Нина Мильтон
Инфернум. Последняя заря

«Счастье можно найти даже в самые темные времена, если не забывать обращаться к свету»

Дж. Роулинг «Гарри Поттер»

ПРОЛОГ

День, окрашенный в кроваво-алый. Стоны сотен голосов, разрывающие полночную тишину засыпающего города. Тонкий месяц содрогнулся на бесконечном небосводе, звезды погасли, пораженные человеческой жестокостью и беспомощностью перед силой страха.

Одно предсказание.

Одно решение.

Бесконечное число разбитых сердец.

Топот ног, стук копыт, лязг металла, громкие голоса, отдающие приказы.

И беспощадный дождь, заглушающий крики убитых горем матерей. Дождь, смывающий кровь с мостовой.

В эту ночь красные потоки омыли улицы. Все произошло быстро. И так же быстро все затихло. Лишь изредка в разных уголках города раздавались всхлипы тех, кто еще не потерял рассудок от произошедшего.

И только сбившееся дыхание человека, его темный силуэт, тайком пробирающийся к выходу из города, бросал неуловимую тень в свете одинокого серпа. Человек бежал от дома к дому, от потухших фонарных столбов в темные углы. Лишь бы не заметили. Лишь бы не поймали. Он успеет. Он не даст свершиться этому зверству. Дождь ручьями стекал по его плащу. Лишь бы не услышали его грохочущее сердце.

ЧАСТЬ 1. ПОКАЯНИЕ

***

Nihil humanum a me alienum puto¹

На востоке алела заря. Последняя заря этого мира.

Сегодня все живое умрёт, погрузится в пучину небытия к истлевшим останкам других цивилизаций. Все смертны. Всё смертно. Всему приходит конец. И на руинах прошлого мира будет воздвигнут новый храм. Родятся новые последователи и спустятся на землю ангелы, дабы возвестить об очередном Конце. И будет существовать эта Жизнь до нового падения во мрак, когда души всех живых окрасятся в черное и кровь не успеет иссохнуть на их руках.

Из вечности в вечность всё повторяется по кругу.

Повторялось. В этот раз цепь перерождений нарушена. Что-то… точнее кто-то не даст этому миру пасть в бездну. Этот кто-то удержит души виновных и искупит своей кровью их вину. Они будут жить. А я продолжу влачить своё наказание. За верность Слову, за стремление исполнить предназначение я был отлучён и низвергнут к ним, к этим жалким и ничтожным. Но я не ропщу, мне это на руку. В этот раз я довершу начатое. Отныне и до конца века я сам не вернусь на небеса, пока не сыграю свою роль, не исполню великий замысел – мир должен быть уничтожен моими руками.

Таков закон. Непреложный закон Жизни – всему когда-то должен прийти конец.

И я – вестник смерти.

Я – глашатай конца.

Я – Тьма, которую Он боится.

Пусть Всемогущий Отец каждый раз пытается вернуть время вспять и остановить этот круг. Апологет свободы и защитник права выбора. Он, как всегда, сам не знает, чего именно желает. То ревностно хранит Свое Слово и с выверенной точностью измеряет отпущенный миру срок; то готов уничтожить все свои творения раньше времени из одной лишь обиды – они его ослушались; то готов снова дать им шанс. Заигравшийся безумец. Капризное дитя.

Я знаю, она – Его рук дело. Якобы мой шанс. Но я докажу, я покажу, что был прав – она также недостойна шанса. У людей нет свободы, как нет ни у кого из нас. Нет выбора. Тобой всё уже решено. Но не в этот раз. Я докажу. И Ты не посмеешь мне помешать, ведь Ты отошел, Ты не вмешиваешься – всё в их воле. Ха-ха.

Когда она их предаст – а она их предаст, – всё будет кончено, мир не переродится! Я вернусь победителем. А Ты убедишься, что их души охотнее откажутся от света, нежели отвергнут мою тьму. И толку от того, что им дарована свобода выбора? Они всегда выбирают меня. Они всегда видят лишь то, что на поверхности.

ГЛАВА 1. СТАНОВЛЕНИЕ

– Отец, разреши мне отправиться на ярмарку Дня единения, прошу! – никогда еще Ида не умоляла так жалобно и скорбно, будто от этой ярмарки зависела её жизнь. Ей не терпелось хоть раз в жизни увидеть горящие огни заморских театров. Она слышала о ярких нарядах, масках и блеске золота. Конечно, она и не смела надеяться, что отец её отпустит, но надежда тихо тлела в сердце и подпитывала решительный настрой. Неужели он не ощущает этот трепет, что бьётся в её груди. Неужели он не видит, как это важно для неё. Ида так устала от его вечной опеки, а в последнее время ощущала себя привязанной, запертой. Ей словно не хватало воздуха, словно пространство вокруг неё сжималось, сдавливало.

– И чего тебе вдруг вздумалось на праздность людскую любоваться? Труд нас очищает и ведёт к Спасению. Не следует об этом забывать. А эти скоморохи, кхе-кхе, сеют в душах праздность, а ты сама знаешь, чему лень способствует! А? – ответил Старый Пот, сжав губы в своей излюбленной манере и чуть сощурив в подозрении глаза. На его лице читалось лишь одно: «нечего тебе там делать без меня, мало ли что может произойти, и вообще не место это для юных порядочных девиц».

Ида не ждала другого ответа, знала ведь, что не получит согласия – будто в первый раз, – но попробовать стоило. Во всяком случае, так получить положительный ответ шансов больше, чем если не спросить. Она понимала отца, возможно, поэтому никогда не перечила. Он единственный, кто остался у неё, нет никого ближе и роднее. И он хочет для неё только добра, оберегает от напастей. От судьбы… Но нельзя же так провести всю жизнь.

– Да… там, – замялась и покраснела вдруг Ида, – там же приехали из самой Париссии, отец, представляешь? А из Аз-Карета привезли шелка и специи. Давно на Перекрёстке трех дорог не устраивался праздник Единения. Говорят, последние годы праздник отменили из-за столкновений на границе. А к нам в деревню вообще никто никогда не приезжал, в последний раз только в детстве помню толпы людей на День Первой Звезды. Ну когда ещё выдастся такой шанс! Они будут показывать представления на канатах, представляешь? Театр на канатах, – продолжала вздыхать Ида, вкладывая в интонацию всё имеющееся воодушевление и надежду, на какие только была способна. – Я ненадолго, отец! Солнце не сядет за гору Рат, я буду уже дома. Ничего со мной не произойдёт! Там же будут все наши деревенские, разве дадут в обиду?

– Не перечь! Я всё сказал! Ты на так называемую ярмарку не пойдёшь! Гнездо порока и греха! Ишь, втемяшила себе в голову. Там столько приезжих из других деревень, из само-о-о-ой Париссии и Аз-Карета, – передразнил он её интонацию, – этих безбожников и огнепоклонников! Тьфу! Всё, займись лучше делом. Ты дочитала «Ворох песков»?

– Оте-е-е-ец! Я уже не маленькая, чтобы ты так опекал! – Ида сделала вид, что не услышала про эту нуднейшую книгу, которую отец заставлял читать и заучивать. – Ты до конца жизни будешь держать меня на привязи? Мне и шагу ступить нельзя. Ничего делать без твоего одобрения нельзя! Решения самостоятельно принимать нельзя. А дышать можно? – Ида перевела дух, до конца не понимая, откуда вообще в ней появилось столько резкости. – Ида, читай это, Ида, туда не ходи, сюда ходи, Ида, делай как я сказал, Ида, я знаю, что лучше для тебя. Может, завтра ты мне и мужа выберешь?! – выпалила в сердцах Ида и сама же отшатнулась от такой дерзости. Прежде она подобное себе не позволяла, всегда была сдержана и послушна. И чего ей вдруг про мужа подумалось?

Старый Пот поднял брови – тоже удивился такому тону и тем более самому вопросу. Но Ида уже не могла остановиться, кажется, её терпение лопнуло и наружу вырвалось всё, что накопилось в душе за двадцать лет. Не дав отцу опомниться, Ида продолжила:

– Сколько можно? Я понимаю твое беспокойство, отец, но нельзя всю жизнь держать меня взаперти из страха. Я не прошу тебя отпустить меня в Пар-Ис – мечты об обучении я давно выбросила из головы, но хоть к подножию горы я могу спуститься? И вообще, я думаю, пора мне прекратить спрашивать разрешения, мы словно забываем, что порог совершеннолетия я преодолела очень давно².

С последним высказанным словом в комнате воцарилась плотная, осязаемая тишина. Оба замерли, то ли удивлённые, то ли сбитые с толку такой буйной тирадой, ворвавшейся словно ураган – неожиданно, ниоткуда, только был штиль и вот всё сносит в воронку смерча.

– А чем прикажешь мне заняться, пока ты будешь веселиться на этой своей ярмарке? – наконец выдавил из себя растерянный Пот, хоть и сразу пожалел о сказанном. Аргумент глупый.

Если Ида как-то умудрялась сдерживать себя до этой секунды, то после такого она почувствовала себя мыльным пузырём, который вот-вот лопнет от переизбытка воздуха. Она не успела даже вдохнуть, как слова сами вылетели из ее уст:

– Знаешь, отец! Не моя вина, что ты предпочёл одиночество. Найди себе занятие по душе, в конце концов – ты бы тоже мог пойти на ярмарку. Или в «Бурд», взять с собой Йофаса и Мосса, они не откажутся пропустить стаканчик за игрой в кости. Возможно, стоит подумать о том, чтобы хоть немного времени тратить на то, чего хочется тебе? Свои интересы и своя жизнь, любой отрезок времени, в котором я не привязана к тебе – как думаешь? Мне не хватает воздуха! И у меня бы появилось хоть немного своей жизни… – Ида наконец запнулась, выпустив весь воздух из легких и шумно задышала.

– Своя жизнь… Воздуха не хватает… – Старый Пот, покачивая головой, шёпотом повторил слова, которые вероятно причиняли боль, но в мгновение ока его грустное и беспокойное лицо преобразилось в гримасу негодования. – Заладила! Откуда в тебе родились такие мысли? Своя жизнь. Какая своя жизнь? Ты знаешь, что это? У нас с тобой одна на двоих. Нет больше никого в этой жизни! Никого! Ты и я!

– Конечно! Если никого не впускать в свою, ой простите, в нашу жизнь, то никто и не появится!

– Ты многое себе позволяешь, девочка! Я не для того всё бросил и сюда… – повысил голос Старый Пот и сделал шаг вперед. На секунду Иде показалось, что он мог бы её ударить. В его глазах читалась глубока ярость, накопленная годами, рождённая из лишений, тяжелого выбора, страха. И в эту секунду выраженной неблагодарности эта ярость была способна уничтожить всё, что он так сильно оберегал столько лет. Одно лишнее слово… Он прервался на полуслове, не договорил. Ида хотела спросить, что значат эти слова, но побоялась. У него покраснели глаза и начали трястись руки. Дрожащими губами Старый Пот открыл и закрыл рот, будто хотел что-то еще сказать, но слова закончились, исчезли звуки.

– Отец… – хрипло выдавила Ида.

– Прек-рати! – Старый Пот задышал часто и слова вырвались из груди обрывчато, голос зазвучал с каким-то хрипом, будто ещё одно слово и снова наступит тишина. – Ты… ты перешла грань дозволенного! Отречься от семьи… За с-свои пререкания и глупые мыс-сли ты с-сама себя наказала! Ты прекрасно знаешь, как можно просить, я… я никогда ни в чем тебе не отказывал, но, видимо, избаловал…ишь, решила показать характер! Так вот получай! – он выставил указательный палец и отчеканил каждое слово: – Два дня домашнего ареста! – А потом развернулся и отошёл к окну, встав к ней спиной.

Ида не сразу поняла, что произошло. Осознание постепенно растекалось по телу ядом, сжигающим, причиняющим боль, и собиралось в области груди. Арест? Последний раз её наказывали, когда лет в шесть они с Ишасом сбежали в сады и наелись недозрелых яблок. Всё бы ничего, но яблоки принадлежали непреклонной и бескомпромиссной Старухе Игиль, которая к тому же настолько ненавидела детей, что, говорят, собиралась их съесть. Иду передернуло от этого воспоминания.

Сейчас она понимала, что этими жуткими историями дети постарше запугивали малышей, но неприятный осадок первобытного страха оставался где-то глубоко, и сейчас будто всплыл на поверхность. Она все эти годы обходила дом Старухи Игиль, а если встречала её на рынке, то торопилась уйти в другую сторону, покинуть рынок, чтобы не чувствовать на себе пристальный взгляд глаз, покрытых уже белой пеленой старческой слепоты. Неудивительно, что будучи впечатлительным ребёнком она поверила в людоедство. И поэтому они с Ишасом тогда вздохнули с небывалым облегчением, когда Старый Пот и Йофас пообещали всего лишь выпороть детей и не выпускать из дома неделю. Конечно, пороть их никто не стал, хотя насчёт Йофаса Ида не была уверена, но из дома несколько дней не выпускали. Ида отогнала это воспоминание и попыталась успокоиться.

Но в душе уже зародилась непокорность, которая призвана стать глашатаем свободной воли, не желающей пресмыкаться и послушно выполнять чьи-то капризы, но которая вместо этого каждый раз ведёт к вынужденному подчинению. Юной душе не дано пока понять все эти превратности, она продолжает свой бунт, восставая каждый раз из праха в надежде, что в этот раз точно вырвется из сковывающих пут.

Ах, наказана? Ида развернулась, ушла в свою комнату и хлопнула дверью. Когда услышала торопливые шаги отца – интересно, бежит высказать за ее выходку с дверью или осознал ошибку и хочет извиниться, – она щелкнула замком!

– Ты что вытворяешь?! Несносная девчонка! Ида, что с тобой происходит? Почему ты так со мной поступаешь? – в голосе отца вместе с гневом слышались и нотки грусти.

– Никак я с тобой не поступаю! Два дня ареста, так два дня ареста. Заслужила, видимо, послушанием. Но я вправе выбрать, как провести эти два дня!

– Открой дверь! – Ида отчетливее услышала умоляющие нотки в голосе отца, а может, она хотела их услышать.

Она не ответила.

– Я сказал, открой дверь, что за представление ты тут устроила! Так ты мне платишь за доброту?! Я ради тебя все, а ты…. Может, стоило так же, как Йофас, – тут он резко притих, возможно, пожалел о сказанном, все знали, как Йофас любил «воспитывать» Ишаса.

– А может мне стоило быть как другие дочери? Непокорные, повышающие голос на родителей, ленивые, блу… – тут она прервалась, не стоило все же переходить границы. Ида хоть и была в эту секунду зла на отца, но уважения не потеряла. – И скажи мне, отец, сколько стоит доброта? И доброта ли это, если продается?

Старый Пот затих. Несколько долгих минут он не произносил ни слова, только слышалось его тяжелое дыхание. Потом раздался какой-то шорох, вероятно, он прислонился спиной к двери, сполз по ней и сел на пол.

– Я всегда хотел для тебя только лучшего, как мог оберегал и заботился. – Старый Пот заговорил медленно и спокойно. – Я знаю, что недостаточно тебе дал, но прости, что смог. Я сделал все, что в моих силах, возможно, тебе недостаточно, но это все, что у нас есть. Ты – все, что у меня есть.

Ида молчала. Ее сердце сдавила такая боль – какая же она все-таки неблагодарная. Как она могла так резко и несправедливо с ним обойтись. Конечно, он переживает о ней. И в этот момент стрелой мысль о сожалении пронзила другая, более острая и новая: он управляет ею, чувством вины и совестью. Ида попыталась отмахнуться от этой непривычной догадки. Невозможно! Отец любит ее. Она потянулась было к замку и в тот же момент Старый Пот сказал тихо, будто сдерживая слезы.

