и панику в фашистских неприступных рядах!

XVIII

– Огонь! – снова скомандовал Аникин. Трескотня стрельбы всколыхнулась на левом берегу с новой силой, аукнувшись на отделенных рекой высотах новыми порциями смертоносного свинцового града.

Винтовочная и автоматная стрельба тут мало помогала. Намного эффективнее действовал пулемет Бондаря. Богдан Николаич уже третий раз переползал на новую позицию, одновременно меняя и стреляные диски. Всякий раз по нему принимался работать снайпер. Вот он добрался до Аникина и, переводя дыхание, выпалил:

– Засек його, гадину.

– Кого? – переспросил, крича Бондарю чуть не в самое ухо, Аникин. Все равно его голос заглушал минометный рев.

– Гада этого, який пчелок к нам запускает. За деревом сховався, в самых корнях. По центру от нас, где корни свисают с обрыва. Бачишь? От цього ствола три пальца влево. Ствол поваленный.

Андрей выглянул на миг. Тут досталось и ему. Возле самого уха, свистнув, шибануло по шапке-ушанке. Вначале Андрей подумал, что залетела шальная. А потом, нагнувшись за сбитой шапкой, увидел, как пущенная следующим выстрелом пуля вошла в заднюю стенку, сковырнув глиняный край окопа. Как раз там прошла, где только что торчала его голова, командира отделения, старшины Андрея Аникина.

– Ну, шо я казав? Пулеметом його не сковырнуть. Тильки щепки летять.

Все, теперь уже ясно, как божий день, что гад этот фашистский с оптическим прицелом держит всю их линию на мушке. А ведь командиров они снимают в первую очередь, заодно с пулеметчиками. Так-то вот, едрена кочерыжка, попал ты теперь, товарищ командир, в снайперский прицел. А выбраться из него ох как непросто!

– Слушай сюда! – крикнул Аникин. – Головы зря не высовывать. Менять позиции!

Андрей приказал своим быть осторожнее, стрелять, стараясь схорониться за мало-мальски пригодными для этого укрытиями. Тут его и осенило. А ведь про кочерыжку его не зря надоумило вспомнить. Так в войсках называли ПТР, оно же – противотанковое ружье. В отделении кочерыжек не было. Пэтээровцев держали в первом взводе. Одна она была на всю роту. А тут она здорово могла бы помочь. Дальнобойная и бьет наверняка. Если такой засадить по гнезду пулеметному, только пух и перья полетели бы от курятника фашистского.

Аникин по траншее пробрался на правый фланг. По пути дернул Зайченко. Тот обернул на командира очумелое, ничего не понимающее лицо.

– Небось все патроны уже израсходовал! – крикнул Аникин.

– Что? – непонимающе переспросил солдат, а потом, разобрав о чем речь, кивнул: – Ага, товарищ командир, мне Попов дал обойму. Я их берегу. По разу в минуту пуляю…

– Пуляю… Короче, берешь ноги в руки и пулей летишь к Кондрату. Пусть организует нам ПТР.

– Так он же у Кондрата, в первом взводе! – утирая пот с грязного лица, крикнул Зайченко.

– Да я знаю, что в первом! – нетерпеливо кричал в ответ Аникин.

– Так, товарищ командир, надо бы сначала к Демьяненко. Вы ж знаете, товарищ старшина, как наш взводный…

– Отставить! – крикнул Аникин. – Здесь я приказываю. Знаешь, где Кондрата люди?

– Да, товарищ…

– Бегом туда. Проси, чтоб выдал расчет с «кочерыжкой». Тьфу, черт, ну, противотанковое ружье чтоб нам выделил. Скажи – для прикрытия переправы. Скажи, гады снайперские дыхнуть не дают. Скажи, подавить их надо. Понял?

– Так точно, товарищ ко…

– Ну так бегом, раз понял! – выдохнул Аникин, придав Зайченко в спину ускорительное движение.

