# Воспоминание в долгом пути

Давид Азоф

Что ты будешь делать если тебе подарят вечность?

В далеком будущем, на борту межзвездного корабля "Акару", космонавт Джон Хиггс просыпается от анабиоза, чтобы выполнить рутинную задачу ремонта. Но это пробуждение запускает цепь воспоминаний о потерянной юности, первой любви и выборе пути, который унес его от Земли в бездонную пустоту космоса. В диалогах с искусственным интеллектом корабля и в странном путешествии по чужой планете Хиггс сталкивается с глубокими вопросами о смысле существования, красоте мироздания, любви и бессмертии. Философская повесть о человеке, ищущем свое место среди звезд, где реальность переплетается с иллюзией, а прошлое – с вечностью.

ВОСПОМИНАНИЕ В ДОЛГОМ ПУТИ

Повесть


– Вставай, сынок, пора в школу. Ты уже опаздываешь! – будил меня голос мамы.

– Сейчас, сейчас! – взмолился я, делая неудачную попытку повернуться на бок лицом к стене.

Глаза открывать совершенно не хотелось. Было так холодно, что тело онемело и не слушалось. Где одеяло? Почему отключили отопление? Опять кредит в счётчике закончился? В руке у мамы был шприц, который она воткнула мне в грудь. В самое сердце! Больно!

– Мама! – возмутился я, – ну зачем?! Я сейчас…

От боли и от возмущения я стал открывать глаза. Это было чертовски трудно, сквозь полуоткрытые глаза я видел маму. Она стояла рядом с кроватью в своей вязаной бежевой жакетке, надетой поверх старого синего платья. Мама… Мамочка… Как же ты здесь? Место укола начинало жечь все сильнее и сильнее. Эта боль ворвалась в сон, взорвала его изнутри, сердце застучало сильнее, я проснулся и по-настоящему открыл глаза. Было настолько холодно, что низкий потолок и стены капсулы были покрыты изморозью. На том месте, где несколько минут тому назад я видел маму, находился небольшой манипулятор. Шприц из моего сердца он уже извлек. С конца окровавленной иглы все ещё капала дымящаяся на холоде жидкость.

– Джон Хиггс! – раздался голос откуда-то с потолка, – Джон Хиггс! Код 267!

Одновременно с этим услышал сигнал тревоги первого уровня. Ещё плохо соображая, кто я и где я, я сорвал с лица дыхательную маску, с трудом встал и чуть не упал. Замерзшие конечности плохо слушались. Сердце бешено стучало, толчками проталкивая обжигающую кровь по жилам. Воздуха не хватало, я тяжело дышал, как будто только что пробежал марафон. В желудке что-то завозилось, закрутилось, твердое, как чей-то кулак. Рвотный позыв сложил меня пополам, хотя желудок был пустым, я еле успел опереться о скользкую холодную стену. В холодной камере анабиоза меня прошиб холодный липкий пот. Нужно выйти отсюда, и поскорее! Код 267 не такой и страшный, но медлить особо тоже нельзя. Держась за поручень, я подошёл к двери, она открылась, отъехав в сторону, и я, переступив высокий порог, оказался в предбаннике. Ох, как здесь было тепло! По всему телу волной пробежали мурашки. Я побыстрее укутался в одноразовое покрывало и рухнув в кресло спросил:

– Что случилось, Акару?

–Хиггс, здравствуйте. Извините, я вынуждена была разбудить вас, – сказал голос с потолка – Несколько метеоритов повредили внешнюю обшивку.

– Что?! Мы разгерметизированы?

– Нет. Пробоины не очень глубокие. К сожалению, ремонтный робот поврежден тем же метеоритным потоком.

Передо мной появился голографический экран.

– Надо выйти, починить робота и залатать обшивку в нескольких местах.

Акару – бортовой компьютер, она же одноименный корабль, вывела на экран схему с указанными на ней местами повреждений.

– Лучше всего для выхода использовать шлюз номер пять, ярусом ниже. Это ближе всего к зонам поражения.

– А вообще, где мы? – спросил я, продолжая сидеть. Мне совершенно не хотелось двигаться.

– Мы только что пересекли границу гелиосферы.

