# Третий план

Дмитрий Совесть

Крушение реальности, невыносимый рай и побег из морга. Александр просыпается не в больнице после падения, а в идеальном мире, где каждый обитатель – воплощение физического совершенства. Но за безупречной красотой скрывается жуткий конвейер по переработке душ.

Оказавшись ошибкой системы, он нарушает главные правила этого места и в приступе ярости уничтожает его обитателей. Теперь он – носитель чужеродной энергии и последняя надежда в борьбе против могущественной сущности, пожирающей миры.

Его ждет встреча с демоном, шокирующая правда о мироздании и выбор: принять миссию по спасению человечества или позволить ему погрузиться в вечный цифровой кошмар.

Продолжение следует…

Сегодняшнее утро началось как и всегда, с противного, назойливого трезвона будильника, врезающегося в сон, как раскаленный гвоздь. Я проснулся, с трудом разлепил слипшиеся за ночь веки, и в полумраке комнаты, подсвеченной синевой экрана, еле нашел телефон, шлепнув по тумбочке ладонью, пока не наткнулся на холодный, гладкий прямоугольник. Бездумно ткнул в экран, и тишина снова поглотила все, такая же густая и тягучая, как только что сон.

– Блин, опять на работу, – просипел я, и голос прозвучал хрипло и несознательно. – Какой хоть сегодня день, сколько там осталось до выходных?

Вставая и садясь на край кровати, почувствовал, как одеяло сползло с плеч, и холодный утренний воздух окутал разгоряченное телом место. Покрутил руками, почувствовав знакомое, тугое сопротивление в суставах, свел лопатки, и по спине пробежала приятная, ноющая волна.

– Так, болит спина и бицепс, – констатировал я вслух, уже более бодро. – Значит, сегодня тренировать плечи… и получается, что уже пятница.

От этой мысли в груди что-то ёкнуло – маленький, почти детский всплеск радости. Наконец-то выходные. Можно ничего не делать, сходить прогуляться, поиграть в комп. Окончательно встав с кровати, мои босые ноги ощутили прохладу ламината, и я направился в ванную.

В свете люминесцентной лампы, моргнувшей раз-другой, в зеркале проявилось мое отражение. Молодой парень, двадцати четырех лет, тело – высеченное из камня постоянным трудом в зале. Широкие плечи, рельефный пресс, проступающий сквозь кожу, бицепсы, отчетливо видные даже в расслабленном состоянии. Правильные, четкие черты лица – прямой нос, твердый подбородок, – обрамленные короткими, угольного цвета волосами и легкой, утренней щетиной, от которой щеки казались на ощупь бархатисто-колючими. А под темными бровями смотрели на меня свои же, чуть заспанные, но яркие, светло-зеленые глаза, как два куска морского стекла.

Я, щедро выдавив на щетку пасту с мятной прохладой, начал чистить зубы, а сам в это время играл мышцами перед зеркалом. Специально напрягал грудь, наблюдая, как под кожей перекатываются твердые, бугристые пласты мышц. Еще чуток попозировал, изобразив двойной бицепс сзади, любуясь своим великолепием. После того как умылся, плеская на лицо ледяную воду, что заставила кожу задрожать и проснуться окончательно, довольный, пошел одеваться.

Я всегда придерживался мнения, что если ты в хорошей форме, то можно не париться по поводу одежды. Поэтому и не парился. Нашел помятую темно-серую футболку, висевшую на спинке стула, словно в ожидании этого момента, и натянул ее на себя, уловив слабый запах стирального порошка и вчерашнего вечера. Джинсы, находившиеся под ней, мягко обтянули бедра. Сверху накинул легкую куртку-ветровку, снятую с крючка в прихожей.

Закрыл дверь и вышел в подъезд. Воздух здесь был спертый, густой и неприятный – в нем висели тяжелые запахи чужой, пережаренной еды и старой, въевшейся в стены сырости. Меня слегка затошнило. Есть по утрам я уже очень давно не могу. Последний раз пришлось это делать в армии, и то по строгой необходимости. Там если хоть один прием пищи пропустишь, до ужина можно уже не дожить, просто падаешь от истощения, ноги подкашиваются. Расход калорий бешеный. Но на гражданке можно не заставлять себя давиться по утрам.

– Вот чего-то сладкого я бы поел, – пробормотал я, спускаясь по лестнице, и желудок отозвался легким, пустым спазмом. – Может, тортик или пирожное какое-нибудь, с кремом… Но читмил будет только в воскресенье, после дня ног. Так что пока придется пострадать.

За этими сладкими грезами я совсем не заметил, как спустился вниз, автоматически открыл тяжелую дверь домофона, от которой руку на мгновение бросило в холод, и спустился с последней лестницы. Погруженный в мысли о шоколадном бисквите, я не разглядел растекшуюся по асфальту лужу, покрытую тонким, почти невидимым слоем льда – воду, натекшую из прохудившейся водосточной трубы.

Нога резко ушла вперед, будто по маслу. Сердце упало куда-то в пятки, а потом с силой ударило в горло. Я замахал руками, стараясь поймать равновесие, почувствовав, как напряглись до дрожи все мышцы корпуса. Мир перед глазами вздыбился, перевернулся с ног на голову, мелькнул грязный асфальт, серое небо, чей-то забор…

Но было поздно. С коротким, выдыхающим все легкие, «Уфф!» я всей массой тела рухнул на землю. Последнее, что я почувствовал – короткий, ослепительно-яркий щелчок боли в основании черепа, когда он со всей силы ударился о бетонный угол последней ступеньки. И все, что я услышал, прежде чем сознание погасло, – противный, сухой, оглушительно громкий хруст, отдавшийся внутри черепа. Судя по всему, хруст ломающихся костей. Моих.

Сознание вернулось ко мне не резким толчком, а медленно, как будто я всплывал со дна темного, вязкого озера. Первое, что я ощутил – это не боль, а странную, давящую тишину. Она была абсолютной, густой, как вата, заложенная в уши. Я лежал на спине, уставившись в серый, безликий свод, который заменял здесь небо. Оно не было ни пасмурным, ни ясным – это был просто равномерный, матовый серый светящийся экран, от которого слезились глаза.

Я сел, костяшки позвонков хрустнули с непривычным, оглушительным громом в этой тишине. Подо мной оказался теплый, мелкий песок, похожий на пудру. Я запустил в него пальцы, ощутив сухую, бархатистую сыпучесть. Воздух был сухим и неподвижным, пахнул озоном, как после грозы, и чем-то древним, пыльным, словно в заброшенном музее.

– Так, где я? – мой голос прозвучал громко и неестественно, будто в звуконепроницаемой камере, и тут же был поглощен все той же звенящей тишиной. – Я же выходил из подъезда… Поскользнулся… Удар.

Я инстинктивно потрогал затылок. Ни крови, ни вмятины, ни даже боли. Только память о том ослепительном щелчке и том самом, кошмарном хрусте. По спине пробежал холодок, не от температуры, а от осознания.

– На ад это не похоже, – пробормотал я, поднимаясь на ноги и отряхивая песок с джинсов. Ладони были чистыми, будто песок был не настоящим, а стерильным декорацией. – На рай тоже. Кажется, я в коме или что-то типа того.

Я осмотрелся. Гигантская долина, окруженная со всех сторон отвесными скалами цвета ржавчины и охры. Словно гигантская чаша, а я – на дне. В центре чаши виднелось скопление низких, прямоугольных построек. Домишки в тридцать-сорок, все на одно лицо, приземистые, слепленные из чего-то глиняного. Я такие видел в документалках про Ближний Восток. Мысль показалась абсурдной.

– Что, я в Сирии, что ли, как такое возможно? – фыркнул я сам себе. Но тревога уже зашевелилась где-то глубоко внутри, холодным, цепким червячком.

Надежда была только на то поселение. Если там есть люди – может, объяснят. А если демоны… Я сглотнул комок в горле. Ладно, найдут рано или поздно, если уж я здесь. Тропинка, узкая и утоптанная, вела прямиком туда.

Пошел, и мои шаги не издавали ни звука. Песок поглощал их, как поглощал все. Это было жутко. Щелкнул пальцами – тихо. Кашлянул – лишь сдавленный хрип у меня в гортани. Я был немым актером в гигантской, беззвучной плейс.