XIX

Сам старшина тут же занял позицию Зайченко, у самого основания толстенного тополя, там, где одно из корневищ, причудливо изгибаясь, входило в землю, создавая что-то вроде амбразуры. А ведь позицию Зайченко выбрал неплохую, так его растак. Самого стрелявшего дерево закрывало почти полностью, а щель между землей и веткой давала достаточно места для осмотра и стрельбы.

В этот момент характерные громобойные раскаты дрогнули на правом берегу, и тут же один за другим, несколько взрывов громыхнули позади села. Похоже, немцы очухались и подключили свою артиллерию. Теперь они старались накрыть наши минометные батареи, выдвинутые в помощь переправлявшимся.

Тем, кто форсировал Днестр, приходилось совсем туго. Один за другим на реку посыпались снаряды легких пушек. Фашисты словно задумали изуверскую хитрость: сварить русских солдат в кипятке. Вода вокруг плотов, на которых продолжали держаться штрафники Нелядова, действительно буквально закипала от осколков и пуль.

Сам Трофим безостановочно бил из своего пулемета по правому берегу. Левая рука его беспомощно болталась, и кровь лилась на мокрый багровый плот. Крендель, тоже раненый, в ногу, одной, левой, рукой изо всех сил пытался править плотом, а правой стрелял из своего ППШ, держа его навесу. Он с трудом, с гримасой боли и усилия на лице, опять и опять поднимал свой автомат и, сделав короткую очередь, ронял дымящийся ствол на пробитую ногу. Выстрел опрокинул навзничь его голову с аккуратной дыркой во лбу. Лицо его окунулось в воду, а затем и весь он погрузился во мглу реки.

Трошка оглянулся и проводил взглядом уходившего товарища. Он не отрывал руки от гашетки пулемета, и, когда убитый исчез под плотом, он нечеловечески яростно зарычал и снова прильнул к прицелу. МГ, как стальное продолжение своего хозяина, начал старательно плеваться стреляными гильзами, изрыгая в сторону неприступного берега непрерывную стальную струю.

Этот рычащий крик Трофима и гибель Кренделя словно подстегнули Яшку. Его плот несло по реке неподалеку. Напарнику Яшки осколком мины оторвало руку, и он еще вопил и корчился несколько минут, пока его не добила милосердная очередь фашистского пулемета. Теперь он так и лежал, поперек плота, залитого алым. Яшка, весь перепачканный кровью товарища, вдруг водрузился на убитого сидя и из этого положения, прицелившись, дал залп из гранатомета. Граната, прочертив спиралевидный дымовой путь, угодила прямиком в одно из пулеметных гнезд. Облачко огня ухнуло вверх, разметав черные фигурки фашистов в стороны. Не иначе, Яшка влепил свою гранату прямо в ящик с боеприпасами.

XX

Теперь его будто осенило, что на берегу использовать все его боезапасы уже не придется. Он тут же умело заслал в свою трубу следующую гранату с перышками. Усаживаясь поудобнее на вертевшемся по кругу плоту, он терпеливо ждал, когда раструб его «панцера» развернется в сторону немцев.

– Ай, Яшка, итить твою в дышло! – в каком-то потустороннем безумии радости кричал со своего плота Трофим. Он уже еле стоял на ногах, но продолжал выжимать из пулемета капли раскаленной стали.

– Давай, Яшка, жги! – успел еще крикнуть Трофим. В следующий миг то самое место, где находился его плот и он, весь израненный, но не сдавшийся, бил по врагу из вражеского пулемета, превратилось в водяной столб. Кровавые струи в этом столбе неразделимо смешались с мглисто-зеленым потоком днестровской воды. Как будто провидение вознесло геройский обелиск солдату, искупившему в этот миг все свои грехи перед небом и перед людьми. Но в следующую долю секунды все обрушилось вниз, и только обломки и щепки разошлись в волнах большим багровым кругом.

Все это произошло на Яшкиных глазах. Плот его качнуло волной, разошедшейся после взрыва. Тогда штрафник вскочил на ноги и, вскинув гранатомет, выпустил огненную струю. Граната ушла в немецкие окопы. Раздался взрыв, затем крики раненых.

