# Тайны Среди Сосен

Эйс Лайтберт

Поссорившись с родителями, 20 летняя девушка Лиза приезжает в полный тайн город Сосновск к своей бабушке, которая вовсе не та, кем является на самом деле. Сможет ли Лиза разгадать все тайны ее горячо любимого города, или по-настоящему окажется в опасности?

## Среди Сосен

Пролог


Лиза родилась под знаком тревожного осеннего равноденствия, в городской квартире, пахнущей лавандовым освежителем и невысказанными претензиями. Ее мир с самого начала был выстроен по линейке: вакцинация по графику, развивающие круги по расписанию, правильное питание по методичке. Родители, Ольга и Сергей, были не тиранами, а архитекторами. Они проектировали идеальную жизнь, и Лиза была их главным, но почему-то вечно кривящимся чертежом, проектом.

Ее детство прошло в борьбе с лишними килограммами, которые, казалось, были единственной формой протеста, доступной ее телу. В то время как подруги щебетали о первых поцелуях, Лиза слушала монологи матери о калорийности творога. Ольга видела в дочери свое несовершенное отражение и пыталась его отполировать диетами, абонементами в спортзал и бесконечными комментариями: «Отвернись от булочной, Лизонька, а то поправишься», «Сидит же на тебе платье, как на корове седло». Любовь была условной, ее нужно было заслужить правильным выбором на тарелке и размером бикини.

Отец, Сергей, существовал в параллельной реальности, где главными были отчеты и курс доллара. Его участие сводилось к финансированию материнских проектов по «улучшению» дочери и редким, неловким фразам: «Держись, солнышко», – которую он говорил, глядя мимо нее в телефон.

Ее спасали два мира. Первый – бабушка Данаида, жившая в далеком Сосновске. Летние каникулы там были похожи на побег из тюрьмы строгого режима. В доме пахло настоящими пирогами, а не паровыми котлетами, а бабушка смотрела на нее не оценивающе, а восхищенно: «Внученька, какая же ты у меня пышка сочная! Нарисую-ка я тебя сегодня богиней плодородия!». Данаида была художницей, перфекционисткой до мозга костей, но ее порядок был не для показухи, а для души. Она учила Лизу видеть красоту в трещинах на асфальте и в отражении в луже. Именно она подарила Лизе первый альбом и краски, сказав: «Если мир пытается втиснуть тебя в рамки, нарисуй свой собственный, широкий, как твоя улыбка».

Второй мир – внутренний, нарисованный. Лиза уходила в него с головой. В ее блокнотах жили эльфы с пухлыми щеками и амазонки с мощными бедрами. Она была королевой этого нарисованного царства, где ее полнота была признаком царственной мощи, а не недостатком. Она рисовала и пела. Тихо, под шум воды в душе, заглушавший строгие голоса снаружи. Голос у нее был и правда хороший, глубокий, бархатный, но без школы он так и оставался диким, непокорным, как и она сама.

Школа стала полем битвы, где ее мягкость и любовь к фантазиям делали ее мишенью для насмешек. Ее дразнили «Пухляшкой» и «Сказочницей». Она научилась смеяться первой, опережая боль, прятать слезы за шаркающей походкой и громким, наигранно-беззаботным хохотом. Она отчаянно хотела нравиться, быть своей в компании худых, уверенных в себе девушек, и эта жажда внимания часто заводила ее в сомнительные истории, за которые потом приходилось краснеть перед родителями.

После школы был университет. По настоянию родителей – «что-то экономическое, надежное». Пары были пыткой. Цифры не хотели складываться в картину мира, они были такими же бездушными и строгими, как родительские принципы. Ее спасали скетчи на полях конспектов и участие в студенческом капустнике, где она впервые спела со сцены не в душе. Аплодисменты оглушили ее. В них был наркотик, которого ей так не хватало – признание, видимость, ощущение, что она существует не как чья-то ошибка, а как самодостаточное явление.