И тут меня осенило. Остановился и посмотрел под ноги. Тени. Где моя тень? Повертел руками, помахал – подо мной была лишь равномерно освещенная песчаная почва. Резко поднял голову. Серый купол светился ровным, рассеянным светом, но источника его не было видно. Ни солнца, ни луны, ни ламп. Просто свет. Сам по себе.

– Ну, это точно не Земля, – заключил я, и голос мой прозвучал на удивление спокойно, почти обреченно. – Похоже, все-таки помер.

Я мысленно пробежался по своим грехам. В рай я вряд ли бы попал. Атеист. Жену ближнего, бывало, возжелал, и не раз. В младших классах мелочь из пеналов воровал. Да и просто по ерунде – соврал, нахамил, подвел кого-то. Нет, не святой. Но и не исчадие ада. Так, середнячок, но судя по писанию и такое не прощается, если не раскаяться, а сделать этого я точно не успел.

Я приближался к деревне, и уже можно было разглядеть людей. Они сновали между домиков, и чем ближе я подходил, тем сильнее сжималось у меня внутри. Что-то было не так. Сначала я не мог понять что, а потом до меня дошло.

Они все были… идеальными.

Мужчины. Каждый из них выглядел так, будто только что сошел с подиума «Мистер Олимпия». Их плечи были шире моих, бицепсы – массивнее и с более четким пиком, кубики пресса – прорезались так глубоко, что, казалось, вот-вот порвут кожу. И лица… У них не было ни единой морщинки, ни малейшей асимметрии, ни прыщика. Словно кто-то взял эталон мужской красоты и штамповал их на конвейере.

Я непроизвольно развел лопатки, пытаясь зрительно увеличить свою спину, и почувствовал себя… тщедушным. Я, который годами пахал в зале, выжимал тонны железа, сидел на сушке до головокружения, – выглядел как подросток рядом с этими титанами. Мои девяносто пять килограмм при росте сто восемьдесят два казались сейчас тощей, недоразвитой массой.

А женщины… Я таких в жизни не видел. Только в глянцевых журналах, да и то отфотошопленных. Длинные ноги, тонкие талии, округлые, но подтянутые бедра, высокая, упругая грудь. Их движения были полны невероятной, животной грации. И лица – безупречные, с пухлыми губами, большими глазами и идеальной кожей. Я застыл, забыв обо всем, просто впитывая эту сюрреалистичную картину.

Они заметили меня. Их идеальные лица повернулись в мою сторону, на них не было удивления или страха – лишь легкое, доброжелательное любопытство. И тогда одна из девушек отделилась от группы и пошла ко мне, легко переступая босыми ногами по песку.

Она была чуть ниже меня, сантиметров на пять. Длинные волосы цвета воронова крыла ниспадали на плечи волной сияющих локонов. Глаза – огромные, голубые как летнее небо, с густыми, темными ресницами. Ее кожа была фарфорово-белой, без единого изъяна. На ней находились лишь два лоскута ткани: один, красный будто спелая клубника, облегал ее бедра, другой – поддерживал и подчеркивал ее пышную, совершенную грудь. Каждый мускул на ее плоском животе и стройных ногах играл при движении, каждое колебание груди казалось выверенным, соблазнительным жестом.

Она что-то сказала. Звуки ее речи были мелодичными, но абсолютно чужими, ни на один известный мне язык не похожими. Но смысл родился у меня в голове сам собой, я понял его, как будто она говорила на чистейшем русском.

– О, новенький! Меня зовут Кира. Пойдем, я тебе все тут покажу.

Я мог только молча смотреть на нее, на ее улыбку, от которой что-то ёкнуло у меня внизу живота. Мой мозг отказывался совмещать эту богиню с реальностью.

– Привет, – наконец выдавил я. И мое слово прозвучало странно, будто его пропустили через искажающий фильтр, но она, судя по всему, поняла.

Ее улыбка стала еще шире. – Добрый день! Как тебя зовут?

– Александр.

– Класс! Ты из какой страны?

– Россия, – ответил я, все еще ошеломленный.

– Супер! А я из Японии.

Я не удержался и фыркнул, окидывая взглядом ее безупречные европейские черты лица, голубые глаза и светлую кожу. – Но… у тебя черты лица совсем не японские. Да и вообще… – я обвел рукой всю долину, – почему все тут выглядят будто с обложки журналов по фитнесу? Самые совершенные люди из всех, что я видел.

Кира мягко рассмеялась, и звук этот был похож на перезвон хрустальных колокольчиков. – Да, при жизни мы так не выглядели. Я была толстой и довольно-таки неприятной, мне очень не нравилась моя внешность. А тут… нам дали второй шанс. – Она вдруг пригляделась ко мне, ее идеальные брови слегка поползли вверх. – Кстати, ты как-то… худоват. По сравнению с остальными парнями. Это странно.

Я оглядел себя. Мои руки, мои ноги, я даже потрогал пресс сквозь футболку. Все было на месте. Тот же самый я, что вышел сегодня утром из дома. Ничего не изменилось.

– Что значит «при жизни»? – спросил я, и голос мой дрогнул. – Я все-таки умер? И да, я не изменился. Ну, по крайней мере, тело. Если дашь зеркало, смогу сказать и про лицо.

Ее улыбка мгновенно исчезла, сменившись настороженностью и беспокойством. – Да, ты умер. Это… Рай. Тут все получают то, о чем мечтали при жизни больше всего. Главное – соблюдать правила. – Она нервно перевела взгляд на других идеальных людей, которые с любопытством поглядывали на нас. – Это очень и очень странно. Почему ты попал именно к нам? От Вождя я слышала, что есть и другие долины, другие поселения. Там люди получают иные дары. Если ты не изменился внешне… возможно, произошла какая-то ошибка. Ошибка в самой системе. Пойдем к ней. Она наверняка знает, в чем дело.

Девушка не стала ждать моего ответа. Ее пальцы, длинные и удивительно нежные, обхватили моё запястье, и она потянула меня за собой. Ее касание было прохладным и живым. Я, не сопротивляясь, пошел следом, все еще не в силах поверить в происходящее.

Мы шли по узким, петляющим улочкам между одноэтажными глиняными домиками. Они были слеплены грубо, будто детьми из песка, с плоскими крышами и занавесками из легкой, полупрозрачной ткани вместо дверей. Из-за них доносились тихие голоса, смех, и я видел мелькающие внутри тени – такие же идеальные, как и все здесь.

Но я почти не смотрел по сторонам. Мой взгляд был прикован к спине Киры, к тому, как под тонкой тканью набедренной повязки играют мышцы ее ягодиц, как переливаются на сером свете ее длинные, темные волосы, ниспадающие на идеально прямую спину. От нее исходил легкий, едва уловимый аромат – сладкий, как мед, и свежий, как мята. Он кружил голову.

Я мертв. Я в Раю. И этот Рай оказался местом, где ходят боги и богини, а я среди них – жалкий, недоразвитый смертный в помятой футболке и джинсах. И от этой мысли становилось одновременно и жутко, и… безумно интересно. Что же это за ошибка такая? И что за правила нужно соблюдать в этом странном, беззвучном, идеальном мире?

Через несколько секунд тягучего молчания, нарушаемого лишь бесшумным шелестом наших шагов по песку, я снова не выдержал. Мой голос прозвучал глухо, будто из соседней комнаты, и снова был жадно поглощен всепоглощающей тишиной этого места.

– Послушай, а что это за язык? – спросил я, глядя на идеальный профиль Киры. – На котором мы говорим. И почему я его понимаю? Я в жизни такого не слышал, но в голове… будто кто-то синхронно переводит.

Она обернулась, и ее голубые глаза, яркие, как два осколка тропического неба, встретились с моими. На ее пухлых, идеально очерченных губах играла легкая, снисходительная улыбка, словно она слышала этот вопрос в тысячный раз.

– О, это вавилонский, – мелодично ответила она, и звук ее голоса был подобен переливам ручья. – Язык, на котором все люди говорили едино, до того как возгордились, пошли против воли Бога и начали строить свою башню до небес. Это нам так Вождь рассказывала. Здесь все на нем говорят и понимают друг друга с полуслова, какими бы разными мы ни были при жизни.

Она махнула рукой, и мускулы на ее предплечье плавно перекатились, будто под бархатной кожей играла живая ртуть.

– Уже почти пришли, – сменила она тему, указывая вперед на петляющую улочку. – Сейчас сам у нее все спросишь. Она точно знает.

