# Правдивая ложь

Болот Бегалиев

История Даласа – это история мальчишки из интерната, у которого не было ни семьи, ни будущего. Улица стала его школой, а первая кровь – пропуском в мир, где выживает только сильный. Он шёл к власти через драки, грабежи и предательства, стал лидером банды, а затем богатым бизнесменом и депутатом. Но прошлое не отпускает. Когда-то он убил человека, и у этого человека остались дочери. Годы спустя судьба снова сводит их вместе. Девушки видят в нём покровителя и жениха, а он пытается скрыть страшную правду, оправдываясь и борясь с самим собой. Может ли убийца стать любимым? Может ли богатство и власть заслонить грех? В этой книге переплетаются криминальная хроника и глубокая драма души: столкновение двух кланов, кровавые улицы девяностых, предательства, любовь, покаяние и ложь. Открытый финал заставляет задуматься: способен ли человек изменить свою судьбу или его прошлое всегда будет стоять за плечами, как тень?

Описание книги

История Даласа – это не просто криминальный роман. Это исповедь человека, прошедшего через ад улиц и ставшего частью власти.

Мальчишка из интерната, без семьи и будущего, однажды сделал первый шаг в мир, где кровь – это билет, а сила – единственный закон. Сначала драки и грабежи, потом – лидерство в банде, большие деньги, депутатский мандат. Казалось бы, успех. Но у прошлого длинные руки.

Когда-то он убил человека. У этого человека остались дочери. Спустя годы судьба сводит их вновь – теперь девушки видят в нём покровителя, почти спасителя… и даже жениха. А он скрывает тайну, которая способна разрушить всё.

Это роман о выборе между властью и совестью, о том, может ли убийца заслужить любовь, а деньги – искупить грех. Здесь – атмосфера кровавых улиц девяностых, столкновение кланов, предательства и страсть, ложь и попытки найти прощение.

Финал открыт. Но один вопрос будет звучать у каждого читателя:


можно ли убежать от своего прошлого или оно всегда стоит за спиной, как тень?


Пролог

Кыргызстан. Лихие девяностые.


Страна ещё не оправилась от распада, законы только на бумаге, власть – в руках у тех, у кого есть оружие и наглость. На улицах пахло дешёвым табаком, бензином и страхом.

Рынки гудели, как ульи. Каждую точку «крышевали» свои пацаны. Каждый предприниматель знал: не заплатишь – завтра твою лавку спалят, а тебя найдут в канаве. Люди привыкли к этим правилам, как к холоду зимой.

В этой среде вырос он – Далас.


Имя звучало чуждо, будто из кино про мафию. Но кличка прижилась: резкая, звонкая, как удар по зубам. Его настоящее имя давно забыли даже школьные друзья.

Далас был дерзким с детства. Дрался с учителями, издевался над слабыми, никогда не знал жалости. В его глазах жила хищная холодность – будто он смотрел на людей не как на живых, а как на вещи, которыми можно владеть.

В начале девяностых он быстро нашёл своё место. Сначала мелкий рэкет: сигареты с киосков, деньги с маршрутчиков. Потом – серьёзные дела. «Стрелки» на окраинах города, где решалась судьба целых кварталов.


Никто не называл это бизнесом – это была война, и Далас в ней шёл первым.

Говорили, что у него «рука не дрожит». Мог избить человека до полусмерти только за то, что тот посмотрел не так. А мог и улыбнуться, налить чаю – и в ту же ночь отправить человека в могилу.

Далас знал одно: мир принадлежит сильным. И он был готов взять из этого мира всё.


Глава 1. Хозяин ночи


Город задыхался от темноты.


Не той, что падает с неба вечером, а другой – густой, липкой, которая поселилась в подворотнях, на рынках, в грязных подъездах и в душах людей.

В эту темноту входил он – Далас.


За ним шли пятеро: его «братва». Все молоды, голодны, с ножами за поясом и железными кулаками. Они не знали страха – их страхом был сам Далас.

– Быстрее, – бросил он коротко, и шаги ускорились.


Город спал, но для них ночь была временем работы.

Первой целью стал мелкий лавочник на окраине. Мужик торговал запчастями к «Жигулям» и старым радиоприёмникам. Он жил бедно, но для банды был «должником»: неделю назад они приходили за «данью», а тот осмелился сказать, что у него нет денег.

Сегодня пришли за ответом.

Дверь магазина треснула от удара ботинка. Лавочник подскочил, выронив плоскогубцы.

– Что?.. Кто?.. – начал он.

Далас молча вошёл первым. Его взгляд был тяжелее любого слова.


Он подошёл к лавочнику и тихо сказал:

– Ты что, решил нас обмануть?

– Клянусь, нет! – замотал головой тот. – Продажи нет, товар залежался… Дайте время!

Смех братвы был холодным и коротким.


Один из парней схватил мужика за воротник, другой – перевернул ящик с товаром. Радио посыпались на пол, треснули стеклянные панели.

– Время? – Далас смотрел в упор. – У тебя нет времени. У тебя есть мы.

Он поднял со стола разводной ключ и медленно провёл им по лицу лавочника.


