Эдуард Сероусов
Проект 'Чистота'

ЧАСТЬ I: ФИЛЬТР

Глава 1: Презентация

Знаете, что самое забавное в утренних презентациях для высшего руководства? Это торжественное молчание перед началом. Когда все эти важные люди в дорогих костюмах сидят с деловыми минами, притворяясь, что уже не решили всё накануне за бокалом односолодового в одном из тех ресторанов, куда не пускают без членской карты.

Я поправил галстук Tom Ford (пятнадцать тысяч, спасибо ежеквартальной премии) и бросил последний взгляд на свои часы. 9:27. Идеальное время, чтобы начать, создав впечатление пунктуальности, но при этом не выглядя суетливым.

– Игорь Валентинович, Михаил Аркадьевич, уважаемые коллеги, – мой голос звучал с точно выверенной комбинацией уверенности и уважения. – Благодарю за возможность представить концепцию проекта «Чистота».

Конференц-зал №3 министерства цифрового развития – этакий стерильный аквариум с претензией на современность: минималистичный дизайн, кожаные кресла, стеклянные стены и огромная цифровая панель на полстены. Интерьер как будто говорил: «Мы за инновации, но в рамках традиционной вертикали власти».

Игорь Валентинович Степнов сидел во главе стола. Заместитель министра, бывший фсбшник с безупречно прямой спиной и взглядом, которым можно замораживать Волгу в июле. Он всегда предпочитал костюмы консервативного кроя, которые на нём выглядели как униформа, даже без погон. Сейчас он слегка кивнул мне, разрешая продолжать, будто давал команду подчинённому.

Министр Громов, напротив, развалился в кресле с видом человека, которого оторвали от чего-то действительно важного. В отличие от своего зама, он носил модные очки с цветной оправой и галстук на полтона ярче, чем позволял официальный дресс-код. Маленькие попытки показать, что он не просто чиновник, а современный, прогрессивный управленец, идущий в ногу со временем.

Я кликнул на пульте, и первый слайд презентации вспыхнул на экране: "ПРОЕКТ «ЧИСТОТА»: НОВАЯ ЭРА ИНФОРМАЦИОННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ".

– Интернет был создан как пространство свободы, – начал я отрепетированную речь. – Но сегодня эта свобода всё чаще оборачивается хаосом и опасностью. Мы столкнулись с беспрецедентным вызовом: как защитить граждан от деструктивного влияния, сохраняя при этом информационное пространство открытым и динамичным?

Следующий слайд: графики роста "деструктивного контента" за последние пять лет. Красные столбцы диаграммы росли от года к году как показатели эпидемии.

– За последние пять лет количество фейков, экстремистских материалов, призывов к противоправным действиям и психологически вредоносного контента выросло на 347%. Традиционные методы фильтрации и блокировки уже не справляются. Нам нужен принципиально новый подход.

Сидящий у окна начальник юридического отдела что-то прошептал своей соседке. Я улыбнулся. Всегда забавно наблюдать за юристами, когда они понимают, что их привычная инструкция «так делать нельзя» сейчас разобьётся о фразу «это вопрос национальной безопасности».

– Проект «Чистота» – это не просто система блокировки, – продолжил я, переключая слайды. – Это интеллектуальная экосистема, способная предотвращать распространение вредоносной информации ещё до того, как она достигнет массовой аудитории.

Я перешёл к технической части, осознанно упрощая детали. Эти люди не хотели знать, как именно работает алгоритм. Им нужны были результаты и уверенность, что кто-то компетентный позаботится о деталях. Этим «кем-то» был я, Вадим Белов, вчерашний журналист, сегодняшний архитектор цифровой цензуры. Забавно, как жизнь складывается.

– Наша система использует продвинутые алгоритмы машинного обучения для выявления потенциально вредоносного контента. В отличие от существующих решений, она анализирует не только сам текст или изображение, но и контекст, тональность, потенциальную аудиторию и исторические паттерны распространения подобных материалов.

Я заметил, как Степнов слегка подался вперёд. Это был хороший знак. В отличие от большинства чиновников его уровня, он действительно вникал в детали проектов.

– Приведу конкретный пример, – я переключил слайд на скриншот статьи. – Вот материал, опубликованный в одном популярном издании две недели назад. На первый взгляд, обычная критическая статья о проблемах в системе образования. Но наш алгоритм выявил…

Я прокручивал статью, подсвечивая фрагменты, которые в сочетании создавали деструктивный нарратив. В зале установилась тишина. Это была действительно мастерски написанная статья: автор умело балансировал на грани, не произнося ничего откровенно запрещённого, но создавая общее впечатление тотальной деградации государственного управления.

Я даже ощутил укол профессиональной зависти – текст был хорош. Интересно, что сказал бы мой преподаватель журналистики, узнав, что я теперь использую свои знания редактора, чтобы выявлять и блокировать талантливых авторов? Впрочем, ему уже всё равно – старик умер три года назад, так и не приняв мой карьерный выбор.

– Это же просто критика, – подал голос один из присутствующих, судя по запонкам и несколько брезгливому выражению лица – представитель пресс-службы. – Разве у нас запрещена критика?

Я снисходительно улыбнулся. Такие возражения – идеальная подача для демонстрации глубины нашего подхода.

– Конечно нет, и именно поэтому нам нужна «Чистота». Традиционная система просто не заметила бы ничего предосудительного. Но наш алгоритм распознал связь автора с ранее выявленными источниками дезинформации, выявил скрытые манипулятивные техники и оценил потенциальный кумулятивный эффект при массовом распространении. Это не просто критика – это элемент спланированной информационной кампании.

Я не стал уточнять, что доказательств связи автора с какими-то «источниками дезинформации» у нас нет. Зато есть технология, позволяющая навешивать такие ярлыки на кого угодно, создавая видимость объективной процедуры.

– И что же система предлагает делать с такими материалами? – спросил Громов, постукивая пальцами по столу.

Хороший вопрос. Переходим к самой деликатной части.

– Система предлагает четыре уровня реагирования, в зависимости от оценки потенциального вреда, – я переключил слайд с четырьмя цветовыми зонами. – Зелёный уровень: материал безопасен, никаких действий не требуется. Жёлтый: материал требует мониторинга и потенциального снижения видимости в поисковых системах и рекомендательных алгоритмах. Оранжевый: материал вредоносен, рекомендуется ограничение распространения с уведомлением площадки. И наконец, красный уровень: материал критически опасен, требуется немедленное блокирование с возможным административным или уголовным преследованием авторов и распространителей.

Я сделал паузу, давая информации осесть.

– В случае с приведённым примером система присвоила оранжевый уровень опасности. Не критично, но требует активных мер по ограничению распространения.

– А кто принимает окончательное решение? – спросил Степнов, буравя меня взглядом.

– На начальном этапе мы предлагаем комбинированный подход, – ответил я. – Система даёт оценку и рекомендацию, но финальное решение принимает оператор-эксперт. По мере обучения алгоритма и накопления опыта мы сможем постепенно автоматизировать процесс для зелёной и жёлтой зон, оставив человеческий контроль только для оранжевых и красных случаев.

Это была ложь, и Степнов это знал. Мы оба понимали, что объём контента сделает человеческую модерацию невозможной, и очень скоро система будет принимать решения автоматически для всех уровней. Но нам нужна была эта фикция, чтобы успокоить юристов и пиарщиков.

– Теперь о ресурсах, – я перешёл к финансовому разделу. – Для полноценной реализации проекта нам потребуется…

Я озвучил цифру, которая заставила присутствующих заметно напрячься. Да, сумма была внушительной. Но я знал, что деньги найдутся. В нынешней России на безопасность денег не жалели.

– Это… весьма амбициозная заявка, – осторожно заметил Громов.

– Михаил Аркадьевич, – вмешался Степнов, впервые за встречу. – Если проект «Чистота» оправдает хотя бы половину ожиданий, это будет самая выгодная инвестиция в информационную безопасность за последнее десятилетие. Вы видели последние рекомендации Совбеза по информационным угрозам? – он многозначительно посмотрел на министра.

Громов поджал губы и кивнул. Все в комнате понимали, что отсылка к Совбезу – это фактически завуалированная отсылка к самому верху. Игра была сделана.

– Что ж, Вадим Александрович, – произнёс министр, бросая быстрый взгляд на часы. – Презентация впечатляющая. Подготовьте детальный план с графиком работ и конкретными KPI. И график освоения средств, разумеется, – он позволил себе лёгкую улыбку.

– Конечно, Михаил Аркадьевич, – я позволил себе улыбнуться в ответ. – Документы будут у вас на столе завтра к обеду.

– Отлично. Значит, решено, – Громов встал, давая понять, что встреча окончена. – Проект «Чистота» получает зелёный свет.

Чиновники начали собираться, обмениваясь короткими репликами. Я сохранил невозмутимое выражение лица, но внутри ощущал прилив адреналина. Это была победа. Моя победа. Моя система, мой проект, мой билет в высшую лигу российской политики.

Степнов задержался, когда все остальные уже вышли из зала.

– Хорошая работа, Вадим, – сказал он, и это прозвучало почти искренне. – Ты оправдываешь мои ожидания.

– Благодарю, Игорь Валентинович. Я ценю ваше доверие.

– Знаешь, почему я выбрал тебя для этого проекта? – неожиданно спросил он.

Я мог бы сказать что-то о профессионализме или опыте, но с такими людьми как Степнов это не работало. Они ценили честность, пусть и циничную.

– Потому что я понимаю обе стороны, – ответил я. – Я был там, – я кивнул в сторону окна, за которым виднелась Москва, – и знаю, как они думают.

Степнов усмехнулся.

– Умный мальчик. Именно поэтому. Ты – наша последняя надежда на порядок в этом цифровом бардаке, – он похлопал меня по плечу жестом, который должен был выглядеть отеческим, но отчего-то напоминал клеймение скота. – Не подведи.

– Не подведу, Игорь Валентинович.

Когда он ушёл, я остался один в пустом конференц-зале. На мгновение я поймал своё отражение в стеклянной стене – безупречный костюм, модные очки, уверенная осанка. Успешный человек в самом расцвете карьеры.

Интересно, узнал бы меня сейчас Вадик Белов, студент журфака, мечтавший стать новым Политковским или Доренко? Тот наивный идеалист, который приходил на каждую демонстрацию и верил, что правда – это что-то большее, чем просто удобная формулировка для текущей конъюнктуры?

Наверное, нет. И это к лучшему.

Я достал телефон и увидел пропущенный звонок от Антона. Уже третий за неделю. Братишка явно что-то хотел, но у меня не было ни времени, ни желания выслушивать очередную порцию морализаторства о «продажности» и «работе на режим». Перезвоню как-нибудь потом. Может быть.

Сейчас мне нужно было встретиться с технарями, чтобы начать проработку деталей. «Чистота» обретала плоть, и я чувствовал себя демиургом нового мира. Мира, где информация будет течь по строго определённым руслам, не размывая фундамент государственности.

Красивая метафора, надо запомнить для следующей презентации.

Восемь лет назад я бы в лицо рассмеялся тому, кто сказал бы, что я буду заниматься государственной цензурой. Я был восходящей звездой «свободной прессы» – спецкор «Ведомостей», с хорошими связями, амбициями и принципами. О, эти священные принципы третьекурсника журфака! Свобода слова, прозрачность, общественный интерес…

Я помню ту ночь, которая изменила всё. Мы с коллегами освещали очередной митинг, что-то там про фальсификации на выборах или новый виток закручивания гаек. Честно говоря, сейчас уже и не вспомню конкретный повод – они все сливаются в одно размытое пятно благородного негодования.

Мы стояли в центре Москвы с планшетами и микрофонами, делая прямое включение, когда началось. ОМОН появился внезапно, хотя всё это время стоял в двух шагах. Толпа колыхнулась, кто-то закричал, кто-то побежал. Я продолжал работать, комментируя в камеру: «Мы видим явно непропорциональное применение силы против мирных демонстрантов…»

Удар дубинкой пришёлся мне по спине. Не самый сильный, скорее предупреждающий. Но этого хватило, чтобы я развернулся и увидел его – крепкого парня в защитной форме с непроницаемым забралом. Мы смотрели друг на друга секунду или две, и я вдруг понял, что он примерно моего возраста. Может быть, мы даже слушали одну и ту же музыку или болели за одну команду.

– Мы просто делаем свою работу, – сказал я, поднимая удостоверение прессы. – Я журналист, у меня есть право находиться здесь.

Я не услышал ответа, но прочитал его по глазам за забралом: «Я тоже просто делаю свою работу».

В тот момент что-то щёлкнуло во мне. Не страх, не гнев – скорее понимание какой-то фундаментальной истины о том, как устроен этот мир. Мы все просто делаем свою работу. Кто-то избивает демонстрантов, кто-то снимает это на камеру, кто-то потом смотрит это за ужином, кто-то пишет возмущённые посты, кто-то блокирует эти посты… И все это – просто работа.

Через два месяца после того митинга «Ведомости» сменили владельца, а вместе с ним и редакционную политику. Половина редакции ушла, гордо хлопнув дверью, и основала новое «независимое» издание, которое закрылось через год из-за отсутствия финансирования. Я не ушёл.

– Ты продался, – сказал мне тогда Антон, мой младший брат, тоже журналист, только с гораздо более твёрдыми принципами. – Как ты можешь работать на этих мудаков?

