# То, что шепчет в чащобе

Алекса Грей

Четверо друзей отправляются в поход, чтобы попрощаться с юностью. Их цель – затерянное Мёртвое озеро. Место, окутанное зловещими легендами. Но очень скоро они понимают, что настоящая опасность ждёт не у воды, а в самой чащобе. Она не рыщет по лесу – она живёт в самой тишине.

Тропа обрывается. Компас сходит с ума. Воздух становится густым и тяжёлым. А потом начинается шёпот. Сначала тихий, на грани реальности. Потом громче. Он знает их самые потаённые страхи и самые желанные воспоминания. Он манит, соблазняет и обещает. А тех, кто к нему прислушивается, он забирает навсегда.

Они стали добычей в лабиринте без выхода, где стены – из деревьев, а ловушка – их собственный разум. Чтобы выжить, нужно всего лишь одно – не думать. Но как не думать, когда каждая твоя мысль – это шаг навстречу голодному древнему ужасу, который уже вышел на твой след?

## Пролог

Присядьте. Придвиньтесь ближе к огню. Его трепетный свет – единственная надёжная граница между нами и тем, что ждёт за кольцом тьмы. Приглушите свои фонарики. Пусть их слепые глаза угаснут. Они не помогут вам там, где мы окажемся мысленным взором. Их свет может привлечь внимание. А внимание – это последнее, чего мы хотим.

И, пожалуйста, постарайтесь не смотреть слишком часто в непроглядную темень леса за моей спиной. Если же вы всё-таки посмотрите и заметите, что отблески пламени на стволах деревьев гаснут на секунду дольше, чем должны, – отвернитесь. Просто знайте: если вы заметите движение в чаще, глубже, чем должно быть… Это не ваше воображение.

Если ветер внезапно стихнет, а шелест листвы продолжится – перестаньте дышать и сосчитайте до десяти. Если шелест не совпадёт с ритмом вашего сердца – закройте глаза. Иногда оно уходит, если не чувствует, что на него смотрят.

И ещё… Если вы почувствуете лёгкий, сладковато-гнилостный запах, которого не было секунду назад, словно кто-то разломил рядом спелую, червивую падаль… Не подавайте вида. Не оборачивайтесь. Просто слушайте мой голос. Держитесь за него, как за спасительную верёвку.

Эта история – не для слабонервных. Она не из тех, что щекочут нервы перед сном. Она цепляется за душу, как репейник, прорастает в памяти корнями похуже древесных. Её рассказал мне мой дед. Его голос срывался на шёпот, а взгляд метался по углам комнаты, будто выискивал щели, через которые может подслушать сама тьма. Щели, которые, как я потом убедилась, в нашем старом доме действительно были.

Однажды, в середине рассказа, он резко замолк, схватил мою руку и приложил свой палец к моему запястью.

«Тише, – просипел он. – Слышишь?»

Я услышала. Между ударами моего собственного сердца проскальзывал другой, чуждый ритм – медленный, влажный, словно капли, падающие в лужу из чего-то большого. Он шёл не из комнаты. Он шёл из-под пола. Дед посмотрел на меня и медленно, очень медленно, покачал головой. Больше он в тот вечер не сказал ни слова.

Эта история не записана ни в одном семейном альбоме. Любые попытки запечатлеть её на бумаге заканчивались странным образом: чернила расплывались чёрной плесенью, а на плёнке диктофона оставалось лишь монотонное, наводящее тоску шипение.

Мой дядя, большой любитель технологий, попытался записать её на видеокамеру. На плёнке осталось лишь его лицо, искажённое ужасом, и его беззвучный крик. А позади, в идеально чистом, отполированном стекле буфета, отражалось нечто, что не должно было находиться в гостиной.

Нечто большое, покрытое влажной коркой грязи и ила, с длинными, скрюченными ветвями вместо конечностей. И самое ужасное – оно было абсолютно неподвижно. Оно просто стояло и наблюдало. Камера сгорела через час после записи.

Эту историю можно только передать из уст в уста. Шёпотом, с оглядкой, как заклинание или проклятие. И с каждым пересказом тишина после неё становится всё гуще, будто воздух в комнате наполняется невидимой шерстью, а шелест деревьев – многозначительнее.

После того, как я закончу, когда вы пойдёте домой, вы можете заметить, что тени стали чуть гуще, а звуки – чуть приглушённее. Не пугайтесь. Это просто значит, что история прижилась. Она теперь с вами. И она… слушает.