– Последний шанс. Или деньги, или похороны.

У мужика дрожали руки, губы посинели. Он вынес из-под прилавка конверт – там было всего ничего, с трудом наскребённое.

– Это всё… всё, что есть…

Далас даже не посмотрел, сколько там. Взял конверт, кивнул своим:

– Забираем. И запомни, старый пёс: следующий раз – не деньги, а твоя жизнь.

Они вышли, смеясь. Для них это была игра, для лавочника – приговор.

Но Далас не играл.


Он верил, что таков закон: сильные берут, слабые платят.


В его мире не было морали, не было жалости. Только сила и выгода.

И в ту ночь город снова стал его.


Он был хозяином ночи.

На следующий день город проснулся в привычном шуме базара.


Крики торговцев, запах жареных самс, гул покупателей – всё это казалось обычной жизнью. Но любой, кто жил здесь, знал: за шумом и цветом прячется страх. Каждый ряд «держала» своя бригада, и никто не смел работать без «крыши».

Сегодня здесь собирались «стрелку».


Причина – упрямство одной семьи: старик Абдусалам и его двое сыновей отказались платить. Сказали, что не будут кормить бандитов – лучше сами закроют лавку. Слух об их смелости быстро разошёлся, и теперь весь ряд ждал развязки.

Далас пришёл не один – с пятёркой своих людей.


Он шёл по рынку медленно, спокойно, словно хозяин, которому принадлежит каждая тележка, каждая палатка, каждая живая душа здесь. Люди отводили глаза, делали вид, что заняты товаром. Кто-то просто сворачивал прилавок, чтобы не стать свидетелем.

У лавки Абдусалама уже собралась толпа. Старик стоял прямо, руки дрожали, но в глазах была решимость. Его сыновья – молодые, крепкие парни – держали за спиной железные прутья.

– Далас, – сказал старик. – Мы не будем платить. Мы сами зарабатываем, сами кормим семью. Ты уже забрал у нас прошлой зимой половину… Хватит!

Толпа замерла. Даже воробьи перестали щебетать.

Далас усмехнулся. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах блеснула сталь.

– Хватит? Ты мне будешь говорить – хватит? – он сделал шаг ближе. – Да я решаю, кто здесь дышит, а кто – нет.

Он кивнул своим. Один из парней толкнул старика в грудь так, что тот упал на ящики с картошкой. Сыновья бросились вперёд, но Далас поднял руку.

– Не трогать, – сказал он тихо. – Пусть народ посмотрит.

Он подошёл к старшему сыну. Взял у него прут из рук, будто игрушку, и резко сломал о колено. Металл заскрежетал, толпа ахнула.

– Вот так, – произнёс он. – Ломаются все.

Младшего сына он ударил ладонью по лицу. Тот упал, кровь брызнула из носа. Старик закричал, но его удержали.

– Запомните, – Далас говорил медленно, чтобы слышали все. – Здесь нет «своих правил». Есть только мои. Кто не платит – платит кровью.

Он бросил сломанный прут к ногам Абдусалама.


– У тебя три дня. Если не принесёшь деньги – я заберу не лавку, а твою дочь.

Толпа вздрогнула.


Кто-то перепугался, кто-то отвернулся.


Все знали: Далас не бросал слов на ветер.

Он развернулся и пошёл прочь, как будто ничего не случилось.


За его спиной стояла тишина – мёртвая, гулкая.

Вечером того же дня его люди пересчитывали деньги, смеясь и споря. Но Далас молчал.


Он смотрел в окно на тёмный город и чувствовал – он действительно хозяин этой ночи.


Весь город дышал его именем, дрожал от его шагов.

И всё же глубоко внутри, в самой тёмной щели его души, на мгновение мелькнула мысль: «А что будет потом?»


Но он её оттолкнул. Потом – не его дело. Его дело – сегодня.

Сегодня он был сильным.


Сегодня он был законом.


Сегодня он был богом.

Братва Даласа

Они шли за ним, как тени.


У каждого – своя кличка, своя привычка, своя манера убивать время и людей.

Кривой – любитель ножей. Его пальцы всегда крутили лезвие, будто игрались со смертью. Говорили, что он однажды вырезал имя девушки на груди должника, просто потому что та не захотела с ним танцевать.

Гога – пьянчужка. Мог завалить любого, но всегда искал повод выпить. Вечером – грозный, утром – с красными глазами и трясущимися руками.


Он был смешон и опасен одновременно.

Молчун – из тех, кто говорил мало, но делал грязную работу быстро. Никто не знал, что у него в голове. Иногда он мог полдня сидеть в углу, не проронив ни слова. Но если Далас кивал – Молчун исчезал и возвращался с синяками на руках и кровью на рубашке.

Шатун – наглый, громкий, всегда первый в драке. Его смех был мерзким и резким, от которого замирали дети. Он любил унижать – мог заставить мужчину петь на коленях или женщину танцевать на улице.

Лис – самый подлый. Всегда прятался за спинами, но умел находить чужие слабости. Он шептал Даласу на ухо, кто кому должен, у кого любовница, кто прячет деньги. Лис не дрался – он точил язык, и этим приносил не меньше пользы, чем ножи Кривого.