– Я работаю на читателей, – ответил я. – И на себя. Кому-то нужно доносить правду даже в изменившихся условиях.

Он покачал головой:

– Это будет уже не правда, Вадим. Это будет тщательно отфильтрованная полуправда. С каждым днём фильтр будет становиться всё плотнее, пока от правды вообще ничего не останется.

Антон всегда был идеалистом. В детстве он мечтал стать палеонтологом, потом космонавтом, потом экологом. В итоге пошёл на журфак вслед за мной, и с тех пор считал своим долгом «разоблачать» и «докапываться». В каком-то смысле я им гордился. В каком-то – жалел.

Когда и «новые Ведомости» стали для меня слишком тесны, я неожиданно получил предложение от пресс-службы Минцифры. Это был неожиданный поворот, но весьма логичный: кто лучше бывшего журналиста знает, как работать с прессой? Зарплата оказалась вдвое выше, социальный пакет – несравнимо лучше, а главное – появилась стабильность.

Антон, конечно, снова был в ярости.

– Теперь ты даже не фильтруешь правду, а создаёшь ложь с нуля! – кричал он. – Ты же сам прекрасно знаешь, что половина того, что ты пишешь в этих пресс-релизах – полная чушь!

– Знаю, – согласился я тогда. – Но знаешь что? Миру нужна стабильность больше, чем абсолютная правда. Ты думаешь, люди хотят знать, как на самом деле принимаются решения? Или сколько денег на самом деле пилится на каждом проекте? Они не хотят этого знать, Антон. Они хотят верить, что всё под контролем.

– Это самооправдание труса, – отрезал он.

Возможно, он был прав. Но с того дня наши пути разошлись окончательно. Он продолжал свои журналистские расследования, переходя из одного независимого издания в другое по мере их закрытия. Я же двигался вверх по карьерной лестнице, из пресс-службы в аналитический отдел, оттуда в управление стратегических коммуникаций. А теперь вот – руководитель проекта национального масштаба.

Кто из нас сделал правильный выбор? Вопрос философский. Я живу в трёшке в «Москва-Сити», езжу на новом BMW и не беспокоюсь о завтрашнем дне. Антон снимает квартиру в Марьино, передвигается на метро и постоянно ищет источники финансирования для своих расследований.

Но иногда, когда я просыпаюсь посреди ночи от смутного беспокойства, я думаю: а может, он всё-таки прав? Может, есть вещи важнее комфорта и карьеры?

Впрочем, такие мысли обычно рассеиваются с первыми лучами солнца, отражающимися от стеклянных башен Сити. Я сделал свой выбор, и это был выбор победителя. Теперь, с проектом «Чистота», я собирался подняться ещё выше.

«Архитектор цифрового суверенитета», – так назвал меня Степнов в неформальной беседе. Звучит неплохо. Почти как «инженер человеческих душ», только для цифровой эпохи.

После презентации я отправился в ресторан «Белуга» на деловой ужин с потенциальными подрядчиками. Разработка алгоритмов фильтрации требовала привлечения серьёзных специалистов по машинному обучению, а их на рынке было не так много. Точнее, хороших специалистов, готовых работать на государство, было катастрофически мало.

– Вы понимаете, Вадим Александрович, – говорил представитель крупной IT-компании, разделывая тартар из оленины, – многие наши сотрудники имеют, скажем так, либеральные взгляды. Не всем понравится участие в проекте, который напрямую связан с ограничением информации.

Я отпил Шато Марго 2015 года и улыбнулся:

– Александр, давайте начистоту. Ваши сотрудники с «либеральными взглядами» с радостью работают на Facebook и Google, которые фильтруют и цензурируют контент не хуже любого авторитарного режима. Только там это называется «борьба с дезинформацией» и «соблюдение стандартов сообщества». Так в чём проблема?

– Разница в бренде, – улыбнулся он в ответ. – Google звучит лучше, чем Роскомнадзор.

– Тогда давайте сделаем так, – я наклонился ближе. – Создайте дочернюю компанию с каким-нибудь нейтральным названием. «Цифровые Решения» или «АлгоТех». Контракт будет с ней. Официально вы разрабатываете «систему семантического анализа для государственных информационных систем». Никакой цензуры, только технологии.

Он задумчиво покачал головой:

– Может сработать. Но цена вопроса будет существенной.

– Бюджет позволяет, – я пожал плечами. – Оформим как R&D с повышенным коэффициентом сложности.

На этом мы и сошлись. Ещё час светской беседы, ещё бутылка вина, и черновой договор был согласован. Я вызвал такси и направился домой, чувствуя приятную усталость успешного дня.

Когда машина проезжала мимо Кремля, я снова увидел пропущенный звонок от Антона. И ещё СМС: «Серьёзно, нам нужно поговорить. Дело касается и тебя тоже».

Что ему могло от меня понадобиться? Мы не общались уже несколько месяцев, с тех пор как я отказался дать ему комментарий для его статьи о новом законе о суверенном интернете. Может, опять нужны деньги на очередное «сенсационное расследование»? Или решил поделиться свежей порцией разочарования в моей моральной деградации?

Я отложил телефон, решив перезвонить завтра. Или послезавтра. Сейчас я слишком устал для братских нравоучений.

Такси подъехало к моей башне. Я кивнул консьержу и поднялся на свой этаж. Квартира встретила меня стерильной тишиной и идеальным порядком – домработница приходила три раза в неделю. В холодильнике ждали безупречно нарезанные овощи и стейк от доставки здоровой еды. В баре – несколько бутылок хорошего виски.

Я налил себе двойной Macallan, включил фоном CNN (привычка ещё с журналистских времён) и открыл ноутбук, чтобы проверить почту перед сном. Среди десятка рабочих писем было одно личное – от бывшей однокурсницы Нины, которая сейчас работала в «Новой Газете».

«Привет, Вадик! Давно не виделись. Говорят, ты теперь большая шишка в Минцифры? Может, пересечёмся на нейтральной территории? Я как раз работаю над материалом про цифровую трансформацию, было бы интересно услышать инсайдерский взгляд. Обещаю – не для публикации, просто для понимания общей картины».

Я усмехнулся. Наивная Нина. Или не такая уж наивная? Решила использовать старые связи для получения инсайдов? Или Антон подговорил её, зная, что к нему у меня уже иммунитет?

Я закрыл письмо без ответа и залпом допил виски. По CNN показывали очередные протесты где-то в Европе. Люди с плакатами, скандирующие что-то про свободу и демократию. Усталые полицейские в защитном снаряжении. Всё как всегда.

Я выключил телевизор и подошёл к панорамному окну. Москва расстилалась подо мной – яркая, динамичная, вечно бодрствующая. Город возможностей для тех, кто понимает правила игры. Город разбитых иллюзий для тех, кто всё ещё верит в идеалы.

Мой город. Мои правила.

Я подумал о проекте «Чистота» и о том, что он будет значить для России. Его преподнесут как защиту от вредоносного влияния, как обеспечение информационного суверенитета, как заботу о психологическом благополучии граждан. И всё это будет отчасти правдой.

Но только отчасти.

Настоящая правда была в том, что «Чистота» создавалась как идеальный инструмент контроля. Система, способная не просто блокировать нежелательный контент, но предугадывать появление инакомыслия и пресекать его в зародыше. Цифровой паноптикум, наблюдающий за каждым байтом информации.

И архитектором этого паноптикума был я – бывший журналист, когда-то клявшийся служить правде.

Забавно, как жизнь складывается, правда?

Телефон снова завибрировал. Антон не сдавался.

Я выключил звук и пошёл в душ. Завтра предстоял важный день – нужно было сформировать команду для проекта, составить детальный план работ и бюджет. «Чистота» не могла ждать.

Братские проблемы подождут.

Глава 2: Команда

Существует любопытный момент в истории любого серьёзного проекта. Момент, когда вы понимаете: идея перестала быть абстракцией и начала обретать плоть. Для меня этот момент наступил, когда я впервые вошёл в отведенное для «Чистоты» помещение в комплексе «Цифра».

Технологический комплекс «Цифра» – это не просто здание. Это манифест нового государственного подхода к IT, выраженный в стекле, бетоне и километрах оптоволокна. Расположенный в деловом квартале Москвы, рядом с Москва-Сити, комплекс включал в себя три 30-этажные башни, соединенные подземными переходами. Официально здесь располагались подразделения Минцифры, Роскомнадзора и нескольких государственных IT-компаний. Неофициально – большая часть башен была заполнена загадочными отделами с обтекаемыми названиями, сотрудники которых предпочитали не распространяться о своей работе.

Подземная парковка комплекса напоминала выставку немецкого и японского автопрома. Я аккуратно припарковал свой BMW рядом с почти идентичной моделью и бросил взгляд на часы. 8:15. Идеальное время, чтобы появиться в офисе – достаточно рано, чтобы продемонстрировать свое рвение, но не настолько, чтобы выглядеть странно.

На входе меня встретила система безопасности, больше похожая на аэропортовую. Металлодетекторы, сканеры, биометрическая идентификация. Двое охранников с военной выправкой и нарочито пустыми глазами наблюдали за процессом.

– Вадим Александрович Белов, – представился я, протягивая временный пропуск.

– Добро пожаловать, Вадим Александрович, – ответил старший из охранников, после проверки по базе. – Вас ожидают на 17 этаже, блок C.

Я кивнул и направился к лифтам. Общедоступная легенда гласила, что в блоке C располагалась команда, работающая над «улучшением государственных онлайн-сервисов». Что ж, в каком-то смысле так оно и было. Очищенный от «деструктивного контента» интернет действительно можно считать улучшенной версией сервиса. Для определенного типа пользователей.

Лифт плавно поднял меня на 17 этаж. Широкий коридор с матовыми стеклянными дверями по обеим сторонам. В конце коридора – двойные двери с кодовым замком. Рядом – маленькая табличка: «Отдел перспективных цифровых технологий».

Мило. Даже мой пропуск не давал права входа без дополнительной авторизации. Я приложил палец к сканеру, и двери бесшумно открылись.

За ними меня ждало именно то, на что я рассчитывал. Просторное открытое пространство с десятком рабочих станций, пока еще пустых. Одна стена полностью стеклянная, с видом на Москву. Другая – экран во всю стену для презентаций и визуализации данных. Несколько переговорных комнат по периметру, серверная за звуконепроницаемой дверью. И отдельный кабинет в углу – мой.

– Нравится? – раздался голос за спиной.

Я обернулся. Степнов стоял, опираясь на дверной косяк, с видом хозяина, показывающего гостю свои владения.

– Впечатляет, – ответил я искренне. – Когда можно начинать заселение?

– Хоть сегодня, – Степнов подошел ближе. – Оборудование уже заказано, поставка в течение недели. Твоя первоочередная задача – сформировать команду. Бюджет согласован, ставки… конкурентные, – он позволил себе легкую улыбку.

– Сколько людей?

– На первом этапе – до пятнадцати человек. Программисты, аналитики, лингвисты. Профиль ты знаешь лучше меня. Главное – надежность.

– А с допусками?

– Все будет, – он отмахнулся. – Подавай списки, служба безопасности отработает. Но Вадим, – он понизил голос, – выбирай тщательно. Проект стратегический. Утечки недопустимы.

– Я понимаю, Игорь Валентинович.

– Вот и хорошо, – он похлопал меня по плечу. – Жду список кандидатов через два дня.

После его ухода я прошел в свой кабинет. Просторный, минималистичный, с тем же потрясающим видом на Москву. Стеклянный стол, кожаное кресло, встроенные шкафы. На стене – 65-дюймовый экран для видеоконференций. В углу – небольшой бар с минеральной водой, кофемашина Jura последней модели.

Я сел в кресло и повернулся к окну. Кремль был виден как на ладони. Символично. Я достал ноутбук и открыл файл, который готовил последние сутки – список потенциальных кандидатов в команду «Чистоты».

Первое имя в списке – Марина Ольховская, 32 года. Опыт работы в Яндексе, потом в компании, разрабатывающей поисковые алгоритмы для государственных структур. Блестящий аналитик с опытом управления командами до 30 человек. Трудоголик, перфекционист, амбициозна до мозга костей.

Я познакомился с ней два года назад на конференции по искусственному интеллекту. Она выступала с докладом о применении нейросетей для анализа текстов на русском языке. Доклад был сухим, техническим, но я сразу понял: это именно тот человек, который нужен «Чистоте». Умная, прагматичная, без лишних моральных терзаний.

Второе имя – Денис Климов, 29 лет. Гений программирования, бывший хакер, избежавший тюрьмы только благодаря сделке с ФСБ. Теперь работал «на светлой стороне», разрабатывая системы кибербезопасности. Говорили, что у него синдром Аспергера, но я в это не верил – скорее, Денис просто предпочитал компьютеры людям из-за более предсказуемого поведения первых.

Остальные кандидаты были специалистами более узкого профиля: лингвисты для настройки семантических анализаторов, психологи для выявления манипулятивных техник, дата-аналитики для построения прогностических моделей.

Я начал с самого важного – звонка Марине.

– Марина, добрый день. Это Вадим Белов, мы встречались на…

– Я помню, – ее голос звучал настороженно. – Чем обязана?

– У меня есть предложение, которое может вас заинтересовать. Новый проект, государственный, но с фактически неограниченным бюджетом и полной творческой свободой.

– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – в ее голосе появились нотки иронии. – В чем подвох?

– Повышенный уровень секретности и… специфика задачи. Мы создаем систему фильтрации контента нового поколения.

Пауза. Я почти видел, как в ее голове крутятся шестеренки, просчитывая все плюсы и минусы.

– Цензура? – спросила она наконец.

– Защита информационного пространства, – поправил я. – Вы как никто другой знаете, что происходит с общественным дискурсом в эпоху пост-правды и фейк-ньюс.

Еще одна пауза, дольше первой.

– Давайте встретимся и поговорим, – сказала она наконец. – У вас или у меня?

– На нейтральной территории. Бар «Стрелка», сегодня в семь?

– Договорились.

Следующий звонок был Денису. С ним оказалось проще – он даже не спрашивал о моральных аспектах. Его интересовали только технические задачи и зарплата. Когда я назвал сумму, он присвистнул.

– Это в два раза больше, чем я получаю сейчас.

– Проект того стоит, – ответил я. – Завтра в 10 в кафе «Белый» на Покровке. И, Денис, никому ни слова.

– Само собой, – он усмехнулся. – Я умею хранить секреты.

К вечеру я провел еще семь телефонных разговоров, назначил четыре встречи на завтра и получил три предварительных согласия. Неплохое начало.

Бар «Стрелка» на Болотной набережной был идеальным местом для неформальных деловых встреч. Модное, но не слишком шумное заведение с приглушенным светом и достаточным расстоянием между столиками, чтобы вести конфиденциальные разговоры.

Марина уже ждала меня. Стильная, подтянутая, в строгом черном платье, которое на ней выглядело одновременно деловым и сексуальным. Короткие темные волосы, минимум макияжа, внимательный взгляд умных глаз.

– Вадим, – она пожала мою руку с неженской силой. – Рассказывайте.

Я начал с общих слов о проекте, наблюдая за ее реакцией. Лицо оставалось непроницаемым, но глаза выдавали интерес. Когда я перешел к техническим аспектам, она начала задавать вопросы – точные, конкретные, демонстрирующие глубокое понимание предмета.

– То, что вы описываете, потребует невероятных вычислительных мощностей, – заметила она, отпивая вино.

– Бюджет позволяет, – ответил я. – Мы получим доступ к новому дата-центру ФСО.

– И какова моя роль в этом?

– Руководитель аналитического направления. Под вашим началом будет команда из шести-семи человек. Полная свобода в методологии, ограничения только по срокам.

Она задумчиво покрутила бокал.

– А моральная сторона вопроса вас не беспокоит? – спросила она наконец.

Я слегка улыбнулся.

– Вы о цензуре? Марина, не будем лицемерить. Вы работали в Яндексе, когда они внедряли фильтры по запросу властей. Вы разрабатывали алгоритмы для «чистки» контента. Это не сильно отличается.

– Масштаб отличается, – возразила она. – И уровень проникновения. То, что вы описываете, это фактически тотальный контроль над информационным полем.

– Который уже существует, – я пожал плечами. – Facebook, Google, Twitter – все они фильтруют контент. Мы просто хотим делать это на своих условиях, а не на условиях западных корпораций.

Она задумалась, потом кивнула.

– Логично. И все же, почему именно я?

– Потому что вы лучшая, – ответил я просто. – И потому что вам это интересно. Не только деньги, не только карьера. Вам интересна сама задача.

Это была правда. Марина была из тех редких людей, для которых интеллектуальный вызов значил больше, чем материальные стимулы. Именно поэтому она была так ценна.

– Когда нужен ответ?

– Чем скорее, тем лучше. В идеале – завтра.

Она допила вино и посмотрела мне прямо в глаза.

– Мне нужно подумать. Это серьезный шаг.

– Конечно, – я кивнул. – Но не думайте слишком долго. Такие предложения делаются раз в жизни.

После встречи с Мариной я поехал домой, по дороге заказав ужин из ресторана. Мой телефон снова показал пропущенный звонок от Антона и сообщение: «Нам нужно поговорить. Это важно».

Что ему могло понадобиться? Мы не разговаривали уже несколько месяцев, с нашей последней ссоры. Может, проблемы с деньгами? Или очередное «моральное прозрение», которым он хочет поделиться?

Я отложил телефон. Не сейчас. Сейчас все мои мысли должны быть сосредоточены на «Чистоте».

Домой я вернулся около десяти. Квартира встретила меня стерильной тишиной. Я бросил пиджак на диван, налил себе скотча и подошел к окну. Огни Москвы расстилались подо мной, создавая иллюзию контроля над городом.

Мой телефон зазвонил. На экране высветилось имя Марины.

– Я согласна, – сказала она без предисловий. – Когда приступать?

– Завтра в десять. Пришлю адрес.

– Договорились.

Я улыбнулся. Первый кирпичик заложен. Завтра добавим еще несколько.

Утро началось с сообщения от Дениса: «Условия принимаю. До встречи».

Два из двух. Неплохо.

К обеду я провел еще пять встреч и получил три согласия. К вечеру у меня был костяк будущей команды: Марина, Денис, два лингвиста, один психолог, два аналитика данных и один специалист по информационной безопасности. Оставалось еще несколько вакансий, но это был уже впечатляющий старт.

Вечером я отправил список Степнову. Ответ пришел через час: «Одобрено. Приступайте».

Через неделю команда «Чистоты» была полностью сформирована и приступила к работе в новом офисе. Мы начали с мозгового штурма, определяя основные направления работы и архитектуру системы.

Марина предложила разделить проект на несколько модулей: сбор данных, анализ контента, оценка угроз, принятие решений. Денис разрабатывал техническую архитектуру, постоянно споря с нашим безопасником о балансе между эффективностью и защищенностью.

Я наблюдал за ними, периодически направляя дискуссию в нужное русло. Эти люди были лучшими в своих областях, и было удовольствием видеть, как они работают.

К концу второй недели у нас был черновой проект системы. Марина представила его команде в конференц-зале.

– «Чистота» будет работать на трех уровнях, – она указала на схему на экране. – Первый уровень – лингвистический анализ контента. Выявление ключевых слов, семантических конструкций, эмоциональной окраски. Второй уровень – контекстуальный анализ. Кто автор, где размещено, какова потенциальная аудитория, какие связи с другими материалами. Третий уровень – прогнозирование эффекта: как этот контент может повлиять на общественное мнение, какие реакции вызвать.

– И на основе этого система будет принимать решение о блокировке? – спросил один из аналитиков.

– Не совсем, – ответила Марина. – Система будет давать рекомендацию с определенным уровнем уверенности. Финальное решение – за оператором.

Это была ложь, и мы оба это знали. При объемах контента, который предстояло анализировать, никакие операторы не справились бы. Но эта фикция была необходима – никто не хотел чувствовать себя создателем полностью автономной системы цензуры.

После презентации я пригласил Марину в свой кабинет.

– Отличная работа, – сказал я, наливая нам обоим кофе. – Команда впечатлена.

– Но вы – нет, – она проницательно посмотрела на меня. – Что не так?

– Все так, – я улыбнулся. – Просто я знаю, что вы солгали о роли операторов. При тех объемах, о которых мы говорим, человеческое участие будет минимальным.

Она не стала отрицать.

– Людям нужно чувствовать, что они создают инструмент, а не autonomous weapon system. Это психологически важно.

– Согласен. Просто хотел убедиться, что мы с вами понимаем реальную картину одинаково.

Она кивнула и отпила кофе.

– Знаете, что самое интересное в этом проекте? – спросила она вдруг. – Не технические вызовы. А тот факт, что мы фактически создаем искусственный интеллект, который будет решать, что людям можно знать, а что – нет.

– И это вас не беспокоит?

– Беспокоит, – она пожала плечами. – Но кто-то все равно будет это делать. Лучше мы, чем кто-то другой.

Я улыбнулся. Именно эти слова я говорил себе каждое утро, глядя в зеркало.

К концу месяца офис «Чистоты» превратился в слаженный механизм. Программисты писали код, аналитики готовили обучающие выборки, лингвисты разрабатывали семантические модели. Я ежедневно докладывал Степнову о прогрессе, и он был доволен.

Моя личная жизнь, и без того не слишком насыщенная, практически исчезла. Я приезжал в офис к восьми утра и уезжал редко раньше одиннадцати вечера. То же самое делала большая часть команды. Марина, кажется, вообще жила на работе – несколько раз я заставал ее спящей на диване в комнате отдыха.

Денис работал в своем ритме – мог исчезнуть на день, а потом появиться с готовым решением сложной проблемы. Я не вмешивался в его режим, пока он выдавал результаты.

Один раз я застал его в три часа ночи в офисе, напряженно смотрящим в монитор.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Решаю проблему с распределенной архитектурой, – ответил он, не отрываясь от экрана. – Нам нужна система, которая сможет масштабироваться до петабайт данных без потери эффективности.

– И как успехи?

– Почти готово, – он позволил себе слабую улыбку. – Знаете, Вадим Александрович, это самая интересная задача, над которой мне приходилось работать. Даже жаль, что приходится ее использовать для цензуры.

– Не для цензуры, – поправил я автоматически. – Для защиты информационного пространства.

– Конечно, – он хмыкнул. – Как скажете.

Я не стал спорить. Денис был слишком ценен, чтобы ссориться с ним из-за терминологии.

По мере того, как проект обретал форму, я всё реже вспоминал о звонках Антона. Он продолжал периодически набирать меня, но я был слишком занят, чтобы ответить. Или так я себе говорил.

Правда была в том, что я избегал этого разговора. Антон всегда умел найти мои уязвимые места, заставить почувствовать вину за сделанный выбор. А сейчас, когда я был так глубоко погружен в создание системы тотального контроля, его моральные лекции были последним, что мне хотелось слышать.

Иногда, лежа без сна в своей пустой квартире, я думал: что бы сказал Антон, узнав о «Чистоте»? Назвал бы меня цифровым палачом? Архитектором нового ГУЛАГа? Предателем всего, во что мы когда-то верили?

Наверное, так и было бы. И в глубине души я знал, что он был бы прав.

Но утром эти мысли растворялись в потоке рабочих задач, совещаний, отчетов. «Чистота» требовала полной отдачи, не оставляя места для сомнений.

В один из вечеров, когда я задержался в офисе до полуночи, ко мне зашла Марина с бутылкой виски.

– Вы слишком много работаете, – сказала она, ставя на стол два стакана. – Даже такому трудоголику, как вы, нужен отдых.

Я не стал возражать. Мы выпили, глядя на ночную Москву из панорамного окна моего кабинета.

– Как ваша личная жизнь? – спросила она вдруг. – Или это запрещенная тема?

– Никакой личной жизни, – я усмехнулся. – Работа поглощает всё время.

– То же самое, – она кивнула. – Иногда мне кажется, что я забыла, как выглядит моя квартира.

Мы помолчали, наслаждаясь редким моментом тишины и покоя.

– Знаете, что странно? – сказала она наконец. – Мы создаем систему, которая изменит жизнь миллионов людей, но наши собственные жизни при этом практически не существуют.

– Издержки профессии, – я пожал плечами. – Кто-то должен этим заниматься.

– И почему именно мы?

– Потому что мы можем, – ответил я. – А значит, должны.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула и допила виски.

– Завтра большой день, – сказала она, вставая. – Денис обещал показать первую рабочую версию алгоритма.

– Да, – я тоже поднялся. – Завтра мы увидим, стоила ли игра свеч.

Она улыбнулась и направилась к двери. На пороге остановилась и обернулась:

– Вадим… вы верите в то, что мы делаем? По-настоящему верите?

Я мог бы солгать, сказать что-то пафосное про информационный суверенитет и защиту общества. Но почему-то не стал.

– Я верю, что мир нуждается в порядке, – ответил я. – А порядок невозможен без контроля.

Она кивнула, словно это был именно тот ответ, который она ожидала услышать.

– Спокойной ночи, Вадим.

– Спокойной ночи, Марина.

Когда она ушла, я долго стоял у окна, глядя на ночной город и думая о том, что мы создаем. «Чистота» начинала казаться чем-то большим, чем просто проект. Она становилась нашей общей миссией, нашим предназначением.

И, возможно, нашим проклятием.

Глава 3: Алгоритм

– Что мы видим? – Марина стояла перед огромным экраном, где в режиме реального времени отображались графики и диаграммы.

Денис, нервно стуча пальцами по клавиатуре, комментировал происходящее:

– Система анализирует текст, выделяет ключевые фразы, оценивает тональность, контекст, связи с другими текстами… – он указал на разноцветные линии, соединяющие блоки на схеме. – Вот тут происходит семантический анализ, здесь – оценка потенциального воздействия, а это – финальная классификация по уровню угрозы.

Мы находились в центре управления «Чистотой» – просторном помещении с несколькими рядами компьютеров и гигантским экраном на стене. Сегодня был день первого полномасштабного тестирования алгоритма, и вся команда собралась, чтобы наблюдать за процессом.

– Попробуем запустить тестовую выборку, – предложил я. – У нас есть примеры материалов разной степени «опасности»?

– Конечно, – кивнула Марина. – Мы подготовили корпус из десяти тысяч текстов, предварительно промаркированных нашими аналитиками. От полностью безобидных до откровенно экстремистских.