– Ну что ж, пойди, но только при одном условии, – Старый Пот затягивал с продолжением, будто не мог заставить себя произнести это разрешение до конца, – если Ишас пойдет с тобой!

Ида заплакала. Почему нельзя было сразу? Почему нужно было создавать сложности, ссориться, обвинять, упрекать. Когда она наконец открыла дверь и вышла из комнаты, то увидела только удаляющуюся спину отца. Ида хотела побежать за ним, обнять, поблагодарить, но что-то ее удержало на месте.

Вероятно, так просыпается гордость. Так рождается сомнение. Так умирает доверие.

***

Старый Пот

Он помнит тот день, когда привез ее в деревню. Помнит, как кутал в овечью шерсть, чтобы не замерзла – хотя на дворе стоял всего лишь первый день осени, но по вечерам уже веяло прохладой. Он бежал дождливой ночью. Бежал. Боялся остановиться даже на минуту, чтобы дух перевести. Все боялся, что его увидят, прознают, поймают, отберут. Боялся, что она закричит, заплачет, но малышка будто понимала, еще не разлепила глаза, а понимала, в какой опасности, поэтому не проронила ни звука, лишь пару раз прокряхтела. Невозможно. Он спасал ее, а она спасала его. Двое против истинного зла этого мира. Как можно было этот комочек, который еще ничего не понимал, оторвать от матери, как можно было с ним сделать то, что планировал его величество Патани. Разве могла она…

Старый Пот откинул страшные мысли, которые вот уже двадцать лет нещадно рисует его воображение. Мысли, из-за которых он по ночам от каждого шороха просыпается в холодном поту. Ему кажется, что не уберег, не успел, не защитил – за ней пришли. Первые годы, стыдно было признаться даже себе, он следил за каждым ее движением, боялся, а вдруг пророчество все же о ней? Вдруг именно она… Но отгонял каждый раз эту предательскую мысль. А потом Ида выросла, и Старый Пот стал беспокоиться уже о другом – если это она, то какой именно путь уготовлен ей. И лишь Создатель ведает, какой из них страшнее и опаснее. Первый – для мира, второй – для нее. Нет. Это не может быть она. Из стольких детей. Но даже если так, он не допустит, она никогда не узнает. Она не станет Ею. Он воспитал ее достойно. Ее вера крепка.

Старый Пот дошел до амбара и, весь погруженный в мысли, забыл, зачем ему нужно было туда. Может, он просто искал повод уйти от Иды, чтобы избежать лишних вопросов? Или чтобы не видеть ее заплаканные глаза. Он понимал, что не прав в своей постоянной опеке. Она уже взрослая девушка, и рано или поздно покинет его. Она права, говоря о свободе, да и про зависимость… Но при этом он не представлял, как можно ее оставить хоть на минуту. Как можно доверить ей какие-то решения, она ж так юна, неопытна, наивна, любая ошибка может дорого стоить. У них нет права на ошибку. Он должен ее оберегать от всего: зла, ошибок, предательства, несчастий… «от нее самой» – проскользнула предательская мысль, которую он отогнал, но избавиться насовсем от беспокойства не смог. Слишком многое поставлено на кон.

Он вспомнил, как она стала возмущаться, сузила глаза и нахмурила брови, будто откажи он ей, все равно сделает по-своему, будто в ту же секунду придумала сладкую месть, будто этот отказ станет причиной такой обиды, которую она ему никогда не простит. Он бы многое отдал, чтобы убедиться, что она выросла обычной девушкой. Но что-то ему подсказывало, это не так. Бунт молодого сердца или проявляющиеся признаки разрушительной силы?

Хотя, казалось бы, какая-то ярмарка… Неужели, дело не только в этом? Неужели, она что-то узнала? Он отбросил эту мысль, уверенный, что тайна надежно спрятана. Он попытался выровнять свое дыхание, убеждая себя, что она ничего не знает о тех, кто может ее там ждать. Возможно, у нее свои желания? Кто знает, какие секреты у девушек в этом возрасте. Ведь на самом деле душа у нее была светлее, чем у любого из смертных и, казалось, никакое зло не способно существовать рядом с ней. Лишь баловство, легкое проказничество, свойственное возрасту. Она никогда не перечила ему. Как же быстро она выросла.

***

– И-и-и-ишас, И-и-и-ишас!

– Тише ты, чегой разоралась, совсем из ума выжила, что ли? Или по Старухе соскучилась? – недовольно пробурчал Ишас, выходя из дома и на ходу натягивая овечью жилетку. Но несмотря на ворчливый тон, в янтарно-карих глазах отражались искорки счастья. Даже когда он хмурился, лицо оставалось спокойным и добрым. Пшеничные кудри топорщились в разные стороны, сколько он их ни пытался причесать. Но Иде нравились эти воздушные вихры.

– Да ладно тебе, не делай вид, будто злишься! Я ж знаю, ты сам хотел на ярмарку, но вряд ли б Йофас отпустил тебя, если б не нужно было сопровождать меня, – с важным видом затараторила Ида, вздернув нос и указав пальцем на себя. – Хорошо я придумала, да? Сидел бы сейчас в своей кузнице! – Она подлетела к нему и взяла под руку.

– Да, ты ж у нас лучшая. Ида может это, Иде надо то, какая Ида молодец, бр-р-р-р – скорчил гримасу Ишас, намеренно подначивая ее и передразнивая деревенских, которые души не чаяли в ней и всегда ставили в пример своим непутевым отпрыскам. Но в его взгляде не было ни капли зависти или обиды, он смотрел на нее с легкой грустью и теплом. – Но ты забыла упомянуть, мелкая, что Старый Пот не отпустил бы тебя без меня, – выражение лица сменилось на манерную важность и он щелкнул Иду по носу.

Ида открыла рот, но не нашла, что ответить на такую нахальную дерзость. Уловив это, Ишас продолжил, поправляя воротник рубахи:

– Нет, мне все равно интересно, как тебе удалось его уговорить? – он приподнял брови, а потом резко насупился и с подозрением прошептал прямо на ухо: – Ты же не сбежала без просу?

– Совсем дурной? – Ида отпрыгнула, растерявшись от того, как близко оказался Ишас, что она могла разглядеть каждую веснушку на его лице. Поцелованный солнцем. – Я бы так никогда не… – увидев ухмыляющегося Ишаса, Ида поняла, что это очередные его шуточки. – Ах ты, опять? – в этот раз она решила себя не сдерживать и накинулась на него кулаками, он стал отбиваться и смеяться теперь еще сильнее.

Она не могла долго на него сердиться. Но лупить не перестала, лишь смягчила удары. Он продолжал уклоняться, идя спиной, хотя скорее он перепрыгивал по каменистой дороге, чтобы не споткнуться. Ему нравилось, когда она злилась.

– Ты так мило сморщила лоб и надула губы, что стала похожа на безобидного хомячка, – выпалил он без раздумий, надув щеки и руками изображая поедание ореха, о чем сразу пожалел. Ида выпрямилась, сверкнула глазами – вот теперь она и правда злится.

Ишас на секунду замер, после чего резко развернулся и побежал.

– А ну стой, кому сказала! Поймаю! – спохватилась Ида и рванула за ним, завопив на всю улицу.

– Тебе ни разу не удалось меня поймать, мелкая! – на бегу выдал Ишас с усмешкой.

– Рано или поздно ты остановишься и тогда пеняй на себя! Я тебя… – Ида сделала глубокий вздох, бег вымотал ее, дыхание стало прерывистым.

– Что? Отлупишь своими маленькими лапками, хомячок? – замедляясь, но не останавливаясь, продолжил подначивать Ишас.

– Я перестану с тобой разговаривать! – Резко ответила Ида.

– Ну да, конечно, напугала! Горы рухнут под землю раньше, чем ты перестанешь говорить, тараторка, – смеясь, ответил Ишас, но услышал, что шум погони прекратился. Вся радость будто улетучилась, Ишас повернулся и увидел, как Ида остановилась и серьезно на него смотрела.

– Эй, ты чего? – слабо улыбнулся Ишас и сделал шаг навстречу. Ида не пошевелилась, лишь продолжала смотреть на него. – Ида, я же, эй, я не хотел тебя обидеть! О Создатель, это что, слезы в глазах?

Он подошел к ней вплотную и не отрывая взгляда, смахнул одинокую слезинку, скатившуюся по щеке.

– Ты же знаешь, я бы никогда тебя не обидел! Я же не серьезно, думал, мы как раньше – я подтруниваю тебя, ты злишься, а потом…

– Иш, мы не дети и… – она запнулась, не договорив то, что ее беспокоило.

– Ну и что, что не дети. Ты не перестаешь быть моим другом. Эй, почему ты плачешь? Это ты угрожала перестать со мной разговаривать! Так что а-а-а-а, это я должен, а-а-а-а, рыдать, – Ишас артистично сделал вид, будто плачет, размахивая руками и тряся головой. – Ты меня уда-а-арила, мне бо-о-ольно!

– Ты невыносим! – Ида толкнула его в плечо, но голос стал теплее и на лице появилась легкая улыбка. Хотя что-то после слов Ишаса больно кольнуло в груди.

– Я неподражаем! – заиграл бровями Ишас.

– Ну началось, ты как самодовольный кот, который не устает себя облизывать! Попахивает гордыней. Так нельзя…

– О, все, – быстро прервал ее Ишас, закатывая глаза, – мы идем на ярмарку, так что будь добра отложи проповеди на вечер, я хочу забыться и повеселиться. Встретимся на представлении? – оглядываясь и с легким волнением произнес Ишас, когда они дошли до перекрестка, с которого одна из дорог спускалась к подножию горы. Ей показалось или он куда-то торопился?

– Ты меня бросаешь? – она растерялась, так как предполагала, что они с Ишасом проведут этот день вместе. – Не-ет, ты не можешь, не прошло и минуты, а ты уже сбегаешь?

– Хм, да, у меня… это… мне надо, – бормотал Ишас, переминаясь с ноги на ногу, вероятно, заранее не продумав историю своей отлучки, – в общем, мне надо, ты ж спустишься сама? А там можешь пока найти девочек и погулять с ними по шатрам, посмотреть бусы или что вы там любите? Там, говорят, столько каменьев привезли, глаза разбегутся, – и не дождавшись ответа, он развернулся и поспешил скрыться в противоположном от ярмарки направлении, будто боялся передумать.

– Предатель! – прошептала Ида, вышло так тихо, что он не услышал. Незнакомое ощущение возникло в груди, ноющее и давящее, будто какой-то ком. Внезапно по щеке снова покатилась слеза.

Ида смахнула предательскую каплю и попыталась не принимать близко к сердцу то, что сделал Ишас. Ну, мало ли куда ему надо. Может, Йофас попросил найти какие-то инструменты для кузницы, хотя куда им еще – в их маленькой лачуге шагу ступить негде. А может, Ишас уже стесняется с ней появляться в людных местах, в их возрасте дружить с девушкой не принято, того глядишь парни засмеют. «Что, в куклы играете?» Хотя они с Ишасом ровесники и давно перешагнули порог совершеннолетия! Но все удивлялись, хоть и не подавали виду и не задавали вопросов, что они оба в таком возрасте и еще не завели собственные семьи. Поэтому и косились последние годы, если видели их вместе. Странные у них представления о дружбе. Но постепенно все привыкли – так Иде казалось. Но возможно, Ишасу было некомфортно? Или у него кто-то появился, и поэтому он не хотел смущать их обеих?

Тут она вспомнила его слова. «Ты мой друг» – сказал он ей, но почему-то это признание осело горечью на губах. Друг. Так и есть.

Смирившись с одиночеством, Ида пошла в сторону полей, где раскинулись разноцветные шатры. Спустившись по петляющей дороге, она остановилась. Картина, раскрывшаяся перед ней, ошеломляла. Она никогда не видела столько огней. Как же красиво тут будет ночью, когда начнется представление. А пока по всему полю отбрасывали тень в лучах заходящего солнца шатры и прилавки, за которыми торговцы зычно зазывали покупателей и на ломаном зараватском расхваливали свой товар.

Одни предлагали сладости, полки ломились от количества конфет и пирожных, шоколадных фигурок разных размеров, стеклянных горшочков с разными сортами меда – от белого до золотисто-коричневого. Вторые не давали пройти, пока не попробуешь сочный заморский фрукт, от сладости которого слипались пальцы и губы, все такое яркое, сочное, необычное – не оторвать глаз от обилия цветов, будто эти фрукты и ягоды выращены в сказочной стране, о которой ей читали в детстве. Мимо третьих невозможно было пройти и не остановиться: терпкие и пряные ароматы специй и приправ пленяли, будто торговец был жрецом в азкаретском Атешга, обученным темной огненной магии, и специально сотворил приворотную смесь.

А с другой стороны дороги расположились палатки с украшениями – Ишас был прав, столько самоцветов, сверкающих и переливающихся на солнце, что можно было ослепнуть; тканями и различными материалами – от нежнейшего хлопка до дорогих шелков; посудой – фарфор и хрусталь также отсвечивали своими гранями, запуская по всей ярмарке солнечных зайчиков. И все это встретилось Иде только у входа. Что же дальше скрывается в этой сказочной стране? Неподалеку слышалась тихая мелодия, словно шёпотом, и сквозь неё стали проступать нежные касания струн ребаба и лёгкие переливы флейты. Ида позволила себе остановиться и закрыть глаза. Звуки, казалось, напомнили ей о чём-то утраченном или недостижимом, вызывая чувство лёгкой печали. Перед глазами всплыли воспоминания о том, как в детстве она любила слушать игру отца. Он смастерил сам инструмент, похожий на флейту. Ида забыла название, оно было таким сложным и заковыристым, отец говорил, что с древнего языка это слово переводится как «душа абрикосового дерева». Каждая его нота дышала теплом и грустью одновременно. Это было нечто большее, чем просто музыка – это был голос сердца, звучащий в унисон с миром вокруг. С отцом. Ида открыла глаза и смахнула болезненные воспоминания утра, смешанные с чувством вины. Не время грустить. И, словно подтверждая ее мысли, вдруг мягкую, тягучую мелодию сменила более живая, и запели менестрели. Ида обошла шатры и на искусственно созданной площадке увидела танцующую черноволосую девушку в красном платье, до того откровенном, что пришлось отвести глаза, но, казалось, больше никого это не смущало. Все внимание было завоевано грацией и утонченными движениями танцовщицы. Ида снова посмотрела на девушку. В такт своим движениям она трясла необычный инструмент, который перекликался со звякающими серьгами в ее ушах. На этот раз Ида не смогла оторвать взгляд. Казалось, она забыла, как дышать, настолько заворожило ее происходящее. Звон монет, блеск золота, шорох платья и перелив струн. Иду заворожила улыбка танцовщицы. Ее черные глаза и смоляные брови оттеняли белую кожу – Ида не могла перестать любоваться необычной красотой девушки. Когда танец завершился – Ида почувствовала сожаление, хотелось еще немного насладиться магией танца. Ей стало интересно, она бы так смогла?

Чуть поодаль Ида заметила натянутый канат на высоте, два раза превышающей ее рост. Ей пришлось задрать голову, чтобы увидеть, как бесстрашно и даже расслабленно юноша ходил по канату, пританцовывая. У нее замерло сердце. Он вел себя не просто свободно, казалось, он издевается над зрителями, поддразнивает, периодически делая вид, что падает или теряет равновесие. На самом деле, Ида была уверена, что все это часть представления и он в совершенстве владеет собой. Это казалось невероятным. Так она точно бы не смогла.