Они были разными, но в одном одинаковыми – все признавали власть Даласа.


Он был для них и вождём, и судьёй. Его слово было законом.

Сцена на рынке

Когда Абдусалама и его сыновей сбили с ног, в толпе загудели голоса.


– Отстаньте от них! – шептали женщины. – Люди честные, они сами едва выживают…


– Тише ты, – шипел сосед. – Хочешь, чтобы завтра твой прилавок разнесли?

Мальчишка лет десяти всхлипывал и тянул мать за юбку:


– Апа, а почему они бьют дядю Абдуса? Он что, плохой?


Женщина приложила ладонь к его лицу, закрывая глаза:


– Молчи, сынок… молчи…

Старший сын Абдусалама поднялся и снова бросился к Даласу. Но Кривой ударил его рукоятью ножа в живот, и парень согнулся, кашляя.


– Сиди тихо, щенок, – процедил Кривой. – Пока тебе кишки не выпустили.

Толпа смотрела, как Далас ломает прут об колено.


Гул прошёл по рядам, словно по полю ветер. Все понимали: это не просто демонстрация силы, это предупреждение каждому.

Старик пытался подняться, но Шатун вдавил его обратно в землю ботинком.


– Вот твой базар, дед, – усмехнулся он. – Земля да пыль. Это всё, что тебе принадлежит.

И только Лис, прищурив глаза, обернулся к толпе:


– Кто ещё хочет попробовать? Может, у кого ещё совесть есть? – и засмеялся мерзким смехом.

Никто не ответил.


Все молчали.

Финал главы

Вечером притон наполнился табачным дымом и запахом дешёвой водки.


Гога уже сидел на полу, пьяный, и орал песню. Шатун спорил с Кривым, кто сильнее бьёт кулаком. Лис таскал деньги из общей кучи, думая, что никто не заметит. Молчун молчал – он просто точил нож о камень, скребя, будто когти по стеклу.

Далас сидел отдельно.


Он не пил, не смеялся. В руках у него был стакан, но он так и не поднёс его к губам.


Он смотрел в окно – за которым гудел ночной город.

Смех, драки, крики братвы не касались его.


Он знал, что эти люди – лишь тени. Настоящая сила – это он сам.

В груди было странное чувство. Не радость, не тревога.


Скорее пустота.

Он выиграл день. Он унизил семью, заставил сотни глаз склониться.


Но в голове всё равно звучал вопрос, который он гнал прочь:

– А что будет завтра?

Он отвернулся от окна и впервые за день улыбнулся.


Но улыбка была хищной, как у зверя, который знает: завтра он снова выйдет на охоту.

Он был хозяином этой ночи.


И пока город спал, он решал, кому жить, а кому – умереть.


Глава 2. Кровь на снегу


Зима выдалась злой.


Снег в городе не белый – серый, грязный, перемешанный с глиной и бензином. Ветер резал лица, но никто не жаловался: в девяностые у людей была забота поважнее холода – выжить.

На базаре шептались о новом человеке, который «не прогнулся».


Его звали Муратхан, средних лет бизнесмен, торговал стройматериалами. Не богатей, но крепко стоял на ногах. У него были свои связи, свои люди, и главное – характер. Когда к нему пришёл Шатун требовать деньги, Муратхан выкинул его со словами:


– Пусть твой Далас сам придёт, посмотрим ему в глаза.

Эти слова дошли до Даласа на следующий же день.


Братва ждала его реакции.

– Ну чё, – усмехался Кривой, играя ножом, – зарезать пса?


– Или мы ему склад подпалим? – предлагал Шатун.


– Тсс… – перебил Лис. – У него брат работает в милиции. Сразу шум поднимется. Надо аккуратно.

Далас сидел, молчал.


Он курил, смотрел в пол. В комнате стояла тишина, даже Гога не хрустел семечками.


Наконец он бросил окурок в стакан и сказал тихо:


– Если позволим этому шакалу поднять голову – завтра каждый будет нам перечить. Значит, он должен исчезнуть.

Место выбрали быстро.


Заброшенный склад на окраине, где раньше хранили цемент. Зимой там гулял ветер, и пол был укрыт толстым слоем снега, который никто не трогал.

Муратхана выманили под предлогом «разговора». Сказали: или плати, или договаривайся. Он пришёл – в тёплой шубе, с прищуренными глазами, и без страха. С ним был только один молодой помощник.

– Ну что, Далас, – сказал он, оглядываясь. – Думаешь, ты хозяин этой земли? Ошибаешься. Мы тоже люди, мы тоже работаем. Сколько ещё ты будешь грабить народ?

Далас подошёл ближе. Ветер свистел в трещинах стен.


– Ты зря так, Муратхан. Никто не спрашивал, хочешь ты или нет. Все платят. Все – кроме тебя.

– Я не стану кормить бандитов, – твёрдо сказал бизнесмен. – Лучше сдохну.

На миг повисла тишина.


Снег скрипел под ногами, и только сердце Даласа билось в висках.

– Ну что ж, – он кивнул Кривому.