Именно там, на репетициях, она и встретила Его. Старшекурсника из «интересной» компании. Он казался воплощением свободы: пахнул сигаретами и дерзостью, смеялся над лекторами и говорил, что ее рисунки – это «дико аутентично». Он был темным зеркалом ее фантазий. Лиза, изголодавшаяся по простому человеческому, влюбилась с обреченностью мотылька. Ей казалось, что он видит ее настоящую, ту, что под слоем комплексов и родительских упреков.

Он видел в ней удобную зрительницу, доверчивую и благодарную. Их «роман» длился ровно три недели, пока Лиза не застала его в кофейне с той самой худой и уверенной сокурсницей, над которой они вместе смеялись. Его оправдание было простым и убийственным: «Лиза, ну ты же не всерьез? С тобой весело, но это просто прикол. Расслабься».

Это стало последней каплей. Всю боль, все унижение, всю накопленную за двадцать лет ярость она принесла домой. И на этот раз не замолчала.

## Глава 1

– Двадцать лет! Двадцать лет я пытаюсь соответствовать вашим идеалам! Худеть, хорошо учиться, быть удобной! – Голос Лизы сорвался на визг, но она не могла остановиться. Воздух в гостиной был густым и тяжелым, как сироп. – А знаете, что мне сказал этот придурок? Что я – просто прикол! Веселая толстуха для развлечения! И знаете что? Он прав! Потому что вы меня так и воспитали – считать, что я должна заслуживать любовь улыбкой и послушанием, как собачка!

Ольга стояла у камина, бледная, с идеально поджатыми губами. Ее молчание было обиднее крика.


– Лиза, успокойся, – устало произнес Сергей, не отрываясь от экрана ноутбука. – И прекрати истерику. Все через это проходят.

– Через что? Через осознание, что твои же родители внушили тебе, что ты – брак? – Она схватила со стола хрустальную яблоко – премию отца с прошлой работы – и швырнула его на пол. Осколки с тихим, злым звоном разлетелись по паркету. – Я ненавижу эту жизнь! Ненавижу вашу чистую, вылизанную, бездушную квартиру! Ненавижу диеты! Ненавижу себя в этом мире!

– Вот и займись собой наконец! – взорвалась Ольга. – Вместо того чтобы рисовать своих уродцев и выть по каждому мальчишке! Посмотри на себя!

Лиза посмотрела. Она увидела в зеркале напротив заплаканное, опухшее лицо, растрепанные волосы, фигуру, не вписывающуюся в узкие рамки дизайнерского интерьера. И это отражение вдруг стало ей нестерпимо чужим.

– Я уезжаю, – тихо сказала она. Голос вдруг стал твердым и пустым.


– Куда? – фыркнула Ольга. – К этой своей богемной бабке? В свой злачный Сосновск? Прекрасно. Поживешь в нормальной обстановке, без моего присмотра. Посмотрим, как тебе понравится настоящая жизнь.

Сергей наконец поднял на нее глаза. В них не было ни злости, ни огорчения. Лишь досада от сорванного рабочего графика.


– Билет купишь? Деньги есть?

– Как-нибудь, – бросила она через плечо, уже запихивая в старый рюкзак альбомы, краски и немного вещей.

Дорога на автовокзал, шестичасовое путешествие на раздолбанном автобусе – все слилось в туманную полосу унижения и гнева. Она смотрела в заляпанное грязью стекло на унылые, голые поля и чувствовала, как внутри все застывает. Ей было двадцать, а казалось, что жизнь уже кончилась, так и не успев начаться.

Сосновск встретил ее точно так, как она помнила: низкое серое небо, давящее на крыши пятиэтажек-коробок, кривые скворечники балконов, запах угольной пыли и свежего хлеба из мини-пекарни. Автобус вывернул на центральную улицу, и Лиза увидела то, чего не замечала в детстве: убогий шик вывесок, облупленные фасады, стайки бабулек на лавочках, провожавших автобус одинаковыми, словно высушенными, лицами. Но в этой убогости была какая-то душа, недоступная ее стерильному родному городу. Здесь жизнь текла медленнее, и, возможно, здесь ее собственные недостатки не казались бы таким уж криминалом.