Она зовётся «То, что шепчет в чащобе».

И это не просто шёпот. Это звук, похожий на трение чего-то влажного и огромного о кору тысячелетнего дерева. Это голос, у которого нет губ, но есть множество ртов. Голос, который не слышат ушами – он возникает прямо в сознании, холодный и влажный, как ползучий мох по камню.

Он не говорит слова – он вкладывает в тебя образы: ощущение скользкой чешуи о голую кожу, невыносимую тяжесть на груди, словно на тебя присел кто-то невидимый, вкус ржавчины и тления на языке, внезапное, парализующее воспоминание о том, как тонешь в чёрной, как чернила, воде.

Он шепчет вам правду. Ту самую, которую вы прячете глубоко внутри. О том, о чём вы сожалеете. О том, кого вы предали. О том, чего боитесь больше всего на свете. Он находит это и начинает тихо, ласково, с материнской нежностью напевать эту правду вам прямо в уши, пока вы не почувствуете, как по вашему лицу ползут не ваши слёзы, а что-то холодное и солёное, как болотная вода.

Но я забегаю вперёд. Всему своё время. И у этой истории его предостаточно. Целая вечность. И у нас с вами теперь тоже. Так что устраивайтесь поудобнее. Слушайте.

И помните – если в какой-то момент вам покажется, что мой голос стал чужим, низким и булькающим, словно я говорю с вами, погрузив лицо в воду… Не подавайте вида. Просто притворитесь, что ничего не замечаете. Этим историям нужен слушатель. Любой ценой.

## Глава 1. Не те тропы

Окончание университета должно было стать началом всего. Той самой взрослой жизни, которая пахнет свежей типографской краской из только что выданных дипломов, пылью сданных комнат в общежитии и горьковато-сладким привкусом безграничной свободы, которую несколько друзей так отчаянно хотели ощутить в последний раз, все вместе.

Их выбор пал не на традиционную, душную от тел и сигаретного дыма пьянку в каком-нибудь городском подвальчике. Нет. Артём, вечный заводила и романтик, предложил нечто иное. Поход. Трёхдневный марш-бросок по самому глухому, нетронутому северному лесу. В те края, где на картах зияли белые пятна, а на стареньких «Жигулях» местных жителей можно было доехать лишь до покосившейся избушки последнего лесника, мужика с глазами, потухшими, как окурки, и пальцами, тёмными от земли и смолы, который лишь хрипло кашлянул в кулак и махнул рукой куда-то в сторону чащи.

Перед уходом лесник молча протянул Артёму маленький, почерневший от времени оберег – засушенный зуб какого-то животного, обмотанный медной проволокой. Артём, усмехнувшись, сунул его в карман, списав на суеверие. Но сейчас, в этой давящей тишине, он неосознанно теребил его в кармане, и металл был на удивление ледяным.

Их конечной целью было Мёртвое озеро – место, отмеченное на потрёпанной, пожелтевшей от времени и пропитанной запахом табака карте из атласа деда Артёма. Легенды, которые Артём с упоением зачитывал друзьям при свете настольной лампы, гласили, что вода в нём чёрная и неподвижная, как расплавленный обсидиан, а на глубине нет ни рыбы, ни растений, ни даже самого дна. Говорили, что иногда на поверхность всплывают пузыри воздуха, от которых пахнет болотным газом и чем-то ещё, сладковато-трупным.

На полях той карты чьим-то дрожащим, неровным почерком было выведено: «Ne ire. Ne audire. Ne videre» («Не ходи. Не слушай. Не смотри»). Артём решил, что это просто чья-то мрачная шутка.

Идеальное место, чтобы пощекотать нервы, ощутить мурашки на коже и сделать последнее общее селфи на фоне чего-то по-настоящему эпичного перед тем, как разъехаться по разным городам и окунуться в рабочую рутину.

Однако уже к концу первого дня похода радужные ожидания сменились напряжённой, липкой усталостью. Тропа, которую им с уверенностью указал на прощание седой мужчина у последней деревни, внезапно оборвалась, растворившись в непролазных зарослях папоротника. Растения поднимались выше человеческого роста. Их широкие, клейкие листья цеплялись за кожу и одежду, оставляя слизистые, бледные полосы.

Сок этих папоротников оказался едким. На коже он оставлял не просто полосы, а тонкие, красные, зудящие волдыри, похожие на ожоги от крапивы. Они чесались всё сильнее, и расчёсывание лишь разносило жжение.