Ида осмотрелась в поиске знакомых лиц. Но разве можно в этом муравейнике что-то разобрать.

Ида растерялась. Казалось бы, их деревня не такая маленькая, но все равно все друг друга знали, а здесь собралось столько народу. Среди знакомых лиц мелькали и приезжие из других деревень. Не каждый день, да и не каждое десятилетие происходило такое. Азрет хоть и находился над Перекрестком трех дорог, которые вели в соседние государства и были единственным торговым путем, но сама деревня никогда не славилась достопримечательностями, не представляла интереса для случайных проезжих. Богом забытый уголок. Иногда казалось, что это деревня никому не принадлежит. После войны Аз-Карет пытался претендовать на нее, утверждая, что она входит в его границы. Но в территории не было ничего стратегически ценного, поэтому споров особо не возникло. Кому нужна крестьянская деревушка, да еще и в горах. Поэтому деревня уже больше 20 лет объявлена нейтральной территорией и предоставлена сама себе. Хотя несмотря на это, раз в сезон жители отвозят подать в столицу и платят градоправителю, под чьим протекторством находятся еще три такие «нейтральные» деревни. Ида мало понимала в политике и государственных устройствах, поэтому ей казалось странным платить за то, чего нет. Но старшие, заставшие войну, говорили, что это меньшее, что они могут сделать ради мира. В остальном никто не вмешивался в дела деревни. Последние годы из-за возобновившегося напряжения на границах порой приезжали имперские отряды, чтобы убедиться, что в деревне не царят предательские настроения и территория все еще принадлежит Заравату. Император Патани боялся удара в спину.

Но сейчас, конечно, съехались со многих уголков, всем хотелось посмотреть на диковинки из Париссии и Аз-Карета. Приезжие отличались не только внешне, но и поведением, походкой, будто были выходцами из столицы. Передвигались чинно, важно, задрав головы и всем видом сообщая окружающим, что они выше и по статусу, и по положению. Ида фыркнула их надменности и развернулась, чтобы уйти в менее людное место.

До представления еще больше часа, в сердце снова кольнула обида на Ишаса. Отбросив грустные мысли, Ида решила, что выберет пока что-нибудь в подарок отцу. Его трость пора бы уже заменить, вдруг Ида найдет здесь что-то подходящее. Отличный будет повод помириться и попросить прощения за все, что наговорила ему днем. Ее накоплений должно хватить. Не желая снова протискиваться сквозь толпу, в которой так и норовят отдавить ногу, Ида решила обойти шатры сзади – благо, нужный находился с другого края. Но не успела сделать шагу, как кто-то слишком юркий толкнул ее и затерялся в толпе. Ида быстро сообразила, что у нее срезали кошель. Ну надо же! Она рванула за воришкой, но ей было далеко до его прыти. В этом столпотворении она никогда бы его не догнала, поэтому недолго думая, Ида свернула за прилавки и побежала, не обращая внимания на недоуменные взгляды продавцов. Ида заметила макушку убегающего парнишки, чуть ускорится – и поймает. Но вдруг мир стал переворачиваться, все вокруг замедлилось, а потом покрылось мраком. Лишь звуки никуда не исчезли, только гул затерялся за грохотом падающей посуды. А боль по всему телу давала понять, что падала посуда на нее.

Ей хотелось убежать, скрыться, чтобы никто не нашел, чтобы никто не увидел разрывающее на части чувство стыда. Как это произошло? Она бежала за воришкой, путь был чист, она почти его поймала, как вдруг столкнулась с чем-то – или кем-то – и покатилась кубарем. Когда грохот падающей утвари и разбивающегося стекла прекратился, до нее донеслась отборная ругань. Пока она приходила в себя, пытаясь встать, тот, с кем она столкнулась, оказался рядом и снова ее толкнул на землю.

– Нария ур³ вазети, кирия!

– П-п-простите, я вас не заметила, – еле слышно пробормотала Ида, сев и виновато потупив взор.

– П-п-п, нормалисин ин чеи?!⁴ Пиросьтитье, – передразнил он, искривившись в жуткой гримасе, потом резко приподнял ее, схватил за предплечья, и снова продолжил выплевывать незнакомые слова, возвышаясь над ней и покрывая своей тенью все. – Лэсу? Нария ин дистратис, пой хримати⁵, – Ида заметила как сжались его кулаки, а лицо стало красным. Он схватил с пола какой-то осколок посуды, вероятно дорогой, так как на белоснежном фарфоре переливались золотые и серебряные полосы. Отразив солнечный свет они чуть не ослепили Иду, отчего она сжала глаза.

– Я не понимаю вас, я не хотела, извините, – Ида попыталась встать и как-то жестами передать, что ей жаль и она хочет помочь, но уже понимала всю тщетность своих попыток, этот мужчина был так зол, казалось, его глаза сейчас выползут из глазниц, а покрасневшее лицо треснет. Он толкнул ее снова на землю. И в этот момент Ида поняла, что вокруг стало намного тише. Она быстро огляделась и увидела, как все торговцы и гости собрались вокруг.

– Не будь дура! Поньимать? Деньги, драхмы, драхмы, поньимать? – злость на лице мужчины сменилась на ехидную улыбку, он потер указательным и большим пальцем, показывая, что ему нужны деньги.

– Деньги! – Ида показала рукой на толпу и попыталась снова жестами объяснить, что ее ограбили. Слезы застилали глаза от такой несправедливости. – Мальчик! Туда, побежал туда, у него мои деньги! – Мужчина внимательно смотрел на нее, будто пытался понять, о чем она говорит. Потом присел перед ней, схватил за подбородок, покрутил ее лицо, хмыкнул и отпустил.

– Азкарети пой? – спросил он, вставая и жестом показывая, что она может подняться.

– Что? – недоуменно спросила Ида.

Мужчина указал на нее пальцем и повторил вопрос:

– Ты азкарети?

– Нет, я зараватка, – наконец поняв, о чем он спрашивает, ответила Ида. Да, в детстве ребята часто подшучивали над ней из-за слегка раскосых глаз и более смуглой кожи чем у других, называли азкареткой, но в остальном она была похожа на зараватку.

– Корочо, – хмыкнул мужчина, пытаясь рассмотреть очередные куски разбитой посуды. Но взгляд его стал задумчив, будто в этот момент он оценивал не ущерб, нанесенный глупой девчонкой, а что-то другое зрело в его голове. Он махнул собравшимся, изобразив ладонью два странных жеста, что-то пробормотал, и толпа начала расходиться, торговцы вернулись к своим прилавкам, покупатели к созерцанию товаров. Все словно забыли обо всем. И тут мужчина рассмеялся и в его глазах отразилась какая-то безумная идея. Ида почувствовала это, потому что он резко посмотрел на нее, кивнул сам себе и подошел к ней.

– Эла, кирия, эла истэ⁶! – и слишком проворно для своего грузного телосложения незнакомец схватил ее за шкирку и потащил в палатку, за прилавком.

– Нет, что вы делаете? Отпустите, мне больно. Помогите!

Ида тщетно пыталась вырваться из его охапки, кричала, визжала, но он ее будто не слышал. Никто не слышал. Все были заняты торговлей и весельем ярмарки. Да и если б услышали, пришли бы на помощь? Иду вдруг накрыло чувство несправедливости, разве так может быть, чтобы никому не было дела до происходящего? Разве это человечно? Вот Ишас бы пришел, не оставил ее. «Но он не пришел, хоть и должен был быть рядом» – проскользнула предательская мысль, отчего стало гораздо больнее дышать, нежели от крепкой хватки незнакомца. Но следом за этой появилась новая, остро пронзившая до дрожи все тело. Ида наконец поняла, чем придется платить. Это осознание лишило ее всякой силы сопротивления, она обмякла от своей беспомощности, а страх сковал все мышцы. Отец был прав. Она ничего не сможет сделать. Где-то на задворках памяти эхом пролетело: «покорись…ссссс».

Он втащил ее в палатку и толкнул на уложенные на полу подушки. Они смягчили падение, но тем не менее она сильно ударилась локтем. Ида обессиленно лежала, лишь сумев поджать к себе колени. Беззвучно катились слезы и мысли о безысходности сжимали горло. Нет, она должна встать. Она может ударить его – как учил Ишас – подсечь ногой, когда будет подходить, и сбежать. Лучше умереть, сопротивляясь, нежели то, что ее ждет. Не убоится она боли и восстанет. Но за спиной нависшего над ней мужчины ветром чуть подернуло полог палатки. Или то был не ветер? Показалось, в палатке стало темнее, а воздух – плотнее. Ида ощутила расползающийся по телу холод.

– Смертный, оставь дитя! – вдруг раздался голос, и мурашки пробежали от этого низкого тембра. Мужчина резко обернулся, но Ида не смогла рассмотреть того, кто говорил. Широкая спина торговца заслоняла обзор. Голос незнакомца отдавал темнотой. Вокруг словно пропали все звуки, лишь эхо бездны вторило за ним. Поэтому первая мысль, что Ишас все-таки пришел ее спасти, испарилась, не успев сформироваться.

– Пой аси? Никаси ту пари, тихмар⁷! – видимо, торговец ничего не почувствовал, потому что сделал шаг вперед и сжал руки в кулаки. Иде показалось, вокруг запахло тухлыми яйцами. Она попыталась незаметно привстать, оглядываясь по сторонам в поисках чего-то, чем сможет защититься.

– Как негостеприимно. Ну что ж. Отдай ее! Она не твоя!

Торговец что-то протараторил на своем языке, указывая то на нее, то на выход, но Иде было неважно. Потому что в палатке поднялся ветер, мужчина попятился, будто чего-то испугался – может, у незнакомца было оружие. Ида встала, нащупав трость, но раздавшийся голос заставил ее замереть от страха.

– У нас нет времени, прошу, уйди с дороги, – он сделал акцент на слове «прошу», будто непривычно ему было, горько произносить, – потом я тебя заставлю.

Незнакомец развернулся к Иде, схватил ее за руку, перехватив трость, которой она собиралась его ударить, и швырнул Иду на землю к ногам незнакомца, выбив из нее последний дух. Разум затуманился от удара и сознание постепенно стало покидать ее. Последнее, что она увидела, как ее спаситель – спаситель ли – наклонился над ней и сверкнул глазами. Если бы не ее состояние, Ида бы решила, что увидела красный огонь в его зрачках. Но ей померещилось. Она бредила.

Она провалилась во тьму.

***

И они спрашивают меня, за что я ненавижу смертных. От них воняет, смрад их похоти, алчности и корысти разносится по земле и отравляет все вокруг. Они пропитаны мерзостью. Их сердца окутаны скверной. Как сегодня – это гнездо чревоугодия. Но он понял – не знаю как, – он догадался, кто она. Что странно, не только я ее ищу? Но ему недостаточно было награды за находку, эта гнусная тварь, этот похотливый и горделивый червяк пытался овладеть ею. Мерзость смертных. Да и она хороша, наивная, безропотная, глупый агнец, решивший, будто остальные излучают такой же свет. Ах, дитя, ты так юна, поэтому твоя вера еще теплится в твоей невинной душе. Но скоро и ты поймешь, что в этом смертном мире нет места доброте и справедливости. Вы осквернили понятие свободы, отдав ее на растерзание своему тщедушию. Вы забыли, чем пахнет милосердие и сострадание, заглушив их вонью чревоугодия и гордыни. Вы уничтожили любовь, принеся ее в жертву сладострастию и прелюбодеянию. Вы утратили мир. Вы заменили душу телом. И ты, дитя, скоро сама все это ощутишь. Именно поэтому я не смог смотреть, как это животное, хотя в них и то больше чести, собиралось осквернить твой сосуд и разбить твою душу.

Нет, дитя. Это мой удел, мое призвание – показать тебе, каков мир на самом деле. Отец отправил тебя, как и меня, на эту землю в наказание. Иначе как назвать то, под что он тебя подписал. Поверь, твоя вера в Него ложна, как и Его любовь к тебе. Это не любовь. Ты не спасение. Ты наказание. Он создал спасителя. Я создам губителя. Но не бойся. Я за руку приведу тебя, единственную неоскверненную душу, к алтарю падения. Моя судьба – привести этот мир к его очищающему концу. И ты мне в этом поможешь. А я помогу тебе. Да будет так.

ГЛАВА 2. ПРОБУЖДЕНИЕ

– Ида? – далекий голос вытягивал из плена пустоты. – Дитя, ты слышишь меня?

Сознание постепенно возвращалось к ней, но прежде чем морок, окутавший разум, окончательно покинул ее, а серая пелена спала с глаз, пред затуманенным взором успели вспыхнуть и в ту же секунду погаснуть два огненных глаза. Сильно же она приложилась головой, раз мерещится такое. «Меньше надо читать этих сказок, а то не ровен час, начнется путаница между сном и явью». Она не помнит ни яркой вспышки, ни головокружения, ни ощущения стороннего наблюдателя. Она видела своими глазами, не чужими и не со стороны – она сама видела, как у незнакомца вспыхнули красные огоньки. Нет, точно рассудок помутнел от удара. И тут она вспомнила все, что предшествовало падению. Как бы ни хотелось забыть эти минуты страха, ей некуда было деться. Липкий ужас снова сковал ее, и легкая дрожь прошла по телу.

– Ида? – голос стал ближе, уже не эхо на краю сознания, а родной, чуть хриплый голос отца. Она почувствовала, как бережно он гладил ее лоб. Она бы укуталась в пуховое одеяло и провалилась в сон, чтобы не возвращаться к реальности, чтобы не чувствовать больше этот холод, обжигающий руки. Но нельзя так поступать с ним. Неизвестно, сколько она пролежала в таком состоянии и что вообще произошло после того момента, как она потеряла сознание.

Поэтому, приложив усилие, Ида разлепила глаза и взглянула на лицо, испещренное морщинами. Кажется, утром их было меньше.

– Ида, дитя, как ты себя чувствуешь? Ты меня так напугала! Что случилось? Тот незнакомец, – отец сделал паузу, будто ему было неприятно или… страшно вспоминать, но оттряхнув с себя неприязнь, продолжил, – он принес тебя на руках без сознания. – Увидев, как она попыталась приподняться с постели и огляделась в поисках постороннего, он быстро продолжил: – пока я уложил тебя и вернулся, чтобы расспросить, как его след простыл. Ты помнишь его? Кто это был? Что случилось?

– Отец, я не знаю, я не… – Ида не знала, что ответить, чтобы не напугать и без того взволнованного отца. Лгать ему она не хотела, а сказать правду? Тогда придется объяснять все, а ей не хотелось вспоминать. Не хотелось снова возвращаться в тот шатер, вспоминать налитые жаждой глаза. И этот голос. Но ее остановило более житейское, она представила, как отец заведется со своим «я предупреждал» и «выходит боком». Поэтому она тихо бросила. – Я неудачно упала.

Отец прищурил глаза – он всегда так делал, когда хотел дать понять, что не верит ей и ждет продолжения в более правдоподобном изложении.

– Упала? Совсем за дурака меня держишь? – отец повысил голос, не дождавшись ответа.

– Можно мне воды? – это был последний шанс отложить неприятный разговор.

– Не увиливай от ответа! Ида, что случилось? – отец начинал терять терпение.

– Ничего, отец, я в порядке! Ты же видишь! – Ида в свою очередь тоже стала терять самообладание. Неужели расспросы не могут подождать, пока она окончательно не придет в себя.