Дом бабушки Данаиды стоял на окраине, в самом конце улицы Мира. Девятиэтажка из силикатного кирпича, когда-то белого, а ныне грязно-серого. Лиза, волоча за собой рюкзак, поднялась на третий этаж. Дверь была та же – облупленный дерматин, почтовый ящик с заевшим замком.

Она глубоко вздохнула и нажала на звонок.

Дверь открылась почти мгновенно, будто за ней кто-то поджидал. На пороге стояла бабушка Данаида. Такая же, как на фотографиях: седые волосы, уложенные в элегантную бабетту, пронзительные голубые глаза, стройная, почти худощавая фигура в простом, но изысканном синем платье.

– Внученька! – голос прозвучал нужными нотами – радостно, тепло. Но что-то было не так. Слишком громко. Слишком резко. Как будто кто-то включил запись на максимальную громкость. – Наконец-то! Я уже заждалась!

Она потянулась обнять Лизу, и та почувствовала знакомый запах духов – «Красная Москва». Но под ним витал другой, чужой запах – сладковатый, тяжелый, похожий на запах гари и старого вина.

– Заходи, заходи, красавица моя! Ох, и намучилась ты в дороге, я вижу!

Лиза позволила втянуть себя в квартиру. И вот тут диссонанс ударил ее по голове.

Она помнила бабушкин дом как музей. Идеальный порядок, каждая вещь на своем месте, вытертый до блеска паркет, книги, расставленные по алфавиту и росту. Бабушка терпеть не могла беспорядка.

Сейчас квартира была… чистой. Но в этой чистоте сквозила какая-то неряшливая поспешность. Ковер перед диваном лежал чуть криво. Занавески на окнах были разной длины. На полке с книгами между томами Достоевского и Булгакова был засунут глянцевый журнал про кроссворды. А в воздухе, под слоем освежителя с ароматом хвои, упрямо витал тот самый странный запах – пепла, дешевого портвейна и чего-то еще, химического, незнакомого.

– Иди, я тебе чайку налью, с дороги-то! – бабушка засуетилась, направляясь на кухню. Ее движения были порывистыми, угловатыми. Настоящая Данаида двигалась с плавной, почти кошачьей грацией. – Пирожков только не обещаю, я, знаешь, не очень готовлю сейчас. Суставы болят. Но варенье свое, вишневое, есть!

Лиза молча последовала за ней на кухню. Ее взгляд упал на мусорное ведро. Из-под крышки торчала смятая пачка от сигарет «Беломорканал». Бабушка курила? Никогда. Она ненавидела запах табака.

– Бабуль, ты что, куришь? – не удержалась Лиза.

Данаида замерла у плиты, на мгновение ее спина напряглась. Затем она обернулась с широкой, слишком безупречной улыбкой.


– Ой, внучка, это не мои! Это соседка, Анфиса Петровна, заходила, мы в дурачка резались. Она у нас курит, как паровоз. Все проветривала, видно, не до конца.

Ложь была настолько грубой и немотивированной, что Лиза лишь кивнула, делая вид, что поверила. Ей было не до того. Усталость накатывала тяжелой волной.

Они пили чай с удивительно вкусным вареньем. Бабушка говорила без умолку, расспрашивала, шутила. Но ее шутки были какими-то плоскими, банальными, а смех – громким и немножко истеричным. Настоящая Данаида говорила мало, но метко, а смеялась тихо, загадочно, прикрывая рот ладонью.

– Ладно, солнышко, тебе отдыхать надо, – наконец решила бабушка, забирая у Лизы пустую чашку. – Иди, располагайся в своей комнате. Все как было.