И действительно, пройдя еще несколько десятков метров между слепыми глиняными стенами, мы вышли на обширную круглую площадь, метров пятнадцать в радиусе. Песок здесь был утрамбован особенно плотно, будто эта область служила местом частых сборов. В углу, у стены самого крупного в поселении одноэтажного домика, было сложено некое подобие ложа – груда звериных шкур, мягких и лоснящихся при этом матовом свете. На стене прямо напротив входа висело огромное, почти в полный рост, зеркало в простой деревянной раме, и его поверхность была на удивление чиста и без единого изъяна. Это, похоже, и было все убранство жилища Вождя.

Кира, не заходя внутрь, остановилась у входа, прикрытого легкой тканью, и почтительно склонила голову.

– Вождь, приветствую. Это новенький. Он… какой-то странный. Я думаю, с ним что-то не так, может, он не отсюда, может, ошибка…

Из полумрака внутри, от низкого столика, донесся спокойный, низкий и удивительно глубокий женский голос, в котором чувствовалась бездна возраста и авторитета.

– Помолчи, Кира. Ты свободна. Спасибо.

Японская, как она себя назвала, красавица кивнула, бросила на меня последний полный любопытства взгляд и удалилась, ее движения были столь же грациозны и бесшумны. Я остался один на один с загадкой.

За столом, скрестив невероятно длинные и стройные ноги, сидела женщина. Она медленно поднялась, и я почувствовал, как у меня перехватило дыхание. Если Кира была богиней, то эта… была их королевой.

Она была еще красивее, если такое вообще было возможно. И выше меня сантиметров на десять. Ее волосы были белыми – не седыми, а ослепительно-белыми, как первый зимний снег. Такими же белыми были ее длинные ресницы и тонкие, изящно изогнутые брови, составлявшие разительный контраст со смуглой кожей. Но и кожа была не обычной – не загорелой, не темной от природы. Она была цвета идеального топленого молока, бархатистой и сияющей изнутри ровным, теплым светом. Каждая черта ее лица, каждый изгиб ее тела, подчеркнутого простым одеянием из мягкой, дымчатой ткани, были воплощением безупречной симметрии и силы. Она была статуей, ожившим идеалом.

– Привет, новенький, – сказала она, и ее губы тронула едва заметная улыбка. – Меня зовут Энни. И я тут, как бы это сказать… главная. Староста.

Я сглотнул, заставляя свой голос работать.

– Добрый день. Вы… вы же можете мне ответить на пару вопросов?

– Да, конечно, – кивнула она, ее белые ресницы приподнялись, открывая пронзительные глаза цвета темного янтаря. – Я тут за этим и нужна. Уже лет семьсот только этим, в основном, и занимаюсь.

Семьсот лет? – пронеслось у меня в голове с ошеломляющей силой. – И тут так мало людей, от силы человек двести. Неужели за семь веков по всему миру не нашлось больше тех, кто был недоволен своей внешностью?

Вслух же я произнес, стараясь звучать уверенно: – Я правда умер?

– Абсолютно точно, – ее ответ прозвучал мгновенно и без тени сомнения.

– Почему вы так уверены? – не сдавался я.

– Я общаюсь с Богом.

В моей голове все смешалось. Не, ну серьезно? С Богом? С настоящим Богом? А я тут тогда каким боком? Вопросы роем носились в черепной коробке, но выдавить я смог лишь:

– А почему мне не может это просто видеться в бреду? В коме, в больнице? У меня довольно богатая фантазия, а с проломленной головой, да под препаратами, и не такое придумается.

Энни внимательно меня выслушала, ее идеальное лицо оставалось спокойным.

– По этому вопросу ты скоро сам все поймешь. У нас тут мало кто сомневается. В основном сюда попадают люди, сами лишившие себя жизни из-за проблем со внешностью, там, на земле. Но есть и такие, как мы с тобой. Меня, например, на костре сожгли. Я была настолько… нестандартной внешности, что перепуганные селяне решили, что я ведьма. – Она произнесла это ровно, без тени эмоций, как констатацию факта.

– Ух, сочувствую, – пробормотал я, искренне содрогнувшись.

– Да не парься, – она махнула рукой, и этот современный жест странно контрастировал с ее архаичной речью и неземной внешностью. – Я уже почти забыла об этом. А ты мне свою историю не расскажешь? Что случилось с тобой?

– Ничего такого. Я проблем из-за внешности не имел. Выглядел точно так же, судя по моему отражению в вашем зеркале. Вышел утром на работу, поскользнулся, ударился головой… очнулся, а я уже тут. Кира думает, что я сюда по ошибке попал. Мне что-то тоже так кажется. Мне бы в Рай, где все богатые, ничего не делают и плавают на яхтах, заедая лобстеров икрой.

Ее лицо мгновенно изменилось. Исчезла легкая снисходительность, взгляд стал жестким, пронзительным. Я увидел, как сжимаются ее идеальные челюсти, как напрягаются мышцы на шее. Было видно, что она сдерживает порыв гнева. Сделав глубокий вдох, ее грудь плавно поднялась.

– Нет, – произнесла она, и ее голос вновь обрел ледяное спокойствие. – Ошибки быть не может. Распределение работает идеально. Скорее уж, ты мне врешь, а там, на земле, был горбатым, прыщавым карликом.

– Да нет, что вы, – саркастично фыркнул я. – Как можно. А как бы мне с этим вашим Богом увидеться? Прямо вот спросить?

– Это невозможно, – отрезала она. – Он общается только с первым жителем поселения. Это непреложный закон. Мы, старосты соседних общин, в условленном месте собираемся, когда расцветает, и получаем указания. Вот завтра я и узнаю, что с тобой делать.

– А что тут расцветает? – уже откровенно ерничал я, чувствуя, как нарастает раздражение. – Солнца-то нет.

В своих мыслях я все больше уверялся, что это бред, порожденный комой. Ну не может этого быть. Людей, недовольных внешностью, – миллионы. Какая-то староста, какие-то боги, которые дают инструкции… Ему что, делать больше нечего? А эта тетка, она должна бегать каждые пять минут гостей встречать – людей в секунду несколько сотен умирает, наверняка среди них есть те, кто рожей не вышел.

– Расцвет тут есть, хоть и нет солнца, – терпеливо, словно ребенку, объяснила Энни. – Каждый день в одно и то же время свет гаснет, потом через определенный промежуток времени снова загорается. Все очень размеренно.

Ну точно, – торжествующе подумал я. – Это больница. Ночью медсестры свет в палате вырубают, а утром включают. Все сходится.

– А что мне делать до того момента? – спросил я, чувствуя себя чуть более уверенно.

– Да что хочешь. Кроме того, что запрещено. А запрещено всего пару вещей: конфликтовать, портить людям настроение, пытаться выбраться из долины, заставлять кого-то делать то, что он не хочет.

– Ну, довольно просто, – пожал я плечами. – Думаю, справлюсь.

– Да, – согласилась она. – И самое главное: нужно три раза в день ходить на общую молитву. Сюда, на эту площадь. Благодарить Бога за дар, данный нам.

– Так мне-то ничего особо и не дали, пока, – не удержался я от колкости.

Женщина снова поменялась в лице. По ее смуглым, идеальным щекам пробежала тень, глаза сузились, выдавая колоссальное внутреннее напряжение. Она снова сделала паузу, заставляя себя успокоиться.

– Сходи-ка, осмотрись, – произнесла она наконец, и в ее голосе снова появились металлические нотки. – Поищи себе пару и свободный дом. Уверена, ты передумаешь и оценишь дары, которые здесь получаешь, просто пока не осознал этого.

Я хотел было еще что-то спросить, например, о том, где здесь туалет или что они едят в этом раю для перфектных тел, но посмотрел на ее каменеющее лицо и передумал. Ладно, – мысленно вздохнул я. – Это наверняка какой-то прикол моего травмированного мозга. Не буду усугублять. Посмотрю, что тут еще есть, а подоставать эту тетю я всегда успею.

Я стоял перед Энни, и её последние слова повисли в воздухе, густом и беззвучном, как и всё в этом месте. Её предложение «посмотреть и найти пару» прозвучало так же абсурдно, как и всё остальное. Я – в помятой футболке и потрёпанных джинсах, среди этих высеченных из мрамора и плоти богов.