Денис нажал несколько клавиш, и на экране начали появляться результаты обработки. Система прогоняла тексты один за другим, присваивая им цветовую маркировку: зеленую, желтую, оранжевую или красную.

– Точность распознавания – 87%, – прокомментировал Денис, глядя на статистику. – Для первого запуска это отличный результат.

– А ложноположительные? – спросил я, обращая внимание на несколько зеленых текстов, которые система почему-то отметила оранжевым.

– Около 7%, – ответила Марина. – Значительно ниже, чем мы ожидали. Но есть интересная закономерность, – она подошла к экрану и указала на группу материалов. – Система особенно чувствительна к текстам, которые не содержат прямых призывов или запрещенной лексики, но используют определенные нарративные структуры.

– Например? – я подошел ближе.

– Например, тексты, которые формально критикуют отдельные недостатки, но в совокупности создают впечатление системного кризиса. Или материалы, которые используют иронию и сарказм для дискредитации государственных институтов.

Я кивнул. Именно на такие материалы и был нацелен проект «Чистота». Не на примитивные экстремистские высказывания, которые легко блокировать существующими методами, а на более изощренную «деструктивную» информацию, формально не нарушающую закон.

– Давайте посмотрим конкретный пример, – предложил я.

Денис вывел на экран один из текстов, отмеченных оранжевым. Это была статья о проблемах в здравоохранении – анализ бюджетных расходов, статистика смертности, интервью с недовольными врачами. Ничего криминального на первый взгляд.

– Почему система отметила этот материал как потенциально опасный? – спросил я.

– Несколько факторов, – Марина указала на графики справа от текста. – Во-первых, эмоциональная тональность: несмотря на обилие фактов и цифр, текст создает устойчивое ощущение безнадежности и системного коллапса. Во-вторых, избирательность данных: приводится только негативная статистика, позитивные тенденции игнорируются. В-третьих, скрытые обобщения: проблемы конкретных больниц подаются как свидетельство провала всей системы здравоохранения.

Я внимательно просмотрел статью. Действительно, автор мастерски использовал эти приемы, создавая впечатление, что российская медицина находится в катастрофическом состоянии. При этом формально придраться было не к чему – все факты верны, все цитаты реальны.

– Кто автор? – спросил я, чувствуя смутное беспокойство.

Денис кликнул на имя в шапке статьи, и система выдала досье: «Антон Белов, 33 года, журналист-расследователь…»

Я замер. Антон. Мой брат. Значит, вот чем он занимается.

– Что-то не так? – Марина заметила мою реакцию.

– Нет, все в порядке, – я быстро взял себя в руки. – Просто удивлен точностью системы. Этот материал действительно можно классифицировать как манипулятивный.

Я старался говорить ровным голосом, но внутри нарастало беспокойство. Конечно, я знал, что Антон продолжает заниматься журналистскими расследованиями. Но видеть его статью в качестве примера «деструктивного контента», который наша система будет блокировать… это было неожиданно личным.

– Давайте проверим еще несколько примеров, – предложил я, стараясь переключить внимание.

Следующие два часа мы анализировали работу алгоритма, выявляя сильные и слабые стороны. Система демонстрировала впечатляющую точность, особенно для первой версии. Но были и проблемы: некоторые безобидные шутки распознавались как сарказм с политическим подтекстом, а литературные тексты с метафорами иногда классифицировались как закодированные призывы.

– Нам нужно доработать модуль контекстуального анализа, – подвел итог Денис. – И расширить обучающую выборку. Но в целом – система работает.

– Когда мы сможем перейти к тестированию на реальном потоке данных? – спросил я.

– Через неделю, может быть раньше, – ответил Денис. – Нам нужно настроить интеграцию с источниками контента, оптимизировать алгоритмы для работы с большими объемами и усилить безопасность.

– Хорошо, – кивнул я. – Значит, через неделю мы увидим «Чистоту» в действии.

После совещания я вернулся в свой кабинет и закрыл дверь. Достал телефон и набрал номер Антона. Гудки шли долго, и я уже думал, что он не ответит, когда наконец услышал его голос.

– Вадим? – в его тоне звучало удивление. – Ты наконец решил перезвонить?

– Привет, Антон, – я старался говорить непринужденно. – Да, извини, был очень занят. Как ты?

– Нормально, – он помедлил. – Учитывая, что ты игнорировал мои звонки месяц, должно быть что-то важное заставило тебя набрать мой номер?

– Просто соскучился по младшему брату, – солгал я. – Может, встретимся, поужинаем вместе?

Теперь настала его очередь удивляться.

– Серьезно? Ты, мистер Большая Шишка из Минцифры, хочешь встретиться с журналистом-оппозиционером? Не боишься запятнать репутацию?

– Перестань, Антон. Ты мой брат, независимо от наших политических разногласий.

Он хмыкнул.

– Ладно, давай встретимся. Когда у тебя есть время?

– Как насчет завтрашнего вечера? – предложил я. – Часов в восемь?

– Подойдет. Место?

Я задумался. Нужно было выбрать что-то нейтральное, не слишком шикарное (Антон всегда морщился от моих «элитных» предпочтений), но и не слишком простое.

– «Северяне» на Тверской? – предложил я. – Там неплохая кухня и тихо.

– Договорились, – согласился он. – До завтра.

Когда я положил трубку, то понял, что нервничаю. Странное чувство для человека, который только что успешно презентовал революционную систему цензуры группе высокопоставленных чиновников. Но мысль о предстоящей встрече с Антоном вызывала больше беспокойства, чем любое рабочее совещание.

Что я скажу ему? Как объясню, что система, которую я создаю, будет блокировать его статьи? И зачем вообще я решил встретиться с ним именно сейчас?

Я не мог ответить на эти вопросы даже самому себе.

Остаток дня прошел в привычной рутине: совещания, отчеты, решение технических проблем. Вечером ко мне зашла Марина.

– Команда собирается отметить успешное тестирование в баре «Стрелка», – сказала она. – Присоединитесь?

Я колебался. С одной стороны, было бы правильно поддержать командный дух, особенно после такого прорыва. С другой – мне хотелось побыть одному, подумать о предстоящей встрече с братом.

– Да, конечно, – решил я наконец. – Небольшой праздник нам не помешает.

Бар «Стрелка» в этот вечер был заполнен типичной московской публикой: бизнесмены среднего звена, креативщики из модных агентств, молодые чиновники, старательно изображающие светскую непринужденность. Наша группа из десяти человек заняла большой стол на веранде с видом на Москву-реку.

Настроение было приподнятым. Даже обычно сдержанный Денис улыбался, явно довольный результатами тестирования. Я заказал шампанское для всех и произнес короткий тост:

– За успешный старт проекта «Чистота» и за команду, которая делает невозможное возможным!

Все с энтузиазмом поддержали тост. Начались разговоры, смех, шутки – обычное расслабление после напряженной работы. Я сидел между Мариной и одним из аналитиков, поддерживая легкую беседу и стараясь не думать о завтрашней встрече.

– Вадим? Вадим Белов? – услышал я вдруг знакомый голос.

Обернувшись, я увидел Кирилла Соловьева, своего бывшего однокурсника. Когда-то мы вместе начинали в «Ведомостях», но потом он ушел в «Дождь», а оттуда – в одно из последних независимых изданий.

– Кирилл, какая встреча, – я поднялся и пожал ему руку. – Как жизнь?

– Не жалуюсь, – он окинул взглядом наш стол. – Вижу, у тебя все отлично. Корпоративная вечеринка?

– Что-то вроде того, – уклончиво ответил я. – Отмечаем завершение важного этапа проекта.

– В Минцифры, я так понимаю? – он усмехнулся. – Слышал, ты теперь большая шишка в правительстве.

– Преувеличивают, – я пожал плечами. – Просто руководитель проекта.

– И что за проект, если не секрет?

– Боюсь, это как раз секрет, – я улыбнулся. – Закрытый государственный проект.

Кирилл хмыкнул.

– Ясно. Что-нибудь связанное с контролем интернета, полагаю? Это сейчас главная забота властей.

Я почувствовал, как напряглась сидящая рядом Марина. Весь стол притих, прислушиваясь к нашему разговору.

– Кирилл, ты же знаешь, что я не могу обсуждать рабочие вопросы, – я старался говорить дружелюбно. – Давай лучше о тебе. Как дела в вашем издании?

– Выживаем, – он пожал плечами. – Пока власти не закрыли нас окончательно. Хотя, судя по последним законодательным инициативам, это вопрос времени.

– Законы просто приводят медиасферу в соответствие с современными вызовами, – сказал я дипломатично. – Никто не стремится закрывать качественную журналистику.

– Серьезно, Вадим? – Кирилл посмотрел на меня с иронией. – Ты в это веришь? Или это официальная линия, которую ты обязан транслировать?

Я почувствовал, как внутри нарастает раздражение. Кирилл всегда умел задевать за живое.

– Я верю, что государство имеет право защищать информационное пространство от деструктивного влияния, – ответил я. – Как любое суверенное государство.

– «Деструктивное влияние», – он изобразил кавычки пальцами. – Красивый эвфемизм для любой критики власти, не находишь?

– Кирилл, – я начал терять терпение, – давай не будем превращать дружескую встречу в политические дебаты.

– А почему нет? – он не унимался. – Когда-то мы с тобой вместе боролись за свободу слова. Помнишь наши студенческие годы? Помнишь, как мы возмущались цензурой? А теперь ты создаешь ее сам.

– Времена меняются, – отрезал я. – И ситуация сложнее, чем черное и белое.

– Конечно, – он усмехнулся. – Всегда есть оттенки серого, особенно когда нужно оправдать хорошую зарплату и место в системе.

Марина кашлянула, давая понять, что разговор становится неприятным для всех присутствующих.

– Кирилл, был рад тебя видеть, – я решительно закончил беседу. – Удачи в твоих журналистских расследованиях.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

– И тебе удачи, Вадим. Надеюсь, ты сможешь спать по ночам.

Когда он ушел, за столом повисла неловкая тишина.

– Простите за это, – сказал я команде. – Старый знакомый, не разделяющий наших взглядов.

– Все в порядке, – отозвалась Марина. – В любом случае, нам пора переходить к десертам. Кто хочет тирамису?

Разговор постепенно вернулся в прежнее русло, но мое настроение было испорчено. Слова Кирилла задели меня сильнее, чем я хотел признать. «Надеюсь, ты сможешь спать по ночам» – эта фраза крутилась в голове, как заевшая пластинка.

Около одиннадцати я извинился и ушел, сославшись на ранее совещание завтра. На самом деле мне просто хотелось побыть одному.

Ночью мне снился отец. Он стоял у окна нашей старой квартиры в Измайлово и смотрел куда-то вдаль. Я подошел к нему, но он не повернулся.

– Папа, – позвал я.

– Вадим, – он продолжал смотреть в окно. – Знаешь, почему я никогда не вступал в партию?

– Потому что ты не верил в их идеологию?

– Нет, – он покачал головой. – Потому что я боялся, что однажды мне придется делать выбор между совестью и карьерой. И я не был уверен, что сделаю правильный выбор.

Он наконец повернулся ко мне, и я увидел, что его лицо – это мое лицо, только старше.

– А ты уверен, Вадим?

Я проснулся в холодном поту. Часы показывали 4:17 утра. Сон как рукой сняло. Я встал, налил себе воды и подошел к окну. Ночная Москва сияла огнями, безразличная к моральным дилеммам одного из миллионов своих жителей.

Я подумал о завтрашней встрече с Антоном. Что я скажу ему? Как объясню, что его статьи – именно то, что «Чистота» призвана уничтожить?

Может быть, я не буду ничего объяснять. Может быть, просто попробую наладить отношения с братом, не вдаваясь в детали нашей работы. В конце концов, «Чистота» все равно скоро начнет действовать, и никакие разговоры этого не изменят.

Но мысль о том, что именно мой проект будет блокировать статьи моего брата, вызывала странное чувство – смесь вины, тревоги и странного, извращенного гордости. Словно мы с Антоном продолжали наше вечное соперничество, только теперь на новом, государственном уровне.

Я вернулся в постель, но сон не шел. В голове крутились алгоритмы «Чистоты», лицо Кирилла, глаза отца из сна… Под утро я все-таки задремал, но проснулся с тяжелой головой и смутным чувством тревоги.

День был заполнен совещаниями и решением технических проблем. Денис сообщил, что нашел способ ускорить анализ контента на 30%, но для этого требовалось дополнительное оборудование. Я согласовал с финансовым отделом увеличение бюджета.

Марина представила уточненные критерии оценки контента, включая специальный раздел для выявления «манипулятивных нарративов» – именно тех текстов, которые формально не нарушают закон, но создают негативное восприятие действительности.

– По сути, мы создаем алгоритм для выявления качественной критической журналистики, – заметил один из аналитиков.

– Мы создаем алгоритм для выявления манипулятивных техник воздействия на общественное сознание, – поправила его Марина. – То, что эти техники часто используются в так называемой «качественной журналистике», лишь подтверждает необходимость нашей работы.

Я кивнул, соглашаясь с ней. Именно так мы все это и рационализировали – не как борьбу с инакомыслием, а как защиту от манипуляций. Удобная формулировка, позволяющая спать по ночам.

К семи часам вечера я закончил все дела и отправился в ресторан «Северяне». Антон уже ждал меня – сидел за угловым столиком с бокалом пива, просматривая что-то в телефоне.