Ребята с трудом пробирались через колючий бурелом, о который все четверо порвали штаны и исцарапали руки. Воздух, ещё недавно наполненный хвойной свежестью и солнцем, прогревавшим мох под ногами, стал густым, тяжёлым и влажным. Словно перед грозой, которая никак не могла начаться. Он обволакивал лёгкие словно вуаль, мешая дышать, и имел странный привкус – медный, как кровь на губах, и сладковатый, как подгнившая хвоя.

Этот воздух был вязким, словно желе. Вдох требовал усилия, а выдох оставлял на губах маслянистый, горьковатый налёт.

И наступила тишина. Не благодатная лесная тишина, полная отдалённых шорохов, щебетания невидимых соловьёв и жизни, а абсолютная, гнетущая, мёртвая. Пропали птицы и животные, исчезло назойливое стрекотание кузнечиков. Даже ветер, ещё недавно игравший в кронах вековых елей, замер, будто затаился. Друзья слышали только их собственное учащённое дыхание, скрип рюкзачных лямок и громкий, слишком громкий, отдающийся в висках стук собственных сердец.

Он отдавался в ушах странным эхом, словно кто-то бил в глухой барабан где-то очень близко, повторяя ритм их жизней, но с небольшим, жутковатым опозданием.

– Ребят, а вам не кажется, что мы ходим кругами? – первым нарушил молчание Женя. Его голос, обычно такой уверенный и размеренный, сейчас прозвучал сдавленно и неестественно громко, разорвав звенящую тишь, как нож бумагу. Он снял очки, заляпанные каплями липкой влаги, протёр их краем футболки и дрожащим пальцем указал на надломленный сук сосны, похожий на неестественно вывернутую руку. – Я уже в третий раз вижу это дерево. Смотрите, тот самый сук, обгоревший сбоку. Будто молния ударила когда-то. И этот камень… Я его тоже узнаю. Он лежит точно так же.

Камень, на который указал Женя, был не просто знакомым. На его поверхности проступал тот же странный узор, что и на некоторых деревьях – спираль, расходящаяся на три извилистые линии. Он казался свежим, будто его только что процарапали изнутри.

– Не неси чушь, – буркнул Стас, скидывая на землю свой непомерно тяжёлый рюкзак с таким грохотом, что все вздрогнули, а Лика слегка вскрикнула от неожиданности. Звук был грубым, чужим, оскорбляющим эту гробовую тишину. – Все сосны тут на одно лицо. Просто место глухое, и мы устали. Всем и так не по себе, не надо это усугублять.

– Но компас… – Женя потряс прибором в руке. Стрелка беспокойно дёргалась, замирала, снова бешено вращалась, упорно показывая на один и тот же массивный, поросший лишайником и какими-то странными фиолетовыми пятнами валун, лежащий неподалёку. – Он сходит с ума. Там железная руда, которой в этих гранитных краях быть не может! Физически не может! Магнитная аномалия какая-то…

– К чёрту компас и твои дурацкие аномалии! – вспылил Артём. Его роль лидера и заводилы трещала по швам, и это злило его гораздо больше, чем странности леса. Он с силой сжал в пальцах свою карту. Нервы были натянуты до предела, как струны. – Мы идём по азимуту, я чётко следовал карте! Озеро должно быть вот за этой грядой. Видишь тот проход между холмами? Вот туда и идём. И хватит паниковать, чёрт возьми, вы меня уже бесите!

Карта в его руках была слегка влажной на ощупь, будто её только что вынули из воды. Чернила на ней поплыли, и линии тропы теперь изгибались неестественно, складываясь в узор, похожий на тот, что был на камне.

Лика молчала. Она не смотрела ни на бешено вращающийся компас Жени, ни на смятую карту в руках Артёма. Её взгляд был прикован к глухой, непроглядной стене тёмно-зелёного мрака между стволами вековых елей. Ей казалось, что там что-то есть. Или кто-то. Не животное – его бы выдали движение, вспышка глаз, шорох. Не человек – от человека веет хоть каким-то теплом, электрическим полем жизни.

Это было нечто иное. Нечто, что наблюдало за ними. Не со злобой или любопытством, а с холодным, древним, вселенским равнодушием, с каким смотрят на муравьёв, бестолково бегающих по потрескавшейся коре. Что-то очень старое, бесконечно спокойное и оттого пугающее до костей. Она поймала себя на мысли, что уже несколько минут не моргает, боясь, что в долю секунды, пока её веки сомкнутся, это нечто сделает стремительный рывок вперёд из чащи.