Энни, казалось, прочла мои мысли. Её белые, почти фосфоресцирующие брови чуть приподнялись, а в глазах, цвет которых я бы назвал цветом расплавленного золота, мелькнуло что-то среднее между раздражением и снисходительной жалостью. – Не задерживайся, – произнесла она, и её голос, низкий и бархатный, вновь обрёл тот тон непререкаемого авторитета, который, видимо, и позволил ей семьсот лет быть тут главной. – И помни о правилах. Особенно о настроении. Его портить здесь не принято.

Она развернулась и с невероятной, хищной грацией вернулась к своему низкому столику, словно отрешившись от моего присутствия. Её спина была идеальным V-образным треугольником, каждая мышца играла под кожей топлёного молока при малейшем движении. Зрелище было завораживающим и подавляющим одновременно.

Я медленно вышел из её жилища, ощущая на спине тяжесть её взгляда. Кира ждала меня снаружи, прислонившись к глиняной стене. Её поза была воплощением небрежной грации, которую не смогли бы повторить ни одна топ-модель с той, прежней Земли. – Ну что? – спросила она, и её голубые глаза с любопытством изучали моё наверняка растерянное лицо. – Да ничего особенного, – буркнул я, пожимая плечами. Ощущение нереальности происходящего не покидало, а где-то глубоко внутри уже начинало скрести холодное, острое лезвие паники. – Говорит, ошибки быть не может. Говорит, иди ищи себе «пару». Как будто я на дискотеку какую-то пришёл.

Кира мягко рассмеялась, и звук этот снова напомнил мне перезвон хрусталя. – А оно так и есть, в каком-то смысле. Тут многие находят друг друга. Внешность-то теперь не подводит, – она лукаво подмигнула мне, и у меня снова ёкнуло под ложечкой. – Пойдём, я покажу тебе свободные домики. Их немного, но выбор есть.

Мы снова пошли по лабиринту улочек. Я старался не пялиться на местных жителей, но это было невозможно. Они были повсюду. Пары, держащиеся за руки, чьи мускулистые предплечья и изящные пальцы казались отлитыми из бронзы и фарфора. Небольшие группы, что-то оживлённо обсуждавшие беззвучными, но выразительными жестами. Их совершенство начинало действовать угнетающе. Это была конвейерная, обезличенная красота. У них не было изъянов, но не было и индивидуальности, той самой маленькой искорки, которая отличает одного человека от другого. Все они были продуктом одной и той же безупречной фабрики.

– И что вы тут вообще делаете? – не выдержал я, обращаясь к Кире. – Целыми днями любуетесь друг на друга? – Мы живём, – ответила она просто, как о чём-то само собой разумеющемся. – Гуляем, общаемся.


– А есть тут что-нибудь… Ну, не связанное с этим? Книги? Музыка? Интернет, в конце концов?

Кира посмотрела на меня с искренним недоумением, будто я спросил про полёты на драконах. – Зачем? У нас есть всё, что нужно. Друг друга. Наши тела. Наш Рай. Разве этого мало?

Её вопрос повис в беззвучном воздухе. Для неё – очевидно, много. Для меня, человека, чей мир состоял из цифровых потоков информации, железа, пота, утреннего кофе и вечных мыслей о работе, это звучало как описание изощрённой тюрьмы. Рай, оказавшийся фитнес-курортом для самовлюблённых призраков.

Мы вышли к ряду таких же слепленных из глины домиков. Кира показала на один из них. – Этот свободен. Заходи, осмотрись. Внутри всё просто: постель, зеркало, кувшин с водой. Вода всегда холодная и чистая, не знаю почему. Такова воля Бога.

Я зашёл внутрь. Прохлада и тишина обволакивали меня, как саван. Помещение было крошечным. В углу – ложе из шкур, мягких на вид и издающих лёгкий, животный запах. Напротив – огромное, почти во всю стену, зеркало. И больше ничего. Ни тумбочки, ни стула, ни намёка на что-либо, что могло бы занять мозг.

Я подошёл к зеркалу. В нём отразился я – тот самый Александр, который вышел сегодня утром из дома. Тёмные волосы, светло-зелёные глаза, знакомые черты лица, мускулатура, над которой я годами корпел в зале. Но здесь, в этом мире, я выглядел бледной, недоразвитой тенью. Мои плечи казались узкими, бицепсы – мелкими, а пресс – просто тенью того на то, что у этих ребят было высечено с фанатичной точностью. Я чувствовал себя голым уродцем в музее восковых фигур.

– Ну что, как тебе? – раздался с порога голос Киры. Я обернулся. Она стояла в проёме, и серый свет сзади обрисовывал её божественный силуэт, заливая фигуру таинственным сиянием. – Тесно, – честно сказал я. – Привыкнешь. Тело – наш главный храм, а всё остальное – суета, – произнесла она с лёгкой, наигранной пафосностью, словно цитируя кого-то. Наверное, свою Старосту.

Внезапно где-то в отдалении раздался глубокий, бархатистый звук, похожий на удар по гигантскому барабану. Он не нарушил тишину, а скорее встроился в неё, заполнив собой всё пространство, от песка под ногами до серого купола неба.

– А, начинается! – оживилась Кира. – Первая молитва. Пойдём, тебе нужно присутствовать. Это обязательно.

Она протянула руку. Её пальцы снова обхватили моё запястье, прохладные и уверенные. Я позволил ей повести себя, мои мысли путались. Эта обрядность, эти правила… Всё это было слишком странно, слишком сюрреалистично.

Мы вышли на площадь. Она уже наполнялась людьми. Они стекались из всех улочек, молча, плавно, как вода. Их идеальные лица были обращены к центру площади, где стояла Энни. Она парила над толпой, её белые волосы и смуглая кожа казались иконическим пятном в этом море мускулов и безупречных улыбок.

Они начали двигаться. Сначала медленно, почти незаметно, потом всё быстрее. Это не был танец. Это была синхронная, отточенная гимнастика, демонстрация каждого мускула, каждого сухожилия. Они скручивались, изгибались, замирали в пластичных позах, выставляя напоказ свою силу и красоту. И всё это – в абсолютной, давящей тишине. Лишь их тела, шелест песка под босыми ногами и тот самый, барабанный бой, который, казалось, исходил от самого неба.

Они не пели. Они не произносили слов. Они просто… демонстрировали. Благодарили. Своими телами.

Я стоял на краю этого безумного карнавала плоти, чувствуя себя последним бедолагой, забредшим на закрытый показ для избранных. Кира отпустила мою руку и легко влилась в общий ритм, её движения были столь же совершенны, как и у всех остальных.

И вот тогда я почувствовал это. Острое, колющее, физическое чувство, которого я никак не ожидал здесь, в «раю».

Мне стало до жути, до тошноты одиноко.

Барабанный бой, который, казалось, исходил из самого сердца этого серого мира, стих так же внезапно, как и начался. Совершенные тела замерли в последней, триумфальной позе – груди колесом, бицепсы напряжены, взоры устремлены в безликий купол. И так, в абсолютной тишине, длилось еще несколько секунд. Казалось, они ждали аплодисментов, но аплодисментов не последовало. Лишь густая, ватная тишина, впитавшая в себя последние отзвуки их немого спектакля.

Затем, без единого слова, толпа стала расходиться. Они плавно текли по улочкам, парами и поодиночке, их безупречные лица сохраняли блаженное, самодовольное выражение. Они не обнимались, не целовались, не перешептывались. Они просто расходились, как запрограммированные манекены, выполнившие свою работу.

Я стоял, чувствуя себя идиотом, пока Кира не подошла ко мне, ее кожа слегка поблескивала от какого-то невидимого пота. – Ну как? – спросила она, и в ее голосе звучало ожидание одобрения. – Эффектно, – буркнул я, не в силах подобрать другого слова. Этого, видимо, было достаточно. Она улыбнулась и, кивнув, поплыла в сторону своего жилища.

Я медленно побрел к своей глиняной конуре. Зашел внутрь, сел на груду шкур. Прохлада и тишина обволакивали меня, давили. Я уставился в гигантское зеркало, на свое отражение – бледную пародию на местных жителей. И в этот момент свет погас.

Не то чтобы стало совсем темно. Нет. Серый купол неба потух, но начал излучать тусклое, фосфоресцирующее свечение, словно гигантские светящиеся в темноте обои. Оно было достаточно слабым, чтобы окутать мир в глубокие, размытые тени, но достаточно ярким, чтобы видеть очертания предметов. И вот тогда до меня донеслись первые звуки.

