Моше Маковский
Психология тени

ПОВЕСТЬ ПЕРВАЯ: «ТЕНЬ В ЗЕРКАЛЕ»

ЧАСТЬ I. ОТРАЖЕНИЕ

Дождь стучал по стеклу кабинета на третьем этаже, как будто пытался напомнить – за гладкой обложкой жизни всегда скрывается что-то неотмытое, несказанное, не до конца прожитое. Артём Волков сидел за столом, положив ладони на раскрытый блокнот. На обложке – золотая надпись: «Ты – хозяин своей судьбы». Он сам написал эту книгу. Три года назад. С тех пор продал полмиллиона экземпляров.

– Доктор, я чувствую… будто живу не свою жизнь, – прошептала женщина напротив него. Ей было около сорока. Глаза – как будто выцветшие от слишком яркого света. – Я всё делаю правильно. Муж доволен. Дети здоровы. Работа стабильна. Но внутри… пустота.

Артём кивнул. Он знал этот симптом. Он называл его «синдромом идеального фасада». Внутри – развалины. Снаружи – витрина.

– Расскажите, что вы чувствуете, когда смотрите на себя в зеркало утром? – спросил он, не отрывая взгляда.

– Что я… чужая, – ответила она. – Как будто это не я. Как будто кто-то другой живёт в моей коже.

Артём улыбнулся. Профессионально. Тёплое, участливое выражение лица, отработанное годами. Улыбка, которая говорила: «Я понимаю. Я с вами. Вы не одни».

Но внутри – ничего. Ни сочувствия. Ни интереса. Ни даже раздражения. Только усталость. Тяжёлая, как мокрое одеяло.

После сеанса он закрыл дверь кабинета, снял пиджак, ослабил галстук. Подошёл к зеркалу в углу – старинному, в тёмной раме, подарку от жены на пятилетие практики. «Чтобы ты всегда видел, кто ты есть», – сказала она тогда. Он тогда улыбнулся. Теперь – нет.

Он посмотрел на своё отражение. Усталые глаза. Морщины у рта, которые не исчезали даже в покое. Лоб, пересечённый бороздами от постоянного напряжения.

И вдруг – отражение улыбнулось.

Не так, как он. Шире. Ярче. С хищным блеском в глазах.

Артём моргнул. Отражение – тоже. Но улыбка осталась.

Он отступил на шаг. Потёр глаза. Посмотрел снова.

Теперь всё было как обычно.

– Устал, – пробормотал он себе. – Переработал. Надо отдохнуть.

Но в тот вечер, дома, после ссоры с женой – той самой, что дарила зеркала и верила в искренность – он снова увидел её. Ту улыбку. В зеркале ванной. Когда он, не в силах сдержаться, крикнул на неё: «Ты меня задушила своей заботой!» – и хлопнул дверью.

Отражение в зеркале не кричало. Оно смотрело на него с холодным одобрением. И шептало – не губами, а прямо в голову:

«Наконец-то. Ты сказал правду».

Артём схватил стакан и швырнул его в зеркало. Стекло не треснуло. Стакан разбился на кафеле. Жена постучала в дверь: «Ты в порядке?»

– Всё нормально, – ответил он. – Просто уронил.

Но он знал: это не конец.

Это было начало.

ЧАСТЬ II. ГОЛОС ИЗНУТРИ

Прошло две недели. Артём стал избегать зеркал. Он закрывал их полотенцами, поворачивался спиной, устанавливал в кабинете экраны так, чтобы не видеть отражения. Но Тень – так он про себя стал называть это – находила пути.

В экране ноутбука, когда он проверял почту.

В стекле окна, когда смотрел на дождь.

В глазах пациентов, когда они смотрели на него слишком пристально.

Она не появлялась всегда. Только тогда, когда он был один. Или когда лгал.