Я на мгновение остановился у входа, разглядывая брата. Мы не виделись месяцев шесть, и я заметил, что он немного похудел, а в его темных волосах появилась ранняя седина. Он был одет просто, но со вкусом: джинсы, клетчатая рубашка, кожаная куртка. Никаких дорогих брендов, никакого показного лоска – полная противоположность моему стилю.

– Привет, – я подошел к столику и протянул руку.

Антон поднял глаза, слегка улыбнулся и пожал мою руку.

– Привет, Вадим. Решил все-таки вспомнить о существовании младшего брата?

– Извини за игнорирование, – я сел напротив. – Работа поглощает все время.

– Конечно, – он кивнул с легкой иронией. – Создание цифрового ГУЛАГа требует полной отдачи.

Я не поддался на провокацию.

– Давай не начинать вечер с политики, ладно? Как ты? Как мама?

– Я нормально, – он пожал плечами. – Работаю над новым расследованием. Мама по-прежнему в своей школе, жалуется на реформы образования и на то, что ты редко звонишь.

– Заеду к ней на выходных, – пообещал я. – Что за расследование?

Антон хитро улыбнулся.

– А вот это уже секрет. Но оно будет большим. Возможно, самым важным в моей карьере.

Я почувствовал укол беспокойства.

– Звучит интригующе. И опасно.

– Опасно для некоторых людей во власти – определенно, – он отпил пива. – Но это моя работа – раскапывать то, что пытаются скрыть.

Мы сделали заказ, и разговор на время перешел на более нейтральные темы: общие знакомые, воспоминания о детстве, новые фильмы и книги. Странно, но несмотря на все наши разногласия, мы все еще могли находить общий язык, когда дело не касалось политики.

После второго бокала вина я все же решился спросить:

– Антон, о чем ты хотел поговорить? Ты звонил мне несколько раз, писал, что это важно.

Он помедлил, словно решая, стоит ли поднимать эту тему.

– Я слышал о новом проекте в твоем ведомстве, – сказал он наконец. – Что-то связанное с «глубокой фильтрацией» интернет-контента. Мои источники говорят, что ты имеешь к этому прямое отношение.

Я постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

– Антон, ты же понимаешь, что я не могу обсуждать закрытые проекты.

– Значит, это правда, – он кивнул, словно я подтвердил его догадку. – Вадим, ты хоть понимаешь, что участвуешь в создании системы тотальной цензуры? Это уже не простая блокировка сайтов по IP. Это глубокий анализ контента, выявление «неправильных» мнений, автоматическая фильтрация всего, что не соответствует генеральной линии.

Я молчал, не подтверждая и не отрицая.

– Ты всегда был умным, – продолжил Антон. – Но когда ты успел стать таким… циничным? Ты же журналист, Вадим. Ты клялся служить правде.

– Я служу стабильности, – ответил я наконец. – И да, иногда для стабильности необходимо регулировать информационное пространство.

– «Регулировать информационное пространство», – повторил он с горечью. – Какой изящный эвфемизм для цензуры. Ты всегда был мастером слова.

– Послушай, – я наклонился к нему, – мир изменился. Информационные войны реальны. Дезинформация и манипуляции разрушают общество не хуже бомб. Кто-то должен с этим бороться.

– И этот «кто-то» решает, что является дезинформацией, а что – правдой? – Антон покачал головой. – Не вижу ничего опаснее.

– А я не вижу ничего опаснее информационного хаоса, – парировал я. – Посмотри, что происходит на Западе: фейки, раскол общества, управляемые извне протесты…

– И решение – построить цифровой ГУЛАГ? – Антон повысил голос, затем, спохватившись, продолжил тише: – Вадим, ты ведь понимаешь, что строишь цифровой ГУЛАГ?

Я вздрогнул от этой фразы – точно такой же, что прозвучала во сне.

– Нет, я создаю систему защиты информационного суверенитета, – ответил я ровным голосом. – И, кстати, никто не мешает писать правду. Просто без манипуляций и передергиваний.

– А кто определяет, где правда, а где «манипуляции»? – Антон горько усмехнулся. – Твой алгоритм? Или чиновники, которым не нравится, когда раскрывают их коррупционные схемы?

Я не ответил. Мы оба знали ответ.

– Антон, – я решил сменить тактику, – ты же понимаешь, что твои расследования тоже не абсолютно объективны? Ты выбираешь факты, которые поддерживают твою точку зрения, игнорируешь то, что ей противоречит. Это и есть манипуляция.

– Разница в том, что я не запрещаю никому публиковать опровержения или альтернативные точки зрения, – возразил он. – А ты создаешь систему, которая будет решать за людей, что им можно читать, а что – нет.

Мы замолчали. Официант принес наше блюда, но аппетит пропал у обоих.

– Знаешь, – сказал наконец Антон, – я хотел предупредить тебя. Мое новое расследование касается именно этого проекта. У меня есть информация от инсайдеров, документы, подтверждающие истинные цели этой системы.

Я почувствовал, как холодеет спина.

– Антон, ты играешь с огнем.

– Я делаю свою работу, – он пожал плечами. – Как журналист. Как человек, который еще помнит, что такое принципы.

– И что ты надеешься этим достичь? – спросил я. – Остановить проект? Это невозможно. Он имеет поддержку на самом верху.

– Я надеюсь, что люди узнают правду, – просто ответил он. – А дальше – будь что будет.

Мы доели в тишине. Когда официант принес счет, я настоял на том, чтобы заплатить.

– Спасибо за ужин, – сказал Антон, вставая. – И за то, что наконец нашел для меня время.

– Антон, – я тоже поднялся, – будь осторожен. Сейчас не лучшее время для громких разоблачений.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Это предупреждение от брата или от представителя власти?

– От брата, – ответил я. – Который беспокоится о тебе.

– Тогда спасибо, – он слегка улыбнулся. – Но я все равно опубликую материал. Кто-то должен говорить правду, даже если это опасно.

Мы вышли на улицу. Моя машина с водителем ждала у входа, Антон собирался ехать на метро.

– Береги себя, – сказал я, пожимая ему руку.

– И ты, – ответил он. – Надеюсь, мы еще увидимся до того, как твоя система заблокирует все мои статьи.

Он улыбнулся, но в глазах его была грусть. Потом повернулся и пошел в сторону метро, сутулясь и засунув руки в карманы.

Я смотрел ему вслед, чувствуя странную смесь эмоций: беспокойство за брата, раздражение от его упрямства, смутное чувство вины и… что-то еще, чему я не мог дать названия.

Может быть, это была зависть. Зависть к его способности жить в соответствии со своими принципами, не идя на компромиссы. Зависть к его внутренней свободе.

А может быть, это был страх. Страх того, что он прав, а я – нет.

Глава 4: Запуск

– Система готова к запуску, – Денис говорил нервно, его пальцы порхали над клавиатурой, внося последние корректировки в код. – Все модули протестированы, интеграция с каналами данных завершена, серверы работают в оптимальном режиме.

Мы находились в центре управления «Чистотой» – просторном помещении с рядами мониторов и огромным экраном на стене. Вся команда была в сборе: программисты, аналитики, лингвисты. В углу стоял Степнов с несколькими представителями из аппарата правительства.

– Запускаем в тестовом режиме на 10% интернет-трафика, – объявил я. – Если в течение часа не возникнет критических проблем, увеличим до 50%, а к концу дня выйдем на полную мощность.

Я посмотрел на часы: 9:00. Исторический момент для проекта «Чистота». Момент, когда наша система наконец начнет делать то, для чего была создана – фильтровать российский интернет от «деструктивного» контента.

– Запуск через три… два… один… – Денис нажал кнопку, и на экране появился поток данных, отражающий работу системы в реальном времени.

Мы затаили дыхание. Первые секунды ничего не происходило, только мигали индикаторы обработки данных. Затем на экране начали появляться первые результаты: заблокированные публикации, отфильтрованные комментарии, остановленные репосты.

– Система работает стабильно, – сообщил Денис через несколько минут. – Производительность в пределах расчетных параметров, ложных срабатываний минимум.

На большом экране появилась карта России, на которой в режиме реального времени отображались очаги «информационной активности». Красные точки обозначали места, где система обнаруживала и блокировала «деструктивный» контент. Москва, Санкт-Петербург и другие крупные города светились, как рождественские ёлки.

– Впечатляет, – произнес Степнов, подходя ближе. – Сколько блокировок за первые десять минут?

– Около трех тысяч, – ответила Марина, глядя на статистику. – В основном это репосты запрещенных материалов, комментарии с экстремистскими призывами и статьи с признаками «информационной агрессии».

– Что именно вы относите к «информационной агрессии»? – спросил один из чиновников.

– Материалы, содержащие искаженные факты, манипулятивные нарративы и скрытые призывы к дестабилизации, – объяснила Марина. – Например, вот эта статья, – она вывела на экран текст, подсвеченный алгоритмом. – Формально это аналитический материал о состоянии экономики, но система выявила целенаправленное использование негативно окрашенной лексики, одностороннюю подачу фактов и скрытые обобщения, создающие впечатление системного кризиса.

Чиновник кивнул, явно впечатленный.

– И вся эта аналитика происходит автоматически?

– Полностью автоматически, – подтвердил я. – Система самообучается, постоянно совершенствуя алгоритмы выявления манипуляций.

Час прошел без единого сбоя. Мы увеличили охват до 50% трафика, и система продолжила работать стабильно. К вечеру «Чистота» анализировала весь российский сегмент интернета, блокируя все, что не соответствовало заложенным в нее критериям «безопасного» контента.

– Статистика впечатляет, – сказал я, глядя на итоговые цифры дня. – За первые двенадцать часов система заблокировала более семидесяти тысяч единиц контента. Эффективность распознавания – 93%, ложноположительные срабатывания – менее 5%.

– Отличный результат, – Степнов довольно кивнул. – Подготовьте подробный отчет к завтрашнему дню. Руководство хочет видеть конкретные примеры предотвращенных информационных атак.

Когда все разошлись, мы с Мариной остались в центре управления, наблюдая за работой системы.

– Чувствуете себя демиургом? – спросила она с легкой улыбкой. – Создателем нового мира?

– Скорее архитектором, – ответил я. – Мы просто строим более упорядоченное информационное пространство.

– За счет исключения всего, что не соответствует заданным критериям, – заметила она.

– Именно так и работает любая система фильтрации, – пожал я плечами. – Google делает то же самое, только с другими критериями.

Она кивнула, не споря, но в ее глазах я заметил тень сомнения.

– Что-то не так? – спросил я.

– Все так, – она покачала головой. – Просто масштаб впечатляет. Мы действительно изменили российский интернет за один день.

Я подошел к экрану, где отображались примеры заблокированного контента. Это были статьи, посты, комментарии – все то, что система сочла потенциально опасным. Среди них я заметил несколько материалов от независимых изданий, известных своей критической позицией.

Внезапно мое внимание привлекла одна из статей. Я увеличил ее и почувствовал, как холодеет спина. Статья называлась «Цифровой ГУЛАГ: как государство готовится к тотальной цензуре интернета». Автор – Антон Белов.

Это была та самая статья, о которой говорил Антон. Его расследование о проекте «Чистота». И система уже пометила ее как «критически опасную», присвоив красный уровень угрозы.

– Что-то интересное? – Марина заметила мою реакцию.

– Нет, просто пример качественной работы системы, – я быстро свернул окно. – Уже поздно, вам не кажется? Пора бы отпраздновать успешный запуск.

Она улыбнулась.

– Вы предлагаете?

– Почему бы и нет? Мы заслужили небольшое торжество.

Я вызвал Дениса и еще нескольких ключевых членов команды, и мы отправились в ресторан «Белуга» – отметить историческое событие. За ужином я старался быть веселым и непринужденным, поднимал тосты за успех проекта и за «новую эру информационной безопасности». Но мысли мои постоянно возвращались к статье Антона.

Как он узнал детали проекта? Кто был его источником? И главное – насколько далеко он зашел в своем расследовании?

Около полуночи, распрощавшись с коллегами, я вернулся в пустой офис. Мне нужно было прочитать статью Антона полностью, понять, что именно он раскопал.

В центре управления я вошел в систему с максимальным уровнем доступа и нашел заблокированную статью. То, что я прочитал, заставило меня похолодеть.

Антон каким-то образом получил доступ к внутренним документам проекта. В статье приводились точные цитаты из технического задания, описывались принципы работы алгоритма, назывались имена ключевых разработчиков. Но самое страшное – он раскрыл истинные цели «Чистоты», которые никогда не озвучивались публично: создание системы тотального контроля над информацией, выявление и нейтрализация не только запрещенного контента, но и любой серьезной критики власти.

Статья заканчивалась словами: «Проект „Чистота" – это не защита от деструктивного влияния, как утверждают его создатели. Это инструмент построения цифрового тоталитаризма, подавления свободы слова и уничтожения последних островков независимой журналистики в России. И возглавляет этот проект человек, который когда-то сам был журналистом – Вадим Белов».

Я закрыл файл и откинулся в кресле, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Статья была уже заблокирована в российском сегменте интернета, но наверняка распространялась в Telegram-каналах и на зарубежных ресурсах. Более того, теперь Антон был в опасности. Раскрытие секретной информации о проекте такого уровня могло привести к серьезным последствиям.