И тут по Яшке ударили сразу с нескольких точек. Фрицы совсем остервенели, стреляя из чего попало, будто забыв про другие цели. Над рекой стоял дробный звон металла. Это винтовочные, автоматные пули все плотнее сыпали по защитному щитку гранатомета, за которым пытался укрыться Яков. Поверхность бревен вокруг солдата в момент ощетинилась острыми щепками, вода вокруг булькала и шипела.

Вот пулеметная очередь прошла наискось, прямо поперек плота и щита, прикрывавшего Яшку. Сила удара пуль была настолько большой, что на щитке осталось несколько глубоких вмятин. Яшка не удержался и шлепнулся плашмя. Тут же в нескольких местах, оставляя на мокрой древесине кровавые брызги, ему прострелило руку и ногу. Яшка упал, выронив трубу из правой руки, но гранатомет лег прямо на него сверху, так, что погнутый, словно изжеванный, щиток продолжал прикрывать штрафника. Тогда Яшка достал из-за пазухи еще одну гранату. Собрав последние силы в кулак, он попытался зарядить ею гранатомет. Но для этого ему нужно было снять с себя прикрытие щита.

Как только он это сделал, пулеметная очередь впилась в его тело. Она изрешетила Яшку вдоль и поперек. Она терзала его, уже погибшего, до тех пор, пока под воздействием ударной силы разрывных пуль разорванное Яшкино тело не бултыхнулось в воду.

XXI

– Убили, гады… убили… – Волна нарастающей ярости прокатилась по траншее аникинского отделения. Тут как раз ползком подтянулся солдат с противотанковым ружьем, ведомый Зайченко. Все-таки Кондрат пошел навстречу. Только было уже поздно.

Аникин выхватил у ничего не понявшего солдата ружье. Тяжелое, основательное, он просунул его, без всяких сошек, под корягу, стволом по земле. Это было ПТРС – надежный механизм для уничтожения танков и дотов врага. С патроном калибром 14,5 миллиметра можно было вскрыть самое надежное фашистское укрытие. С ПТРС Андрей был хорошо знаком. Главное здесь было правильно выставить прицел.

– Заряжено? – только и спросил Аникин, перепроверив магазин. Все пять крупнокалиберных патронов были на месте. Солдат растерянно кивнул.

– Готовь второй магазин! – приказал Андрей.

До немецких позиций по прямой было около трехсот пятидесяти метров. А дот с пулеметом, из которого сейчас был расстрелян плот с Яшкой, располагался на левом фланге. В его секторе обстрела оказывались все, кому еще удавалось продержаться на реке. Здесь их и добивал пулеметчик.

С допуском плюс-минус до расстрельного дота получалось около четырехсот метров. Припав к прикладу, Андрей несколько секунд выцеливал крошечное черное отверстие в сером квадратике на холмистом подъеме правого берега, совмещая с мушкой прицельную планку на отметке «4». В этой крошечной черноте, как в зрачке, вспыхивали огненные искорки. Это пулеметчик дота кромсал штрафников, мешая их кровь с речной водой.

– Гад… – только произнес Андрей, и тяжелая инерция отдачи качнула его фигуру. ПТРС было надежным, скорострельным ружьем. Крепче сжав ствольную коробку и приклад, Аникин пулю за пулей отправлял на тот берег, в ненавистный ему фашистский зрачок с серым белком. Сначала дот окутало серым, нарастающим облачком пыли. И вдруг далекий хлопок донесся до левого берега. А из дота повалил густой черный дым.

– Смотрите, товарищ командир! Смотрите! – обрадованно закричал Зайченко. – Вы его сработали. Фашиста сработали!