Тихий, протяжный стон. Потом другой, чуть ближе. Еще один, уже за стеной моего домика. Вскоре тихий, равномерный гул наполнил поселение. Это не были крики страсти или шепот любви. Это были методичные, почти ритмичные стоны и вздохи, доносящиеся отовсюду. Как будто кто-то включил на повторе запись идеального, бесстрастного соития. Они не говорили друг другу ни слова. Только эти звуки. Эти охи, ахи и приглушенные хлюпающие звуки, сливающиеся в один жутковатый, монотонный хор.

Я сидел, слушая это, и по спине бегали мурашки. Это не было возбуждающе. Это было отвратительно и невыносимо одиноко. Словно я подслушивал за жизнью инопланетного улья, где все особи идеальны и функциональны.

«Да пошло оно все к черту», – прошипел я себе под нос и выскочил из домика.

Снаружи было немногим лучше. Стоны лились из-за каждой занавески, из-за каждой двери. Я зажал уши ладонями, но это почти не помогало – низкий, вибрирующий гул проникал прямо в кости. Мне нужно убраться отсюда. Куда угодно.

Двинулся наугад, стараясь идти как можно тише, хотя мшистый песок и так поглощал все звуки. Серое свечение с неба было достаточно тусклым, чтобы пробираться буквально на ощупь, натыкаясь на углы глиняных домиков. Вскоре я нашел ту самую тропинку, по которой пришел в деревеньку, и поплелся по ней, прочь от этого скопища идеальной плоти и ее механических звуков.

Шел, не зная куда, просто чтобы идти. Чтобы не слышать этого. Ноги сами вынесли меня к тому месту, где я очнулся – к началу тропинки, на краю гигантской чаши. Песок здесь был таким же мелким и безжизненным. Я подошел к расщелине в скале, единственному видимому проходу наружу, и попытался шагнуть в нее.

Но не смог.

Воздух передо мной внезапно стал плотным, как резина. Невидимая стена, упругая и непробиваемая, оттолкнула меня назад. Я уперся в нее ладонями. Она была гладкой, прохладной и абсолютно невидимой. Обошел ее по периметру – то же самое. Эта проклятая долина была запечатана.

От бессилия я швырнул в невидимый барьер пригоршню песка. Песок бесшумно осыпался вниз, не встретив на своем пути никакого сопротивления. Стена была только для меня.

Я рухнул на колени, и тут меня накрыло. Волна воспоминаний, горьких и ясных. Вся моя жизнь. Не жизнь несчастного урода, мечтавшего о красоте, а моя жизнь. Тяжелые блины в зале, хруст позвоночника под штангой, едкий запах нашатыря, чтобы не отключиться на последнем повторе. Потом книги, конспекты, ночи за изучением нового, чтобы заработать больше, стать лучше. Первая серьезная покупка. Первая девушка, которая сказала, что у меня красивые глаза. Второй разряд по плаванию. Поездка на море. Споры с друзьями о политике. Планы… черт, у меня было столько планов. Начать свой бизнес. Построить дом. Родить сына, научить его жать лежа и не быть мудаком.

Я не мечтал о бицепсе в сорок пять сантиметров. Я его заработал. Я не мечтал о симпатичном лице – а с ним родился. Я не мечтал о богатстве – я к нему шел. У меня не было какой-то одной заветной, несбыточной мечты. У меня были цели. И я их достигал. И достиг бы еще кучу.

Я определенно не должен был оказаться здесь, в этом заповеднике для самовлюбленных призраков, помешанных на собственном теле. Подобной формы я бы добился и сам, года через два, если бы сел на курс. И выглядел бы естественнее этих пластилиновых кукол.

Снова ткнул кулаком в невидимую стену. Она с легким, едва слышным гулом отбросила мою руку. – Понимаю, – прошептал я в абсолютную тишину. – Ты не пускаешь меня, потому что я здесь лишний. Это не мое. Но что тогда мне делать? Притворяться? Изображать блаженство и три раза в день танцевать перед зеркалом?

Мысль была отвратительной. Но и альтернативы я не видел. Сидеть в своей конуре и слушать, как другие трахаются? Сойти с ума?

И тогда план начал вырисовываться сам собой, холодный и логичный, как алгоритм. Если это система, в ней есть баг – я. Если у бага есть причина, ее нужно найти. Если система пытается меня удержать, ее нужно взломать.

Правила. Мне говорили о правилах. Не портить настроение. Не конфликтовать. Не пытаться выбраться. Молиться трижды в день.

Что ж. Я всегда был хорошим учеником. Но чтобы понять систему, иногда нужно ее нарушить. Сначала – тихо, исподтишка. Наблюдать.

Я поднялся и побрел обратно к деревне. По дороге осознав, что не хочу ни есть, ни пить. Во рту не было сухости, в желудке – ни малейшего чувства голода. И спать мне не хотелось. Тело было свежим, будто только что выпил литр крепчайшего кофе. Еще одна странность этого места.

Стоны все еще доносились из домиков, но теперь они действовали на меня как белый шум. Я пробрался к площади и нашел тень поувесистей – выступ в стене одного из дальних домов, напротив жилища Старосты. Прижался к нему, сливаясь с темнотой, и уставился на вход, занавешенный тканью.

Моя задача была проста – ждать. Ждать, когда этот серый «рассвет» сменит ночь, и смотреть, куда пойдет эта белоснежная королева Энни. И если этого окажется мало… что ж, тогда я начну нарушать правила. По одному. И посмотрю, что из этого выйдет.

Я приготовился к долгой ночи.

Стоны вокруг постепенно стихли, сменившись той самой, давящей, абсолютной тишиной. Я сидел, прижавшись спиной к прохладной глиняной стене, уставившись в темный проем, за которым скрылась Энни. Тело не чувствовало ни усталости, ни потребности во сне, лишь странную, неестественную бодрость, будто меня подключили к розетке. Мысли метались в черепной коробке, как пойманные на улице мухи, стучались о стены черепа, пытаясь найти хоть какую-то логику в этом безумии.

«Где я?» – этот вопрос жужжал навязчивее всех. Комната в больнице? Да, это было слишком просто. Слишком… обыденно. Нет, мой мозг, даже травмированный, не смог бы сгенерировать такую детализированную, до тошноты последовательную альтернативную реальность. Каждая песчинка под ногтями, каждый мускул на теле этих «идеальных» людей, этот странный, бархатный воздух, пахнущий озоном и пылью веков… Слишком реалистично. Слишком материально.

Ад? Но ад – это ведь должно быть про боль, про страдания, про сковородки и чертей с вилами. А здесь… здесь было про какое-то извращенное, самодовольное блаженство. Про вечное самолюбование. Это похуже любой сковородки. Мучительней. Если это ад, то он куда более изощренный, чем я мог представить. Не физическая боль, а медленное, вечное удушение собственной неполноценностью в мире, где ты – единственное уродливое пятно. Ад тщеславия. Ад гордыни.

Рай? Да какой же это, на хрен, рай! – чуть не рассмеялся я вслух, но вовремя сдержался, сглотнув комок в горле. Рай – это покой, это блаженство, это гармония. А здесь… эта тишина, давящая, как свинцовый колпак. Эти люди-манекены, лишенные искры, индивидуальности. Их механические, бесстрастные стоны в темноте. Их молчаливые, идеальные танцы перед несуществующим богом. Нет, это не похоже на обитель душ, обретших вечный покой. Это похоже на конвейер. На фабрику по производству совершенства. Конвейер, на котором я – брак.

Вспомнились обрывки из мифологий, прочитанные когда-то в книгах и статьях. Элизиум для героев? Так я не герой. Чистилище? Да, вот это было ближе. Место, где души томятся, ожидая решения своей участи, отрабатывая какие-то свои грехи. Но какие грехи отрабатывают они? Свою недовольство внешностью? А я? Мой грех в том, что я был ею доволен? Что я не стремился к этому патологическому, обезличенному идеалу. Или… или это всё же сон? Самая настоящая кома. Мой мозг, пытаясь спастись от шока травмы, выстроил этот сложный, безумный мир. И этот серый купол – просто потолок палаты, а смена «дня» и «ночи» – включение и выключение света медсестрой. А эти люди… порождения подсознания, собранные из обрывков глянцевых журналов, фильмов и моих собственных, глубоко запрятанных страхов.