Комната Лизы действительно не изменилась. Тот же узкий диван, комод, стол у окна. Все было чисто прибрано, но на столе лежала незнакомая зажигалка в виде голой женщины, а под кроватью Лиза краем глаза заметила пустую бутылку из-под пива. Она снова списала это на «гостей». Усталость затуманивала сознание. Она не стала распаковывать вещи, просто скинула джинсы и рубашку и повалилась на диван. Пахло пылью и одиночеством. Последнее, о чем она подумала перед тем, как провалиться в сон, было: «Странная какая-то бабушка стала. Постарела, наверное».

Ей приснился кошмар.

Она стояла в той же комнате, но стены пульсировали, дышали, как живые. Дверь в коридор была закрыта, но из-под нее сочился густой, алый свет и доносились приглушенные голоса, смех, звон стекла. Ей стало страшно. Она подошла к двери и прильнула глазком к замочной скважине.

В гостиной, в багровом свете, сидели за столом странные фигуры. Это были пожилые люди, но их лица были расплывчатыми, нерезкими. Они играли в карты, и на кон были положены не фишки, а какие-то мелкие, блестящие предметы, похожие на зубы или когти. А в центре, в кресле, восседала ее бабушка. Но это была не Данаида. Ее черты были искажены, глаза сияли тусклым, зеленоватым светом. Она что-то говорила голосом, который был похож на бабушкин, но в нем скрежетал металл и шипел песок. Она подняла руку, и Лиза увидела, что кожа на ней на мгновение пошла пузырями и стала серой, чешуйчатой.

– Она не та, за кого себя выдает, – прошептал у нее за спиной низкий, грудной голос.

Лиза резко обернулась. В углу комнаты, залитый тенями, стоял высокий силуэт в развевающемся плаще цвета запекшейся крови. Его лицо было скрыто во мраке, но в нем горел один-единственный, огромный, пронзительно-желтый глаз. Он смотрел на нее без угрозы, с бесконечной, древней печалью.

Лиза закричала. И от собственного крика проснулась.

Сердце колотилось, как птица в клетке. В комнате был утренний, бледный свет. Из-за стены доносился мирный храп бабушки. Все было на своих местах. Никакого красного света, никакого одноглазого чудища.

– Боже, что за чушь, – прошептала она, с трудом отдышавшись. – Нервы. Просто нервы и усталость.

Она встала, решительно тряхнув головой. Нужно было привести себя в порядок и идти завтракать. Надо забыть этот дурацкий сон. Это просто больная фантазия, которую ей всегда ставили в упрек. Больная фантазия и больше ничего.


Ну и ладно.


## Глава 2


Лиза проснулась от резкого, пронзительного чувства, что за ней наблюдают. В комнате было пусто, лишь пыльные лучи утреннего солнца пробивались сквозь щель в шторах. Сердце все еще бешено колотилось, отголоски кошмара – тот самый желтый глаз и искаженное лицо бабушки – плясали перед мысленным взором. Она глубоко вдохнула, стараясь успокоиться.

«Просто нервы, – твердо сказала она себе вслух, чтобы заглушить внутреннюю тревогу. – Съездила к бабушке, поругалась с родителями… Естественно, мозг рисует всякую чушь».

Она выбралась из постели и на цыпочках вышла в коридор. В квартире царила мертвая тишина, нарушаемая лишь мощным, ритмичным храпом, доносящимся из-за двери бабушкиной спальни. Храп был каким-то уж слишком громким, почти звериным. Лиза помнила, что настоящая Данаида спала очень тихо, «как птичка», как сама она говорила.

На кухне царил тот же странный полупорядок. В раковине лежала одна-единственная грязная кружка, на столе стояла пустая банка от варенья, а рядом валялась зажигалка в виде голой женщины. Лиза с отвращением отшвырнула ее в сторону. Она быстро нашла чай, заварила его и, взяв свой блокнот с эскизами, устроилась у окна. Рисование всегда было ее терапией. Карандаш скользил по бумаге, выводя изгибы лиц, фантазийные пейзажи. Но сегодня из-под ее руки невольно выходил один и тот же образ – большой, печальный, единственный глаз.