– Гад, гад… – как заведенный твердил Аникин, продолжая всаживать в дымящийся дот пулю за пулей. – Это тебе за Трофима… это тебе за Яшку…

Глава 2
Кровавый брод

I

Размашистые взрывы с замедленным грохотом вырастали слева, на пологом противоположном берегу. Мокрый песок и глина сводили всю мощь крупнокалиберных снарядов на нет, словно их проглатывали. Снаряды стали ложиться правее, но все шли вдоль берега и вглубь. Русские уже около часа утюжили позиции «пятисотых» из своих минометов, а артиллеристы только сейчас додумались ответить.

Командир батальона майор Кениге голос сорвал, пытаясь выйти на связь со своими соседями из артдивизиона. Его отборные ругательства разносились над обрывом, перекрывая рев летящих мин.

Наконец-то чертов артдивизион проснулся. Гаубицы с ходу попытались накрыть подступы к переправе русских. Возможно, они били по минометным точкам или еще по каким-то, только им ведомым, целям. Но на переправе уже никого не было, а рев русских мин продолжал рвать воздух.

Но все-таки свое дело гаубицы сделали. Шквал обстрела немного поутих, и траншеи начали оживать. Кто-то принялся отряхивать насыпанную разрывами землю, а кто-то выглянул из траншеи, пытаясь оглядеться вокруг.

Отто присоединился к Вольфу. Тот уже с минуту торчал у кромки траншеи, наблюдая за происходящим. Любопытство, желание быть в курсе всего было в нем настолько жгучим, что пересиливало даже страх схватить осколок русской мины, ближайший из тех, что в избытке свистели повсюду.

– Смотри, Отто, – нетерпеливо, почему-то шепотом, проговорил Вольф, – они уже двинули.

Плоты и лодки, ощетиненные маленькими черными фигурками, оторвались от изрытой воронками береговой кромки. Теперь их стремительно сносило вдоль русла реки, прямо к обрыву, где окопались «пятисотые».

– Подымайтесь, подымайтесь, мать вашу! – вдоль траншеи пробирался Лотар. Ротный как заведенный пинал новичков, раздавал тумаки, дергал за шеи и руки, пытаясь на свой лад привести их в боеспособное состояние. Те только ойкали и кряхтели в ответ. С таким же упорством, на грани безумия, никто из новичков не желал шевелиться. После массированного минометного обстрела русских они словно в ступор впали, растеряли остатки самообладания.

II

Русские сыпали мины на позиции «пятисотого» батальона около часа. Казалось, они хотели сровнять высокий, обрывистый правый берег с линией водной поверхности.

Вольф, несмотря на плотный огонь минометного обстрела, успел разузнать о нескольких раненых в первой роте. Их окоп располагался на склоне обрыва, повернутого к реке. По ним со стороны русских стрелять было намного удобнее. По первой роте «пятисотых» с того берега работали два расчета «сорокапяток». Мощность небольшая, но действовали они безотказно. И безнаказанно. Отсюда и потери. Остальные роты помочь ничем не могли. Сидели, вжавшись в дно своих окопов, под непрерывным градом русских мин. Хотя со своими проклятыми минометами они могли достать штрафников где угодно.

Русские усиленно гребли всеми подручными средствами, стараясь преодолеть стремнину. Русло реки делало здесь резкий поворот, и течение чем ближе к середине, тем заметнее ускорялось. Река, грязно-коричневая, вспученная талыми водами, разлившаяся в сторону поймы, во все стороны крутила утлые плавсредства русских в своих мутных водоворотах. И дернуло же их полезть на переправу средь бела дня!

На каждом плоту, в каждой лодке копошились шинели. Как будто плывут по реке кучи бесформенной грязно-серой массы. Эти кучки болтаются и торчат на водной поверхности как бородавки на чешуе огромного блестящего змея. Он злобно шевелится, ворочается от каждого взрыва. Будто пытается сбросить эти серые наросты. А они только растут, делаются все больше и больше. Все ближе и ближе…

Для карабинов и автоматов еще далековато. Но Кениге уже отдал приказ работать по целям. Это он скорее для пулеметчика. Хессель будто только и ждал команды. Тут же перевел ствол своего МГ пониже и, прицелившись, выпустил по плывущим первую очередь. Пунктир фонтанчиков пересек стремнину в нескольких метрах от ближайшей цели. На плоту кучковались пять или шесть серо-бурых шинелей.