– Доктор, а вы сами когда-нибудь ходили к психологу? – спросил однажды подросток с тревожным расстройством. Его звали Илья. Ему было шестнадцать. Он смотрел на Артёма не с восхищением, не со страхом – с любопытством. Как на экспонат.

– Нет, – ответил Артём. – Я знаю, как с этим работать.

Отражение в стекле за спиной Ильи усмехнулось.

«Он знает, что ты врешь».

– А вы уверены, что знаете себя? – спросил Илья, не отводя взгляда. – Потому что… у вас тоже кто-то внутри живёт. Я вижу.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холод. Он хотел ответить резко. Профессионально. Но слова застряли в горле.

Впервые за много лет – он испугался.

Не пациента. Не болезни. Не будущего.

Себя.

Той части, что смотрела на него из зеркал и говорила то, что он боялся признать даже себе.

ЧАСТЬ III. РАЗБИТЫЕ ПОВЕРХНОСТИ

Он начал записывать. В потайной блокнот. Не для пациентов. Для себя.

«23 октября. Она снова появилась. В зеркале в лифте. Сказала: “Ты теряешь контроль. Позволь мне”. Я ответил: “Ты – не я”. Она засмеялась. “Я – то, что ты похоронил. То, что тебе нужно, чтобы выжить”».

«27 октября. Сегодня “помогла” с пациенткой. Та не решалась уйти от мужа-тирана. Я дал ей стандартную схему: “Оцените риски. Подумайте о детях”. А Тень шепнула: “Скажи ей: если не уйдёшь – он тебя убьёт. Не через год. Через месяц”. Я сказал это. Она заплакала. Ушла. Позвонила через три дня: “Спасибо. Я жива”. Тень улыбнулась. Я – нет».

«1 ноября. Илья не пришёл на сеанс. Мать сказала: “Он боится вас”. Тень сказала: “Он видит тебя. Настоящего. И это страшнее, чем любая болезнь”».

Артём начал терять вес. Перестал спать. Просыпался от того, что кто-то шепчет ему на ухо – но рядом никого нет. Он слышал шаги в пустой квартире. Видел движения в отражениях – когда не должен был.

Однажды ночью он встал, подошёл к зеркалу в спальне. Жена спала. Он смотрел на своё лицо – бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами.

– Кто ты? – прошептал он.

Отражение не ответило сразу. Потом медленно подняло руку – и провело пальцем по зеркалу, как будто рисуя линию между ними.

«Я – ты. Только без маски. Без страха. Без вранья. Ты создал меня, чтобы не чувствовать боль. Теперь я здесь. Чтобы чувствовать за тебя. Чтобы жить за тебя. Чтобы быть тем, кем ты боишься быть».

– Я не боюсь, – сказал Артём.

Отражение рассмеялось.

«Тогда почему ты дрожишь?»

Артём схватил тяжёлый том с полки – подарочное издание его собственной книги – и со всей силы ударил в зеркало.

Стекло треснуло. Паутиной. От края к краю.

Но отражение осталось.

И улыбалось.

ЧАСТЬ IV. ИНТЕГРАЦИЯ

Он не стал лечиться. Не пошёл к коллегам. Не стал пить таблетки. Он понял: это не болезнь. Это – встреча.

С тем, кого он вытеснил. С тем, кого боялся. С тем, кто знал правду.

Он начал разговаривать с Тенью. Всё чаще. Всё искреннее.

– Зачем ты мне? – спросил он однажды, сидя перед зеркалом в пустом кабинете.

«Чтобы ты перестал прятаться. Чтобы ты перестал играть. Чтобы ты, наконец, почувствовал. Даже если это боль. Даже если это страх. Даже если это стыд».

– А если я не справлюсь?

«Тогда я заменю тебя. Навсегда».

Он начал меняться. На сеансах – говорил то, что думал, а не то, что “надо”. Пациенты сначала пугались. Потом – расслаблялись. Плакали. Смеялись. Жили.