Кривой шагнул вперёд, нож блеснул. Помощник бизнесмена бросился на помощь, но Шатун ударил его арматурой по спине, и парень рухнул лицом в снег.

Муратхан успел крикнуть:


– Трусы! Убить честного легче, чем жить по закону! —

Его голос оборвался, когда нож вошёл в грудь. Снег под ногами стал алым.

Толпа людей никогда не увидела этого.


Но слухи разлетелись мгновенно: «Муратхана больше нет. Его дело переходит к другим».

Через пару недель бумаги были оформлены – доверенности, подписи, печати. Всё выглядело чисто: бизнес будто сам перешёл в другие руки. Никто не вспоминал о том складе и снегу, впитавшем кровь. Только Далас иногда видел ночью во сне, как красные пятна расползаются по белому, и как глаза Муратхана смотрят на него даже после смерти.

В тот вечер, когда братва отмечала победу, Гога плясал с бутылкой, Шатун размахивал пачкой долларов, а Лис рассказывал анекдоты. Кривой чистил нож, на котором всё ещё был тонкий след ржаво-бурого цвета.

Далас сидел в углу, закуривал одну за другой.


Он сделал шаг, которого ждали от него все.


Он стал не просто рэкетиром. Он стал убийцей. И с этого дня его слово значило больше, чем закон. Снег хрустел под сапогами. Ночь казалась тише обычного – будто весь город затаил дыхание. На окраине рынка, у складов, пятеро парней стояли полукругом. В центре – Муратахан. На нём старый пальто, ворот поднят, руки дрожат не от холода, а от того, что он понимал: выхода нет.

– Далас, – голос его сорвался, как треснувший лед, – оставь моих… дети… девочки ещё маленькие…

Далас шагнул ближе. Лицо его было неподвижным, только глаза сверкнули в темноте.


– Дети? – он усмехнулся. – Все кричат про детей, когда прижимает. А когда чужих ломали – забыл?

Снег заскрипел, когда один из парней толкнул Муратахана на колени. Тот поднял голову, в глазах – отчаянная просьба. Но здесь никто не торговался и не прощал.

Выстрел. Снег вздрогнул. Чёрное пятно расплылось по белой скатерти зимы.

Последнее, что мелькнуло в сознании Муратахана – лица дочерей. Как они смеялись, перебивая друг друга за ужином. Как жена поправляла им волосы. «Как они теперь… без меня…» – и тьма.

Наутро рынок гудел.


– Говорят, Муратахана убили…


– Вечером, прямо у складов.


– Кто-то видел… кровь на снегу осталась.


– Вот тебе и хозяин… не помогли деньги.


– Тсс! Потише. А то и нас услышат.

Женщины у прилавков шептались, глаза полны страха. Старуха перекрестилась:


– Темнота на город опустилась. Кто следующий?

Кто-то из мужчин только сплюнул:


– Меньше конкурентов. Его место займут.

Но больше было молчания – тягучего, вязкого, как дым. Люди смотрели друг на друга и понимали: теперь правила другие.

Ночью, в притоне, где пахло водкой и табаком, братва Даласа гремела голосами.


– За хозяина! – кричали, стуча стаканами.


– За дорогу без Муратахана!

Они смеялись, делили деньги, спорили, кому достанется новый киоск.


А Далас сидел чуть в стороне, с бутылкой в руке, и молчал.

Он смотрел на свои пальцы. Казалось, в трещинах кожи всё ещё засохла кровь. Но он не дрогнул.


«Все умирают, – думал он. – Только кто-то мужиком, кто-то шакалом. Я выбрал своё. Назад нет. Выживает сильный. А слабых снег заметает».

Его губы едва шевельнулись, как приговор:


– Теперь я хозяин.

И снова тишина. Только за окном падал снег. Белый, холодный, равнодушный.

Снег всё ещё хранил следы крови. Но город жил – рынок открылся, базарщики раскладывали товар, словно ничего не случилось. Только разговоры были короче, глаза – тише.

Похороны

Тело Муратахана привезли на рассвете. Во дворе его дома собрались соседи, родня, мужчины из махалли. Женщины плакали, причитали:


– Ох, сиротами детей оставил… ох, за что, Господи?..

Старшая дочь стояла в углу, прижимая к себе младшую сестру. Глаза её были сухие, большие, как у зверька, которого загнали в клетку. Сын – подросток, тонкий, упрямый – всё время стискивал зубы, будто клялся самому себе: «Я запомню. Я не забуду».

Жена Муратахана не кричала. Она сидела на ковре, держала край савана и тихо качалась, повторяя одни и те же слова:


– Он ушёл… ушёл… а я осталась…

Мужчины выносили тело. Кто-то из родственников пытался сказать:


– Надо найти убийц…


Но другие тут же зашикали:


– Тише! Не говори при людях.

У ворот уже стояли люди в штатском. Смотрели внимательно, будто отмечали – кто пришёл, кто плачет, кто шепчет лишнее.

Родственники и милиция

На кладбище было людно, но тихо. Покойника опустили в землю. Холодный ветер срывал слова молитвы.

К брату Муратахана подошёл майор МВД. Высокий, в чёрном пальто, лицо каменное.