Я достал телефон и набрал номер брата. Гудки шли, но он не отвечал. Я отправил сообщение: «Антон, нам нужно срочно поговорить. Это очень важно». Ответа не последовало.

Утром меня вызвал Степнов. Он выглядел мрачнее тучи.

– Видел статью? – спросил он без предисловий, как только я вошел в его кабинет.

– Да, – я кивнул. – Система заблокировала ее в течение часа после публикации.

– Но копии уже гуляют по Телеграму и зарубежным сайтам, – он ударил кулаком по столу. – Кто слил информацию?

– Я уже начал внутреннее расследование, – ответил я. – Доступ к полной информации о проекте имел ограниченный круг лиц.

– Нужно найти источник утечки и нейтрализовать его, – Степнов говорил спокойно, но в его голосе слышалась сталь. – И автора этой статьи тоже.

– Антон Белов, – я произнес имя брата с деланным безразличием. – Журналист-расследователь из издания «Открытые медиа».

– Знакомая фамилия, – Степнов прищурился. – Не родственник ли?

– Младший брат, – я не видел смысла скрывать очевидное. – Мы не общаемся последние годы из-за разных политических взглядов.

Степнов смотрел на меня оценивающе.

– Это… усложняет ситуацию.

– Никак не влияет на мою работу, – твердо сказал я. – Я полностью контролирую ситуацию.

– Хорошо, – он кивнул. – Я жду результатов расследования утечки. И, Вадим, – он понизил голос, – в такие моменты проверяется лояльность. Надеюсь, ты понимаешь, что личные связи не должны влиять на выполнение долга.

– Разумеется, Игорь Валентинович.

Выйдя от Степнова, я сразу же отправился в центр управления. Марина уже была там, анализируя статистику блокировок за ночь.

– Как успехи? – спросил я, стараясь говорить непринужденно.

– Система работает стабильно, – ответила она. – За ночь заблокировано еще около пятнадцати тысяч единиц контента. В основном это репосты и обсуждения той самой статьи о «Чистоте».

– Статья получила резонанс?

– Значительный, – она кивнула. – Особенно в либеральных кругах. Ее перевели на английский, некоторые западные издания уже опубликовали выдержки.

Я внутренне выругался. Ситуация становилась все хуже.

– Нам нужно найти источник утечки, – сказал я. – Кто-то из команды передал информацию журналисту.

– Или произошел взлом, – предположила Марина. – Наша внутренняя сеть считается защищенной, но абсолютной безопасности не существует.

– Проверьте все логи доступа к документации проекта за последний месяц, – распорядился я. – Мне нужен полный отчет о любых подозрительных действиях.

Весь день я провел в напряженной работе, координируя расследование утечки и одновременно поддерживая нормальное функционирование «Чистоты». Система продолжала блокировать контент, связанный со статьей Антона, но как мы и опасались, информация уже распространилась слишком широко.

Вечером я наконец получил сообщение от Антона: «У меня все в порядке. Не пытайся меня найти. То, что я сделал, было необходимо. Люди должны знать правду».

Я испытал смешанные чувства: облегчение от того, что с ним все в порядке, и раздражение от его упрямства. Неужели он не понимает, в какую опасную игру ввязался?

На следующий день меня снова вызвал Степнов. На этот раз в его кабинете присутствовал еще один человек – немолодой мужчина в строгом костюме с невыразительным лицом.

– Вадим, это полковник Климов из управления «К», – представил его Степнов. – Он курирует расследование утечки информации о проекте «Чистота».

Я пожал руку полковнику, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

– Мы установили местонахождение автора статьи, – сообщил Климов. – Он скрывается в квартире своей знакомой в районе Марьино. Сегодня будет проведена операция по его задержанию.

Я почувствовал, как сердце ускоряет ритм.

– На каком основании? – спросил я, стараясь говорить спокойно.

– Разглашение государственной тайны, – ответил Климов. – Материалы о проекте «Чистота» имеют соответствующий гриф.

– И какие меры пресечения предполагаются?

– Это будет решать следователь, – уклончиво ответил полковник. – Но учитывая тяжесть преступления, скорее всего, арест с содержанием в СИЗО на время следствия.

Я знал, что это означает. Антон мог провести в следственном изоляторе месяцы, даже годы, прежде чем дело дойдет до суда. А учитывая нынешнюю политическую ситуацию, приговор мог быть очень суровым.

– Я бы хотел присутствовать при задержании, – сказал я. – Как руководитель проекта и… как брат задержанного.

Степнов и Климов переглянулись.

– Не думаю, что это хорошая идея, – медленно произнес Степнов. – Учитывая конфликт интересов.

– Наоборот, – возразил я. – Мое присутствие может помочь избежать лишнего шума. Антон скорее пойдет на сотрудничество, если я буду там.

После короткого обсуждения они согласились. Операция была назначена на 18:00. У меня было несколько часов, чтобы решить, что делать.

Я вернулся в свой кабинет и закрыл дверь. Внутри бушевал настоящий шторм эмоций. Антон был моим братом, несмотря на все наши разногласия. Я не мог допустить, чтобы его отправили в тюрьму на годы за то, что он просто делал свою работу – рассказывал правду.

Но с другой стороны, его действия подвергали опасности проект, в который я вложил всего себя. Проект, который, несмотря на все моральные компромиссы, я считал необходимым для страны.

Что я должен был делать? Помочь арестовать собственного брата? Или предупредить его, рискуя своей карьерой и свободой?

Я вспомнил наш последний разговор в ресторане. «Кто-то должен говорить правду, даже если это опасно», – сказал тогда Антон. Возможно, он был прав. Возможно, истина была важнее стабильности.

Решение пришло внезапно, как вспышка света. Я достал телефон и набрал номер, который не использовал уже много лет – номер старого друга, работавшего в службе безопасности одной из IT-компаний.

– Алексей? Это Вадим Белов. Мне нужна твоя помощь. Это срочно и… неофициально.

Через час у меня был одноразовый телефон с защищенной связью. Я набрал номер Антона.

– Слушай внимательно и не перебивай, – сказал я, когда он ответил. – Сегодня в 18:00 к тебе придут с обыском и арестом. Уходи немедленно. Оставь телефон в квартире, возьми только самое необходимое. У тебя есть надежное место, где можно укрыться?

– Вадим? – голос Антона звучал удивленно. – Ты предупреждаешь меня?

– Да, черт возьми! И у нас мало времени. Есть куда идти?

– Есть один вариант, – после паузы ответил он. – Но я не один. Со мной Лика, моя… девушка. Она помогала с расследованием.

– Берите только самое необходимое и уходите. Немедленно!

– Спасибо, Вадим, – голос Антона дрогнул. – Я не думал, что ты…

– Потом поговорим, – оборвал я его. – Сейчас просто уходи.

Я отключился и уничтожил телефон, как меня научил Алексей. Затем вернулся к своим обычным делам, стараясь выглядеть как обычно.

В 17:30 за мной заехала машина, чтобы отвезти к месту операции. По дороге я думал о том, что только что сделал. Я предал свой проект, свою команду, свое руководство. Я поставил под удар свою карьеру и, возможно, свободу.

Но впервые за долгое время я чувствовал, что поступил правильно.

Как и ожидалось, квартира оказалась пустой. Антон и его девушка исчезли, оставив телефоны (умный ход, чтобы избежать отслеживания). Климов был в ярости, подозревая утечку информации об операции.

– Кто-то предупредил их, – говорил он, меряя шагами пустую комнату. – У нас крот.

Я изображал разочарование и гнев, но внутри чувствовал облегчение. Антон был в безопасности, по крайней мере пока.

Вечером Степнов вызвал меня в свой кабинет.

– Журналист сбежал, – сказал он без предисловий. – Это осложняет ситуацию.

– Мы найдем его, – уверенно заявил я. – Вопрос времени.

– Дело не только в нем, – Степнов барабанил пальцами по столу. – Его статья вызвала международный резонанс. Западные СМИ подхватили тему, правозащитники уже выступают с заявлениями о «подавлении свободы слова».

– Это временная шумиха, – я пожал плечами. – Скоро появятся новые скандалы, и про нас забудут.

– Возможно, – он кивнул. – Но руководство обеспокоено. Они хотят, чтобы ситуация была урегулирована максимально быстро и тихо.

– Что конкретно требуется от меня?

– Во-первых, найти и нейтрализовать источник утечки в команде проекта. Во-вторых, – он сделал паузу, – публично дистанцироваться от своего брата.

Я молчал, ожидая продолжения.

– Мы готовим заявление для прессы, – продолжил Степнов. – В нем вы осуждаете действия вашего брата, называете его публикацию клеветой и подтверждаете свою полную лояльность проекту «Чистота» и его целям.

– Вы хотите, чтобы я публично отрекся от брата? – я не скрывал удивления.

– Я хочу, чтобы вы продемонстрировали, что личные связи не влияют на вашу профессиональную позицию, – Степнов смотрел мне прямо в глаза. – Это не обсуждается, Вадим. Заявление будет опубликовано завтра.

Я кивнул, не доверяя своему голосу. Ситуация становилась все более абсурдной и неприятной.

Вернувшись домой, я налил себе двойной скотч и подошел к окну. Москва сияла огнями, как ни в чем не бывало. Для миллионов ее жителей сегодняшний день был обычным: работа, дом, семья, мелкие радости и огорчения. Никто из них не знал, что сегодня я совершил, возможно, самый важный выбор в своей жизни.

Я спас брата, предав все, во что, как мне казалось, верил последние годы.

И что самое странное – я не жалел об этом.

Может быть, где-то глубоко внутри я всегда знал, что Антон прав. Что «Чистота» – это не защита информационного суверенитета, а инструмент подавления свободы. Что мы создавали не фильтр, а намордник для общества.

Я допил виски и посмотрел на телефон. Ни звонков, ни сообщений от Антона. Это было разумно – он не должен был выходить на связь обычными способами. Но я надеялся, что он в безопасности.

Завтра мне предстояло сделать публичное заявление, в котором я назову родного брата лжецом и предателем. А потом вернуться к работе над проектом, который теперь вызывал у меня смешанные чувства.

Как долго я смогу играть эту роль? И что будет, когда маска соскользнет?

Я не знал ответов на эти вопросы. Но впервые за долгое время я чувствовал, что поступаю правильно. Что за всей шелухой карьерных амбиций и циничного прагматизма во мне осталось что-то человеческое.

Что-то, чем я мог гордиться.

Глава 5: Эффекты

Месяц после запуска «Чистоты» пролетел как один бесконечный день, наполненный отчетами, совещаниями и круглосуточным мониторингом системы. Сегодня я наконец завершил квартальный доклад для руководства – сорок восемь страниц графиков, диаграмм и цифр, доказывающих триумфальный успех проекта.

Я откинулся в кресле, глядя на итоговый слайд презентации. Цифры впечатляли даже меня, хотя я видел их каждый день:

– 437 629 единиц деструктивного контента заблокировано – Снижение негативных публикаций о власти на 78% – Уменьшение протестных настроений на 43% (по данным социологов) – Эффективность распознавания манипуляций – 94,7%

Красивые цифры. Убедительные цифры. Степнов будет доволен.

Но была и другая статистика, не вошедшая в официальный отчет. Статистика, которую я начал собирать в частном порядке две недели назад, когда заметил первые тревожные паттерны.

– 1 213 научных и образовательных материалов заблокировано из-за «сходства с деструктивной риторикой» – 347 литературных произведений попали под фильтр из-за «потенциально опасных метафор» – 2 864 журналистских расследования о коррупции классифицированы как «информационные атаки» – 94 культурных мероприятия отменены после маркировки анонсов как «содержащих скрытую пропаганду»

Эту статистику я держал при себе, не показывая даже Марине. Хотя подозревал, что она тоже замечает эти «побочные эффекты».

Был и еще один эффект, не отраженный ни в каких цифрах. Эффект, который я наблюдал, просто читая новости, просматривая социальные сети, слушая разговоры коллег. Российский интернет становился… стерильным. Предсказуемым. Безопасным и безжизненным одновременно.

Дискуссии утратили остроту, юмор стал беззубым, новости – одинаковыми во всех источниках. «Чистота» работала. Слишком хорошо работала.

Мой телефон завибрировал. Марина.

– Вадим Александрович, у нас проблема с алгоритмом культурной фильтрации. Система заблокировала анонс выставки в Третьяковке из-за названия «Обнаженное искусство: тело как протест».

Я вздохнул. Еще один «ложноположительный» результат, которых становилось все больше.

– Снимите блокировку вручную и добавьте в исключения. И посмотрите, что еще система заблокировала из культурной сферы.

– Уже работаем над этим. Еще примерно двадцать мероприятий под фильтром, включая студенческий спектакль по Маяковскому и фестиваль документального кино.

– Почему система считает их опасными?

– В основном из-за лексических паттернов. Слова «протест», «революция», «свобода», «борьба» в любом контексте вызывают повышенное внимание алгоритма. Плюс система научилась распознавать исторические аллюзии и метафоры, которые могут трактоваться двояко.

– Понятно. Скорректируйте культурный модуль, повысьте порог срабатывания.

– Сделаем. Кстати, ваш отчет для Степнова готов?

– Да, только закончил. Отправлю через час, хочу еще раз просмотреть.

– Удачи на презентации. Говорят, будет все руководство Министерства.