– Вижу. – Отец покачал головой, что-то пробормотав. – Вижу, что каждый раз, когда я делаю по-твоему, каждый раз, когда я иду на уступки твоим капризам, случается нечто подобное и расплачиваться приходится мне. – Отец оказался и в этот раз предсказуем, Ида лишь закатила глаза, пытаясь сдержаться и не наговорить лишнего. Чувство вины, смешанное с обидой, вот-вот приведут к непрошенным слезам.

– Расплачиваться? – попыталась смягчить вопрос, но он все равно прозвучал достаточно резко. Ида хотела следом добавить еще что-то, ей совсем не хотелось новых споров, голова все еще раскалывалась, в горле саднило, а руки никак не могли отогреться. Но не успела, когда отец ее удивил.

– Неважно, воды или настойку? – его разгневанное лицо разгладилось, в глазах еще плясало недовольство, но тема была закрыта. Странно.

– Просто воды. – Ида решила воспользоваться возможностью и отложить разговор, если он вообще состоится. Обычно так и происходило, все споры завершались ничем.

И в этот раз все также останется недосказанным. Она знала, отец был недоволен, но спорить не стал, лишь сжал губы и вышел из комнаты. Вдруг хлопнула входная дверь и послышались голоса, кто-то слишком эмоционально выражал свое недовольство, крики смешались со звуком падающего стула и топота ног. Ида привстала и попыталась прислушаться, понять что происходит.

– …где его прячешь…

– …думал, он никогда не узнает…

Ей показалось, что голоса смутно знакомы, но они приглушались другим шумом. Вдруг раздался грохот, после которого все звуки стихли, будто их никогда и не существовало, будто в одну секунду исчезло все. Именно поэтому следующие слова Ида услышала отчетливо:

– Ты что наделал?

– Это ты его толкнул!

– Я? Ах ты мерзкий… – снова послышалась возня, звук падающей посуды. Ида пыталась осторожно дойти до двери и выглянуть на кухню, но то ли страх сковал ее, то ли предчувствие беды. Она уже знала, что там произошло. Даже если боялась себе в этом признаться. Липкий страх вернулся, сердце застучало громче, но тело отказывалось подчиняться.

Из растерянности ее вырвал третий голос, разорвавший до этого казавшейся шумной тишину. Его голос…

– Вы кто и что забыли здесь? – тьма в это голосе была осязаема.

– А ты еще кто? Иди подобру-поздорову, не до тебя сейчас! Али родственник? Слышь, Михай, а может мы этого привяжем? На него все?

– Создатель, спаси меня от этого тугодума! Уважаемый, вы проходите, не слушайте этого, он с детства у нас такой, под лавку упал, головой, ну вы не судите строго, проходите. Вы родственник али сосед?

– Мих, я чего-то не понял…

Ида теперь слышала отчетливо все, о чем говорили. Пошевелиться еще не могла, но сознание прояснилось. Она различала голоса – такие разные, такие реальные, они обретали образы, и лишь один оставался безграничным, смутным пятном.

– Я. Повторять. Не намерен. – голос зазвучал еще глубже, и теперь каждое слово произносилось с паузами, отчего звучало еще угрожающе. За окном зашелестела листва и резко потемнело небо. Иду отвлек стук качающейся от ветра ветки, неожиданно забившей в стекло. Казалось бы, голос и реален и нереален одновременно, словно он не существует, а звучит лишь в голове. Может, она все еще лежит без сознания в том жутком шатре?

– Что вам здесь нужно?

– Да мы, да в гости зашли, из Пар-Иса мы, старый знакомый, Старина Пот с батей нашим воевал при первой войне, 20 лет не виделись, представляешь. Пришли, значит, в гости, а тут никого нет, вот уходить собирались, да, Вирай? Хотя, может знаешь, где найти Старину? Или сына его?

– Сына?

– Ой, что ж это я, медовуха в голову ударила, дочку! Где дочка его? Мы ей подарок из столицы привезли. – Заискивающий, лебезящий голос сделал паузу и продолжил, – от родственников.

Если это правда старые друзья отца, то почему они шумели и вели себя так нагло. Ида знала, что у них нет родственников. Ей надо встать. Страх должен отступить, но в решимость ворвалась мысль о том, что среди всех голосов не слышно отца. Где он? Все ли в порядке? Ида заставила себя встать. Голова снова загудела от боли и вопросов. Она упустила нить разговора, но ее выдернул из мыслей голос, прозвеневший гонгом:

– Хм, я так не думаю. Говори правду.

– А ты думай не думай, нам то чего? Я ж тебе го…– тут его голос прервался хрипом, будто он чем-то поперхнулся.

– Э, Михай, ты чего, эй, слышишь, что с тобой?

Ида дошла до двери и осторожно выглянула в щель, оставленную неприкрытой. Она увидела, как один из незнакомцев хватался за свое горло, будто задыхался, а второй пытался бить по спине, но тщетно, потом он обхватил его под руки и стал поднимать резко, как делают, когда кто-то едой поперхнется. У Иды снова поплыло все перед глазами, она с трудом успела опереться рукой о стену и наклонить голову, пытаясь унять головокружение и восстановить дыхание. Сознание будто отказывалось воспринимать происходящее.

– Оставь его, ты не поможешь. Если только не расскажешь мне то, что я хочу услышать.

– Что ты сделал? Что ты такое?

Смех, прозвучавший в ответ, можно было сравнить с раскатами грома, которые предваряют появление грозы в летний день на склонах гор. Иде показалось, что стена под рукой содрогнулась.

– Это знание не для тебя, червь. Сядь! И брата своего брось. Они не стоят наших жизней. Не предашь ты, предадут тебя. Поэтому просто скажи мне, чего желаешь: спасти брата или себя?

Ида сползла по стене и села, не в силах пошевелиться, хоть и понимала, что должна помешать тому, что происходит. Она должна убедиться, что с отцом все в порядке. Это ее дом. Но не может же она с голыми руками, да и в таком состоянии, еще секунда и она сама начнет задыхаться, судорожно хватая ртом воздух…. И в эти размышления проскользнул голос: «Они заслужили». Но тут слабо прозвучало:

– Себя…

Ида вскинула голову, пытаясь разобрать, что услышала, а что послышалось. Она увидела глаза Михая, который замер на секунду, не веря, что брат предал его, позволил умереть.

– А теперь скажи мне, жалкий червь, зачем ты здесь? На вора не похож, они и то благороднее. А? Я не слышу тебя!

– Говорю ж, ищем друга отца…

Тут и он охрип, будто весь воздух выкачали из легких. Стал руками раздирать горло, словно пытался нащупать веревку, сдавившую шею. Ида не могла поверить глазам – незнакомец выгнулся и, она могла поклясться, начал парить в невесомости. Ида качнула головой. Либо это все сон, либо она сходит с ума. Это нереально. Происходящее не может быть реально. Она, опираясь о стену, медленно приподнялась.

– Не. Лги. Мне.

– М-м-мы…н-н-нас отправил…– но тут предательски скрипнула половица под ногой Иды, которая то ли очнулась от шока, то ли слегка потеряв равновесие, сделала шаг вперед. «О Создатель!»

– Кто здесь?

Ида растерялась, не зная, что предпринять. Ветка за окном застучала все сильнее и быстрее. Все нутро кричало, что нужно убежать, спрятаться, но был ли в этом смысл. Это ее дом. Она либо проснется, либо – о втором варианте не хотелось думать, пока хрупкое мужество не покинуло ее так же быстро, как появилось.

– Тот же вопрос я хотела задать вам! – собрав все крупицы уверенности и выходя из-за двери, громко произнесла Ида.

Но никого не увидела. Она провалилась во тьму.

***

– Ида? – далекий голос вытягивал из плена пустоты. – Дитя, ты слышишь меня?

Сознание постепенно возвращалось к ней, но прежде чем морок, окутавший разум, окончательно покинул ее, а серая пелена спала с глаз, пред затуманенным взором успели вспыхнуть и в ту же секунду погаснуть два огненных глаза. Сильно же она приложилась головой, раз мерещится такое. «Меньше надо читать этих сказок, а то не ровен час, начнется путаница между сном и явью». Она не помнит ни яркой вспышки, ни головокружения, ни ощущения стороннего наблюдателя. Она видела своими глазами, не чужими и не со стороны – она сама видела, как у незнакомца вспыхнули красные огоньки. Нет, точно рассудок помутнел от удара. И тут она вспомнила все, что предшествовало падению. Как бы ни хотелось забыть эти минуты страха, ей некуда было деться. Липкий ужас снова сковал ее, и легкая дрожь прошла по телу. Но почему ее преследует ощущение, будто все это уже было: голос отца, пробуждение, раскалывающаяся голова…

– Отец? – горло все еще саднило, но Ида выдавила хрипом: Ты…ты в порядке?

– В порядке ли я? Нет, вы только послушайте ее, дитя, не я лежал без сознания половину дня. Это ты мне поведай, что стряслось, – он выдержал многозначительную паузу, наверняка, еле сдерживался, чтобы не начать свое «я предупреждал» и «вечно все выходит боком», но Ида не стала дожидаться и, воспользовавшись паузой, сказала:

– Нет, отец, я просто упала, вероятно, от жары и такого количества людей мне стало дурно и закружилась голова. Но как я оказалась здесь?

– Ишас, – в голосе отца почувствовалась неприязнь, – так ввалился с тобой на руках, я думал, все, чуть сам не упал от страха, такой испуг отражался в его глазах. А он несется, сшиб табуретку и горланит «она, она чего-то не приходит в себя», – отец с иронией передразнил интонацию и говор Ишаса, отчего Иде захотелось улыбнуться, – пот катится ручьем, не знаю, как быстро он несся, казалось, даже затормозив, не сразу остановится. «Отец, оте-е-ец, – говорит, – я ее такой нашел». Умеет этот малец напугать. – Отец покачал головой, но голос потеплел. – Пульс был ровный, я отправил его к Месидас, а сам перенес в комнату. И что ты думаешь, уложил тебя, возвращаюсь в общую комнату за водой, а он сидит там. Никогда не отличался умом, – отец даже хмыкнул, но резко лицо стало серьезном, брови свел к переносице. – Но хорошо, что я его застал, отчитать…

– За что, отец? – перебила его Ида, не успев подумать о том, что почувствовала бы, узнав, что Ишас не ушел и остался ждать ее пробуждения.

– Как за что? Я, конечно, в тот момент неслыханно испугался, но фразу «я ее такой нашел» не упустил! Он должен был быть с тобой! Оберегать тебя! А сам… Ну да Создатель с ним, на его душу грех.

– Какой грех? О чем ты, отец? – недоумевающе спросила Ида, приподнимаясь.

– Ох, старый дурень, совсем забыл, что старуха отвар тебе передала. Я так на него накинулся, что он вспомнила про Месидас и сразу рванул к выходу, – старик усмехнулся, будто не злился вовсе на Ишаса, а скорее забавлялся. – Сейчас, сейчас, – отец второпях встал и скрылся за дверью.

Создалось впечатление, что он неспроста вспомнил об отваре, казалось, нарочно, будто не хотел говорить о том, что произошло на самом деле. Но о каком грехе может идти речь. И что за странное предчувствие ощущается в груди.

Она была еще слишком слаба, чтобы пытаться разгадать все эти тайны и недомолвки: что имел в виду отец, говоря о грехе, почему у нее ощущение повторяющихся событий и вот это еле уловимое чувство чего-то важного, что ускользает из памяти, будто она должна что-то помнить, словно все происходящее ей что-то напоминает, но воспоминания смыло будто речной водой по весне. Возможно, приснился сон, который она не запомнила, но чувство тревоги не исчезло вместе с пробуждением.

Ида лежала, рассматривая узоры на занавеси. Она помнила, как сама вышивала эти листья. Один и которых вызвал ее легкую улыбку, она вспомнила, как спутала нитки и сделала несколько стежков более темного оттенка, чем был нужен. Быстро заменила нить, а переделывать не стала – она терпеть не могла вышивание, из-за одной ошибки порой приходилось переделывать все. Ида никогда не понимала, почему все боятся ошибок, а совершив их, скрывают, бегут прочь, пытаются исправить и сделать иначе. Ида наоборот любила ошибки, любила изъяны, они казались ей наоборот особенностью, отличающей одно от другого. Поэтому, Ида решила оставить все как есть, авось никто не заметит. Но отец заметил, правда не поругал. Он вообще не заставлял никогда ее заниматься шитьем или вышивкой, ему больше нравилось, когда она помогала в мастерской. Он не запрещал ей прикасаться к инструментам и даже позволил сделать маленький стульчик для куклы. Ида закрыла глаза и вспомнила этот терпкий запах свежих опилок, шорох скользящего рубанка и искусные вензеля падающей стружки.

***

Глупец! Опьяненный своей гордыней и ненавистью к человечеству, ты потерял всякую осторожность. Ты был слеп. Ты был неосторожен. Ты должен был убедиться, что вы одни. И как в твою умудренную веками голову не закралась даже мысль, что эта девчонка не может быть нигде кроме дома. О несчастный! Ты чуть было не попался! Еще секунда, и она увидела бы тебя! Если бы не ее решимость оповестить о своем присутствии… она и правда отличается от этих червей. Вместо того, чтобы бежать, чтобы затаиться, она самонадеянно рвется в гущу событий, угрозу которых не понимает. Ах, если бы она не была мне нужна. Ах, если бы я мог позволить. Ей просто повезло. Ха-ха. Это мне повезло, что я не растратил свои способности, хоть и нелегко далось это перемещение. Два мерзких тела, с которыми мне есть, что обсудить. Было. Отвратительные, хрупкие существа. Телом сильны, а духом слабее рыбы. Этот мешок с костями тронулся умом. И как мне теперь узнать, кто их послал, а главное – зачем. Этот червь с ярмарки бы не посмел, даже если бы вспомнил наш разговор. Даже если бы вспомнил ее. Тогда кто? А главное – зачем. Кого они искали? Кто еще знает?! Это не может быть просто совпадением. Видимо, придется продолжить наблюдение за этой маленькой смертной.

ГЛАВА 3. ОБРЕТЕНИЕ

Нет счастья там,

Где сердца полны печали

Где тишина царит

И чувства где скрываются

В глубокой дали

Ведь о любви молчат

Боятся ею

Там узы дружбы разорвать,

Сомнения зерна сеют, сеют

И страх над ними там довлеет

– Привет, мелкая! Ну и напугала ты на… – не успел договорить Ишас, осторожно войдя в комнату, как в него прилетело подушкой.

– Ты опоздал! – фыркнула Ида, приподнимаясь на постели. Но виноватый взгляд Ишаса смягчил ее обиду на того, кто сперва бросил ее одну на ярмарке, а потом долго не появлялся. – И я не мелкая! Прекрати уже меня так называть! Я вообще-то старше тебя! – уже шутливо возмутилась Ида. Она не умела долго на него злиться.

Ишас же улыбнулся, сделал неуверенный шаг вперед – то ли боялся новой подушечной атаки, то ли испытывал неловкость. Но Ида не могла не отметить, что его присутствие согревало ее, дарило покой, несмотря на тревоги, волнующие душу последние часы.

– Ну и что, может, я про рост?! – прервал ее размышления Ишас, будто желая нарушить неловкость, единственным вариантом чего было вывести Иду из себя. Но увидев, как Ида посмурнела, он уже мягче продолжил: – Ладно, не злись. Как ты? Я жутко перепугался, когда нашел тебя. – Ишас не знал, куда деть руки и неловко переминался с ноги на ногу. – Правильно Старый Пот накинулся так с…. я его не виню, он был прав… я не должен был…

– Ишас, – тихо проговорила Ида, не дав ему закончить свой монолог угрызения совести, – все в порядке, со мной все хорошо, ты не виноват! Ты был занят! – Как бы Ида не хотела сейчас быть помягче с ним, но в последнем слове проскользнула обида. – Ишас, что с твоими руками? – Ида вдруг заметила покрасневшие костяшки и потянулась к его ладоням.