– Соболезную, – сухо сказал он. – Мы работаем.


– Работаете? – брат сжал кулаки. – Его убили, родного, на снегу! Вы же знаете, кто это сделал!


Майор посмотрел мимо, будто не расслышал.


– Сами понимаете… время сейчас сложное. Мы берём под контроль. Но открытых разговоров не надо. Для семьи это будет только хуже.

Брат хотел что-то крикнуть, но рядом дернули за рукав:


– Замолчи! – шептал другой родственник. – Они же слышат.

Майор поправил перчатку, кивнул, и милицейская «Волга» отъехала от кладбища. Ветер замёл колею.

Шёпот города. В чайхане старики шептались:


– Видел? Похороны людные были.


– А милиция? Стояли, как камни.


– Значит, кто-то крышу держит над убийцами…


– Тсс! Слышат же!

Молодые молчали. Только один сказал тихо:


– Всё… теперь Далас хозяин.

Ночь Даласа

Тем временем, в притоне, братва пила за «победу». Далас сидел в тени. Его лицо не отражало ни радости, ни сожаления. Он курил, вглядывался в дым.

«Все умирают, – говорил он себе. – Но есть те, кто ложатся, как мужчины. А есть те, кого снег заметает без имени. Муратахан ушёл – таков закон. Я сделал шаг. Назад нет. Только вперёд. Только сильные».

Он поднял рюмку, и голос его был ровный:


– За то, чтобы нас хоронили позже всех.

Парни засмеялись, чокнулись, гремели голосами. А Далас смотрел в окно, где падал снег. Белый, равнодушный снег – покрывал всё: и кровь, и слёзы, и слова.


Глава 3. Сироты


На кладбище было сыро, снег таял и превращался в грязь. Ветер рвал на куски молитвы муллы, смешивая их с плачем женщин.

Гроб опускали быстро, будто спешили закрыть страшную страницу. Земля летела тяжело, глухо, будто били по живому сердцу.

Лейла – старшая дочь – стояла неподвижно, губы сжаты, глаза сухие. Слёзы внутри, но наружу не выходили. Она знала: если заплачет, то Мадина сломается окончательно.


Младшая сестра дрожала, прятала лицо в её платье и шептала:

– Верни его, Лейла… пожалуйста, верни…

Мать стояла рядом. Слёзы уже высохли, голос сорвался от причитаний. Она обнимала дочерей, но казалась такой же маленькой и потерянной, как они. Мир, в котором ещё вчера был муж, рухнул.

Соседи и родственники переглядывались, одни крестились, другие шептали дуа. Но в каждом взгляде был страх. Люди знали, кто убил, знали имя – и боялись его даже здесь, возле свежей могилы.

– Далас… – прошептал кто-то.


– Тише! – одёрнул сосед. – Слова могут стоить жизни.

В стороне стояли двое сотрудников МВД. Они курили, не подходя близко. Их лица говорили больше слов: «Раскроя не будет. Сами понимаете».


Они не выражали соболезнования. Только отмечали галочкой – ещё один «висяк».

Земля закрыла гроб. Над могилой осталась только свежая насыпь и деревянный крест с именем.

Дом после похорон

Вечером квартира встретила тишиной. Всё в доме напоминало об отце: его ботинки у порога, рубашка на спинке стула, бритва в ванной.


Лейла прошла в комнату отца и долго смотрела на кресло, где он любил сидеть. Мадина боялась заходить туда и цеплялась за мать.

Мать села на кровать и закрыла лицо ладонями. Соседи разошлись, родственники разъехались. Никто не остался. Семья осталась одна – с болью и пустым холодильником.

– Мы теперь сироты, да? – спросила Мадина тихо.


Лейла обняла её.


– Нет. Мы вместе. Но отца больше нет.

Мадина снова заплакала. Лейла держала её, сама сжимая зубы до боли, чтобы не закричать.

Город другой

А в другом конце города шёл пир.


Далас сидел за длинным столом, вокруг – мясо, вино, смех, громкая музыка. Его люди поднимали тосты, хлопали по плечам, поздравляли.


Для них этот день – победа. Минус один соперник. Ещё шаг к вершине.

Далас молчал дольше других, но в глазах у него горел холодный огонь. Он чувствовал власть, как зверь чувствует кровь.

И всё же… в его памяти всплыли два лица. Две девочки на кладбище. Лейла – каменное лицо, сухие глаза. Мадина – ребёнок с красными от слёз щеками.


Он запомнил их красоту.


Он запомнил их боль.

Но отогнал мысль: жалость – роскошь.


Сильный идёт вперёд, слабый умирает. Это закон улицы.

Он поднял рюмку.


– За нас. За тех, кто выжил.

И в этот миг два мира жили параллельно:


в одном – две сироты, прижавшиеся друг к другу в пустой квартире;


в другом – смех и музыка, где смерть была всего лишь шагом в игре.

Тёмные дела Далласа

Улицы знали его имя, но шептали его только в полголоса.


Далас был не просто бандитом. Он стал частью системы.


Политики, бизнесмены, чиновники – они нуждались в нём так же, как в воздухе.