Казалось, их больше крутило на месте, чем продвигало наискось по водной поверхности. Одну шинель вдруг вырвало из кучи. Этот плот продвинулся по реке дальше остальных. Руки солдата раскинулись в стороны, словно две коряги. Бултых! С плота – прямо в воду. И не всплыл даже. Словно мешок с камнями.

Очередь пулемета легла далеко левее. Отто вместе с Вольфом находились как раз возле позиции пулеметчика. Они могли хорошо отследить траектории полета пуль, выпущенных из батальонного МГ. Стрелял Хессель из рук вон плохо. Ни к черту, только боеприпасы расходовал.

III

Слава богу, что вооружением их снабдили щедро. На несколько батальонов хватит. Еще бы, ведь именно им – испытуемым штрафного 500-го батальона – выпала великая честь оборонять передовой рубеж обороны вермахта. Очередной рубеж. В переводе с генеральского на окопный это означало: лягте костьми, но не пропустите себе за спину ни одного Ивана. Сколько таких рубежей они оставили за последние два месяца? И каждый из них командиры называли «последним». Таким он и становился для подавляющего большинства испытуемых.

Теперь они окопались с восточного края Бессарабии. Вернее сказать, со смаком вгрызлись в тучную черноземную бочину этой южной плодородной земли. Рыть траншеи здесь было легко. Штык лопаты входил в набухшую влагой весеннюю землю как в масло. Они трудились тут две недели как муравьи. Черные, лоснящиеся до блеска рвы и траншеи они напичкали бетоном, досками и бревнами. Они построили здесь, на самом берегу, настоящую неприступную крепость – глубоко эшелонированную линию обороны, которая не оставляла русским ни одного шанса зацепиться за правый берег. На самом ее острие – позиции 500‐го батальона. По замыслу командования, именно «пятисотые» должны были выступить тем самым бронированным кулаком, об который русские раскроят себе лоб.

Перед ними широкий, бурный поток реки. Да, именно здесь, на Днестре, по замыслу доблестного командования, должно наконец застопориться непрерывное наступление русских на юго-восточном фронте. Они двигались по кровавым следам, по пятам за измотанными, в клочья избитыми и изодранными немецкими дивизиями. Они с наскока, точно играючи, брали неприступные укрепрайоны, не обращая внимания на отчаянное, остервенелое сопротивление, взламывали глухую, месяцами готовившуюся оборону городов. Севастополь, Херсон, Николаев, Одесса… Постепенно, месяц за месяцем, неделя за неделей, сутки за сутками, были освобождены вся южная Украина, Крым, черноморское побережье.

Эти русские сделались неотвратимы и ужасны, как сама смерть. Ужас догонял на расстоянии, вместе с гулом приближающейся канонады. Он проникал глубоко, в самое нутро спешно отступающих немецких солдат, словно плеткой подстегивая их измотанный, спотыкающийся, волочащийся шаг. Немногим посчастливилось перебраться за Днестр. Эти ошметки тут же отправили в запасные полки. Им давалась короткая передышка – прийти в себя, отойти от смертельной погони.

Эта передышка была не положена только одним – испытуемым «пятисотого» батальона. Спешно пополнив личный состав новобранцами, их оставили здесь, на передовой. Как до полусмерти искусанного волка, сумевшего вырваться из зубов травивших его гончих, чудом, на последнем дыхании, переплывшего через реку и упершегося в глухую стену. Теперь обессиленному зверю оставалось одно – спешно зализывать раны и с глухим рычанием вглядываться в преследователей, которые плыли к нему через бурливо-безудержный поток весеннего Днестра…

VI

Прошел всего лишь какой-то миг, и еще одна фигурка кувырнулась с того же плота. Второй солдат упал как-то смешно и нелепо. Его словно отбросило. Он шлепнулся в воду и на секунду исчез в темной воде. Но тут же вынырнул. Его, наверное, ранило в руку и от удара пули скинуло в воду. Быстрое, неровное течение тут же подхватило его и отнесло далеко от плота.