Чтобы прогнать навязчивые мысли, она решила действовать. Вспомнила о художественной студии, куда бабушка водила ее в детстве. «Солнечный зайчик» – он должен был быть где-то тут, в соседнем дворе. Это был идеальный способ вернуться в приятное прошлое и отвлечься от тревожного настоящего.

Приняв душ и наскоро перекусив бутербродом с тем самым вкусным вареньем, она вышла из дома. У подъезда на лавочке сидели три бабушки и с неподдельным интересом проводили ее взглядом.


– Это к Данаиде Ивановне внучка приехала? – прошипела одна другой, но так, что Лиза прекрасно расслышала.


– Та самая, – кивнула вторая, с любопытством разглядывая Лизу с ног до головы. – Красивая девочка. В мать. Только вот Данаида-то наша нынче какая-то… не в себе. То гуляет до утра, то по три дня из дома не выходит.

Лиза сделала вид, что не слышит, и ускорила шаг. Слова соседок лишь усилили неприятное ощущение в груди.

«Солнечный зайчик» нашелся легко. Та же вывеска, те же пахнущие краской и олифой стены. Она зашла внутрь, и ее обдало волной теплых воспоминаний. В большом зале с высокими окнами царил творческий хаос: на мольбертах красовались работы, на столах были разбросаны кисти, тюбики с краской, палитры.

И тут она увидела ее.

Девушка стояла у самого дальнего окна, спиной к входу. Она была худая, почти хрупкая, в мешковатых штанах, испачканных краской, и черном лоснящемся топе. В ее позе была какая-то нервная, сконцентрированная энергия. Она яростно работала над огромным холстом, на котором бушевала буря из мазков – кроваво-красных, угольно-черных и пронзительно-белых. Это была не абстракция, это было чистое безумие, гениальное и пугающее.

Лиза завороженно смотрела, как девушка отшатнулась от холста, закурила тоненькую сигарету прямо в мастерской (педагог, видимо, давно махнул на все рукой), сделала глубокую затяжку и снова набросилась на полотно, добавляя какие-то судорожные желтые штрихи.

Потом девушка резко обернулась, будто почувствовав на себе взгляд. Ее глаза были очень светлыми, серыми, и взгляд в них был прямым, пронзительным, но чуть отстраненным, будто она видела не только Лизу, но и что-то еще позади нее. Уверенный, но странный.


– Ты новенькая? – хрипловато спросила она, снова затягиваясь.

– Ну, не совсем, – смутилась Лиза. – Я тут в детстве занималась. А сейчас в гости к бабушке приехала.


– А, понятно. Я Лера, – девушка коротко кивнула и протянула руку, испачканную в ультрамарине. – Рисуешь что-нибудь?

Так завязался разговор. Лера оказалась на удивление общительной, но ее речь была порывистой, она перескакивала с темы на тему, а в глазах то и дело вспыхивали какие-то внутренние огоньки. Она показала Лизе свои работы – они были потрясающими. Не технически совершенными, в них была какая-то дикая, необузданная сила, будто она рисовала не красками, а своими собственными нервами.

– Мне нравится, как ты чувствуешь цвет, – искренне восхитилась Лиза.


– А ты что? Только смотришь или тоже творишь? – Лера прищурилась, изучающе глядя на нее.


– Рисую. И… вроде как пою, но очень плохо, – честно призналась Лиза.

Лера вдруг оживилась.


– Серьезно? Голос есть? А слышать надо. Мой брат, Димас, он просто гений в музыке. Может, познакомлю? Он может научить, если захочет, конечно. Он… избирателен.

От Леры пахло сигаретами, скипидаром и чем-то еще, неуловимо-горьким, что Лиза списала на краски. Они обменялись номерами, и Лиза пообещала зайти еще. Выходя из студии, она чувствовала прилив вдохновения и легкую тревогу. Лера была как сгусток энергии – притягательный и немного опасный.