Разбой китайских бизнесменов

Слух пошёл быстро: трое китайских торговцев привезли в город партию электроники – телевизоры, видеомагнитофоны, компьютеры. Они думали, что смогут обойтись без «крыши».


Ночью их грузовики перехватили. Люди Далласа били быстро и молча. Один из бизнесменов исчез – его больше не видели.


Товар ушёл на рынки через неделю – уже под другими фамилиями и печатями.

Обман инвесторов

Когда в страну пошли первые иностранные деньги, Далас оказался рядом. Он «помогал» иностранцам получать гарантии правительства. Печати, подписи, договоры – всё выглядело законно.


Только потом инвесторы понимали: их деньги растворились. А государство лишь разводило руками: «Фирмы нет. Бумаги поддельные».


Власть знала, кто стоит за схемой. Но власть сама кормилась с этой руки.

Охрана детей чиновников

Министры, депутаты, губернаторы – они доверяли своих сыновей и дочерей не полиции, а людям Далласа.


Бронированные «Мерседесы», вооружённые охранники, клубы, рестораны – всё это контролировалось бандой.


Юные наследники чиновников росли рядом с криминалом. У них учились жить «по понятиям».


Некоторые сами потом становились частью его дел.

Заказные убийства

Политики в то время падали, как шахматные фигуры.


Один – застрелен возле подъезда. Другой – исчез по дороге в аэропорт.


Газеты писали про «неизвестных». Люди знали – за многими делами стоит Далас.


Но доказательств не было. Те, кто пытался их собрать, сами становились жертвами.

Тёмный кардинал

В те годы сильные мира сего нуждались в таких, как он.


Они звали его «решалой».


Ночью – убийца, днём – советник.


Политики боялись и уважали. Одни платили ему за тишину, другие использовали как оружие.

И именно в это время, когда Далас превращался из уличного бандита в «кардинала тени», две девочки – Лейла и Мадина – оставались одни в пустом доме.


Без отца, без защиты, без будущего.


Их жизнь только начиналась, но уже оказалась переплетена с его именем.

Разбой китайских бизнесменов. Весна серая, лужи чёрные. На рынке пахнет резиной, пылью и пролитым маслом.


Далас сидит в чайхане у автовокзала, пальцем ковыряет треснувшую керамику стола. Рядом – Лис, чуть поодаль – Молчун. На противоположной стороне – трое приезжих торговцев: аккуратные куртки, новые чемоданы, глаза настороженные. Рядом с ними – переводчик, наш, с местным акцентом, зовут Рустем.

– Мы предлагаем безопасность, – говорит Лис мягко, улыбаясь как старый приятель. – Дороги сейчас непростые. Склад у вас далеко, фуры перегружаются ночью. Много желающих помочь без договоров.


Переводчик шепчет по-своему. Старший из гостей кивает: понимает. Но отвечает вежливо и жёстко:


– Мы платим налог. Закон – для всех.

Далас невесомо кивает.


– Правильно. Закон – для всех. Только у нас их много, этих законов. Государственный, рыночный и… ночной. За ночной мы и отвечаем.

Переводчик краснеет, мнётся. Торговцы переглядываются. Старший говорит что-то резкое: не будем.


Рустем переводит сглаженно:


– Они благодарят, но отказываются от услуг.

– Хорошо, – спокойно говорит Далас. – Тогда удачи. Пусть Бог хранит в дороге.

Они уходят.


Лис смотрит на Даласа:


– Что, отпустим?


– Мы же пожелали им удачи, – отвечает тот. – Просто ночью её может не хватить.

Схема простая, как ржавый гвоздь. Не потому, что гениально. Потому что время такое.


Людей мало. Дорог много. Тьма длиннее закона.

Лис собирает крошки: кто встречал гостей на границе, кто сдаёт им склад, где они ночуют, кто возит на подработке их груз – по тысяче сомов за ходку.


Молчун поговорил с ночным сторожем склада – тот устал от жизни и от холода. Усталость тоже продаётся.


Гога договаривается с парой водил: если что – спрячут груз на развилке у бетонных колец. Шатун ищет «железо» поприличнее – биты, лом, арматура. Кривой точит нож, но Далас качает головой:


– Без фанатизма. Сегодня не кровь, сегодня – память. Чтобы запомнили. Ночь. Трасса как длинная жила тянется в темноту. Фура и микроавтобус приезжих идут цепочкой. В небе ни звезды.


На подъёме мигают аварийные. Второй микроавтобус стоит поперёк, капот открыт, как рана. Возле – двое в рабочих куртках машут руками: «Помогите».

Водитель первый тормозит из простой человеческой привычки – останавливаются, когда просят.


Дальше всё случается быстро, как удар.


Двери распахиваются. Чужой голос: «Документы. Проверка». Другой голос: «Где сопроводительные?».


Кто-то пытается спорить – получает по ребрам. Кто-то тянется к телефону – телефон летит в кювет. Молчун молчит и делает свою работу: не смотрит в глаза, не оставляет лишних слов.

Старший торговец поднимает ладонь – знак, что понял. Он не трус. Он просто понимает, где он и кто перед ним.


– Мы запомним, – выдыхает он, глядя на Даласа. Переводчик не нужен – смысл понятен без слов.