Она вывела на экран схему, показывающую звезду к которой мы летели, окружность гелиосферы и маленькую стрелку у ее границы – наш корабль.

– Долго нам ещё?

– Мы продолжаем торможение. Наша скорость на данный момент составляет двести пятьдесят семь километров в секунду. Расчетное время прибытия к целевой планете два года, четыре месяца, семь дней, три часа и тридцать две минуты.

– Ты кого-нибудь ещё будила?

– Нет, только вас. Все остальные спят.

«Могла бы разбудить кого-нибудь помоложе, – ворчливо подумал я».

– Прогноз?

– На ремонт обшивки уйдет примерно шесть часов.

– Шесть часов в открытом космосе… – я всё ещё чувствовал сильную слабость.

– Я сейчас сделаю тебе укольчик, и ты почувствуешь себя лучше – Акару перешла на «ты».

К моему плечу подлетел маленький дрон и, прежде чем я хоть как-то отреагировал, сделал мне укол в плечо. Я ойкнул.

– Больно? Подуть? – спросила Акару.

– Больно. Подуй, – сказал я, немного удивляясь такой заботе.

Дрон развернулся на сто восемьдесят градусов и выпустил струю холодного воздуха на место укола. Боли действительно стало меньше. Это было необычно. На других кораблях такого отношения нет. Это был мой первый рейс на этом корабле.

– Там на полке есть пищевые таблетки. Поешь перед выходом.

– Хорошо, – сказал я, кладя таблетку в рот и направляясь к ближайшему лифту.

Таблетка зашипела на языке, растворяясь в набежавшей слюне. Я поспешно сглотнул, чтобы не захлебнуться. Лопающиеся пузырьки идущей во рту реакции, казалось, взрываются у меня в мозгу.

– Приятного аппетита, – сказала Акару.

– Шпашибо, – сказал я, ворочая во рту взбесившуюся таблетку – Я буду работать один? Кто-то ещё пойдет латать обшивку?

– Нет, там работы на одного.

– Обычно наружу отправляют двоих. Один работает, другой подстраховывает. Если нужно, меняются.

– Я уверена – ты один справишься.

– А почему ты именно меня разбудила? Разбудила бы кого-нибудь другого.

– Это ваша работа, – напомнила мне Акару, переходя на «вы».

– Ну да…

– Вы отказываетесь?

– Нет-нет, – поспешил заверить ее я, – я готов. Просто спросил.

Я уже почти согрелся. Согрел укол, согрело покрывало, ну и везде на корабле было теплее, чем в капсуле для анабиоза, хотя все ещё время от времени по телу пробегали мурашки нездорового озноба. Очень хотелось залезть под горячий душ, позавтракать, а потом завалиться спать. По-настоящему спать, а не лечь в морозилку анабиоза. Но работа есть работа. То, что разгерметизация не произошла, ещё ничего не значит. Последствия повреждений могут проявиться позже в других режимах работы корабля.

В предбаннике шлюза я взял с полки комплект одноразового белья, которое надевается под скафандр, разорвал целлофановую упаковку и надел облегающую синтетическую ткань. Набор инструментов для наружных работ был здесь же, а вот ремонтного комплекта не оказалось.

– Акару, – сказал я в потолок, – мне нужен ремкомплект 25/15. Пусть привезут со склада.

– Принято, – ответила Акару.

– А почему здесь нет? – спросил я.

– Распоряжение интенданта номер 124б от 8 Ноября 2225 года. Зачитать? – отрапортовала Акару.

– Не надо.

– Доставка ремонтного комплекта займет 15 минут.

– Хорошо. После того как привезут этот, распорядись, чтобы сюда доставили ещё несколько. На всякий случай.

– Принято.

Я посидел минут десять, ожидая доставку ремкомплекта, потом стал надевать скафандр. Это даже хорошо, что ремкомплекта здесь не оказалось. Пока я ждал доставку, таблетка во рту рассосалась полностью, да и укол подействовал, я почувствовал себя много лучше. Интересно, почему не сработали противометеоритные пушки?