Две версии крутились в голове, сталкиваясь и рассыпаясь. Чистилище для тщеславных. Или коматозный бред. Ни та, ни другая не сулили ничего хорошего. Но вторая казалась хоть чуточку оптимистичнее. Из комы можно выйти.

Я дождался, когда серое свечение над куполом сменится с ночного, тусклого, на дневное, матовое и равномерное. Мир снова погрузился в свои беззвучные, идеальные тона. И вот, ткань у входа в жилище Энни шевельнулась, и она вышла. Лице ее было сосредоточенным, почти суровым. Она не оглядывалась по сторонам, уверенной, плавной походкой направилась по той самой тропинку, что вела к краю долины, к тому месту, где я наткнулся на невидимую стену.

Преследовать ее было бессмысленно. На этом гладком, открытом пространстве она заметила бы меня сразу. Я решил подождать. Когда она скрылась из виду, вышел из деревни и двинул за ней, по тропинке. Затаился за одним из ржавого цвета валунов у самого подножия скалы, вжавшись в холодный камень спиной. Время тянулось мучительно медленно. Наконец, в проеме ущелья показалась ее высокая, величественная фигура. Она шла обратно. И выражение ее лица теперь было иным. Исчезла сосредоточенность, ее сменила какая-то лихорадочная решимость, смешанная с… страхом? Да, именно. Ее идеальные брови были сдвинуты, губы плотно сжаты. Она шла быстрым, нервным шагом, почти бежала, ее взгляд был устремлен в сторону деревни.

И тут я вышел из укрытия. – Энни! – крикнул я, и мой голос, грубый и чужой, разорвал звенящую тишину, как нож ткань.

Она замерла, как вкопанная, и медленно повернула ко мне голову. Ее глаза, цвета темного янтаря, расширились от неподдельного, животного ужаса. В них не было ни капли прежнего снисхождения или спокойствия. – Ты! – выдохнула она, и ее голос сорвался на визгливую, невероятную для ее низкого тембра ноту. – Ты не должен был быть здесь! Не должен был это видеть!

– Что я не должен был видеть? Что происходит? – я сделал шаг к ней, но она отпрянула, как от прокаженного.

– Ты осквернил святое место! – закричала она, и ее идеальные черты исказила гримаса истинной ненависти и страха. – Ты недостоин! Недостоин этого дара! Ты – ошибка! Чужеродное! Он сказал! Он приказал избавиться!

Она кинулась на меня. Не с грацией королевы, а с яростью загнанного зверя. Ее удар, направленный в мою голову, был сильным, но не техничным. Я почувствовал, как что-то хрустнуло у меня в плече, и адская, живая боль пронзила тело. Это была не иллюзия. Это было по-настоящему.

– Объясни! – рявкнул я, блокируя следующий удар, но она уже не слушала. Ее глаза были полны безумием. Она билась в моих руках, как рыба на берегу, сильная, неистовая, ее удары приходились по ребрам, по лицу. Боль ослепляла, оглушала.

И тогда сработало что-то рефлекторное. Годы тренировок, тысячи часов, проведенных в зале, на спаррингах. Тело вспомнило все само. Я нырнул под очередной размашистый удар, вошел в клинч, и моя собственная ладонь, сложенная в кулак, по инерции, коротко и жестко, рванулась снизу вверх. Услышал глухой, костный хруст, когда мои костяшки встретились с ее идеальным, смуглым подбородком.

Она ахнула, глаза закатились, ноги подкосились. Девушка потеряла равновесие и, описав нелепую дугу, тяжело рухнула наземь. Голова ее с противным, тупым стуком ударилась о выступающий край того самого валуна, за которым я недавно прятался. Тело дёрнулось раз, другой и замерло. Абсолютно. Бездыханно.

Я стоял над ней, тяжело дыша. В ушах стучало. «Она умерла. В раю можно умереть. Она виделась с богом. Он ей что-то сказал. Про меня. Он приказал избавиться…»

Эти мысли пронеслись вихрем. И вдруг… краем зрения я заметил, что мир будто бы подернулся легкой, алой дымкой. Сначала я подумал, что это от напряжения лопнул сосуд в глазу. Но дымка сгущалась, наливаясь кровью. В висках застучало, сначала тихо, потом все громче, пока этот стук не слился в сплошной, яростный гул, заглушающий все мысли.

Ярость. Дикая, слепая, всесокрушающая ярость поднялась из самого нутра, из какой-то глубины, о которой я даже не подозревал. Она была физической, горячей, как расплавленный металл, заливающим все внутренности. Я попытался глубоко вдохнуть, закричать, остановить это – тщетно. Это было сильнее меня.

Я рванул с места, даже не осознавая куда. Ноги несли меня с нечеловеческой скоростью, песок вздымался позади меня немыми фонтанами. Деревня приблизилась мгновенно.

Первый житель, тот самый «Мистер Олимпия», с идеальной улыбкой повернулся ко мне. Его лицо не успело выразить ничего, кроме легкого любопытства. Моя рука, сама собой, рванулась вперед. И я ощутил, как сквозь кожу на моих пальцах будто прорываются какие-то острые, длинные шипы. Это были не просто ногти. Это были когти. Длинные, изогнутые, острые, как бритва. Они вошли в его мускулистую грудь с шелковым, влажным звуком рвущейся плоти. Он не закричал, а лишь ахнул, и его глаза округлились от непонимания. Я рванул рукой в сторону, и его тело, такое идеальное секунду назад, развалилось на части с ужасающей легкостью.

Кровь. Теплая, соленая, брызнула мне в лицо. Ее вкус, ее запах – дикий, первобытный – лишь подхлестнули ярость. Ярость клокотала внутри, требуя большего.

Влетев в первый же дом и сорвав занавеску, увидел что там была пара. Их идеальные тела сплелись в немом, ритмичном движении. Они обернулись на мой появление, и на их лицах застыла не улыбка, а настоящий, животный ужас. Я был уже не тем тщедушным человеком и чувствовал, как мои кости удлиняются, суставы выворачиваются с тихим хрустом. Спина горбилась, плечи раздавались вширь. Лицо… увидел свое отражение в огромном зеркале внутри комнаты. Моя челюсть выдвигалась вперед, образуя звериную пасть, полную длинных, заостренных клыков, на которые капала алая пена. Кости черепа перестраивались, искажая черты до неузнаваемости. По всему телу, сквозь порванную футболку, пробивалась густая, щетинистая шерсть стального, синеватого оттенка, мгновенно пропитываясь кровью.

Я был монстром. Чудовищем из самого кошмарного сна.

С ревом, больше похожим на звук рвущегося металла, я кинулся на них. Когти резали, зубы рвали. Они не сопротивлялись. Они лишь пытались закрыться, их идеальные мускулы были беспомощны против этой слепой, яростной силы. Хруст костей, чавканье плоти, тихие, предсмертные хрипы – все это сливалось в жуткую симфонию разрушения.

Я носился по деревне, врываясь в дома, вытаскивая оттуда ее идеальных, прекрасных обитателей и ломал их, как игрушки, рвал на части, заливая песок алым. С каждым новым убийством ярость не утихала, а лишь росла, подпитываясь сама собой. И с каждым новой смертью мое тело менялось все больше, становясь более могучим и все в большей степени чудовищным. Я был орудием уничтожения, воплощенным гневом, который стер с лица этой долины ее главный грех – самодовольное, мертвое совершенство.

Вскоре стоны и хрипы смолкли. Воцарилась тишина. Та самая, давящая тишина, но теперь она была наполнена иным – запахом свежей крови и смерти.

Я стоял посреди площади, тяжело дыша. Пар от моего горячего дыхания клубился в прохладном воздухе. Ярость, наконец, начала отступать, спадать, как приливная волна. И вместе с ней стало уходить и это чудовищное обличье. Почувствовал, как кости с болезненным хрустом начинают принимать привычную форму, как когти втягиваются обратно в распухшие, израненные пальцы, как челюсть укорачивается. Синяя, свалявшаяся от крови шерсть медленно, будто тая, исчезала, обнажая мою собственную, человеческую кожу, испещренную царапинами и синяками.

Я посмотрел на свои руки. Они снова были почти моими, лишь испачканы в красном и липком. Провел ладонью по лицу – оно было человеческим, хоть и покрытым засохшей кровью и пахнущим смертью.