Он греб только одной рукой, вернее не греб, а судорожно бил по мглисто-бурой воде. И кричал, истошно и дико. Крик его и звуки барахтающегося тела было хорошо слышно. Они прорывались сквозь грохот артиллерийских разрывов и разносились далеко по речной глади. В мокрой шинели, в ледяной воде да еще с ранением, долго на плаву не продержишься. Товарищи солдата, те, что оставались на плоту, пытались к нему подгрести, но течение только крутило их на месте и относило от тонущего все дальше. В следующее мгновение он отчаянно откинул голову с разинутым ртом и исчез. Грязная, лоснящаяся, словно от жира, кожа огромного речного змея, сморщившись, тут же расправилась.

– Кто это их? – машинально спросил вслух Отто.

Этих двоих снял с плота не пулемет Хесселя. Пущенные им очереди впивались в воду, словно нарочно обходя плоты и лодки.

– Кто-кто! – со знанием дела откликнулся Вольф. – Известно кто. Забыл про наше пополнение молокососов?

И действительно, как это Отто мог забыть? Кроме них так издалека вести прицельную стрельбу на поражение больше некому. Значит, за дело взялись волчата. Что ж, приказ комбата – в первую голову для них. Как команда «Ату!». Эти отморозки из гитлерюгенда наверняка готовы исполнять приказ на уничтожение круглосуточно.

В траншее опять появился Лотар. Его писклявый, совершенно не командирский голос можно было распознать только где-нибудь неподалеку, вблизи. Вот и сейчас он словно вырос из-под земли и истошно запищал про то, что надо открыть огонь.

Перекошенный рот его брызгал слюной, и Отто отвернулся, чтобы не видеть физиономию ротного. Хагену эта истерика ни к чему. Он получше ротного знает, что надо делать. Хаген в батальоне – один из опытнейших солдат. Сам майор Кениге дважды лично выражал ему благодарность перед строем. Но Хагену эти благодарности – до одного места. Лучше бы скорее пришла бумага о его помиловании. Ходатайство об искуплении испытуемым Отто Хагеном вины перед великим рейхом его прежний командир роты отправил еще три месяца назад. И до сих пор ни слуху ни духу. За это время личный состав роты сменился почти полностью. Ротный погиб, та же участь постигла многих товарищей Отто. Их трупы, наспех зарытые или попросту брошенные при отступлении, лежали на всем пути кровавого бегства вермахта. Лишь немногим счастливчикам повезло, и они выбыли из батальона по ранению.

VII

По команде рота ощетинилась карабинами и автоматами. Да, теперь самое время показать русским, что им следовало поискать брода в другом месте.

– Огонь! – Истошный писк Лотара потонул в треске раздавшейся стрельбы. На одном из плотов сразу никого не осталось. Рядом дрейфовал другой. Единственный, кто оставался на нем, корчился в предсмертных судорогах.

Отто хорошо видел, как пули выбивали щепки из опустевших досок, которые продолжали по-сиротски крутиться посередине реки. Головы кричавших, стонущих, отфыркивавшихся, точно поплавки забелели на темной поверхности. Темно-бордовые следы потянулись от них по стремнине, постепенно растворяясь в мутной речной мгле. Кто-то из упавших в воду продолжал отчаянно бороться за свою жизнь. Но беспомощное барахтанье длилось недолго. Всего несколько секунд. Они или выбивались из сил, или их находила очередная пуля, пущенная с обрыва.

Казалось, всех в батальоне захлестнула пьянящая волна убийства.

– Ага! Щас я тебя! – как умалишенный, кричал Хессель, выпуская по реке длинную очередь. На этот раз его старания оказались результативными. Пули вонзились в лодку, раскромсав правый борт. Один из сидевших в лодке скорчился и плюхнулся в воду. Другие принялись растерянно вычерпывать воду, хлынувшую в пробоину.