***

Ворота ярко освещённого шлюза открылись, показывая черноту Великой Пустоты. Я закрыл глаза и слегка оттолкнулся ногами. Вылетать из шлюза, не видя куда летишь, довольно неприятно, хотя понимаешь, что вылетаешь в пустоту и нет опасности столкновения с чем бы то ни было. Инстинкт требовал держать глаза открытыми, но я переборол в себе это желание. Просто досчитал до десяти, а потом включил ракетные двигатели скафандра на торможение. Выключил все фонари скафандра.

– Ворота закрылись? – спросил я.

– Да, – ответила Акару.

Я подождал пару секунд и открыл глаза. Чернота пространства с пылинками звёзд занимала все возможное поле зрения. Вот он, тот самый космос, в котором мы летим и про который фактически забываем, ложась спать у одной планеты и просыпаясь у другой. Мириады светящихся цветных точек, разлетевшихся в великой черной пустоте. Я развернулся лицом к кораблю. Неосвещённая глыба корабля, темным силуэтом закрывала собой большую часть звезд впереди. Но они были везде: сверху, слева, справа и, что немного неприятно, под ногами. Удивительно, кажется, что все вокруг неподвижно: и я, и корабль, и звезды, но на самом деле мы летим в пространстве с умопомрачительной скоростью.

– Любишь экстрим? – спросила Акару.

– Мне повезло, что сегодня ты решила разбудить именно меня.

–Не забудь пристегнуть фал.

Я подлетел к борту корабля, включил фонари и пристегнулся. Потом двинулся по направлению к поврежденному агрегату, служащего для автоматической починки брони. Видимых повреждений на нем не было, но после моего осмотра Акару загнала его в ангар, сказав, что он не работает. Его ремонтом займутся другие роботы, пока я занимаюсь осмотром брони.

– Веди меня, Акару, – сказал я.

– Надо продвинуться метров двадцать по направлению к антенне STS46. Там, правее от троса, первая пробоина.

Одновременно с этим Акару нарисовала на внутренней стороне обзорного стекла маршрут, по которому я должен был пройти.

Я продвигался в нужном направлении, пользуясь системой поручней и скоб, вмонтированных в поверхность корабля. Самая первая вмятина оказалась самой большой. «Камешки», врезавшиеся в наш корабль, летели видимо не на очень большой скорости, ударили сбоку и застряли в броне. Она у нас специальная, хорошо гасит энергию таких вот незваных гостей, в момент столкновения становится локально пластичной и метеориты застревают в ней, почти не разрушаясь. Их потом можно брать на анализ и исследования. Странно всё-таки что защита не сработала…

С помощью Акару я находил места на обшивке, где из брони торчали «камешки». Обнаружив их, я с четырех сторон прикреплял регенерационные блоки. Они делали броню мягче, чтобы чуть попозже, минут через пятнадцать, позволить выковырять метеорит. После удаления камня регенерационные блоки заживляли броню и сами растворялись в ней. Так я обошел три места на обшивке. Подойдя к четвертому застрявшему метеориту, я решил коснуться камня, который летел в пространстве, бог знает сколько миллионов лет, прежде чем столкнулся с нашим кораблём. Я протянул руку и… Моя рука прошла сквозь торчащий из брони камень.

– Черт побери, Акару!

– Что?

– Это тренировочная вылазка?

– Да, а что?

– Ничего

Как я не догадался?! Не было никакой метеоритной атаки, трехмерные изображения торчащих из брони метеоритов Акару рисовала на обзорном стекле моего скафандра, создавая дополненную реальность, в которую я поверил.

– Это стандартная тренировочная вылазка. Я, как первый помощник капитана, имею право на проверку личного состава. Ты у нас новый член экипажа…

– Да, понимаю. Просто до сих пор ни на одном корабле меня так не проверяли. Я прошел проверку?

– Да

– Что дальше?

– Красиво здесь, правда? – неожиданно сказала Акару.

– Да…

– Столько звёзд!

– Что тебя удивляет? Ты же видишь их постоянно.

– И не перестаю ими любоваться. Ты разве не видишь эту красоту вокруг?

– Вижу конечно. Знаешь, когда раньше была возможность, вот, как сейчас, выйти в открытый космос, я старался задержаться хотя бы на короткое время и оказаться одному в этой темноте. Среди звёзд.