В ответ Ишас лишь молчал, понурив голову. Потом он резко поднял взгляд и посмотрел ей в глаза, будто хотел передать ей все, что хранил в душе, чем терзался и что чувствовал. Они долго просидели так, Иде показалось, что прошла вся жизнь. И она ни на секунду не пожалела бы о потраченном времени.

– Прости меня, – тихий шепот нарушил их молчаливые признания. Но Ида не знала, за что он извинялся, за случившееся с ней, или за то, что оставил ее одну, или за тайны, которые появились между ними. Спрашивать не стала. Достаточно этой хрупкой веры в то, что он несмотря ни на что все равно рядом. Он ее друг. Он ей как брат.

– Пришел, ишь, посмотрите-ка! Сейчас ты зачем? Она уже дома, в безопасности, не одна! Ишь, – раздался возмущенный голос Старого Пота в дверях и нарушил хрупкое мгновение тишины.

– Оте-е-ец, прекрати! Он же не виноват, я сама попросила оставить меня одну, да и будет ли ему интересно с девочками ходить по лавкам с побрякушками?! – не сдержавшись, вступилась за друга Ида, на ходу выдумывая оправдания, хотя удивленные глаза Ишаса выдавали ее нескладно скроенную ложь.

– Дитя, ты же помнишь, что ложь – это грех, а лгать родителям – еще больший грех? Не выгораживай его, пусть будет мужчиной и с честью несет ответственность за свой проступок, не для того его кузнец оставил, чтобы…

– Оставил? – Ида удивленно вскинула брови и посмотрела на отца. Перевела взгляд на Ишаса, но его вид выдавал еще большее недоумение. – О чем ты, отец?

– Что? – вдруг переменился в лице Старый Пот, глаза забегали, будто осознал, что ляпнул лишнего. – Говорю, не мужчина, что ли, это… за девчонкой прятаться… это… обещал, пусть выполняет, а не выполнил, так пущай отвечает за последствия, вот, да! – Бисеринки пота уже заблестели на лбу, когда старик вскинул палец, будто вспомнил что-то и поспешил прочь из комнаты.

– Что это было? – спросила Ида, явно насторожившись подобным поведением отца, волнение для которого было редкостью. Он всегда казался ей островом спокойствия, самой невозмутимостью, ничто во Вселенной не могло пошатнуть его душевного равновесия. А тут уже дважды за день отец терял нить разговора, от волнения путая слова и явно что-то пытаясь утаить.

– А кто ж его разберет? – пожал плечами Ишас, но сжатые губы выдали его беспокойство. – Но Старый Пот прав, я виноват, должен был…

Ида махнула рукой.

– Я не об этом, и прекрати уже сопли распускать. Что значило “не зря его кузнец оставил”?

– Откуда я знаю, спроси у него, – чуть резче, чем планировал ответил Ишас. На лице заиграли желваки и тень легла на лицо. – Потому что если из жалости он так меня оставил, – ухмыльнулся Ишас и задрал штанину, чтобы продемонстрировать синяки, – то не хотелось бы мне узнать его безжалостность.

Ида от увиденного потеряла дар речи и подалась вперед. Опять Йофас избил Ишаса. Она не понимала, за что кузнец так не любит родного сына. Поговаривали, что он винил Ишаса в смерти жены, в том, что из-за него она умерла при родах. Но ведь это глупо? Иде нестерпимо захотелось обнять Ишаса и снова молча поддержать, сказать, что он не виноват, что он лучший сын и друг, какого можно только представить, что она всегда будет рядом и, если понадобится, поможет ему, но нужна ли Ишасу эта помощь? Нужна ли Ишасу она и ее поддержка? И тут Ишас расхохотался, незло, по-доброму, как смеются, когда хотят отогнать слезы, подступившие к глазам, когда хотят отвлечь другого человека от своих проблем, когда хотят избежать жалости, вызванной таким пустяковым делом, когда просто хотят перевести в шутку и забыть о случившемся, чтобы самому не думать о боли, съедающей заживо. Первые секунды Ида смотрела на него ошарашенно – уж не сошел ли с ума, – а потом сама не поняла, как присоединилась к этому хохоту. Они смеялись, не переставая. Их дыхание сбилось, рты смеялись, а глаза, не отрываясь от глаз другого, наливались слезами, словно именно так два одиночества пытались выплакать всю боль. Словно лишь они вдвоем могли чувствовать всю скорбь этого мира и смыть своими слезами, расчищая путь к счастью. Но ни один из них не догадывался, какой иронией наделена судьба и неисповедимые пути.

– Ох, давненько я так не смеялся, ох, – еле остановившись, проговорил запинаясь Ишас. – До слез просто, – добавил он, протирая глаза.

Ида тоже замолчала, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. И почувствовала, как по ее щеке действительно покатилась слеза. Тогда Ишас нежно коснулся большим пальцем ее лица и стер слезинку. Ида ощутила трепет от такого легкого движения. Она вдруг поняла, что ей не хочется, чтобы касание прекращалось. Когда Ишас убрал руку и посмотрел на нее, слегка приподняв бровь, Ида испугалась проявления чувств, испугалась происходящих изменений. Поэтому поспешила прервать это хоть и приятное, но пугающее своими последствиями, своей неизведанностью мгновение.

– Ну конечно, забыл уже как тебя прорвало, когда коротышка Марк упал с осла в реку! – единственное, что пришло ей на ум, чтобы избежать той тихой неловкости.

– Ха-а-а, да, ха-ха, ой, зачем напомнила, сейчас… ой, – кажется, Ишас на мгновение расстроился, но быстро вернул себе невозмутимый вид и был готов рассмеяться по второму кругу. Ида нахмурила брови. Она сама хотела вернуть былую легкость в их общение, но с другой стороны, почему-то ее расстроило, что Ишас поддержал.

– Тебе смешно, а бедняга чуть не утонул тогда! – подыграла Ида. Возможно, ей действительно все показалось. Она еще не восстановилась от произошедшего и выдала желаемое за действительное. «Я твой друг».

– Да там воды было по колено, переживать нужно было, чтобы он голову не разбил! Хотя у него там и так, ха-ха, – Ишас снова засмеялся, не сумев договорить из-за начавшейся икоты, – хотя у него, ик, там и так все, ха-ха, вытекло! – он больше не смог себя сдерживать и засмеялся так заразительно, что как Ида пыталась удержаться, губы предательски растянулись в улыбке. Да, лучше так.

– Дурак! Прекрати! Он… он, а-а-а-а-а, не могу из-за тебя, о Создатель, ха-ха, все вытекло, говорит, – Ида упала на подушки и залилась смехом так громко и заливисто, что даже не заметила, как Ишас прекратил смеяться и тихо наблюдал за ней, не отводя глаз.

Когда она успокоилась, он улыбнулся, чтобы не выдать себя, и опустил голову, тряхнув волосами.

– Да-а, рассмешил, вот я точно не помню, когда бы я так смеялась! – Ида приподнялась, села, подоткнув одеяло под себя, и принялась перевязывать растрепавшиеся волосы.

– Знал бы, что та глупая история так тебя развеселит, рассказал бы раньше! – хмыкнул Ишас, не отводя взгляд от ее рук.

– Тебя забавляет мой смех? Потешаешься надо мной? – смеясь, спросила Ида, но в ее интонации не было упрека или обиды.

– Нет, что ты, – с показной важностью и наигранным испугом, приложив руку к груди, ответил Ишас, – просто когда ты смеешься, у тебя глаза щурятся и нос морщится, так ты становишься похожа на какого-нибудь азкаретца со сморщенным носом… ай! – воскликнул Ишас, не успев увернуться от удара подушкой.

– Нос морщится, значит, да? – Ида подскочила в кровати, скинув одеяло, и замахнулась второй подушкой. – Глаза как у азкаретца, да? Получай! – и со всей силы ударила пуховой подушкой Ишаса по голове. – Предатель!

Он постарался не показать своей растерянности и не задержать взгляд на вскочившей Иде в одной ночной рубашке, хоть та и была из плотного льна и доставала до щиколоток. Он, не долго думая, свалился с кровати на пол, отводя взгляд и изображая поверженного воина, убитого одним выстрелом вражеской стрелы. Для пущей убедительности высунул язык. В него прилетела еще одна подушка – да сколько их у нее? – он издал предсмертный крик, вздернув ноги и руки вверх и повалился уже окончательно убитым. Ида рассмеялась такой талантливой игре.

– Браво! Когда к нам снова приедут бродячие артисты, я расскажу им о тебе! Такой талант не должен пропадать даром! Эй, ты что, уснул там? – Ида уже собиралась слезть с кровати, чтобы проверить, почему Ишас не двигается, но не успела моргнуть, как он подпрыгнул, схватил упавшую на него подушку и налетел на нее. Бил, конечно, не рьяно, а скорее с нежностью, но волосы снова взлохматил.

– Бродячие артисты, значит? Так и не терпится от меня избавиться, да?

– Не-ет, а-а-а, прекрати, Ишас, не хочу я избавляться, не-е-ет, – она пыталась отбиваться руками, но друг оказался проворнее, – прекрати-и-и, пощады, прошу поща-а-ады! – Но стоило Ишасу замедлиться, она резко схватилась за подушку, норовя выхватить ее из его рук. Не вышло, он успел удержать – так они и стояли мгновение, держа вдвоем подушку над головами и глядя друг другу в глаза. Задор куда-то пропал из глаз Ишаса, он резко стал серьезным и тяжело сглотнул, будто осознавая, что они выросли из таких детских забав и перед ними раскрываются порядки сурового взрослого мира. Он забрал подушку – Ида, не сопротивляясь, отпустила – кинул на кровать и сделав шаг подошел еще ближе к ней. Рука потянулась убрать взлохмаченные волосы. Ида перестала дышать, все неотрывно смотрела ему в глаза, пока он не опустил взгляд ниже и не наклонился к ней. Неужели к губам? Время остановилось. Мир замер, только сердце Иды забилось быстрее, но Ишас резко аккуратно застегнул пуговицу, расстегнувшуюся на груди, потом еще раз посмотрел ей в глаза и отпрянул, виновато улыбаясь. Он сделал шаг в сторону, наклонился и поднял упавшую подушку. Когда он снова посмотрел на Иду, на лице отражались уже совершенно другие эмоции.

– Ох, насмешила, конечно! Я рад, что тебе стало лучше, но мне надо идти, Йофас просил новенькому все показать.

– Новенькому? – еле проговорила Ида, ненавидя предательский голос, который выдал все ее волнение и разочарование. Как Ишас так контролирует свои эмоции? Как он научился не показывать чувства?

– Да, Йофас в очередной раз, видимо, хочет указать на мою никчемность, наверное, я не справляюсь, вот и нанял какого-то мутного типа. Не говорит, не улыбается, ощущение, будто его брови срослись на переносице – вечно такой хмурый ходит, будто весь мир держится на его плечах. Иной раз как посмотрит – аж не по себе становится, глаза черные, мрачные, будто в самую глубь души твоей заглядывает.

– Черные? – Ида удивилась, потому что в «Ворохе песков» черными глазами обладали лишь демоны низших рангов.

– Так показалось, я потом присмотрелся – зеленые, представляешь?

– Мурашки по коже, как скажешь тоже! Ты когда такой поэтичный стал? Как взглянет… Ха-ха. И откуда он такой загадочный? – Ида сделала акцент на последнем слове, будто передразнивая Ишаса.

– А кто его знает? Говорят, недавно появился в деревне, может с Париссии, похож кстати чем-то на них, темные волосы, светлые глаза, вот только что ему здесь надо, непонятно.

– Да, странно как-то, – разговор о незнакомце одновременно отвлек ее от произошедшего, но в то же время вызвал настороженность. К ним в деревню никогда не заглядывали незнакомцы. Но Ишас любит приукрашивать, вот и сейчас наверняка нагнал туману.

– Я думаю, он от кого-то прячется. Мы отличное место для беглецов, – увидев округлившиеся глаза Иды, он не стал продолжать свою мысль о преступнике, лишь заметил: – мало ли кому нужно спрятаться? Может проиграл денег в карты или застукали с женой какого-то богача. Да ладно тебе, не бойся, – Ишас сделал шаг ближе, но резко остановился. – Если что, я его сразу выведу на чистую воду!

– Ты ж мой герой! – только после сказанного Ида поняла, насколько неоднозначно это прозвучало в этот момент. Ухмылка Ишаса это только подтвердила. Но слава Создателю, он ничего не сказал и не отшутился в своей обычной манере.

– Ладно, мне пора! Выздоравливай давай и больше так не шути! – махнув рукой, Ишас развернулся и вышел из комнаты.

Ида слышала, как он попрощался с отцом, как тот сдержанно ответил и что-то пробормотал вслед. Ида еще пару минут простояла, прежде чем поняла, что все еще чувствует его теплое дыхание на своей щеке и держит прядь, мгновение назад заправленную за ухо рукой Ишаса.

***

На востоке золотилась заря. Еще не последняя. Мир обретал очертания после непроглядной ночи, сияние охватывало бескрайние поля колосящейся пшеницы, шепчущей тайны мироздания проносящемуся зефиру. Свет с каждой минутой становился ярче, словно стирал с лица земли всю грязь и злобу, словно мог проникнуть в самые отдаленные уголки мира, заползти во все норы и щели, окутывая своим теплом, омывая светом. Казалось, он может попасть в каждую душу и не оставит скверны в сердцах. Я чуть было не поверил. На секунду лишь позволил себе восхититься Твоим творением. Да, я тоже могу замечать красоту за этой завесой тьмы и тлена, смердящего гниющей плотью грешников. Если я вижу грязь, не значит, что не умею видеть красоту. Это ты слеп. Ты считаешь, что нет места в Твоем мире темноте, позабыв о балансе, а когда наконец удосуживаешься заметить эту Гармонию – пусть она для тебя и нарушение – ты решаешь все уничтожить. Снова. Когда на платье попадает капля грязи, его чистят, а не выбрасывают.

ГЛАВА 4. ВОЗНИКНОВЕНИЕ

Покуда солнце яркое

Восходит на головой

И светит, озаряя взором

Глаз своих, то воспоминание

о сиянии былом,

не омрачится наказанием.

Свергнут он, однако же не сломлен

Дух его могучий.

Лишь сердце в скорби

Нагоняет в душу тучи.

Молитвы больше не возносит,

Сидит обида в нем занозой,

О мести мысли порождая.

И сияние зеленых глаз его

Тихо увядает.

– Ишас, отец отправил меня, ой, – запыхавшаяся Ида влетела в кузницу и замерла на пороге. В эту секунду перестало существовать все привычное и знакомое, мир будто остановился и все звуки из него исчезли. В нос ударил резкий запах тухлых яиц. Мир накренился, когда она увидела их. Ей казалось, что эти глаза пригвоздили ее к полу, заставили онеметь и каким-то непонятным образом выдавили весь воздух из легких. Еще секунда, и она задохнется. Эти глаза. И ничего, кроме них, лишь темный силуэт, перекрывающий сияние солнечных лучей, проникающих через окна и, отражаясь от поверхностей, ослепляющих белизной все вокруг. Все ярче и ярче. И темный силуэт, преградивший путь, ставший преградой, преломляющей лучи.