Он вернулся домой. Попросил у жены прощения. Не красиво. Не геройски. Просто. С дрожью в голосе. С мокрыми глазами.

– Я был мёртв внутри, – сказал он. – И делал вид, что живу. Прости.

Она не сразу ответила. Потом обняла. Молча.

В ту ночь он снова подошёл к зеркалу. Трещины всё ещё были. Но отражение смотрело на него мягко. Без насмешки. Без вызова.

– Ты всё ещё здесь? – спросил он.

Отражение кивнуло.

– Ты – часть меня?

Ещё один кивок.

Артём глубоко вздохнул. Провёл ладонью по треснувшему стеклу. Почувствовал холод. И – странное тепло под ним.

– Тогда… добро пожаловать.

Отражение улыбнулось. Не хищно. Не зловеще.

Просто – искренне.

И впервые за много лет – Артём улыбнулся в ответ.

Не как доктор. Не как муж. Не как автор бестселлеров.

Как человек.

ЭПИЛОГ. ЗЕРКАЛО

Прошло полгода.

Артём больше не закрывает зеркала. Он смотрит в них каждый день. Иногда – долго. Иногда – мимоходом. Иногда – с улыбкой. Иногда – со слезами.

Он больше не пишет книги о том, как “взять контроль над жизнью”. Он ведёт группу для тех, кто потерял себя. Он называет её: «Где ты, настоящий?»

Илья вернулся. Теперь он приходит не как пациент. Как друг. Жена смотрит на него и говорит: «Ты стал… другим. Но впервые – настоящим».

Артём не отвечает. Он просто берёт её за руку. И смотрит в зеркало. Там – двое. Он. И Тень. Но теперь – это не враги. Это – целое.

«Тень не исчезает, когда на неё светит солнце. Она становится частью фигуры. Без неё – нет объёма. Нет глубины. Нет правды. Бояться тени – значит бояться себя. Принять её – значит, наконец, увидеть».

– Из личного дневника доктора Артёма Волкова

ПОВЕСТЬ ВТОРАЯ: «ПОСЛЕДНИЙ ПАЦИЕНТ ДОКТОРА Л.»

ЧАСТЬ I. ПИСЬМО ИЗ ПРОШЛОГО

Пыль на полках не лежала – она жила. Медленно, незаметно, как забвение. Опускалась на корешки книг, на рамки с выцветшими дипломами, на стекло старинных часов, давно переставших отсчитывать время. Кабинет Льва Борисовича Рубина на Верхней Бронной не сдавали в аренду – его сохраняли. Как музей. Как святыню. Как памятник человеку, который умел читать души, как другие – газеты.

Сам Лев Борисович сидел у окна, в кресле с потёртой обивкой, в котором принимал пациентов сорок два года. Теперь он принимал только солнце – по утрам, когда оно падало на подоконник ровным квадратом, и чаек – который прилетал каждый день в одно и то же время, будто знал расписание старика.

Ему было семьдесят восемь. Он не жаловался на здоровье. Не сетовал на одиночество. Он просто… затихал. Как старая книга, которую перестали открывать.

И вот – письмо.

Конверт – простой, без гербов, без логотипов. Почерк – мелкий, угловатый, с нажимом. Как будто писавший боялся, что его слова сотрутся, если не вдавить их в бумагу.

«Лев Борисович. Вы не помните меня. А я – вас. Вы меня “вылечили”. Я живу по сценарию, который вы мне написали. Уже двадцать лет. Я не знаю, кто я без него. Приезжайте. Или я приеду к вам.

– Михаил С.»

Лев Борисович перечитал письмо трижды. Первый раз – как текст. Второй – как диагноз. Третий – как приговор.

Он встал. Подошёл к шкафу с архивами. Нашёл папку за 1994 год. Толстую. Пыльную. Открыл.

На первой странице – фотография юноши. Лет двадцати. Глаза опущены. Плечи сведены. Руки сцеплены, как будто он пытается удержать себя от распада.