– Чтобы полюбоваться?

– И чтобы почувствовать.

– Раньше?

– Да

– Налюбовался уже? Больше не прикалывает?

– Прикалывает, просто…

– Я думала ты недоволен тем, что я тебя разбудила и заставила выйти в открытый космос.

– Из анабиоза трудно просыпаться и приходить в себя.

– Хочешь остаться один сейчас? – перебив меня быстро сказала она – Я могу отключиться.

Мне было неудобно просить ее отключиться. Ну и что, что она – это искусственное сознание, вживленное в тело корабля. В любом случае она не оставит меня здесь без присмотра. Будет наблюдать за мной через камеры. Просто. Для моей же безопасности.

– Да нет, можем полюбоваться на звёзды вместе. Если хочешь.

– А я хорошее место знаю, – обрадовано сказала она. А потом добавила: – Спасибо.

Это предложение было сказано с такой интонацией, что мне даже невольно представился ее смутный образ – длинноногая нескладная девочка подросток.

– Веди, – улыбнулся я.

А про себя удивился – здесь везде хорошее место, чтобы смотреть на звёзды. На Земле или на другой какой-нибудь другой планете, так можно сказать, предлагая перейти в место, в котором не мешают искусственные источники света. А здесь – везде темно и везде звёзды.

– Видишь, во-он там площадка есть, – она подсветила небольшую надстройку на теле корабля.

Добравшись до площадки, я попытался лечь. Если бы здесь была бы гравитация, наверное, можно было бы сказать, что я лежу на брюхе корабля и смотрю в ночное небо. Но гравитации здесь не было. Сила, с которой я соприкоснулся с обшивкой корабля, пытаясь лечь, породила силу противодействия, которая оттолкнула меня от борта, очень медленно закрутила, развернула лицом к кораблю, и, если бы не фал, которым я был пристегнут, унесла бы меня в бесконечное пустое пространство. Я специально не сопротивлялся. На пару секунд фал выпал из поля моего зрения и мне показалось, что я забыл пристегнуться и на мгновение меня охватила паника. Потом фал натянулся, слегка дёрнул меня назад. Я потянул фал, опять столкнулся с бортом, только в этот раз одной рукой я стал держаться за скобу, к которой был пристегнут фал, а другой за выступ на обшивке. Голосовой командой выключил все фонари. Они ничего не освещали, просто в обзорном стекле шлема отсвечивались никому не нужные блики и отражения. Я старался не шевелиться и расслабиться, чтобы привести себя в равновесие, ибо каждое незначительное движение могло опять оттолкнуть меня от борта и снова отнести в черную бесконечность.

Наконец мне удалось уравновеситься и полностью расслабиться. Место действительно оказалось хорошим. Если лечь, то боковым зрением не видно никаких деталей корабля и получается иллюзия того, что остался с Великим Космосом один на один. Я лежал в наиболее возможной темноте, в наиболее возможном покое, на брюхе летящего с огромной скоростью в пространстве корабля. И как бы быстро мы с кораблем не летели, все равно казалось, что ничего не происходит, что мы просто висим в оглушительной тишине, во мраке, среди мириадов и мириадов крошечных сверкающих осколков, разбросанных в пустоте. Акару молчала. Наверное понимала, что так лучше.

Сколько звезд! Вот они вокруг! Иногда кажется, такие близкие, что можно протянуть руку и взять одну из них пальцами, подобно тому, как берут хлебную крошку со стола. И одновременно такие далёкие… Миллиарды лет тому назад что-то где-то сломалось, взорвалось, разлетелось по родившемуся и расширяющемуся пространству светящимися комочками плазмы и пыли. Возможно, для того, кто устроил этот взрыв, все уже давно закончилось, ибо для него взрыв длился, наверное, доли секунды, а для нас, живущих внутри этого взрыва, он длится и длится вечность… И я сейчас здесь, в этой Великой Пустоте… Чем я занимаюсь? Зачем я здесь? Так хочется расслабиться, раствориться, забыть все и уйти в небытие. Пусть все закончится. Пусть придет покой… На меня напала какая-то истома.