– Он вышел, я могу помочь? – незнакомец казалось не заметил ее замешательства и как ни в чем не бывало продолжил складывать инструменты в ящик. Он больше не смотрел на нее, но Ида все еще не могла пошевелиться. Его тень. Он сам был как тень. – С тобой все в порядке? Э-эй! – он сделал шаг в ее сторону и помахал рукой, Иде показалось, что стены сужаются и вот-вот задавят их, прихлопнут как муху. Перед глазами начали прыгать темные точки. – Эй, ты слышишь? – он продолжал приближаться, и Иде хотелось сжаться в комок и исчезнуть, стать маленькой мышкой и скрыться от него в маленькой темной норке. Этот контраст света и тьмы сдавливал ее тисками. Ей казалось, что с каждым шагом незнакомец становится выше, больше, шире, все вокруг замедлилось, а другие картины перед глазами закружили с такой скоростью, что невозможно было понять: видения это или воспоминания, они кружили, кружили, ускорялись, на фоне слышался голос, не принадлежащий этому миру, сцены из прошлого, огни, люди, лица, снова огни, солнце, свет, тьма, кружит, кружит, кружит, вспышка, красные глаза.

– Ты слышишь? – все звуки резко пропали, комната перестала крутиться, а свет стал обычным и больше не слепил яркостью.

– Создатель! – она не поняла, крикнула вслух или все случилось в том же сумасшедшем видении, но сердце колотилось так, будто все было здесь и сейчас, она видела, но что? Это были те же глаза, но сейчас на нее смотрели зеленые, с легким оттенком желтого, когда солнце сквозь окна отражалось в них. Откуда взялись эти картины? Неужели она сходит с ума?

Приходя в себя, Ида поняла, что незнакомец держит ее за плечо, вероятно, пытаясь привести в чувство.

– Да, простите, все… все хорошо, извините, – она опустила глаза на руку незнакомца, все еще с силой сжимавшего ее плечо.

– Уверена? По тебе не скажешь, я решил, что… дать воды? – незнакомец резко отпустил ее и отошел на шаг, хотя смущенным не выглядел.

– Нет, спасибо! А мы… мы не виделись раньше?

– Сомневаюсь, я в деревне не так давно и особо никуда не хожу, печь и огонь лучше того, что ждет за дверью.

– Извините, мне просто показалось, что я могла вас где-то видеть или слышать, – последнее Ида прошептала уже под нос, не оставляя попыток вспомнить что-то, что так нагло ускользало от нее. Вопрос о том, что за дверью, она подавила.

– Бывает, но я бы запомнил! – как-то неоднозначно он произнес эти слова и подмигнул ей, протягивая руку!

– В каком смысле? – растерялась Ида.

– Память хорошая, – снова подмигнул незнакомец. – Я Луйс, – он все еще держал руку протянутой, но улыбка постепенно сходила с лица.

– А, ой, меня зовут Ида, – она пожала его руку, снова ощутив необъяснимую дрожь. Его руки будто слегка обожгли ее, но он же весь день работает с огнем, неудивительно, что кожа была горячей.

– Странные люди, добровольно лишают себя своего «я», – с усмешкой произнес Луйс, возвращаясь к ящику с инструментами.

– Что? – потирая ладонь, спросила Ида, не совсем поняв, что Луйс имел в виду.

– А, ерунда, не бери в голову! Размышляю вслух. Очень редко встретишь человека, который представляясь говорит «Я такой-то такой-то», все говорят о том, как их зовут другие. Но ведь имя принадлежит самому человеку. Он и его имя – одно целое. Имя – его душа. А человек добровольно даже таким сакральным бросается налево и направо, будто и не нужно вовсе. А ведь в именах столько значения, столько смысла. Кто мы без имени? Этот как родную мать вместо слова мама называть женой отца.

Ида стояла и только хлопала глазами. И ведь правда, почему она раньше этого не замечала и не задумывалась над этим. Но растерянность быстро исчезла, Иде даже захотелось поспорить с ним. Что-то словно восстало, взбунтовало перед этим человеком, который почему-то решил, что умнее других.

– Но ведь человек не должен думать только о своем «я», как же тогда «мы»? – ей отчаянно хотелось выразить свое несогласие, Ида сама не понимала, откуда в ней возникло это чувство.

– «Мы» без «я» существовать не может. Человек не сможет принести пользу этому «мы», если сам себя не будет уважать. Рано или поздно он станет злым, обиженным, одиноким и какую пользую такой человек принесет этому вашему «мы»?

– Ну, если он будет все делать для мы, то и они будут делать все для него – какое тогда может быть одиночество? – Ида чувствовала, как распаляется.

– Никто не делает ничего и ни для кого просто так. Даже в этом твоем, казалось бы, радужном и светлом «я для мы» и «мы для я» отражается корысть. Когда одно «я» перестанет делать что-то для вашего «мы», как скоро они исключат его и перестанут делать что-то для него? А? Вот, нечего ответить, потому что всегда было, есть и будет только «Я». «Мы» – это иллюзия, просто скопище «я», объединенных общими интересами и возможностями, иллюзия доброты и безвозмездности. Не ответь добром на добро и в тебя полетят стрелы.

– Я не согласна! – не унималась Ида. – Возможно, вам в жизни только такие и встречались, но вы не думали над тем, что причина в вас? Вы ждете награды за добро и считаете, что все такие же, как вы!

– А кто сказал, что я делаю добро? – от того, как он произнес эти слова, у Иды зашевелились волоски на шее и на руках, ей в моменте показалось, будто в его глазах блеснул огонь.

– О, ты пришла? – эту звенящую тишину нарушил вошедший Ишас, – Отец говорил, что ты придешь за серпом. Но не думал, что ты так рано. – Он остановился, словно не мог понять, свидетелем какой сцены стал: новый помощник буравил взглядом Иду, растягивая губы в лукавой улыбке, Ида же стояла с таким выражением лица, будто сейчас взорвется тирадой гневных реплик, разнося все вокруг в пух и прах. Ишасу прекрасно это знакомо, но сейчас что-то в ней было не так. Ему показалось или в ее глазах отражается тень страха?

– Да, они решили выйти с Моссом пораньше, чтобы к заходу солнца сделать большую часть. У коротышки вечером именины, вот и сегодня хотят пораньше закончить. – Ида отвернулась от Луйса и вернула самообладание, стерев с лица последние капли недосказанности и гнева, смешанного с чувством беспокойства – почему ее так встревожило – и улыбнулась Ишасу как ни в чем не бывало. Луйс продолжил собирать инструменты, будто моментально забыл обо всем и будто в кузнице больше никого не было. Ида с Ишасом задержали взгляды на нем, потом переглянулись и пожали плечами. Ишас закатил глаза, мол, он всегда такой странный и непонятный.

Они не видели, как ухмылялся Луйс, повернувшись к ним спиной, и в его глазах плясали красные огоньки.

***

«Вы не думали, что причина в вас» – какой забавной ты ее создал, Отец, мне даже будет жаль нанести вред этой наивной детской мечтательности. Она действительно верит в свет. Она излучает свет. Я давно не встречал в мире людей такого сияния. Наверное, если бы не замысел, я бы забрал ее с собой – уж больно она забавная. Хотя все дело в возрасте, возможно, просто она как маленький щеночек, который мил до тех пор, пока не вырастет. Пока твой идеальный мир не пропустит ее через жернова несправедливости и предательства, пока не дарует ей потери и разочарования. Пока не осчастливит болью и разбитым сердцем. Вот и она со временем обретет эту черствость и жестокость. Она не исключение. Избранная, но не исключение. Такая же смертная. Такая же грешная. Я докажу. Пора.

ГЛАВА 5. ВИДЕНИЕ

Всепожирающее пламя взвилось до небес. Оно повсюду. Не сбежать. Не скрыться. Языки огня с лихим азартом рвутся ко всему, словно годами томились в закрытой печи и оголодали. Горит. Горит. Сжигает. Снизу пламя, сверху палящее солнце. Так близко. Так жарко. Огромный шар чистого огня. Почему она тянет руку? Бесстрашно. Ледяное пламя. Испепеляя все вокруг, не трогает лишь ее. Миг – и она в центре выжженного круга. Бескрайнее поле черной золы. Секунду назад был свет, сейчас осталась мгла. Нет ни деревни, ни полей пшеницы, реки засохли, снега на вершинах растаяли и горы осыпались прахом. Боль. Резкая, всепоглощающая боль. Горит. Льдом обжигает все внутри. Горит. Боль.

– Горит… Не могу, горит, нет, я прах от плоти… – разорвали гулкую, осязаемую тишину стоны, раздающиеся то ли во сне, то ли в реальности. Ида краем сознания чувствовала, что это ее голос. Но прозвучал ли он на самом деле?

– Ида, очнись, дитя, проснись! – знакомый голос вытягивал ее на поверхность, пытаясь вырвать из цепких лап кошмара.

– Горит… – крик Иды постепенно перешел в шепот и редкие всхлипы, но руки крепко сжали простыню, а спина, выгнутая дугой секунду назад, плавно опускалась, придавая телу горизонтальное положение. Ей надо вернуться, вырваться из пут, удерживающих на грани сна и яви.

– Ида, – Старый Пот нежно поглаживал ее лоб. Его разбудил резкий вопль, он подорвался, испугавшись, что в дом кто-то пробрался, но пока бежал, услышав про огонь, решил, что лучина не потухла и подожгла дом. Ворвавшись в комнату, он увидел картину, которую нескоро удастся забыть. Неестественно выгнутое тело дочери, кровати касается лишь макушка головы и пальцы ног, руки агрессивно цепляются за простыни. Но длилось это недолго, Ида упала на кровать, резко подмяв простыню и сжав в кулак, спина вновь выгнулась, но лишь слегка. Только голова продолжала мотаться то влево, то вправо. Ида бредила. Он не мог ее успокоить, лишь попытался удержать, чтобы в резком порыве она случайно не покалечилась.

– Ида, – тихо повторил Старый Пот, – дитя, очнись, тебе приснился кошмар, очнись, – он не знал, как быть в этой ситуации, пытался потрясти за плечи, но испугался еще больше навредить, бежать за водой или позвать кого-то на помощь он тоже не рискнул, не смог оставить одну, остался рядом, боясь, что в его отсутствие произойдет что-то, чему он смог бы помешать. Тут веки Иды слегка раскрылись:

– Отец? Что… – она захрипела, не в силах продолжить говорить, но откашлявшись, произнесла чуть увереннее, – что произошло?

– Тебе приснился кошмар, дитя, ты кричала, – Ида заметила, каким бесцветным стало лицо отца и как затряслись его руки. Она напугала его. – Как ты? Что тебя так напугало?

– Я… я не помню, отец, ничего не помню, – последние слова Ида выговорила с нарастающим волнением, так как неведение ее пугало еще больше, но высказывать свои страхи она не хотела. Отец и без того перепугался так, что бледность до сих пор не проходит.

– Принести тебе воды?

– Не утруждайся, я сама пройдусь, умоюсь заодно холодной водой, освежу мысли, да и жарко что-то нынче по ночам.

– Давай помогу, – отец привстал, аккуратно взял ее под руку, помогая подняться.

– Нет, нет, все хорошо, все хорошо, – Ида встала и обняла отца, чтобы немного унять его тревоги. – Сейчас умоюсь и лягу, ты тоже ложись, не тревожься обо мне. Говорят, плохие сны дважды не являются.

– Хорошо, дитя. – Старый Пот знал, что плохие сны не являются всего лишь дважды, они преследуют каждую ночь.

Ида дошла до умывальни и плеснула холодной воды в лицо, смочила тряпицу и приложила к шее, потом ко лбу. Возможно, у нее просто жар? Но тело не ломило и не было других признаков болезни, лишь тянущая боль в груди и ощущение вязкой неизведанности, беспочвенного страха. Ида пыталась вспомнить, что ей снилось, что так напугало ее, но часть ее не хотела вспоминать, не хотела снова испытывать тот ужас. Ида еще раз умылась и вернулась в постель. Дверь в комнату отца была приоткрыта и сквозь щель дрожало пламя свечи – ждет, пока она ляжет и уснет. Ида почувствовала щемящую нежность к отцу, к его заботе о ней, улыбнулась и решила, что завтра поблагодарит его, скажет, как любит его и дорожит.

***

Какой-то непонятный запах окутал ее целиком, плотный, неприятный, спросонок не разобрать, но дышать стало тяжелее. Ида постепенно просыпалась, хоть и казалось, глаза слиплись и не разомкнуть их, а тело придавлено какой-то тяжестью, не пошевелиться, слабость в мышцах не позволяла даже повернуться. Еще немного полежать. Но запах становился резче, проникая в легкие. Запах гари. Гари? Ей снова снится огонь. Ида подскочила в кровати, как только осознала, что во сне нет реальных чувств, лишь образы… а такая плотность воздуха, пропитанного дымом, может быть лишь от пожара. Она резко спрыгнула с кровати, отогнав остатки сна, и выбежала из комнаты.

– Отец, отец! Где ты? – не найдя его в комнатах, Ида выбежала во двор прямо в ночной рубашке. В какой-то момент ей показалось, что идет снег. Лишь потом она осознала, что хлопья те – пепел. Что это за напасть? Откуда? Огня вблизи не видать, дом цел, сад тоже. Лишь всполохи, отражающиеся в низком свинцовом небе. Если не приглядываться, может показаться, что предрассветный час окрасил небо в легкие всполохи огня. Отца нигде не было, поэтому Ида решила вернуться в дом, переодеться и отправиться в сторону, где, по ее мнению, горело нечто большое.

Выйдя за калитку, Ида увидела, как со стороны реки едет телега, груженная бочками.

– Дед Агалар, что случилось? – она побежала навстречу повозке.

– Ой, дитя, беда большая приключилась, кто-то ночью все запасы сена и пшеницы сжег. Все амбары погорели. – Дед Агалар потянул вожжи, останавливая лошадь. – У Мисара еще и животинка пострадала, – потряс головой и хлопнул ладонью по колену.

– Какой ужас, неужели не смогли спасти ничего?

– Нет, дитя, никто не проснулся, никто не заметил, теперь вон стоят гадают, как оно все случилось, что пламени до небес никто не увидал, друг друга обвиняют, лишь я, кузнец и отец твой пытаемся хоть как-то с последствиями разобраться. А эти все грызутся. Тьфу. Ясное же дело, что это не из наших кто-то, все эти… – кивнул дед в сторону ущелья. – Где огонь, там азкаретцы богу молятся, – сплюнул дед.

– А можно мне с вами? – Ида сделала вид, что не услышала про азкаретцев, все знали, как дед Агалар к ним относится – что ни случись, виноваты огнепоклонники. Двадцать лет прошло с последней войны, а он все не привыкнет, что мирное время настало.

– Прыгай, чавой уж, Сирафинушка и не заметит веса твоего. Только зачем тебе туда? Уже ничем не поможешь, – вздохнул дед, но подвинулся, освобождая место рядом с собой.

Всю дорогу Иду снедала тревога, что-то ускользало от нее. Огонь. Почему у нее душа уходит в пятки от одной мысли об огне. Она в центре выжженного круга. Бескрайнее поле черной золы. Воспоминание пронзило ее резко, беспощадно. Она вспомнила сон. Без деталей, лишь привкус первобытного страха и трясущиеся руки. Дед Агалар заметил побледневшую Иду:

– Что с тобой, дитя? Укачало поди? Прости, медленнее не могу, хоть что-то бы успеть спасти.

– Нет, – прохрипела Ида, – я просто… просто я испугалась.

– Да уж чавой сейчас пугаться, огонь затих уж, так, местами пытается вырваться, но мы его мигом, – дед махнул рукой на бочки с водой.