Михаил Семёнов. 22 года. Социофобия. Комплекс неполноценности. Травма отца-алкоголика. Желание “стать другим человеком”.

Лев Борисович закрыл глаза. Вспомнил запах того кабинета – смесь табака, кожи и лекарственной мяты, которую Михаил жевал, чтобы не дрожать. Вспомнил его голос – тихий, как шорох страниц. Вспомнил, как тот смотрел на него – с надеждой. С верой. С готовностью отдать свою душу, лишь бы из неё сделали что-то приемлемое.

– Я хотел помочь, – прошептал Лев Борисович. – Я думал… я знал, как.

Но письмо не обвиняло. Оно спрашивало.

Кто я?

ЧАСТЬ II. АРХИВ ЖИВЫХ

Он начал переписку. Не по телефону. Не по почте. Письмами. На бумаге. Чернилами. Как в старые времена. Как будто только так можно было передать вес слов.

Михаил писал подробно. О своей жизни. О жене, которую он «выбрал по вашему совету – спокойную, рациональную, без эмоций». О детях, которых он «воспитывал по вашему графику – дисциплина, расписание, поощрение за достижения». О работе – «вы сами сказали: “Станьте бухгалтером. Там всё предсказуемо. Там не надо быть собой”».

«Я успешен. Уважаем. Спокоен. Я – образец. Но когда я смотрю в зеркало – там пусто. Я не плачу. Не смеюсь. Не злюсь. Я исполняю роль. Роль, которую вы мне дали. Я не помню, каково это – быть мной. Был ли он? Или вы его уничтожили?»

Лев Борисович не отвечал сразу. Он перечитывал свои записи. Перелистывал стенограммы сеансов. Пересматривал схемы, которые рисовал тогда – «путь к новому Я», «архитектура уверенности», «перепрограммирование травмы».

Он видел, как аккуратно, методично, почти хирургически он удалял из Михаила всё, что считал «лишним»: страх – заменял на контроль, стыд – на дисциплину, боль – на рациональность. Он строил нового человека. Из кирпичей, которые сам выбрал.

Он не спрашивал: «А что, если он хочет остаться собой?»

Он не думал: «А что, если его “я” – в этой боли?»

Он был уверен: «Я знаю, как должно быть».

Теперь – сомневался.

ЧАСТЬ III. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Михаил приехал сам.

Он вошёл в кабинет – не как пациент. Не как сын. Не как враг. Как призрак. Тот самый юноша из фотографии – только в дорогом костюме, с аккуратной стрижкой, с безупречной осанкой. И с пустыми глазами.

– Здравствуйте, Лев Борисович, – сказал он. – Спасибо, что согласились меня принять.

Голос – ровный. Без дрожи. Без эмоций. Как у диктора.

Лев Борисович кивнул. Указал на кресло напротив. То самое, в котором Михаил сидел двадцать лет назад.

– Вы не изменились, – сказал Михаил, садясь. – Только… стали меньше.

– Время, – ответил Лев Борисович. – Оно уменьшает всех.

– А меня – увеличило, – усмехнулся Михаил. – По вашему чертежу.

Он положил на стол пачку бумаг. Свои дневники. Записи. Отчёты. Всё – структурировано. Пронумеровано. Подписано.

«Отчёт о выполнении терапевтического сценария. Год 2000–2024».

Лев Борисович не стал читать. Он смотрел на руки Михаила. Они не дрожали. Не сжимались. Не двигались. Лежали, как экспонаты.

– Вы хотите, чтобы я… отменил всё? – спросил он.

– Я хочу, чтобы вы вернули мне мою боль, – сказал Михаил. – Без неё я – манекен. Я хожу, говорю, дышу. Но внутри – вата. Я не чувствую вкуса еды. Не слышу музыки. Не вижу цветов. Я – функция. А не человек.