Я поблагодарил ее и отключился. Затем вернулся к отчету, но мысли упорно возвращались к проблеме «перегибов» системы.

Конечно, мы с самого начала знали, что будут ложные срабатывания. Любая система фильтрации имеет погрешность. Но дело было не только в технических ограничениях. Проблема крылась в самой концепции. Мы создали алгоритм, который оценивал потенциальное влияние контента на общественное мнение. И теперь этот алгоритм находил «угрозы» везде, даже там, где их не было.

Потому что когда ты создаешь молоток для забивания гвоздей, весь мир начинает казаться гвоздями.

Мой рабочий телефон зазвонил. Степнов.

– Вадим, отчет готов?

– Да, Игорь Валентинович. Отправляю прямо сейчас.

– Хорошо. Жду тебя завтра в десять в конференц-зале министерства. Будет министр и представители из администрации президента. Подготовь убедительную презентацию.

– Все будет на высшем уровне.

Он отключился без лишних слов. Типично для Степнова – никаких любезностей, только дело.

Я отправил отчет и решил, что на сегодня хватит. Время было уже позднее, почти девять вечера. Я собрал вещи и направился к лифту, когда меня догнала Марина.

– Уходите? Я думала, вы как обычно до ночи.

– Решил сделать себе поблажку, – улыбнулся я. – Завтра важная презентация.

– Да, слышала. Удачи.

Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. «Чистота» выматывала всех нас.

– Спасибо. Вы бы тоже шли домой, Марина. Система не рухнет без вашего присмотра на несколько часов.

– Еще немного поработаю. Хочу разобраться с этими ложными срабатываниями в культурной сфере. Меня это беспокоит.

Я внимательно посмотрел на нее.

– Только культурная сфера?

Она помедлила, словно решая, насколько откровенной может быть.

– Не только. Вы же видите отчеты, Вадим. Система блокирует все больше и больше контента, который сложно назвать «деструктивным» при всем желании. Научные статьи, исторические исследования, литературная критика…

– Ложные срабатывания неизбежны, – сказал я нейтральным тоном. – Мы корректируем алгоритмы.

– Дело не только в алгоритмах, – она понизила голос, хотя в коридоре никого не было. – Дело в самом подходе. Мы создали систему, которая по определению не может быть объективной, потому что критерии «деструктивности» субъективны и политически мотивированы.

Я молчал. Что я мог ей ответить? Что она права? Что я сам начинаю сомневаться в проекте, который еще недавно считал своим главным достижением?

– Простите, – она покачала головой. – Я не должна была этого говорить.

– Все в порядке, Марина. Я ценю вашу честность. И… разделяю ваши опасения. Но давайте обсудим это не здесь и не сейчас.

Она кивнула, и мы разошлись. Я сел в машину и направился домой, но по дороге передумал. Я вдруг понял, что хочу навестить мать. Мы не виделись с тех пор, как запустили «Чистоту», а это был уже месяц.

Мама жила в той же квартире в Измайлово, где мы с Антоном выросли. Небольшая трешка в типовой девятиэтажке – совсем другой мир по сравнению с моим стеклянным гнездом в небоскребе Сити. Я несколько раз предлагал ей помощь с переездом в более престижный район, но она всегда отказывалась. «Здесь все мои воспоминания, – говорила она. – Здесь ваш отец жил».

Я припарковался у дома и поднялся на шестой этаж. Позвонил. Через минуту дверь открылась, и на пороге появилась мама – маленькая, седеющая, с теплой улыбкой, которая всегда преображала ее уставшее лицо.

– Вадим! – она обняла меня. – Какой сюрприз! Почему не предупредил?

– Спонтанное решение, – я улыбнулся в ответ. – Соскучился.

Мы прошли на кухню – сердце любой постсоветской квартиры. Мама засуетилась, доставая из холодильника припасы.

– Голодный? Я борщ вчера варила, разогрею.

– Не откажусь.

Пока она хлопотала у плиты, я оглядывал знакомую до боли кухню. Те же обои (хотя новые, недавно поклеенные), тот же круглый стол, тот же старый телевизор на холодильнике. Здесь ничего не менялось десятилетиями, только техника становилась чуть современнее, да семейных фотографий на стене прибавлялось.

– Как Антон? – спросила мама, ставя передо мной тарелку с борщом. – Давно его не видела.

Я напрягся. Конечно, она не знала о нашем конфликте и о том, что Антон сейчас в бегах из-за своей статьи о «Чистоте».

– Занят работой, – ответил я уклончиво. – Как и всегда.

– Все со своими расследованиями? – она покачала головой. – Вечно он лезет, куда не следует. Как отец.

Я молча ел борщ, который был превосходен – никакие мишленовские рестораны не могли сравниться с маминой готовкой.

– Знаешь, я хотела тебе позвонить на днях, – продолжила она. – По телевизору говорили о каком-то важном проекте в интернете, который очищает его от вредной информации. Это не твоя работа?

Я едва не поперхнулся.

– Моя. Откуда ты знаешь?

– Так по всем каналам говорят! В «Вестях» сюжет был, и в ток-шоу обсуждали. Говорят, благодаря этой системе в интернете стало меньше всякой гадости. Я так горжусь тобой, сынок!

Я слабо улыбнулся. Похоже, государственные СМИ уже вовсю расхваливали «Чистоту», хотя официально проект все еще считался полусекретным.

– И что еще говорят?

– Что наконец-то государство взялось за порядок в этом интернете. А то развелось там всяких… – она понизила голос, словно кто-то мог подслушать, – …пятых колонн и предателей. Все им не так, все критикуют. А потом еще удивляются, что их за американские деньги считают.

Я внимательно посмотрел на мать. Она всегда была разумной, критически мыслящей женщиной. Учительница литературы, которая привила нам с братом любовь к Пушкину, Достоевскому, Солженицыну. Женщина, которая поддерживала отца, когда его преследовали за «антисоветские настроения» в поздние годы СССР.

И вот теперь она повторяла пропагандистские штампы с таким убеждением, словно сама их придумала.

– Мам, но ведь критика бывает разной, – осторожно сказал я. – Иногда она обоснована и нужна для улучшения ситуации.

– Конечно, конечно, – она махнула рукой. – Конструктивная критика – это одно. А вот когда специально очерняют всё подряд, выискивают негатив – это совсем другое. Вот как Антон делает.

– Антон?

– Да, я читала его последние статьи. Всё у него плохо, всё прогнило, кругом коррупция и беззаконие. Неужели ничего хорошего не видит? И ладно бы просто писал, а то ведь ему за это из-за границы платят!

Я похолодел.

– С чего ты взяла?

– Так в передаче говорили. Показывали список журналистов, которые на иностранные гранты работают. И Антон там был.

Это была ложь. Чистой воды пропаганда. Антон всегда принципиально отказывался от иностранного финансирования, даже когда едва сводил концы с концами.

– Мама, ты не должна верить всему, что показывают по телевизору.

Она посмотрела на меня с легким раздражением.

– А чему я должна верить? Этим вашим интернетам, где каждый может писать что вздумается? Нет уж, я лучше нашим новостям поверю. У них хоть ответственность есть.

Я не стал спорить. Бесполезно. За последние годы телевизор сделал то, чего не смогли добиться ни советская пропаганда, ни экономические трудности 90-х: превратил мою мать из критически мыслящего интеллигента в послушного потребителя официальной точки зрения.

И самое страшное – теперь я сам создавал систему, которая усиливала этот эффект, распространяя его на интернет.

Мы поговорили еще немного о нейтральных темах: о ее здоровье, о соседях, о планах на дачный сезон. Потом я попрощался, пообещав заезжать чаще.

Дома я налил себе виски и сел у окна, глядя на ночную Москву. Разговор с матерью оставил неприятный осадок. Я вдруг подумал: а сколько еще таких же думающих, образованных людей превратились в послушных ретрансляторов пропаганды? И какую роль в этом играет «Чистота»?

Система, которую мы создали, делала именно то, для чего была предназначена: фильтровала информационное пространство, оставляя только «безопасный» контент. Но теперь я начинал понимать истинную цену этой безопасности.

Я достал телефон и открыл зашифрованный мессенджер, который использовал для связи с Антоном после его бегства. Брат не выходил на связь уже неделю, и это беспокоило меня. Я набрал короткое сообщение: «Как ты? Дай знать, что все в порядке».

Ответа не последовало. Я допил виски и пошел в спальню. Завтра предстоял важный день – презентация перед высшим руководством. Нужно было выспаться.

Но сон не шел. Я ворочался, мучимый противоречивыми мыслями. С одной стороны, «Чистота» работала именно так, как задумывалось. С другой – я все яснее видел, что мы создали монстра, пожирающего не только «деструктивный» контент, но и любую независимую мысль.

Когда я наконец задремал, мне приснился отец. Он сидел на кухне в нашей старой квартире, перед ним лежала стопка бумаг – его самиздатовские статьи, за которые его преследовали в 80-е.

– Зачем ты это делаешь, папа? – спрашивал я его во сне. – Ведь это опасно.

– Потому что правда важнее безопасности, – отвечал он, глядя мне прямо в глаза. – Потому что без правды нет свободы, а без свободы нет достоинства.

– Но тебя могут арестовать. Что будет с нами?

– Когда-нибудь вы поймете, – он грустно улыбался. – Когда вырастете, вы оба поймете, что есть вещи важнее комфорта и безопасности.

Я проснулся в холодном поту. Часы показывали 4:17 утра. Сон как рукой сняло. Я встал, налил себе воды и подошел к окну.

Отец умер десять лет назад, не дожив до нынешних времен. Может, оно и к лучшему. Он не увидел, как его старший сын стал архитектором цифровой цензуры. Той самой цензуры, против которой он боролся всю жизнь.

«Антон пошел по твоим стопам, папа, – подумал я. – А я… я стал тем, кого ты презирал».

Эта мысль была болезненной, но отрицать ее становилось все труднее.

На рассвете я вернулся в постель, но уснуть так и не смог. В голове крутились цифры из отчета, слова матери, образ отца из сна… И где-то на периферии сознания – растущее чувство, что я совершил огромную ошибку, создав «Чистоту».

В восемь утра я был уже в офисе, готовясь к презентации. Внешне я выглядел как обычно – безупречный костюм, уверенная осанка, спокойный взгляд. Никто бы не догадался о буре, бушевавшей внутри.

В десять часов я вошел в конференц-зал министерства, где меня ждала высокопоставленная аудитория: министр Громов, Степнов, представители администрации президента, руководители силовых ведомств. Все те, кто видел в «Чистоте» идеальный инструмент контроля над обществом.

Я начал презентацию, демонстрируя впечатляющие графики и диаграммы. Рассказывал об успехах системы в борьбе с «деструктивным контентом», о снижении протестных настроений, о «оздоровлении информационного пространства».

Аудитория внимала с одобрением. Особенно им понравился раздел о выявлении «скрытых манипуляций» – когда система блокировала формально нейтральные материалы, которые при детальном анализе оказывались критическими по отношению к власти.

– Это именно то, что нам нужно, – сказал министр, когда я закончил. – Не просто блокировка явных экстремистских призывов, а выявление более тонких форм информационной агрессии.

– Совершенно верно, Михаил Аркадьевич, – поддержал Степнов. – Проект «Чистота» революционен именно своей способностью видеть то, что скрыто между строк.

Я кивал и улыбался, играя роль успешного руководителя успешного проекта. Но внутри меня нарастало отвращение – к ним, к себе, ко всей этой системе, построенной на лжи и манипуляциях.

После презентации Степнов отвел меня в сторону.

– Отличная работа, Вадим. Руководство очень довольно. Но теперь нам нужно двигаться дальше. Расширять функционал системы.

– Расширять? – я постарался скрыть тревогу. – Каким образом?

– Об этом поговорим завтра. Приезжай ко мне в кабинет в девять. Есть интересные идеи по развитию проекта.

Я кивнул, не доверяя своему голосу. Что еще они хотели от «Чистоты»? Система уже превратила российский интернет в стерильное пространство, где царила только одобренная точка зрения. Куда дальше?

Вернувшись в офис, я вызвал Марину в свой кабинет.

– Завтра Степнов хочет обсудить расширение функционала системы, – сказал я без предисловий. – У вас есть информация, о чем речь?

Она покачала головой.

– Ничего конкретного. Но Денис говорил, что к нему обращались с вопросами о возможности превентивного анализа.

– Превентивного?

– Выявления потенциальных «нарушителей» до того, как они создадут «деструктивный» контент. На основе анализа их прошлой активности, социальных связей, поисковых запросов.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Это уже не цензура. Это…

– Превентивное подавление инакомыслия, – закончила она за меня. – Да, именно так.

Мы обменялись долгим взглядом. В ее глазах я увидел то же беспокойство, что испытывал сам.

– Что будем делать? – спросила она тихо.

– Пока ничего. Сначала выясним, что конкретно они хотят. Может, все не так страшно.

Но я уже знал, что будет именно так страшно. Или даже страшнее.

Вечером я снова проверил мессенджер. Антон наконец ответил: «Мы в порядке. Готовим новый материал. Береги себя».

Я с облегчением выдохнул. По крайней мере, брат в безопасности. Но надолго ли? Если «Чистота» получит функцию превентивного выявления «нежелательных элементов», никто не будет в безопасности.