– Да, – только и смогла ответить Ида. Но в душе переворачивалось все наизнанку. Сон. Предупреждение? Совпадение? В памяти мелькнули детские воспоминания, как отец посмеивался, называя ее выдумщицей, когда она рассказывала ему свои сны, совпадающие с событиями в деревне. Она вспомнила сон, как видела хромающего Ишаса во сне, а через день тот сломал ногу. Вспомнила сон про заснувших овец, а через неделю с промежутком в день не стало Кудряшки и Рогача. Отец называл все это совпадением, которые детский мозг сопоставлял и запоминал уже после. Тогда он спросил ее: «А сколько снов не сбылось? Ты просто их не запомнила, а тут совпало, вот и кажется, что все сбывается». Она тогда обиделась на него и не разговаривала целый день! Ей хотелось быть особенной. А сейчас Ида думала о том, что хочет быть самой обычной и не чувствовать больше этого.

Чем ближе они подъезжали к амбарам, тем плотнее становился воздух. Дед Агалар достал из кармана платок, смочил его и передал Иде.

– Закрой рот и нос, там до сих пор дыму вокруг и пепел падает с неба, как снег.

Ида послушно взяла платок и спрыгнула с повозки. Она шла медленно, пытаясь в нависшей несмотря на предрассветный час темноте отыскать силуэт отца. Но в этой толпе задача была практически невыполнима. Ей казалось, собралась вся деревня, вокруг стоял гул голосов перемежающийся треском тлеющих досок. Пару человек перетаскивали остывающие балки, кто-то пытался вынести из амбаров – точнее из того, что от них осталось – ящики и чудом уцелевшие мешки. Двое подбежали к повозке Деда Агалара и стали носить воду к дотлевающему сараю – там хранилось сено. Если все сгорело, зимой нечем будет кормить скот. А зерно… Ее размышления прервала рука, коснувшаяся плеча. Обернувшись, Ида увидела Ишаса. Он был весь в саже, но тепло улыбался.

– Мелкая, что ты здесь делаешь? – Иду всегда поражала его способность не унывать, что бы ни случилось.

– Отца ищу, проснулась, а его… что с твоей рукой? – резко спросила Ида, потянувшись к обмотанной куском какой-то пыльной рванины руке.

– Ерунда, думал балка остыла, а она, дрянь такая, горячая штучка оказалась, – усмехнулся Ишас, бросив взгляд сперва на руку, а потом глядя исподлобья на Иду.

– Очень на тебя похоже, любитель горячих штучек, – подхватила шутливый тон Ида.

– Завидуешь?

– Конечно, завидую, всегда мечтала обниматься с горячей балкой.

– Ладно, пойдем, Старый Пот осматривает дальний амбар, видимо подсчитывает, сколько уйдет времени и материала на починку и восстановление.

Чем ближе Ида подходила к месту пожара, тем сильнее становилось чувство тревоги. Казалось, небо стало ниже, а вокруг не бескрайние поля, а плотные стены, пытающиеся выдавить ее. Она потянулась к вискам, головная боль становилась нестерпимой. И постоянное ощущение какого-то присутствия, будто кто-то наблюдает за ней.

– Тебе плохо? – обеспокоенно спросил Ишас, заметив ее медленные движения.

– Нет, просто надышалась дымом, наверное, воздуха не хватает.

– Прижми плотнее платок.

Ида продолжала идти и сохранять равновесие. Мир качался перед глазами, но чем дальше она отходила от скопления людей, тем легче ей становилось дышать. Ей это показалось странным, но мыслей своих она выдавать пока не стала. Слишком глупо все это звучит. Ишас посмеется над ней, отец снова скажет про совпадение. Ощущения тесноты и давящего неба пропало, легким эхом отдаваясь в мыслях.

Пока все пытались справиться с остатками тлеющих балок и не допустить продвижение огня дальше, чему несказанно мешал поднимающийся ветер. Нужно все закончить до того, как порывы перенесут искру на стоящие недалеко дома. Отец стоял у самого дальнего амбара, Ишас махнул в его сторону.

– Дойдешь сама? А то Йофас приставил меня нянькой нашему новому помощничку, – Ишас закатил глаза и скривил губы.

– Он тоже здесь?

– О да, Йофас решил, что меня одного недостаточно для помощи и оценки ущерба, – в голосе Ишаса Ида почувствовала обиду. – Вон, он там разгребает один из завалов, не заметила? Мы прошли только что мимо него.

Ида покачала головой. Ишас нахмурился, но вопросов задавать не стал.

– Ладно, я пошел к помощничку, – Ишас растянул губы в тонкую линию и кивнул.

Ида знала, что это означает, поэтому улыбнулась и тоже молча кивнула. Но в голове мелькнула неуловимая мысль, так стремительно, что Ида не сумела ее поймать и осмыслить. Лишь легкое эхо неприятного чувства осталось после упоминания Луйса.

***

Ты все еще пытаешься видеть во мне свет, Отец? Ты правда считаешь, что я пытался предупредить? Не думал, что после всех деяний моих ты не утратил надежды и веры в меня, в Сына своего проклятого и поверженного без права на возвращение. Какой свет может быть во мне, когда даже низвергнутый я не свободен? Я – раб твоего замысла. Ты играешь не только этими жалкими смертными. Ты развлекаешься, посылая им страдания, и упиваешься их благодарностью, когда спасаешь их от своих же казней. Они глупы, не отрицай, а ты честолюбив. За мои правдивые слова меня назвали лжецом и осквернителем. Но разве я не прав? Твои дети верны тебе и считают мои слова не просто ложью, а другой правдой, моей правдой. Называют эгоистичным. Какое слово они сохранили из старого языка. Эгоистичный. Якобы я не ставлю себя на Твое место. И я еще отступник, но разве смею я думать о том, чтобы занять Твое место. Разве смеет хоть кто-то это допустить. Куда нам до тебя. Нет, напрасно ты гневаешься, в моих словах нет ни капли сарказма – да, я тоже помню тот язык. Мои сомнения и нежелания подчиняться капризам – в этом мой грех? Ты ведь мог просто спросить меня, Ты ведь мог просто объяснить мне мою ошибку, но Ты предпочел наказание. Когда, через сколько эпох ты поймешь, что не наказанием нужно решать непослушание. Но даже наказать ты не в силах без лицемерия и тщеславия, ты каждый раз даруешь им шанс на спасение, чтобы из эпохи в эпоху они славили твое милосердие. Чего ты хочешь на самом деле?

ГЛАВА 6. СОМНЕНИЕ

Наутро Ида проснулась со странным ощущением, ее, казалось, куда-то тянуло, что-то она должна была сделать, но никак не могла вспомнить, что. Предчувствие. Она протерла сонно глаза, потянулась, чтобы согнать ночной морок. Ей опять снилось что-то мрачное, и в этот раз она снова не смогла вспомнить ничего. Ни единой детали. Только в области живота ворочалось неприятное чувство чего-то необратимого.

Ида встала и медленно поплелась в умывальню, холодная вода прояснит разум. Отца дома она не застала, вероятно, он снова ни свет ни заря ушел помогать предотвращать последствия пожара. Ида вызвалась посидеть с деревенскими малышами, пока взрослые будут восстанавливать сараи, перебирать уцелевшие зерна и хоть как-то пытаться придумать, что делать дальше. Ида наспех позавтракала оставленными отцом блинами со сметаной, запила все чашкой какого-то травяного отвара. Отец приволок от Месидас травы, чтобы Иде лучше и спокойнее спалось. Уж неизвестно, что на самом деле за травы смешала Месидас, недаром о ней поговаривали шепотом, рассказывая небылицы, якобы она потомок ведьм, сожженных в год пророчества. Ида усмехнулась сама своим же глупым мыслям.

Детей Ида собрала во дворе храма, благо погода стояла хорошая, хоть и чувствовался в воздухе дымчатый запах наступающих холодов. В их деревне, окруженной с одной стороны могучими снежными горами, холода наступали раньше. Кутаясь в шаль, Ида позвала детей и рассказала, в какую игру они будут играть. Дети встали вокруг нее, вытянув сложенные ладошки. Ида сняла с мизинца колечко, которое на ее десятилетие выковал Ишас – это было его первое самостоятельно выкованное изделие. Пусть железное, пусть кривоватое, а в обрамлении лепестков – вероятно, это должно было быть похоже на ромашку – была обычная стекляшка, но Ида не расставалась с этим кольцом долгое время. А сейчас она собиралась использовать его в игре с детьми. Она сошла с ума. Несколько мгновений Ида крутила кольцо между пальцами, не решаясь. Вдруг кто-то из малышей выронит? Или выбросит? Она не могла его потерять. Ни за что. Ида надела кольцо обратно на мизинец, нагнулась и подняла с земли обычный камешек. И так сойдет. Дети смотрели на нее с любопытством, хотя некоторые так и норовили убежать. Ида объяснила им правила, о Создатель, а еще хотела стать воспитателем, как же сложно им объяснять. Кто-то понял сразу, а кто-то продолжать смотреть на нее пустыми глазами, будто она говорит на чужом языке. Дети постарше стали помогать, объясняя тем, кто помладше. И когда все более или менее были готовы, Ида начала водить. Спрятав у себя между ладонями камешек, она подходила к каждому ребенку и опускала руки в его сомкнутые ладони. Обойдя всех, Ида отошла на десять шагов и произнесла заветные слова, после которых ребенок с камешком должен был добежать до нее, а остальным нужно было догадаться и поймать его раньше. Двор храма наполнился гомоном, дети прыгали, кричали, носились – и не всегда в рамках игры. Оставив их продолжать самостоятельно, Ида пыталась уследить за всеми, но кто-то обязательно ссорился и толкался, кто-то отходил к клумбе и заинтересованно изучал растущие там ярко-красные цветы. О Создатель, только бы не сорвал. Пока она пыталась увести малыша от клумбы, двое не поделили камешек и роль ведущего, а девочка с ярко-рыжими косичками всхлипывала в сторонке и поглядывала обиженно на группку других девочек, которые хихикали – дразнили, наверное. Ида посмотрела на солнце, еще не прошло и полудня, а ей их занимать до самого заката. Тяжелый вздох. Нет, хорошо, что отец не отпустил ее в школу Пар-Иса. Невозможно управиться с 22 неуправляемыми детьми. Хотя мечту открыть класс в Азрете она не оставляла. Мир такой безграничный, столько интересного на свете и ей очень хотелось открывать этот мир вместе с детьми, пусть и на страницах книг и учебников. Ида унеслась в свои мысли и не сразу заметила, что кто-то дергает ее за подол юбки.

– Ида, а можно нам пойти к реке? – мальчишка лет десяти изучающе смотрел на нее.

– Нет, Петер, нельзя, я не смогу уследить за всеми, а у реки опасно.

– Мы не полезем в воду.

Ида сощурила глаза, ее взгляд выражал неверие. «Да, особенно ты».

– Честное слово! Если мы нарушим слово, можешь нас выпороть хлыстом. – Петер ухмыльнулся, продолжая испытывающе смотреть на Иду.

Ида вздрогнула от таких слов. Опустилась на колени и глядя прямо в ярко-васильковые глаза Петера прошептала:

– Нет, Петер, когда все закончится и вы вернетесь к родителям, то можете идти к реке. А пока вы со мной, я не разрешаю. Что я скажу вашим родителям? – про хлыст она не стала спрашивать.

Петер хитро улыбнулся, так, что пробрали мурашки. Явно маленький пакостник что-то задумал. Но он выдал простую фразу, которая оставила Иду стоять с раскрытым ртом в недоумении.

– Значит, тебя больше волнует не то, что с нами может приключиться беда, а то, что родители рассердятся на тебя? – Петер не стал ждать ответа, почесал висок указательным пальцем и убежал к остальным мальчишкам.

Ида ошарашенно встала, пытаясь понять, что чувствует.

– Не обращай на него внимания, он всегда такой вонючка, – Ида посмотрела в сторону, откуда раздался голос, на лавке в двух шагах сидела та самая заплаканная девочка с рыжими косичками. Под лучами солнца, казалось, веснушки стали ярче, и эта необычайная красота поразила Иду.

– Он и про реку специально спросил, знал, что не отпустишь, но хотел проверить, – продолжила девочка, качая ногами, не достающими до земли. На коленях лежала раскрытая книга.

– Откуда ты знаешь? – оторопело спросила Ида.

– Он всегда задирает всех, проверяет, кто слабее, и начинает постоянно цепляться. – И на этих словах Иде показалось, что глаза девочки налились слезами, но та улыбнулась легко, по-детски наивно, хотя глаза продолжали отражать глубину грусти в ее сердце.

Ида подошла к ней и села рядом.

– Он и тебя обижает? – осторожно спросила Ида.

– Нет, меня их слова уже не обижают. Я знаю, что все, что они говорят про меня, – неправда. Но мне грустно из-за того, что они запомнили только часть сказки, но ничего не поняли из ее концовки. – Она пододвинула книгу к Иде. – А ведь весь смысл сказок всегда в конце. Все всегда открывается в конце.

– А о какой сказке ты говоришь? – Ида наклонилась к раскрытым страницам. – Это из «Книги эпох»? – Иду удивило это, потому что она читала эту книгу, но такой истории не припоминала.

– Неужели ты не читала? Разве не понимаешь, почему они обзывают всех рыжих? – удивилась девочка, будто сказка, о которой она говорит, заповедь, знакомая всем с рождения. – В день службы всех детей собирает младший служитель и читает истории, которые должны нас научить быть милосердными и справедливыми. После каждой истории мы обсуждаем, что поняли, но некоторые – как Петер – лишь смеются над отдельными моментами. Как будто их мозг не способен запомнить всю историю. Младший служитель пытался больше года заинтересовать их, потом пытался подкупить сладостями, потом запугать – ничего не помогло. Петер и ему подобные пусты сердцем. Как-то мы читали историю про Дарахана, и вот они почему-то решили, что раз я рыжая, значит тоже неродная дочь своему отцу. Хотя ты же помнишь, ой, ты не читала же, ну… – замялась девочка, ей стало неловко, но она сглотнула и продолжила: – это была неправда. Но они слишком глупы, чтобы это понять.

Заметив, что Ида слегка удивлена таким недетским рассуждениям, девочка улыбнулась и пояснила.

– Мы жили несколько лет в Иджане, там я ходила в школу. Я умею читать и писать. Иногда даже пишу свои сказки, но пока никому не показываю. Да и некому.

– Ого! Это так здорово. А я не ходила в школу, меня учил читать и писать отец. Правда, потом пожалел, потому что я не выпускала из рук книги, читая одну за другой. Хоть и не те, которые он мне подсовывал.

– Моя мама говорит так же. Говорит, что в деревне мне не пригодятся эти умения, нужно учиться думать руками, а не головой, – вздохнула девочка.

– Думать надо сердцем, – Ида погладила девочку по голове, пригладив выбившиеся непослушные кудри.

Девочка грустно улыбнулась. Тут Ида вспомнила, что даже не знает ее имени.

– Как тебя зовут?

– Зовут меня все по-разному, кто конопатой, кто Рыжей, хотя я просто Адума.

Странный холодок пробежал по телу от пронзившего воспоминания. Ида вспомнила странный разговор с новым помощником кузнеца, который говорил про значение имени.

– А меня… – запнулась Ида, – я Ида.

Адума улыбнулась ей.

Из «Книги эпох». Дарахан

Когда Создатель завершил творение свое, воспели ангелы хвалу, и зазвучал горн архангела, и заговорил Мардин, сын старший: «Славьтесь и славьте Отца нашего, почитайте Его и воздастся вам за повиновение, а за ослушание – наказание последует незамедлительно, в ту же секунду замрете на месте, и шагу не ступите, и слова не скажете, и звука не услышите. А за верность награда ждет вас – путь ваш завершится в светлом чертоге, где воссоединитесь с близкими своими, где возрадуетесь, где не убоитесь страданий и печали, где не ощутите голода и страха. Так воздайте же хвалу!»