Они нашли небольшую поляну, относительно свободную от валежника, и почти в полном молчании, избегая смотреть друг другу в глаза, принялись разбивать лагерь. Костёр разжечь удалось с огромным трудом. Сырые ветки чадили, отказывались давать пламя. Они лишь извивались угольно-чёрными, едкими змеями дыма, который вёл себя неестественно. Он не рассеивался, а стлался по земле густыми, тяжёлыми клубами, обвивая их ноги, словно пытаясь привязать к этому месту. И пах он не деревом, а палёной шерстью и старыми костями.

Пламя, когда оно наконец занялось, было каким-то тусклым, больным, почти бесцветным и отбрасывало не тёплые оранжевые блики, а синеватые, мерцающие, как болотные огоньки. Казалось, сама природа, сама плоть этого леса саботирует их жалкие попытки обогреться и отгородиться светом от надвигающегося мрака.

А темнота наступила мгновенно. Она не спускалась с неба, а поднималась от земли, из-под корней деревьев. Густая, бархатная, почти осязаемая, поглотившая всё вокруг без остатка. Обычно в лесу ночью есть хоть какой-то свет – прорези звёзд между ветвями, бледный лик луны, едва заметное свечение светлячков. Здесь же не было ничего. Лишь сплошной чёрный потолок, нависший в паре сантиметров ото лба, давящий на психику. Создавалось полное ощущение, что их заживо похоронили под слоем чёрного бархата.

Именно тогда друзья впервые услышали шёпот.

Это не был ветер. Ветер шумит в кронах, гудит, свистит в ушах. Это было что-то другое. Тихий, едва уловимый, будто доносящийся не снаружи, а из самой черепной коробки, навязчивый звук. Нельзя было разобрать слов. Лишь отдельные, обрывчатые слоги, похожие на шелест сухих листьев под чьей-то невидимой ногой или на то, как кто-то проводит длинными, иссохшими пальцами по шершавой коре. Снова и снова, один и тот же ритм.  Иногда он походил на тихий, влажный смешок прямо над ухом.

Иногда в этом шёпоте проскальзывали звуки, которые их мозг отчаянно пытался опознать: скрип кожи по камню, лёгкое позвякивание чего-то металлического, едва слышный присвист на выдохе. Звуки, которые почти складывались в нечто осмысленное, но тут же рассыпались, сводя с ума.

– Вы… вы слышите? – Лика тоже перешла на шёпот, в страхе вжимаясь в плечо Артёма. Её пальцы вцепились в его куртку с такой силой, что могли оставить следы. Её глаза были широко распахнуты, полные не детского страха, а первобытного, животного ужаса.

Все замерли, затаив дыхание. Чадивший костёр хрустнул, выбросив сноп жалких искр, и в этой звенящей тишине звук показался пушечным выстрелом. И сквозь него – тот самый шёпот. Теперь уже отчётливее, ближе. Тихий, монотонный, бессмысленный и оттого ещё более жуткий.

Искры от костра не погасли, упав на землю. Они продолжали тлеть тусклым, зловещим красным светом, выкладывая на земле на мгновение сложный, угловатый узор, прежде чем угаснуть.

– Ничего нет, – слишком быстро и громко, почти выкрикнул Стас, отводя взгляд в сторону непроглядной тьмы. Но по его внезапно побледневшему лицу и по тому, как нервно задёргался у него глаз, было ясно – он лжёт. Он тоже это слышал. Волоски на его руках вдруг встали дыбом и потянулись в сторону леса, словно тонкие железные опилки к магниту. Он с силой опустил руки, стараясь этого не замечать. Но ему было так же чертовски страшно.

– Это просто в ушах звенит от усталости, – проговорил Артём, и его голос прозвучал странно – без прежней уверенности, сдавленно и как будто против его воли. Он сам слышал эту фальшь, эту натянутую смелость, которая трещала по швам. Он пытался унять дрожь в собственных руках, сжимая и разжимая кулаки, но пальцы предательски не слушались, будто побывали на ледяном ветру. – Или кровь шумит. У всех бывает. Концентрация внимания падает, начинают слышаться всякие фантомные звуки…

Его собственный голос, вернувшись из темноты, звучал чужим – приглушённым, обезличенным, будто его прогнали через старый, сломанный фильтр.