– Вот и отлично, – отвечает Далас. – Память – лучшая страховка. В следующий раз приходите днём и спросите, куда платить. Ночью у дороги дорого.

Часть наличных уходит «на бензин и нервы». Несколько коробок с самым ходовым товаром перегружают в «буханку», стоящую за кустами.


Никто не орёт. Никто не стреляет. Только снег под ногами тихо трещит, как пламя в печке.

Через пятнадцать минут трасса снова пустая, как будто ночью тут гулял только ветер. Фура с микроавтобусом уходят дальше – медленно и аккуратно. Их не добивали. Их научили. Утро. На рынке появляются «новые» телевизоры и ноутбуки «с европейской гарантией». Бумаги чистые, печати ровные. Торговцы делают вид, что не замечают знакомых моделей и упаковок.


Деньги капают по цепочке: возчики, посредник, «общак», люди в форме.


Днём к Даласу заходит знакомый из отдела: куртка гражданская, взгляд профессионально пустой.


– Был звонок. Ночью на трассе кое-что пропало.


– И что?


– Да ничего. Просто был звонок. Конверт нетолстый. Но достаточно, чтобы звонок превратился в бумажку «меры не приняты – заявитель отказался от претензий». Переводчик Рустем клянётся, что «всё утряслось». Он врёт – заявитель не отказался. Просто понял, что будет хуже, если не откажется.

Через неделю старший из приезжих возвращается. Не один – с двумя другими. Они из тех, кто попробует ещё. Потому что бизнес – это не про храбрость. Это про расчёт.


Они заходят к Даласу днём, без переводчика. Говорят медленно, но понятно:


– Мы заплатим. Чтобы больше не было ночи.

Лис улыбается, как официант в дорогом ресторане. На стол ложится лист бумаги: «обслуживание маршрута», «сопровождение груза», «безопасность». Регистрация – липовая, печать – настоящая. Мир так и строится: липа на настоящем.

Договор – это тоже форма памяти. Там есть суммы, сроки, телефоны для связи. Есть главное – слово.


– Добро пожаловать в город, – говорит Далас. – Здесь днём не стреляют. Днём считают. Слух растекается быстро. Не про сами деньги – про правило.


«Там, на подъёме, ночью не ездить».


«С этим человеком лучше договориться до, а не после».


«С милицией – через него. С чиновниками – тоже через него». И всё работает. Потому что всем удобно:


– приезжие везут товар;


– рынок получает ходовой товар без лишних задержек;


– люди в форме – свои тихие премии;


– чиновник – контроль «порядка» на своей территории;


– а у Даласа растёт репутация человека, который держит слово и держит ночь. Иногда спрашивают: «Почему он не пролил кровь? Почему не сделал показательно?»


Ответ прост: кровь – шумная. А деньги любят тишину.


Показательность – для мальчишек. Взрослые люди оставляют след не криком, а распиской. В тот год у рынка не стало «случайных» краж на трассе. Все кражи стали запланированными. Это называется безопасностью, если говорить языком дневных людей.


Ночные же называли это иначе: налог.

Вечером Далас сидит у окна и слушает, как капает с крыши талая вода.


Лис раскладывает пачки на столе. Гога ищет глазами бутылку. Молчун точит нож – привычка.


– Видел, как он смотрел? – говорит Кривой, имея в виду старшего торговца. – Будто запомнил.


– Пусть запомнит, – отвечает Далас. – Память – наш лучший агент. Она работает бесплатно.

Он поднимает взгляд. На мгновение – тени, не связанные друг с другом: две девочки у свежей могилы и трое чужих мужчин у дороги.


И тот же закон на всех: кто не платит днём – платит ночью. Кто не платит ночью – платит жизнью.

Он отгоняет лишнее. Жалость – роскошь.


Сильные идут вперёд. Остальных заметёт.

Обман инвесторов с госгарантией

После разбоя над китайцами аппетиты Далласа только выросли. Силы и деньги текли в его руки, но он понимал: настоящий капитал делается не только на «улице», а и на бумаге – в кабинетах, где решают чиновники.

В начале двухтысячных в город зашли инвесторы из Турции и Южной Кореи. Они привезли проекты: строительство торговых центров, фабрик, гостиниц. Им нужны были партнёры на местах, и их свели с людьми, «умеющими решать вопросы».

В тот момент на сцене появился Далас.

Он приходил на встречи в дорогом костюме, говорил уверенно, улыбался, щёлкал зажигалкой «Zippo» и представлялся бизнесменом, у которого «связи выше, чем башни этого города». За ним стояли машины с охраной, и инвесторы чувствовали: да, перед ними – человек, который может провести их через все бюрократические ловушки.

– У вас будет госгарантия, – говорил он, разливая дорогой коньяк в хрустальные рюмки. – Это значит, что государство отвечает за ваш проект. Даже если завтра грянет кризис, вам вернут вложенные деньги.

Инвесторы верили. Бумаги были настоящие – печати, подписи, все как положено. Далас действительно умел выходить на министров и замов, а те охотно шли навстречу: кому-то перепадали «откаты», кому-то машины, кому-то квартиры для любовниц.