И услышали смертные завет сына старшего, и припали на колено в знак своего почтения и благодарности за мир, распростертый вокруг них. И жили смертные так много поколений, покорно выполняя все заветы, занимались трудом и тем сохраняли душу свою в свете. Но родился в один год ребенок с рыжими волосами и зелеными глазами, и усомнился отец его, и обвинил жену свою в предательстве. Не ведал он, что прабабка его была зеленоглаза. Не слушал он оправданий жены, не мог поверить, и в душу закралась обида. И множилась она, и множилась. Жену он не прогнал – побоялся, хотя скорее стыд стал тому причиной – что соседи скажут.

Так шли года, малыш рос, и все чаще деревенские начинали болтать о непохожести черт. Все чаще в мысли к ним закрадываться стали сомнения, которые подтачивали обиду в душе отца, превращая ее в ненависть – ведь над ним насмехается вся деревня. И решил он очистить имя свое и отправился к камню, у которого их предок заветы получил. И взмолился он о помощи, стал просить совета, как смыть с себя грех жены. И услышал голос он. Повсюду раздавалось эхо, шептавшее сладко: «Накажи, накажи, у-у-у-бе-е-ей». Испугался он, вскочил, засомневался: «Нельзя, – вскричал он, – грех это, не дозволено смертному творить суд, не дозволено жизнь, данную Создателем, отбирать». «Накаж-ж-ж-жи-и-и, убе-е-е-ей, такова цена греха – грех искупить лишь кровью можно, ж-ж-ж-жер-ртва, накаж-жи-и-и-и». Замкнул руками он уши и сбежал, не мог Создатель жертвы просить. Не мог. Сделался беспокойным он и ночами не спал. От заботы жены злился все сильнее. И вот в душе уже из семени сомнения вырос гнев. Стал питать мысли его. И пошел он снова к камню, и вновь взмолился: «Укажи другой путь!»

«Не ука-а-а-аз ты, смертный, воля моя – накаж-ж-жи-и-и-и! Убе-е-е-ей! Принеси в ж-ж-ж-жертву. Докаж-ж-ж-жи веру свою и преданность, иначе не видать тебе черто-о-огов светлых».

Вернулся он домой, и встретила его жена с ужином сытным, и повис на шее сын – не сын, чужой мальчишка, – и засмеялся, да так звонко, что сердце его треснуло пополам, не мог он бороться со скверной, которая оказалась сильнее любви в его сердце. Оттолкнул он сына – не сына, чужого мальчишку – и потянулся рукой к ножу. Жена замерла на месте, будто прочитала в глазах его намерения. Так и стояли они, замерев и глядя друг другу в глаза. Но стоило ему сделать шаг, как она кинула в него тарелку с горячим мясом и, пока он кричал от ожога и пытался прийти в себя, схватила мальчишку и выбежала во двор. Глупая, не к горам побежала, где скрыться могла, к реке повернула. Не подумала она, что весной, когда оттаяли снега с вершин и ручьи бурными потоками напитали реку, не пройти, не обойти ее. Но бежала она, не разбирая дороги. Бежала она и молилась о помощи, о спасении молила. Не за себя, за сына – кто знает, может, помолись она и за себя, осталась бы жива?

Бежала, царапая лицо о ветки и стирая ноги в кровь, но настиг муж ее у реки. И бросила сына она в воду, а сама встала на пути мужа. «Прости, Асилла, я должен, мне голос был, Создатель просит жертву в искупление греха твоего» – промолвил он скорее для себя, чем для нее. И не поверила она, ведь не мог Создатель желать подобного. Не из веры в святость Его, а из веры в то, что ведомо Создателю все и знает Создатель о том, что юный Дарахан – сын родной Йафету, а значит, нет греха, коий нужно искупать.

Но не промолвила она ни слова, не спастись ей все равно, но за предательство накажет мужа смертью своей – отнимет у него шанс на вознесение в чертоги. За убийство одна дорога. Лишь бы Дарахан жил. Он выплывет. И не склонила она головы в мольбе о спасении, и сохранила она гордость свою. Жертвуя собой и месть верша одновременно.

Не колебался Йафет, лишь на секунду помедлил, но ярость охватила его из-за бесстрашия и непокорности в глазах Асиллы. И вскинул нож, и не одну рану нанес. Остановился, лишь голос узнав, смеялся тот, хохотал злобно, шептал игриво: «Молоде-е-е-ец, Йаф-ф-фет, молоде-е-е-ец, воз-з-з-здал, восстановил справедливость! Теперь душа твоя черная ко мне отправится, а чистая душа Асиллы вознесется в небеса».

И понял Йафет, что совершил. Понял он, кто с ним говорил. И вскричал возбужденно: «Нет, ты заставил меня! Ты искусил! Это ты толкнул меня на этот шаг, не я виноват!». Лишь смех раскатился по всей долине: «Вы, лю-ю-ю-юди, всегда ищете виноватого, всегда готовы переложить вину на другого: «о-о-ой, он меня искусил», отвратительно, мерзкие, честолюбивые твари. Скажи мне, смертный, не будучи богобоязненным и зная, что действия твои будут безнаказанны, не сотворил бы ты зла? Не нарушил бы заповедь? Стоило решить, что Создатель простит тебя, что действие сие в воле его, ты без колебаний, ты с наслаждением – о, не отрицай, я знаю, что ты чувствовал в тот миг – вонзил кинжал в плоть! Ты убийца. Приносят жертву одним верным ударом, ты же совершил шестнадцать. Я лишь проявил твою истинную суть, скрытую под замками страха. Поверь, не один поистине чистый душой смертный не поддался мне. Правда, было их не так много, как вашего брата. Прощай, смертный, увидимся в геенне».

И замер Йафет на коленях, и разные мысли роились в его голове. Какой путь избрать: прожить жизнь, пытаясь искупить содеянное, или пока есть возможность, избегать страданий и прожить отмерянную жизнь в удовольствие?

ГЛАВА 7. ОТКРОВЕНИЕ

Почти месяц ушел на восстановление чудом уцелевших амбаров, куда перетащили все спасенные запасы. На Совете было решено до окончания зимы и нового сезона посева и жатвы объединиться всем домам и поделить поровну все имущество, включая скотину. Не все были согласны, но после долгих споров и препирательств пришли к общему решению. На год все уравнивались в обязательствах и правах. Организовали общие загоны для скота, обязанность следить за которым, ухаживать и кормить взяли на себя несколько жителей, распределив очередность. Также назначили ответственных за выдачу пайков. Теперь рыночная площадь перестала быть местом торговли и обмена, а стала временным распределительным пунктом. Каждый житель теперь получал деревянный сруб, который в рыночный день мог обменять на необходимые продукты. Срубы выдавались на каждого члена семьи из расчета на род деятельности, возраст и прочие детали, список которых также утверждали очень долго и порой громко. Ида так и не смогла понять, как это все будет контролироваться и что помешает ответственному отхватить себе больше хлеба? На что отец посоветовал не лезть в дела, которых она не понимает. Так уже бывало в давние времена, когда не один сезон, а многие года люди жили общими усилиями и были равными. Ида спорить не стала, но все равно считала это невозможным. Найдется тот, кто захочет получить больше. И как ни странно, с ней согласился Ишас, который тоже не понимал, почему ему и новому помощнику достается одинаковое количество еды, хотя выполняют они несоразмерную работу. Йофас не давал спуску Ишасу, а Луйс оставался всего лишь помощником.

– Не бывает, наверное, идеальных решений, чтобы действительно все были довольны и никто не остался обделенным. Человек всегда будет считать, что он заслуживает большего, – Как-то сказал Ишас, чем очень удивил Иду. Он никогда не высказывал интереса к подобным рассуждениям, его мысли казались Иде всегда легкими, обыденными. Но спорить она не стала, да и о своем удивлении решила промолчать. Последнее время она ощущала, как расстояние между ними увеличивается, словно трещина в земле грозит разрастись в пропасть. Но заботы и тревоги, связанные со снами и предчувствиями, которыми она ни с кем так и не поделилась, не давали думать об этом. Когда все наладится, она обязательно поговорит с Ишасом. Ему сейчас тоже не до разговоров по душам. На время тяжелого года, было решено ковать изделия не только для нужд деревни, но и для близлежащих городов, чтобы на вырученные драхмы купить то, чего не хватало деревне. Так проходили дни, недели.

Ида больше не просыпалась от кошмаров, видимо, отвар Месидас и правда работал. Но постоянное ощущение тревоги не покидало. Затихало на время, но не исчезало. Иде постоянно казалось, что ей нужно что-то сделать. Что-то найти.

«Иди за мной, я покажу. Не бойся. Страх уйдет вместе с тайной. Столько лет тебя кормили ложью».

Ида старательно отгоняла голос, звучавший в голове, словно назойливая мелодия, которую услышав раз, уже не можешь перестать напевать и слышать в голове. Голос приходил из ниоткуда и уходил в никуда. Она не помнила, откуда он и что значит. Только заметила, что он настигает ее лишь дома. Воспоминания будто затихают на время, когда она в храме или за пределами дома. Но стоит ей переступить порог, как голос всплывает вновь. Поэтому Ида стала дольше задерживаться в храме, развлекая и занимая детей, пока на закате матери не освобождались от ежедневных забот и не забирали своих чад. Ида играла с ними, после обеда читала сказки из «Книги эпох». При храме им любезно выделили помещение, так как с каждым днем становилось все холоднее. Постепенно дети привыкли к ней, а она – к их проказам. Даже Петер уже не задирал младших, а один раз даже помог Адуме, когда та упала.

Казалось, жизнь в деревне стала налаживаться, все вернулись к своим обязанностям, о пожаре старались не вспоминать, поиск виноватых прекратили, а с мыслью о предстоящей тяжелой зиме свыклись. Другого выхода нет, справятся.

Ида возвращалась из храма после очередного занятия с детьми, когда встретила Луйса. Эта встреча была достаточно неожиданной, и ей тяжело было сдержать свое удивление. Луйс редко выходил из кузницы, не участвовал в деревенских собраниях, редко приходил на рыночную площадь, а в Храме вовсе не был замечен.

Он первый подошел к ней, но оба не знали, с чего начать разговор. Поэтому скупо поздоровались и несколько шагов проделали в молчании. Первым тишину нарушил Луйс:

– Говорят, ты хорошо поладила с детьми? – как бы невзначай обронил он, краем глаза наблюдая за ее движениями.

– Да, – тихо ответила Ида, не понимая, к чему этот вопрос, но головы не повернула.

– Никогда не представлял, как можно найти общий язык с этими маленькими демонятами, – усмехнулся Луйс, поворачивая голову в ожидании реакции и ответа.

– Ну, ты и со взрослыми не особо умеешь найти общий язык, так что дело не в них, – Ида запнулась и кинула на Луйса виноватый взгляд, вероятно, осознав, что ляпнула что-то не то. Он какое-то время смотрел на нее серьезно, сведя смолянистые брови к переносице, а потом разразился смехом.

– Твоя правда! – продолжил смеяться Луйс. – Но не каждый бы осмелился мне об этом сказать. – Он провел рукой по волосам, приглаживая и одновременно взлохмачивая и без того растрепанные кудри.

– Не думаю, что дело в смелости, просто твоя нелюдимость отталкивает людей, вот они и не лезут к тебе, – уже смелее произнесла Ида, дольше положенного задерживая взгляд на его волосах. Чернее смоли, они вились и доставали практически до плеч. Он не собирал их в хвост – разве неопасно играть с огнем с распущенными волосами? Но из раздумий ее вырвал его голос и внимательный взгляд.

– А ты за словом в карман не полезешь, всегда такая прямолинейная?

Ида резко отвернулась и посмотрела вперед, ощущая некоторую неловкость, как ребенок, которого поймали на очередной проделке. Она не нашлась с ответом, лишь пожала плечами.

– Я уверен, что в деревне обо мне травят разные байки, слагают невероятные истории, начиная от беглого преступника и заканчивая разными мистическими вымыслами, – продолжил Луйс, видя замешательство Иды. Он был доволен своим влиянием на нее, тем, как она смущается в его присутствии, хоть и не заискивает, не боится.

Неожиданно Ида прыснула, чем удивила Луйса.

– Какими-какими? Я ничего подобного не слышала, – продолжив улыбаться, сказала Ида. Потом снова обернулась к нему, уже с интересом разглядывая, словно хотела проверить, могут ли быть правдой эти россказни. – Расскажи! – в ее голосе послышались требовательные интонации, что тоже удивило Луйса. А она не так проста, как кажется. Но то, что она сказала дальше, могло бы даже напугать Луйса в какой-то степени. – А то вдруг я сейчас тебе душу продам.

– Ну, может, и продашь, как знать! – Луйс не сразу нашелся с ответом, растерявшись на долю мгновения. – Я ж таинственный незнакомец, появившийся из ниоткуда, как знать. – Луйс серьезно посмотрел ей в глаза, так, что Ида готова была поверить, даже замедлила шаг, ощутив что-то неприятное в области лопаток. Но Луйс резко рассмеялся, и от его смеха Иде стало не по себе. Ее глаза округлились.

– Ты бы видела свое лицо! Серьезно, что с вами в этой деревне не так? У вас вроде ходят в храмы и верят в Создателя, а ведетесь на всякие выдумки как дети. – Продолжая смеяться, он двинулся дальше, но Ида замедлила шаг, ворочащееся в области груди чувство все усиливалось и усиливалось. Ощущение тревоги. Опасности.

– Эй, ты в порядке? На тебе лица нет…

– Да, да, все хорошо, наверное, просто усталость, – стараясь не выдать своего состояния Ида поспешила отмахнуться.

– Детишки все силы отняли? – постарался отшутиться Луйс, но Ида не отреагировала. Хотел бы он сейчас знать, что творится в ее голове. Догадывается ли она, подозревает ли? Хотя это невозможно, смертные давно забыли о реальности того, во что верят.

Она оступилась, но Луйс вовремя успел подхватить ее под руку.

– Да что с тобой? – напряженно спросил Луйс.

– Не знаю, все в порядке, просто закружилась голова. Спасибо. – протараторила Ида, пытаясь высвободиться из хватки Луйса, но при этом не показаться грубой, он все-таки пытался помочь.

– Э, не, давай-ка я тебя проведу.

Иду не отпускало это гложущее, грызущее изнутри чувство. Она шла, Луйс что-то ей говорил, но его голос заглушался каким-то неведомым гулом, сливался в единое с криками птиц, скрежетом проезжающей телеги, стуком молотков и воем собак. Все смешалось в единую какофонию звуков, от которых Иде хотелось закрыть уши. Воздуха становилось все меньше, грудь сдавливала невидимая тяжесть и перед глазами расплывались силуэты.

Она ощутила, как трясется, но резко придя в себя поняла, что Луйс трясет ее за плечи с встревоженным видом:

– Эй, ты слышишь? Мы пришли, дальше дойдешь или помочь? Есть кто дома?

Ида смахнула наваждение, и теперь все эти ощущения казались очень далекими, ведь яснее чем сейчас она не мыслила еще никогда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ничто человеческое мне не чуждо (лат.)

Вернуться

2

В Заравате у девушек совершеннолетие наступает в 14 лет, у мальчиков – в 12.

Вернуться

3

Смотри, куда несешься, девушка!

Вернуться

4

Ненормальная, что ли?

Вернуться

5

Смотри на разруху, кто будет платить?

Вернуться

6

Иди сюда, девушка, иди сюда!

Вернуться

7

Ты еще кто? Пошел вон, урод!

Вернуться