Хесселю этого только и надо было. Выкрикивая ругательства, он выпустил в тонущих чуть не пол-ленты. На поверхности, в растекшемся красном круговороте, осталось болтаться только несколько раскуроченных досок.

Стрельба пулеметчика воодушевила сидевших в траншее. Сразу несколько глоток зарычали по-звериному.

Позиция расположившихся на обрыве была господствующей: река идеально простреливалась от противоположного берега до самой середины. Но у тех, кто сумел бы этот смертельный сектор преодолеть, появился бы шанс. Несколько прибрежных метров реки оказывались в мертвой зоне.

Они гребли изо всех сил, черпали черную воду досками и кусками деревянных крышек и еще чем придется. Они старались во что бы то ни стало добраться до этой мертвой зоны.

Но удача сегодня была явно не на стороне русских. Стало понятно, что они не рассчитали силы в борьбе с мощью речного течения. Их сносило вниз, несмотря на все попытки как можно быстрее пересечь реку. Стремительное течение в самой середине, как река в реке, держало плоты и лодки русских в своих тисках. Река, как по заказу, удерживала мишени как раз на линии обстрела, делая переправлявшихся легкой добычей для батальона.

VIII

Днестр в какие-то пару дней изменился до неузнаваемости. Когда две недели назад «пятисотые» переправлялись в этом самом месте, река была тихой и спокойной. Вдоль береговой кромки вода еще была скована льдинами. И тишина. Первые пару дней Отто не мог заснуть в построенном их отделением блиндаже, так оглушающе действовала на него эта тишина. Можно было даже расслышать совершенно дикие для войны звуки – блеянье овец, лай собак и кукареканье петухов. Они доносились из расположившегося тут же, за лесом, села. Называлось оно как-то странно, труднопроизносимо для немецкого – Пуркары. Хотя блеянье и «кукареку» из села прекратились очень быстро, после пары продуктовых рейдов в село со стороны штрафников и артиллеристов. Запасы вина, запрятанного в глубоких погребах запасливых крестьян, иссякали медленнее. Слишком большие бочки держали местные хозяева.

Рев летящей мины вернул Отто к действительности. Он успел присесть на корточки и вжаться в стенку траншеи. Мина легла совсем рядом. Взрывная волна дохнула по траншее, швырнув Отто вдоль стенки. Он несколько раз кувыркнулся и шмякнулся о глинистое дно. Сверху, вместе с кусками земли, на него обрушилось что-то тяжелое.

Звон и глухой кровяной гул заполнили голову Отто. Отплевывая вместе со слюной набившиеся в рот земляные комья, он несколько раз тряхнул каской, пытаясь отогнать наваждение глухоты. Красные и лиловые пятна застили ему глаза. Руки и ноги были придавлены чем-то. Вольф! Он лежал, закрыв глаза и не подавая признаков жизни.

– Вольф, Вольф, очнись! – Высвободив руку, Отто попытался высвободить ноги из-под грузного тела Вольфа.

– Вольф! – Пытаясь привести того в чувства, он схватился за его руку, прижатую шинелью к окопу. Господи… Рука, развороченная в предплечье, с торчащей ослепительно-белой локтевой костью, легко выдернулась вверх вслед за ладонью Отто.

В этот миг Вольф зашевелился и открыл глаза.

– Вольф, ты ранен… сейчас руку перехвачу… кровь остановить… – Отто попытался сдвинуть товарища на бок. Тот открыл глаза и, совсем не морщась, оттолкнулся от земли. Двумя руками! Обе они были на месте, торчали оттуда, откуда им было положено.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Панцер-шрек (нем.) – ручной гранатомет, использовался войсками вермахта в годы Второй мировой войны.

Вернуться

2

ДП (Дегтярева пехотный) – ручной пулемет, широко применявшийся в РККА в годы Великой Отечественной войны.

Вернуться