Сознание, наконец, прояснилось. И в эту же секунду на меня обрушилось все осознание содеянного. Ужас. Отвращение. Неверие. Я оглядел площадь, усеянную обезображенными останками тех, кто еще недавно был воплощением красоты.

И прежде чем волна этого леденящего душу ужаса успела накрыть меня с головой, мир резко качнулся, поплыл перед глазами. Ноги подкосились. Темнота нахлынула изнутри, густая и безразличная, и я рухнул на окровавленный песок, в беспамятстве.

Осознание себя пришло ко мне не резко, а медленно, будто я всплывал со дна смоляного, черного озера. Первым делом я почувствовал не боль и не холод, а запах. Едкий, удушливый смрад серы и раскаленного камня ударил в ноздри, заставив закашляться. Я лежал на спине, уставившись в небо. Если это можно было назвать небом.

Над головой висела абсолютная, бархатная чернота, без единой звезды, без намека на светило. Ее разрывали лишь бесшумные, яростные вспышки молний. Они пронзали тьму то тут, то там, на мгновение освещая жутковатый ландшафт ослепительно-белым, резким светом, от которого слезились глаза. Свет был странным, почти стробоскопическим, он не нес тепла, а лишь подчеркивал мертвенную, инопланетную неподвижность всего вокруг.

Я поднялся, с трудом отлепив спину от теплой, но твердой поверхности. Под пальцами была не земля, а нечто похожее на розоватый, мелкий шлак, местами прошитый прожилками черного стекла. Он хрустел под весом моего тела, издавая звук, похожий на скрежет костей. Я огляделся. Ландшафт был сумасшедшим сном геолога. Угловатые, словно вырубленные топором гиганта, горы вздымались к черному небу. В их склонах зияли идеально прямоугольные пещеры, из которых валил густой, едкий дым. Повсюду находились квадратные овраги, глубокие и темные, и из некоторых с шипением вырывались фонтанчики раскаленной докрасна лавы, брызги которой застывали в воздухе черными, остекленевшими каплями. Ни деревца, ни травинки. Только камень, дым и огонь.

«Ну теперь-то я точно в аду, к гадалке не ходи, – с горькой усмешкой подумал я. – Оказался на своем законном месте после той бойни». Я машинально оглядел себя, пошарил ладонями по груди, бедрам. Вид мой совсем не изменился. Все та же помятая серая майка, те же самые джинсы. От этого контраста – мой привычный, потертый вид и инопланетный, адский пейзаж – в голове окончательно что-то щелкнуло. Я почти успокоился. Да, это галлюцинации. Кома. Травма головы. Мой мозг, спасаясь от невыносимой реальности лежания в больнице, генерирует очередной безумный квест. Сначала фитнес-курорт для нарциссов, теперь – дантинг-инферно. Логично.

Я так увлекся этим самоанализом, вертя головой на все триста шестьдесят градусов и пытаясь найти в этом хаосе хоть какую-то логику, что напрочь пропустил, как ко мне кто-то подошел. Голос, раздавшийся прямо у меня за спиной, заставил вздрогнуть так, что аж в висках застучало.

– Приветствую тебя на третьем плане, Саша.

Я резко обернулся, инстинктивно принимая глухую боксерскую стойку, хотя разум тут же подсказал, что от галлюцинаций этим не защититься. Передо мной стоял… ну, скажем так, персонаж. Пожилой, до невозможности худощавый мужчина с лицом, будто вырезанным из старого, потрескавшегося дерева. Его нос был горбатым и внушительным, а уши и вовсе нереальных размеров, они торчали, как два опознавательных знака, обрамляя лысую, блестящую на вспышках молний голову. Но главным был не он. Главным был его наряд и… транспорт.

На его голове красовалась массивная золотая корона, точь-в-точь как у английских королей в исторических фильмах. Она казалась невероятно тяжелой, и я невольно подумал, как его тощая шея ее вообще держит. Плечи его утопало в тяжелой, алой мантии, подбитой чем-то темным и блестящим, словно крылья летучей мыши. А сидел он верхом на твари, от которой у меня по спине побежали мурашки. Это была огромная, покрытая бугристыми бородавками жаба. Но передние лапы у нее были не короткие и ластовидные, а длинные, тонкие и суставчатые, точно у паука-птицееда. Они с мерзким шелестом перебирали по розоватому грунту. А со спины твари, плавно перетекая, рос пушистый, полосатый кошачий хвост, который лениво подрагивал, взметая мелкую пыль.

– Удивлен? – спросил дед, и его глаза, маленькие и глубоко посаженные, светились добродушным, но до жути проницательным огоньком. – Я – Баал. Хотя, конечно, настоящее мое имя звучит для твоего слуха иначе, но ты бы сошел с ума, услышав его. – Он тихо засмеялся, и его большие уши затряслись, а корона съехала набок.

«Удивлен – не то слово, – пронеслось у меня в голове, пока я стоял, разинув рот и ошеломленно глядя на жабу с паучьими лапами и кошачьим хвостом. – Я либо в коме, либо надышался чего-то немыслимого еще утром, выходя из подъезда».

– Спасибо, конечно, за гостеприимство, – наконец выдавил я, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли. – Но я не хочу тут быть. И так сегодня слишком много приключений, у меня ещё не прошел шок от предыдущего.

– Не переживай, – успокоил голос, и его тон был таким отеческим, что это прозвучало еще более зловеще. – Тут тебе зла никто не хочет, хоть и причинить его – легче легкого. Тушка твоя все еще на втором плане, а сюда занесло только твой эфир. Ты, так сказать, вышел в астрал. По принуждению, конечно, но все же.

– Только выглядишь ты… не совсем так, – сказал я. – Не прошло и полгода, как я закончил изучать христианские мифы, и сдается мне, что у тебя должно быть восемь ног и три головы: старика, кота и жабы. Хотя так, в целом, приятнее. Не хотелось бы видеть перед собой уродливого паука-переростка.

– Спасибо на добром слове, – иронично поклонился Баал, и корона едва не свалилась с его головы. – Но если угодно, могу выглядеть и так. – С этими словами демона окутала легкая дымка, из которой через секунду показалась… Дженифер Лоуренс. Та самая, с обложек. Одетая в обтягивающее красное вечернее платье с умопомрачительным вырезом на спине. Она соблазнительно улыбнулась.

– Не-не-не! – замахал я руками, чувствуя, как краснею до корней волос. – Давай обратно в деда! Терпеть ее не могу.

– О, отлично! – рассмеялся Баал, снова представая в своем прежнем, отвратительно-величественном облике. Его жаба лениво щелкнула длинным языком. – Теперь тебя только так и буду встречать. Ладно, пора к делу, а то на втором плане с твоим телом может произойти всякое.

– Ты о чем вообще? – голос мой сорвался на фальцет. – Что за планы, второй, третий? Я умер или не умер? Что вообще происходит?!

– У меня для тебя задание. По спасению мира. Что происходит, расскажу чуть позже, – невозмутимо ответил он.

– Что, прям вот так с ходу? По спасению? – я недоверчиво уставился на него, на его корону, на его жабопаукокота. – Никого лучше не нашлось?

– Почему же? Есть. И довольно много, а точнее – три тысячи четыреста пятьдесят два кандидата. Но присмерти оказался ты самым первым. – Он сказал это с такой простотой, будто сообщал прогноз погоды.

– О, какая удача! – я иронично поднял бровь, скрестив руки на груди. Старался выглядеть уверенным, но ноги слегка подрагивали. – А у меня выбор есть?

– Пока есть, – кивнул Баал, поглаживая бородавчатую спину своей необычной жабы. Тварь прикрыла глаза от удовольствия. – Но я думаю, после того как я тебе расскажу суть проблемы, вариантов отказаться у тебя уже не будет.

– Ну вот и узнаем, – фыркнул я. – Начинай уже, не томи.

– Мы о тебе довольно много знаем, следили за твоей жизнью и за жизнью других кандидатов в спасители, – начал Баал, его голос стал размеренным, как у лектора. – Так что я буду приводить термины и аналогии, которые тебе известны, чтобы облегчить понимание вопроса. Хотя многие из них в корне неверны и не отражают суть, но для тебя это не столь важно – общую картину ты поймешь.