– Это опасно, – тихо сказал Лев Борисович. – Воспоминания… они могут сломать вас.

– А сейчас я что? – спросил Михаил. – Целый?

Лев Борисович молчал.

– Вы играли в Бога, – сказал Михаил. – Вы решили, что знаете, какой человек должен быть. Вы стёрли мою историю. Мои слёзы. Мои страхи. Мои ошибки. Вы сделали меня… удобным. Для общества. Для жены. Для себя. Но не для меня.

– Я хотел… спасти вас, – прошептал Лев Борисович.

– От чего? – Михаил впервые повысил голос. – От самого себя? От своего детства? От отца, который пил и бил? От матери, которая плакала и молчала? Это – моя правда. Моя боль. Моя жизнь. Вы её украли. И дали мне… куклу.

Лев Борисович опустил голову. Впервые за много лет – он почувствовал стыд. Не перед коллегами. Не перед наукой. Перед человеком.

– Есть метод, – сказал он. – Регрессия. Возвращение к травматичным воспоминаниям. Чтобы… пережить их снова. Но на этот раз – не один. Со мной. Чтобы вы почувствовали их. Не как ошибку. Не как позор. А как часть себя.

– И что потом? – спросил Михаил.

– Потом… вы решите, что с ними делать. Оставить. Отпустить. Простить. Но – вашим решением. Не моим.

Михаил смотрел на него долго. Потом кивнул.

– Давайте.

ЧАСТЬ IV. ВОСПОМИНАНИЕ КАК ВОЗВРАЩЕНИЕ

Сеанс длился пять часов.

Лев Борисович не вёл записей. Не делал пометок. Он просто… был рядом. Как тогда. Но не как врач. Как человек.

Михаил плакал. Кричал. Смеялся. Дрожал. Он вспоминал отца – не как монстра, а как сломанного, пьяного, несчастного человека, который бил его, потому что не знал, как иначе выразить любовь. Он вспоминал мать – не как жертву, а как женщину, которая выбрала молчание, потому что боялась быть одна. Он вспоминал себя – маленького, напуганного, но… живого. Настоящего.

«Я ненавидел его… но я так хотел, чтобы он обнял меня».

«Я боялся её слёз… но я знал – это единственный способ, как она могла плакать».

«Я хотел быть сильным… но я просто хотел, чтобы кто-то сказал: “Ты хороший. Просто будь”».

Когда сеанс закончился, Михаил сидел, обхватив голову руками. Лицо – мокрое. Руки – дрожащие. Голос – хриплый.

– Это… это было… – он не мог подобрать слов.

– Это было вами, – сказал Лев Борисович. – Настоящим.

Михаил поднял на него глаза. В них – не пустота. Не холод. А боль. Живая. Сырая. Настоящая.

– Спасибо, – прошептал он.

– Нет, – ответил Лев Борисович. – Спасибо вам. Вы вернули мне… совесть.

ЧАСТЬ V. СЖИГАНИЕ

Михаил уехал на следующий день. Не сказал, вернётся ли. Не попросил продолжения терапии. Просто… ушёл. Как человек, который получил то, за чем пришёл.

Лев Борисович не стал его останавливать. Он знал: теперь Михаил будет идти сам. Спотыкаться. Падать. Вставать. Но – сам.

Он вернулся в кабинет. Достал все свои записи. Все досье. Все схемы. Все книги. Всё, что писал, анализировал, конструировал – десятилетиями.

Он сложил всё во дворе. Под старым дубом, который сажал вместе с женой. Она умерла пятнадцать лет назад. Он тогда не плакал. Сказал: «Она жила правильно. Ушла правильно». Теперь он знал – это была ложь. Он просто не умел плакать.

Он поджёг стопку бумаг.

Пламя вспыхнуло ярко. Жадно. Быстро. Оно пожирало чернильные строки, графики, диагнозы, прогнозы, советы, инструкции – всё, что он считал истиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.