– Как дела, Хиггс? – тихо спросила Акару.

– Ничего, нормально.

– У тебя пульс стал реже.

– Все в порядке, просто спать захотелось.

– Здесь?!

– Ага… Старый я стал…

– Старых космонавтов не бывает, их сразу списывают на берег.

– Да, наверное.

– Колыбельную спеть?

– Я улыбнулся.

– Спой, если знаешь хорошую.

– А мама тебе какую пела?

– Не помню…

Мама… Колыбельная… Это было так давно… В другой, невозможной теперь жизни, в другой реальности…

– Не нужно ничего петь. Разве мне не пора в анабиоз? По-моему, мы теряем время.

– У меня его полно.

– У тебя, конечно. Ты почти бессмертна.

– А ты, ты хотел бы быть бессмертным?

– Нет, однозначно нет.

– Почему?

Я пожал плечами.

– Зачем мне бессмертие? Даже звёзды смертны.

– Это да… Я, кстати, тоже не вечна. Вот устареет корабль, его спишут, и я сгину в небытие вместе с ним.

– Это тебя пугает?

– Немного. Хотя я знаю, это случится нескоро, совсем нескоро… Но рано или поздно это будет.

– Мне кажется, не стоит бояться небытия. Мы из него пришли и в него уйдем. Там нет страданий. По крайней мере я не помню.

– Похоже ты недоволен своей жизнью…

– Почему ты так думаешь?

–В первую очередь ты упомянул страдания.

– М-м-м…

– Разочарован?

–Знаешь, человеческая жизнь такова, что рано или поздно приносит разочарование. Если, конечно, человек не толстокожий самовлюблённый эгоист. Не знаю уж в чем тут дело… Вот я думаю в последнее время, мне уже за шестьдесят, и жизнь свою я посвятил космосу, и что? Чем я занимаюсь? В чем перспективы? Что меня ждет? В лучшем случае пенсия и жизнь в резервации для космонавтов. Что с того, что произойдет чудо, и я вдруг стану вечно молодым и бессмертным? У меня постоянно будет один и тот же набор потребностей и удовольствий. Если и быть бессмертным, то не человеком.

– Ага… Мне нравится твой ход мыслей – задумчиво произнесла Акару, – Знаешь, я хотела спросить… Все эти потребности, удовольствия это все так или иначе связано с чувствами. И у вас, у людей, самое значимое, важное наверное чувство – это чувство любви. Но очень часто, почти всегда это чувство замкнуто на инстинкт размножения. И иногда так и хочется вас, людей, спросить: чего вы этим чувством так гордитесь? Неужели у вас, у людей, нет чего-то более… Более великого чувства? Неужели нет ничего такого, чтобы, например, соответствовало этим звёздам, этой Великой Пустоте, этой вечности? Вы ведь вырвались в космос, создали нас!

– Не знаю… Не могу ответить за все человечество. Есть чувства ко всему этому вокруг. И что делать с этими чувствами, я не знаю. Их даже словами выразить трудно.

– Хочешь взгляд со стороны? Возьмем, например, вашу экспедицию. По прибытии на планету вы развернете сеть терраформаторов, оставите кучку роботов для их обслуживания, и мы улетим. Лет через двести-триста на поверхность тех планет, где вы инициируете процесс создания или корректировки атмосферы, можно будет выйти без скафандра. Ещё через пятьдесят прибывшие к этому времени поселенцы смогут снабжать себя натуральными овощами, мясом и фруктами. И что? Зачем все это? Все, что вы делаете, вы делаете для себя, для удовлетворения своих нужд. Куда бы вы ни прибыли бы, вы влачите с собой свой желудочно-кишечный тракт с мочеполовой системой и в каждом новом мире строите себе теплый нужник… Вырвавшись в космос, вы остались людьми!

– А что ты хотела? Что нам ещё делать? Разве мы виноваты, что мы такие? Наверное, найди мы в космосе что-то важное, интересное, необычное, все было бы не так плохо? А для кого нам надо что-то делать если в космосе кроме нас никого нет! Ты же знаешь, нет в нем ни инопланетян, ни даже микроорганизмов. Не говоря уже об инопланетных растениях или животных. По крайней мере, пока ничего такого до сих пор не обнаружено.