Он говорил это, глядя не на друзей, а на костёр, как будто обращался к нему, а не к живым, до смерти напуганным людям. Слова повисли в тяжёлом, неподвижном воздухе, звуча неестественно громко и в то же время беспомощно тихо на фоне того всепроникающего шёпота, что лился из темноты.

– В ушах шумит? – тихо, но с абсолютной ясностью произнёс Женя. Его голос дрожал, но в нём не было паники. Была холодная, отстранённая констатация факта, от которой стало ещё страшнее. – У всех четверых сразу? Один и тот же звук?

Он прислушался. Ритм шёпота теперь совпадал с ритмом его собственного сердца. Он попытался замедлить дыхание – и шёпот тоже замедлился, с лёгкой, издевательской задержкой.

Его вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый, как лезвие. Он не требовал ответа. Он просто висел между ними, заставляя каждого мысленно его повторить. Да. Они слышали одно и то же. Этот скрежещущий, ползучий шорох, этот шёпот без источника. Это было нечто внешнее. Что-то, что находилось здесь, с ними, в этой проклятой чащобе.

Артём резко, почти агрессивно повернулся к Жене. Его лицо исказила гримаса раздражения, за которой явно проступал тот же животный страх, что и у всех. Он нервно сжал челюсти, мышцы на скулах заиграли. Он хотел крикнуть, что-то возразить, заткнуть рот Жене, заткнуть себе уши, чтобы скрыться от этого шёпота, закрыть глаза и проснуться в своей кровати в общежитии.

Но слов не было. Не было аргументов. Была только тягучая, всепоглощающая тишина, нарушаемая тем самым звуком, и четыре пары глаз, в которых отражалось одинаковое, растущее с каждой секундой понимание.

Вместо крика Артём лишь с силой выдохнул, опустил плечи и провёл ладонью по лицу, как будто пытаясь стереть с себя усталость и этот непрошенный ужас.

– Давайте спать, – сказал он глухо, и на этот раз в его голосе не было ничего, кроме покорности и желания загнать кошмар обратно в небытие, хотя бы на некоторое время. – Утром… – он запнулся, не решаясь больше произносить слова «всё будет хорошо». Он уже ни в чём не был уверен. – Утром мы направимся дальше.

Однако сон не шёл. Они лежали в своих палатках, уставившись в тёмный тент, и слушали, как шёпот затихал, превращаясь в тихое, мерное поскрёбывание по ткани палатки снаружи. Словно кто-то очень осторожный и терпеливый водил длинным ногтем по ней, вычерчивая те же самые жуткие узоры.

Утром лучше не стало. Их встретил не солнечный свет и не пение птиц, а всё та же давящая, гнетущая тишина, тяжёлым грузом лежащая на барабанных перепонках. Лагерь затянул белый, плотный, как молоко, туман. Он окутал лес, сократив видимость до пары метров. Могучие деревья превратились в размытые, бесплотные, зловещие тени, которые, казалось, медленно двигались, меняя свои очертания. Воздух стал ещё тяжелее, им было трудно дышать, словно они вдыхали не кислород, а мелко дисперсную водяную пыль, смешанную с той самой сладковатой гнилью.

Туман был холодным, но не освежающим. Он обжигал лёгкие ледяной сыростью, и оседал на коже липкой, маслянистой плёнкой, которую невозможно было стереть.

Друзья проснулись разбитыми. С тяжёлыми, свинцовыми головами и ощущением песка в глазах, будто не спали вовсе, а провели ночь в изнурительном, бессмысленном беге по лабиринту из кошмаров.

На внешней стороне тента своей палатки Лика обнаружила длинные, тонкие царапины. Они шли от самого низа до верха, и на ощупь они были шершавыми. Будто их оставил не острый нож, а что-то твёрдое и сухое, вроде старой кости или щепки.

А шёпот не исчез. Он стал чуть громче, навязчивее, ещё ближе. Теперь он был похож не на случайный шорох, а на тихую, монотонную, безостановочную речь на неизвестном, гортанном, полным щелчков и шипения языке, доносящуюся со всех сторон сразу. Как будто где-то далеко кто-то включил старое радио, которое монотонно бубнило прямо в уши.

Он тёк из тумана, струился между деревьями, обволакивал сознание, пытаясь просочиться в щели разума. Иногда в его потоке проскальзывал звук, отдалённо напоминающий скрип открывающейся старой двери или тихий, детский плач, тут же тонувший в общем потоке белого шума.