Наш мир существовал еще до вашего Большого взрыва. Размером он был не больше шарика из стержня шариковой ручки, но в нем находилась в сконцентрированном виде вся энергия, из которой сейчас состоит постоянно расширяющаяся вселенная. Изначально нас была ровно сотня. Так продолжалось вечность. Мы находились в покое и единении со всем сущим, просто наслаждались своей жизнью. До момента "взрыва". Тебе наверняка сложно понять и представить, как это было. Вы слишком примитивны и мыслите узко. Ты, скорее всего, думаешь, что мы были как живые шпроты в банке, правильно?


– Да, – кивнул я, – я что-то такое и представил.


– Все было совсем не так. Ты удивишься, но для нас понятие "жизнь" очень сильно отличается от вашего. Представь такую ситуацию: ты живешь на планете, где нет растений. Вся жизнь только бегает, прыгает, ползает, летает, плавает – в общем, она движется. Ты к этому привык и считаешь, что живо только то, что шевелится. Но вдруг ты попадешь на свою планету, где растут цветы, деревья, травы. Тебе будет очень сложно понять, что они живы. Они не кричат от боли, они не шевелятся по своей воле, да и воли у них нет, они размножаются непривычным для тебя способом. Вот такова и наша жизнь. Тебе в первую очередь нужно уяснить: ты мыслишь только категориями, которые есть на твоей планете, в твоём мире. Вы даже пришельцев представляете как зелёных человечков, хотя открою тебе тайну – гуманоидных видов во всей вселенной всего одиннадцать, и только один из них похож на вас визуально. Остальных ты вряд ли сможешь себе вообразить; ты даже не поймешь, что они живы, если увидишь их.


– Можешь привести примеры? Мне так, для общего развития.


– Живой и разумный океан. Разумная комета. Разумная энергия. Ты как раз с ней сейчас и общаешься. Хотя, конечно, мы гораздо сложнее, чем просто энергия, которая может думать. Один из твоих предшественников назвал нас духами. Мне кажется, это наиболее подходящее определение для вашего понимания.


– Погоди, – перебил я. – Я правильно понял, что были избранные люди и до меня?


– О, да! – Баал широко улыбнулся. – Вас было много. И не только людей. Здесь побывали представители уже всех разумных форм жизни.


Вернёмся к Большому взрыву. Произошел он из-за убийства одного из нас. До этого момента мы вообще не знали, что такое возможно, и ни у кого даже мысли такой не было. Все произошло случайно. Просто один дух поглотил другого, уничтожив его личность и забрав его силу. И в этот самый момент наш мир потерял стабильность и баланс. Энергия начал образовывать материю, а та, в свою очередь, начала бесконечно расширяться. И, как ты понимаешь, она расширяется до сих пор. Как раз момент самой смерти одного из нас образовались три плана. Первый единолично забрал себе тот, кто изобрел понятие "смерть". Воспользовавшись суматохой и своей новой силой, он вытолкнул всех, кого смог, на другие планы. Мы попали сюда – нас тут девяносто восемь. Так мы и существовали… до заражения первой жизни, в которой сочетались и энергия, и материя. К сожалению, за ней пришла и настоящая смерть.

Так как вы сочетаете в себе и материю, и энергию, вы не можете жить вечно. Потому что когда материя теряет энергию, она становится неживой. А когда энергия теряет материю, она теряет и свою форма, и свое содержание. Так что зря вы надеетесь на какую-то загробную жизнь. Энергия после вашей смерти будет поглощена Тем, Кто на первом плане. Назовем Его… Ято. – Баал произнес это с легким презрением.

Так вот, вся свободная от материи живая энергия стремится к Ято. Потому что именно на первом плане все максимально похоже на то, что было до "взрыва" – там нет материи вовсе. У вас есть и материя, и энергия в равных долях. А здесь, – он махнул рукой вокруг, – только та энергия, что осталась в нас, и неизмеримое количество материи. Подведем небольшой итог, чтобы ты не потерял суть: есть живая энергия и неживая. Но посредством объединения с материей неживая энергия может стать живой. И после того, как от материи она отделяется, вся живая энергия стремится на первый план, где Ято ее поглощает. Надеюсь, все понятно?

– Да, – кивнул я, стараясь удержать в голове эту странную космогонию. – Тут все предельно ясно.


– Тогда продолжим. Ято не может уйти с первого плана. Он стал одержим идеей поглотить всю новую живую энергию, а потом, когда его сила достаточно вырастет, сожрать и всех нас. В таком случае у него будет два варианта: просто безраздельно править бесконечной вселенной… либо попытаться обратить все вспять, во времена до "взрыва". Мы склоняемся ко второму варианту – вероятно, его гложет чувство вины, и он хочет стать новым "Всем", чтобы от него избавиться. Сейчас, за девять миллиардов лет, его сила стала примерно равна силе девяноста духов. Еще немного – и он сможет ворваться сюда и сожрать всех с нашего плана.


– Это все, конечно, очень интересно и захватывающе, – перебил я, чувствуя, как абсурдность происходящего начинает давить, – но я так понял, тут речь идет об огромных масштабах трагедии. Как я, простой человек, смогу вам помочь?


– Ты торопишь события, до этого мы тоже дойдем, – успокоил меня Баал. – К сожалению, вербовкой занимается и Ято. Он регулярно и в больших количествах призывает к себе максимально жадных до власти существ, представая перед ними в величественных образах, пудря им мозги словами о великой цели, что они были избраны Его голосом на земле, дабы нести Его волю в массы. Несут они, конечно, полную ахинею. На самом деле их главная задача – затормозить развитие общества и превратить разумные формы жизни в паразитов своего мира. Вот, как ты думаешь, почему к вам еще не прилетали зеленые человечки знакомиться?


– Так ты же говорил, что не вся жизнь похожа на то, что я подразумеваю под словом "жизнь", – пожал плечами я. – Может, они прилетали, а мы и не поняли, не смогли с ними наладить контакт.


– Логично. Но нет, – покачал головой Баал. – Просто во вселенной нет цивилизации, которая смогла бы настолько развиться. Даже ваш довольно примитивный вид смог до этого додуматься – вы предполагаете, что есть какой-то лимитирующий фактор, не дающий ни одному виду заполнить космос. Правда, вам кажется, что вы его уже преодолели.


Давай кратко тебе объясню: жизнь на Земле образовалась почти сразу после того, как Земля приняла свою форму и размер – прошло буквально пятьсот миллионов лет. Это очень быстро. Примерно так же было и на других планетах. Вы сейчас на неплохом уровне развития. Вашей цивилизации, чтобы покорить окружающий космос, достаточно будет ста тысяч лет – и деятельность людей смогут заметить ближайшие разумные формы жизни. А ведь это всего пять процентов от существования вашего вида на планете! То есть любой разумный вид, который начал свое существование хотя бы на десять-пятнадцать процентов раньше, уже должен был бы оставить следы своего присутствия, заметные для вас. И поверь мне, таких видов предостаточно! Но, к сожалению, этого не происходит. Вы наивно полагаете, что, возможно, человек – это единственный вид, который смог преодолеть "Великий фильтр". Вашим ученым кажется, что, возможно, загвоздка была в создании самой жизни, или в появлении многоклеточных организмов, или даже в формировании разумности. Но нет, все это не так. То, что останавливает цивилизации от переселения на другие планеты, у вас еще впереди. А точнее – оно уже начало работать.

Вспомни, как люди пятьдесят-шестьдесят лет назад представляли новое тысячелетие. Они думали, что машины будут летать, шнурки сами завязываться, и будут ходить автобусы до Луны или Марса. А на деле – качественных изменений не так уж и много. Сейчас вас тормозит больше всего пресыщение благами.

Вы превращаетесь как раз в то, что Он и хочет – в паразита, который размножается, медленно убивая жизнь на своей планете, а сам все больше погружается в виртуальную реальность. Есть примеры того, как на планете не осталось диких животных и растений – все они выращиваются на огромных фермах в инкубаторах. Доминирующий вид просто поглощает их в огромных количествах, а сам большую часть жизни находится в очках виртуальной реальности. Эти очки дают ему возможность выбрать себе любую внешность, прожить любую жизнь; вместо живого общения – совершенно неотличимое от него общение с искусственным интеллектом, который удовлетворяет все фантазии. Вот именно тогда и теряется смысл покорять космос – ведь он уже виртуально покорен тобой! Ты был уже на тысяче вымышленных планет, прожил тысячи жизней, которые гораздо лучше реальной и для которых тебе не нужно ничего делать – просто пожелать.