В один из вечеров он сидел в банкетном зале гостиницы с турецким предпринимателем. Тот мечтал построить в городе торговый центр на пять этажей, со стеклянными лифтами и подземным паркингом.

– Это будет жемчужина, господин Далас, – говорил турок, поднимая тост.


– Будет, – усмехнулся Далас. – Но сначала аванс. Мы же понимаем, без смазки механизм не крутится.

Авансы шли чемоданами. Часть уходила чиновникам, но львиная доля оставалась у Далласа. Стройка начиналась – первые экскаваторы копали котлован, ставились заборы, вешались баннеры. Инвесторы радовались: проект пошёл.

Но через несколько месяцев что-то «ломалось»: то земля вдруг признавалась непригодной, то документы отзывались на «доработку», то всплывали новые требования от мэрии.

Инвестор бежал к Даласу:


– Что случилось? Мы вложили миллионы!


– Не волнуйтесь, всё решим. Но нужно ещё немного вложить…

И так по кругу. В какой-то момент инвестор понимал: деньги ушли, гарантия – бумажка, за которой никто не отвечает. Далас становился хозяином их вложений, а проекты тихо умирали.

Некоторые пытались жаловаться. Но в прокуратуре дело «терялось», в судах затягивалось, а чиновники отмахивались.

А те, кто слишком громко возмущался, внезапно попадали в неприятности: у одного сгорел офис, у другого пропала машина, третьего просто избили на улице «неизвестные».

Так Далас учился новой игре. Это уже не был уличный разбой. Это был шахматный ход на уровне государства.

И чиновники, политики – они не просто закрывали глаза. Они нуждались в таких, как он.


Им нужен был «тёмный кардинал», чтобы делать то, что сами они не могли позволить себе открыто.

Охрана детей чиновников и криминальные работы с их участием

Когда Далас понял, что чиновники – это не только «подписи на бумагах», но и люди из плоти и крови, со своими слабостями, он зашёл с другой стороны.

Каждый министр, каждый зам, каждый крупный начальник имел то, что боялся потерять. И чаще всего это были не кресла, а их дети. Молодые, разбалованные, выросшие в достатке, они жили другой жизнью. Днём – университеты, презентации и благотворительные проекты, а ночью – клубы, драки, кокаин и девчонки на дорогих внедорожниках. И вот там, в дыму ночных залов, начинался настоящий хаос.

Ночные клубы

Далас быстро понял: дети чиновников – золотая жила. Они любили «решать вопросы» силой, но не имели ни ума, ни опыта. Нужна была защита, прикрытие.

– Мы обеспечим безопасность, – говорил Далас одному из министров, чья дочь каждую неделю попадала в скандалы. – Чтобы о ней никто не смел пальцем тронуть.

Так появились «личные охранники» – здоровые ребята в кожанках, которые сопровождали сыновей и дочерей чиновников в клубы.

Но охрана – это было только прикрытие. На деле эти ребята втаскивали детей чиновников в разборки.


В клубе кто-то косо посмотрел – тут же начиналась драка.


Кто-то задел столик – ломались бутылки, летели стулья, кровь на белых рубашках.


«Папины дети» чувствовали себя королями: они знали, что завтра полиция спишет всё на «бытовуху», а хозяева клубов сами заплатят за ущерб, лишь бы не связываться.

Даласу это было выгодно. Каждая такая разборка повышала его ценность: без него эти дети были бы просто жертвами, с ним – они становились неприкасаемыми.

Дневные схемы

Днём всё выглядело прилично. Молодые «наследники» открывали компании. Банки выдавали им кредиты под честное слово: ведь за ними стояли фамилии.

– Нужно сделать компанию, – говорил Далас. – Пусть будет торговля цементом, или стройматериалами, или даже айти-фирма. Главное – бумаги.

Так появлялись фирмы-однодневки. Они брали кредиты, заключали контракты, выдавали обязательства. Деньги исчезали, компания уходила в минус, но никто не мог подать в суд: как подашь на сына министра?

Часть этих схем курировал сам Далас. Он находил нужных людей в банках, уговаривал подписывать кредиты, прикрывал все «ошибки». Деньги делились между «папиными детьми» и Даласом.

Опасная зависимость

Со временем у чиновников не осталось выбора. Их дети были не просто под защитой Далласа – они стали частью его криминальной системы.

Если сын министра задолжал крупную сумму в казино – Далас закрывал вопрос.


Если дочь влипла в историю с наркотиками – он «договаривался» с милицией, чтобы дело исчезло.


Если компания влезла в долги – он «решал» через банкиров и налоговиков.

Но всё это имело цену. Каждый раз чиновники становились всё глубже в долгу.


Не в деньгах – в обязательствах.

И когда Даласу нужно было «протолкнуть» проект, устроить тендер, убрать конкурента – у него был козырь. Он держал их детей. А значит, держал и самих родителей.

Заказные убийства политиков

На определённом этапе Далас понял: деньги и влияние – это хорошо, но реальную силу дают только страх и устранение тех, кто мешает.

Первые намёки.

Сначала это были не прямые заказы, а «намёки».