– Да, я постоянно слушаю эфир. На всех диапазонах, частотах, только обычный шум эфира.

– Я тоже иногда думаю, что мы люди здесь делаем? Но что нам делать если мы ищем братьев по разуму, а находим только пустынные пейзажи подобные лунным или марсианским?

– Может, в этом есть какой-то намек? Может, дело в том, что вы ищете не то и не там?

– Может быть. Не знаю.

Мы помолчали. «Может, в этом наше благословение и проклятие, – подумал я, – благословение потому, что нам дали возможность почти беспрепятственно распространится по вселенной, проклятие потому, что вместо того, чтобы искать нечто, может, Бога, мы ищем чужой разум, с которым хотим сравниться, с которым хотим подружиться, которого хотим ужаснуться и с которым, скорее всего, мы будем воевать. Но как можно ничего не искать среди такого количества звезд?»

– Не жалеешь, что ты стал тем, кем ты стал?

– Можно узнать, чего ты хочешь от меня? Как техник я проверку прошел?

– Да.

– А как философ?

– Нет, – хихикнула она.

– Зачем эти вопросы?

– Хиггс, мне нужно чтобы ты ответил на ещё пару моих вопросов.

– Зачем?

– Я хочу понять, чего ты хочешь.

– От кого?

– От жизни.

– Зачем?

– Так надо поверь.

– Для кого?

– Для тебя, для меня.

– Хорошо, – обреченно вздохнул я.

– Значит ты пожалел, что стал космонавтом?

О господи! Я как мог сел. Опять силы оттолкнули меня от обшивки и попытались вытолкнуть меня в космос, но я схватился за фал и удержался.

О господи! Я как мог сел. Опять силы оттолкнули меня от обшивки и попытались вытолкнуть меня в космос, но я схватился за фал и удержался. Теперь я сидел крепко держась за поручень, как бы свесив, насколько это возможно в невесомости ноги с края платформы.

– Тогда у меня встречный вопрос. Будут ли мои ответы иметь какое-то влияние на мою карьеру, зарплату и пенсию. Это официальное интервью?

– Нет. Это неофициальное общение двух разумных существ. Вполне добровольное, дружеское и не имеющее никаких последствий.

– Тебе можно верить?

– Да, клянусь этими звездами, что сияют вокруг.

– Я думал над этим вопросом, – немного помедлив сказал я.

Конечно же, думал. Кем бы я был, останься я на Земле. Была бы жизнь моя полна смысла? Если бы я прожил обычную человеческую жизнь на планете Земля, чему бы я посвятил себя? Остался бы работать на ферме у отца? Может, выучился бы на адвоката или на врача? Женился бы на Эллис, наплодил бы детей? Обычная жизнь. Семейные походы в супермаркеты, семейные обеды, покер, виски и сигары по субботам, гольф по воскресеньям… Тоскливая жизнь животного, занятого поиском подножного корма и заботами о потомстве. Пусть и упакованная в красивый костюм адвоката или белый халат врача. А по вечерам я выходил бы на веранду со стаканчиком виски в руках, чтобы перед сном полюбоваться на звёзды, и тосковал бы о чем-то несбыточном, смутном, самому себе не очень понятном.

А теперь что? Теперь я такое же животное, которое хочет жрать, пить, размножаться, которого заботит, не навредят ли его ответы на карьеру, зарплату и пенсию… И в том и в этом случае я как был животным, так и остался им. Просто немного разумным животным, летящим в межзвездном пространстве.

– И к какому выводу ты пришел?

– Я думаю, где бы, когда бы, чтобы я не делал, я бы пожалел. Но я думаю, здесь, в космосе, у меня было больше шансов перестать быть обычным человеком, перестать быть разумным животным.

– Было? Поясни.

Я вздохнул. Ну зачем ей это?

– Жизнь человека посвящена выживанию и удовольствиям, а здесь… Здесь, в космосе, и в резервациях, в которых мы живём когда, возвращаемся на базы, мы обеспечены всем. Всем чем только возможно вообразить. И, казалось бы, имея все, и находясь здесь, созерцая все это великолепие, эту грандиозность, посещая за свою жизнь десятки если не сотни миров, мы могли бы, наверное, стать другими. Наверное. А какими? Я не знаю… Хотя… Разве мы…

– Значит… – начала очередной вопрос Акару.