Я понял, что стою на распутье. Дальше продолжать делать вид, что все идет по плану, что я верный солдат системы? Или начать действовать, пока не стало слишком поздно?

Решение еще не было принято, но впервые за долгое время я чувствовал, что просыпаюсь от морального летаргического сна, в котором пребывал последние годы.

И это пробуждение было болезненным.

ЧАСТЬ II: СИСТЕМА

Глава 6: Расширение

Кабинет Степнова напоминал музей советской роскоши: массивный стол красного дерева, кожаные кресла, портрет президента на стене, а рядом – старая фотография молодого Степнова в военной форме, пожимающего руку какому-то высокопоставленному чиновнику. Никакого современного минимализма, никаких модных дизайнерских решений – только демонстрация статуса и власти.

Я сидел напротив Степнова, слушая его новые идеи по развитию проекта «Чистота», и с каждым словом чувствовал, как внутри нарастает тревога.

– Фильтрация уже созданного контента – это хорошо, но недостаточно, – говорил Степнов, постукивая пальцами по столу. – Мы должны работать на опережение. Выявлять потенциальных создателей деструктивной информации до того, как они ее распространят.

– Как именно вы это представляете? – спросил я, стараясь говорить нейтральным тоном.

– Алгоритм предиктивного анализа, – Степнов подвинул ко мне папку с документами. – Система, оценивающая вероятность создания пользователем «нежелательного» контента на основе его прошлой активности, социальных связей, поисковых запросов.

Я открыл папку. Внутри была техническая спецификация новой версии «Чистоты», получившей кодовое название «Призма». Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: это уже не просто система цензуры. Это инструмент тотальной слежки.

– Это потребует доступа ко всем персональным данным пользователей, – заметил я. – Включая личную переписку, историю поисковых запросов, данные геолокации. Не говоря уже о юридических аспектах…

– Юридические аспекты не ваша забота, – отрезал Степнов. – Соответствующие поправки в законодательство уже готовятся. Что касается технической стороны – ваша команда справится?

Я помедлил. Что я должен был ответить? Что это невозможно? Что это аморально? Что это превратит Россию в цифровой ГУЛАГ, о котором предупреждал Антон?

– Технически это возможно, – сказал я наконец. – Но потребуются серьезные ресурсы. И время.

– Ресурсы будут, – Степнов кивнул. – Проект получил высший приоритет. Что касается времени – у вас есть три месяца на запуск первой версии.

– Три месяца? – я не скрывал удивления. – Для системы такой сложности это крайне сжатые сроки.

– Тем не менее, это срок, который установлен руководством, – в его голосе появились стальные нотки. – Вы справитесь, Вадим. У вас талантливая команда.

Я понял, что спорить бесполезно. Степнов уже все решил, и мое мнение его не интересовало.

– Хорошо. Мы начнем работу немедленно.

– Отлично, – он удовлетворенно кивнул. – Еще один момент. Среди приоритетных задач «Призмы» – выявление журналистов и блогеров, которые могут создавать материалы, подрывающие доверие к власти. Особенно тех, кто имеет связи с иностранными организациями.

– Как в случае с моим братом? – вырвалось у меня.

Степнов посмотрел на меня долгим взглядом.

– В том числе. Кстати, есть новости о его местонахождении?

– Нет, – я покачал головой. – Никаких контактов с момента его исчезновения.

Это была ложь, но Степнов, казалось, поверил.

– Жаль. Его случай был бы хорошим учебным примером для системы. Но ничего, найдутся и другие примеры.

Мне стоило огромных усилий сохранить невозмутимое выражение лица. Степнов говорил о моем брате как о лабораторной крысе для своего эксперимента.

– Еще вопросы? – спросил Степнов, явно считая разговор оконченным.

– Нет, Игорь Валентинович. Все ясно.

– Тогда за работу. Жду еженедельных отчетов о прогрессе.

Я вышел из его кабинета с тяжелым чувством. «Призма» была не просто расширением «Чистоты» – это был качественно новый уровень контроля. Система, которая будет не только фильтровать информацию, но и определять, кому разрешено ее создавать.

В офисе я собрал ключевых членов команды: Марину, Дениса и еще нескольких специалистов. Рассказал о новой задаче, стараясь звучать нейтрально, как будто речь шла об обычном техническом проекте, а не о создании инструмента цифрового тоталитаризма.

– Технически это выполнимо, – сказал Денис, просмотрев спецификацию. – Но потребуется доступ к огромному количеству персональных данных. И вычислительные мощности на порядок выше, чем для «Чистоты».

– Это проблема? – спросил я.

– Нет, если бюджет соответствующий, – он пожал плечами. – Но есть этический аспект. Мы фактически создаем систему, которая будет решать, кто имеет право голоса, а кто нет.

Все посмотрели на меня, ожидая реакции. Я чувствовал их взгляды – вопросительные, обеспокоенные, может быть, даже осуждающие.

– Я понимаю ваши опасения, – сказал я наконец. – Но решение принято на самом высоком уровне. Наша задача – реализовать проект с максимальной эффективностью и… минимальными побочными эффектами.

– Какие могут быть «побочные эффекты» у системы, созданной для превентивного подавления свободы слова? – тихо спросила Марина.

Я не ответил. Что я мог сказать? Что сам испытываю все больше сомнений? Что начинаю понимать, что мы создаем чудовище?

– Давайте сосредоточимся на технических аспектах, – сказал я вместо этого. – Денис, подготовьте детальный план работ. Марина, вам нужно разработать критерии оценки потенциальной «деструктивности» пользователей. Остальные – изучите спецификацию и представьте свои предложения по реализации.

Команда разошлась, и я остался один в конференц-зале. Включил большой экран на стене и вывел на него текущую статистику работы «Чистоты». Цифры были впечатляющими: за последний месяц система заблокировала более миллиона единиц «деструктивного» контента.

Но что на самом деле скрывалось за этими цифрами? Сколько среди этого миллиона было действительно опасных материалов, а сколько – просто неудобных для власти мнений? Критических статей? Научных работ, не вписывающихся в официальную идеологию?

Я начал просматривать примеры заблокированного контента. Система хранила все в архиве, классифицируя по уровню «опасности».

Вот статья о коррупции в оборонной промышленности – блокировка по критерию «подрыв доверия к стратегическим отраслям».

Вот научная работа о демографическом кризисе – блокировка по критерию «распространение панических настроений».

Вот литературное произведение с антиутопическим сюжетом – блокировка по критерию «аллюзии на действующую власть».

И так далее, страница за страницей. Большинство материалов не содержали ничего противозаконного – только неудобные факты, критические мнения, альтернативные точки зрения.

И теперь мы собирались пойти дальше – создать систему, которая будет определять, кому вообще позволено высказываться публично.

Вечером ко мне в кабинет зашла Марина. Она выглядела встревоженной.

– Вадим, мы должны поговорить.

Я жестом пригласил ее сесть.

– Я просматривала спецификацию «Призмы», – начала она. – Там есть раздел о «превентивных мерах» против потенциальных создателей деструктивного контента. Вы читали его внимательно?

– Еще нет. А что там?

– Система будет не только выявлять таких людей, но и рекомендовать в отношении них «административные меры». От блокировки аккаунтов до… – она запнулась, – …инициирования проверок правоохранительными органами.

Я почувствовал, как внутри все холодеет.

– Вы уверены?

– Это прямо написано в документации. Страница 47, раздел «Механизмы реагирования».

Я открыл папку и нашел указанный раздел. Действительно, там черным по белому описывались меры против лиц, которых система определит как «потенциально опасных». От мягких, вроде «корректирующей беседы» и «предупреждения», до жестких – «административное преследование», «уголовное расследование», «принудительное лечение» (для случаев «информационно-психологической девиации»).

– Мы создаем не просто систему фильтрации, – тихо сказала Марина. – Мы создаем систему репрессий.

Я молчал. Что я мог возразить? Она была права.

– Вадим, я не могу участвовать в этом, – продолжила она. – Это… это неправильно. Это противоречит всему, во что я верю.

– Вы хотите уйти из проекта? – спросил я.

– Я не знаю, – она выглядела потерянной. – Уйду я или нет, «Призму» все равно создадут. Может быть, лучше остаться и попытаться… смягчить ее? Сделать менее радикальной?

Я понимал ее дилемму. Сам мучился тем же вопросом: что правильнее – уйти, умыв руки, или остаться и пытаться влиять на процесс изнутри?

– Я не могу решать за вас, Марина. Но я был бы рад, если бы вы остались. Мне нужны люди, которые понимают, что на кону.

Она долго смотрела на меня, словно пытаясь понять, что я на самом деле думаю.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Я останусь. Пока.

После ее ухода я долго сидел, глядя в окно на ночную Москву. Решение, которое я принял утром – играть роль лояльного исполнителя, одновременно саботируя проект изнутри – казалось все менее реалистичным. Степнов не дурак. Он заметит любые попытки замедлить или исказить разработку.

А если он заметит, последствия будут серьезными. Не только для меня, но и для всех, кто мне дорог. Включая Антона, которого до сих пор разыскивали.

Я достал телефон и написал брату в зашифрованном мессенджере: «Они готовят новую систему. Превентивное выявление „потенциально опасных" авторов. Будь предельно осторожен».

Ответ пришел через несколько минут: «Понял. Мы почти закончили новый материал. Он взорвет всю вашу конструкцию».

Я почувствовал одновременно гордость за брата и страх за него. Что он раскопал на этот раз? И как далеко власти готовы зайти, чтобы его остановить?

Домой я вернулся за полночь. Налил себе виски, выключил свет и сел у окна, глядя на город. Где-то там, среди миллионов огней, скрывался мой брат, готовящий новое разоблачение. Где-то там были тысячи людей, которые могли стать целями «Призмы» – системы, которую я помогал создавать.

Тяжесть этой мысли была невыносимой.

Я заснул в кресле у окна и снова увидел сон об отце. На этот раз он стоял на кухне нашей старой квартиры и смотрел на меня с грустью.

– История повторяется, Вадим, – сказал он. – Только теперь ты с другой стороны.

Я проснулся в холодном поту. Часы показывали 5:30 утра. Сон как рукой сняло.

Я принял душ, оделся и поехал в офис. Нужно было подготовиться к презентации проекта «Призма» перед расширенной командой. Сыграть роль уверенного руководителя, не выдав своих сомнений и страхов.

В офисе было пусто – слишком рано даже для самых рьяных трудоголиков. Я сел за компьютер и начал готовить презентацию. Слайды появлялись один за другим: цели проекта, технические требования, этапы реализации. Все выглядело профессионально, впечатляюще.

И совершенно чудовищно по своей сути.

Через час начали появляться первые сотрудники. Денис, как всегда, раньше других – он, кажется, вообще редко покидал офис.

– Доброе утро, – кивнул он мне. – Не ожидал вас увидеть так рано.

– Готовлюсь к презентации, – ответил я. – Как ваши успехи с архитектурой «Призмы»?

– Продвигаются, – он пожал плечами. – Технически это интересная задача. Этически… – он замолчал.

– Я знаю, – кивнул я. – Поверьте, я понимаю ваши сомнения.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Правда? Мне казалось, вы полностью поддерживаете проект.

– Вещи не всегда такие, какими кажутся, Денис.

Он помолчал, словно обдумывая мои слова.

– Вы знаете, что я раньше был хакером? – спросил он неожиданно. – До того, как начал работать «на светлой стороне»?

– Слышал что-то такое.

– Я взломал базу данных ФСБ, – сказал он тихо. – Они поймали меня и предложили выбор: тюрьма или работа на них. Я выбрал второе.

– Понимаю.

– Но я никогда не переставал быть хакером в душе, – продолжил он. – И знаете, в чем главный принцип хакерской этики? Информация должна быть свободной. А системы вроде «Призмы»… они противоречат этому принципу.

Я внимательно посмотрел на него. Денис никогда не казался мне идеалистом. Скорее техническим гением, которого интересуют только сложные задачи, а не их этические последствия.

– К чему вы клоните, Денис?

– Просто хочу, чтобы вы знали: если вам когда-нибудь понадобится… техническая помощь особого рода, вы можете на меня рассчитывать.

С этими словами он развернулся и ушел к своему рабочему месту, оставив меня в легком шоке от этого разговора.

Что он имел в виду? Предлагал помощь в саботаже проекта? Или это была проверка моей лояльности?

У меня не было времени разгадывать эту загадку. В десять утра началось совещание по «Призме». Я представил проект расширенной команде, объяснил новые требования и цели. Говорил уверенно, четко, словно полностью поддерживал эту идею.

После презентации посыпались вопросы. Большинство были техническими: о доступе к данным, о вычислительных мощностях, о методах анализа. Но некоторые затрагивали этическую сторону.

– Как система будет отличать критическое мышление от «деструктивных намерений»? – спросил один из аналитиков.

– На основе комплексного анализа активности пользователя, – ответил я заготовленной фразой. – Система учитывает контекст, тональность, исторические паттерны поведения.

– А если система ошибется? – продолжил он. – Если пометит обычного человека как «потенциально опасного»?

– Все решения системы будут проверяться операторами, – солгал я, зная, что при планируемых масштабах это невозможно. – Человеческий фактор остается ключевым.

Еще несколько вопросов, еще несколько уклончивых ответов. Я видел скептицизм в глазах некоторых членов команды, но большинство приняло проект как данность. Просто еще одна техническая задача, которую нужно решить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.