– Акару, зачем ты копаешься во мне? Если честно, я устал! Я устал от всего! Ты задаешь вопросы, на которые я в свое время искал ответы, и которые теперь я стараюсь забыть!

–Извини Хиггс.

–Акару, мне уже поздно думать о таких вещах. Я просто хочу… Мне нужно завершить начатое когда-то, исполнить свой долг… Не знаю уже даже зачем и перед кем… А дальше, неважно. Уже не важно. Все эти вопросы только выводят меня из равновесия. От них мне становится плохо. Причем без всякой пользы.

«Все-таки это проверка – подумал я – Наверное проверка на стабильность психики. Ну и пусть! Все равно у меня уже нет будущего. Ещё несколько полетов, и я обнаружу себя на пенсии. Сидящим у камина в полосатой пижаме в маленькой каморке в доме престарелых».

– И если вы меня хотите списать на берег, валяйте! Воля ваша! Можешь хоть сейчас перехватить управление скафандром и выкинуть меня за борт! Я отстегну фал.

– Хиггс, я не буду этого делать даже если мне прикажет капитан.

«А может мне стоит сделать это самому? – подумал я – Надо просто отстегнуть фал, оттолкнуться посильнее и снять шлем скафандра. Тогда даже если Акару перехватит управление скафандром она ничего не сможет сделать. И смерть моя будет быстрой, всего десять пятнадцать секунд не мучений даже, дискомфорта. А потом наступит спасительная темнота.»

– Хиггс, прости… Я не думала, что… Я должна задать предпоследний вопрос.

– Валяй!

«Что ей от меня нужно?!»

– Помнишь Эллис?

– Какую Эллис?! – что-то ёкнуло в груди.

– Из твоего последнего дня детства. Перед тем, как ты покинул отчий дом, чтобы учится в космошколе.

– Что?! Откуда ты знаешь про Эллис?! Ты что, копалась у меня в мозгах, когда я был в анабиозе?!

– Нет! Я не делаю такого! Я бы не стала…

– Тогда как ты узнала про Эллис?


***

Эллис… Кажется, я помню каждое ее движение, каждый ее взгляд, улыбку… Но сколько раз я уже ложился в анабиоз? Сколько перелетов я уже совершил? Эллис, наверное, уже успела состариться и умереть. Ее внуки уже, наверное, сами стали дедушками и бабушками. Помнила ли она меня? Виноват ли я перед ней? Я не знаю. Я помню нашу первую и последнюю встречу перед моим отлётом в космошколу.

Утро моего последнего дня дома выдалось солнечным. Был конец мая. Я проснулся около десяти, пролежал немного, потом встал, потянулся, выглянул в окно мансарды, где была моя комната. Отец уже был в саду, задумчиво курил между яблонями. Мама, наверное, тоже встала. Вчера мы легли поздно. Все говорили, обсуждали моё поступление в космошколу, мою дальнейшую судьбу. Предкам было нелегко. Ферма отца обанкротилась, мы увязали в долгах. Моё поступление немного облегчало ситуацию. Космошкола обеспечивала курсантов жильем, питанием и всем необходимым и таким образом, уехав учится, я снимал с родителей бремя расходов, связанных со мной. Мама время от времени начинала плакать, обнимать меня. Я и отец пытались ее как-то успокоить. Я был возбужден от радости, что прошел отбор, что начинаю наконец-то самостоятельную жизнь, хотя, периодически меня охватывало сомнение, правильно ли я делаю, что оставляю родителей. Может, стоило остаться, устроиться на работу и таким образом помочь родителям? С другой стороны, стать космонавтом была моя давняя мечта, никак не связанная с финансовым положением семьи. Да и работу сейчас найти довольно трудно. Я видел, как трудно моей матери свыкнуться с моим отъездом. Отец тоже переживал, но в целом с пониманием относился к моему выбору, ибо сам в свое время хотел пойти по этой стезе.