Вечер прошел тихо. Бабушка вернулась домой уставшая, пожаловалась на боли в спине и рано ушла в свою комнату, отказавшись от ужина. Лиза снова осталась наедине со своими мыслями. Ложась спать, она думала о Лере, о ее странных, гениальных картинах и о брате-музыканте.

И снова пришел сон.

На этот раз не было кошмаров. Она стояла в поле, под огромным звездным небом. Воздух был чистым и холодным. И снова с ней был Он – высокий силуэт в алом плаще. Теперь она могла разглядеть его получше. Лицо его было бычьим, грубоватым, но с печальными складками вокруг рта. А единственный глаз светился мягким, почти отеческим светом. Рядом с ним, по краю плаща, прыгал невероятно пушистый черный котенок с огромными зелеными глазами.

«Слушай меня, дитя, – заговорил голос, который, казалось, исходил от самой звезды. – Ты вступила на опасный путь. Здесь много того, что кажется сладким, но является ядом. Запомни: никогда, слышишь меня, никогда не принимай белые порошки. Никакие. От кого бы они ни были. Это не твой путь».

Котенок подбежал к ее ногам и стал тереться о ее щиколотку, мурлыча так громко, что звук, казалось, вибрировал в костях.


«Назови его Бусинкой», – ласково произнес голос. «Он будет тебе другом».

Утро застало Лизу в хорошем настроении. Сон был странным, но не пугающим. Она даже усмехнулась себе: «Белые порошки? Ну, конечно, это же очевидно. Соль и сахар – белые и опасные для фигуры. Мой мозг просто перерабатывает мои комплексы в таком дурацком ключе».

Она собралась было позавтракать, как вдруг ее телефон завибрировал. Пришло сообщение от Леры.


«Привет! Димка сегодня дома, хочешь зайти? Послушаем твой голос? ;)»

Лиза улыбнулась. Почему бы и нет? Она быстренько налила себе чаю и потянулась за сахарницей. В ней был какой-то мелкий, слишком белый песок. Она машинально насыпала ложечку в чашку, помешала и поднесла ко рту.

И замерла.

Ложка звякнула о фарфор.

«…никогда не принимай белые порошки. Никакие. От кого бы они ни были».

Голос в ее голове прозвучал так ясно, будто кто-то стоял за ее спиной. Это была не просто смутная память о сне. Это было предупреждение. И речь шла не о сахаре.

Она резко отставила чашку, как обожженная. Сердце снова застучало, но теперь не от страха, а от осознания. Это был не бред. Не больная фантазия. Что-то… Кто-то действительно пытался с ней говорить. Ангел-хранитель? Демон? Она не знала. Но теперь она понимала – голос был прав. Белые порошки – это реальное зло. Особенно когда они не соль и не сахар.

Она выплеснула чай в раковину и решительно направилась в свою комнату собираться. Теперь встреча с Лерой и ее загадочным братом приобретала совсем другой, более серьезный оттенок. Ей было любопытно, даже тревожно, но впервые за долгое время она чувствовала, что живет не по чужому сценарию. Она шла навстречу чему-то настоящему. И у нее был невидимый советник.


## Глава 3


На следующий день Лиза проспала до полудня. Сон был тяжелым, беспокойным, но на этот раз без визитов одноглазого незнакомца. Проснулась она с ощущением пустоты и легкой тревоги. Воспоминания о вчерашнем предупреждении и выплеснутом чае казались немного нелепыми при свете дня.

Она уже собралась было заняться рисунками, как зазвонил телефон. Лера.


– Привет! Ну что, как настроение? Не передумала насчет вокала? Димка сегодня дома, можем потусить.

Голос Леры был бодрым, но с привычной ей нервной подоплекой. Лиза колебалась секунду. Предупреждение во сне звучало в ушах. Но любопытство и желание увидеть того самого брата-музыканта перевесили.


– Конечно, не передумала. Во сколько?

Час спустя она уже стояла на пороге той же панельной пятиэтажки, где жили Лера с Димасом. Дверь открыл он. Димас. Высокий, почти худощавый, но с широкими плечами. Черные волосы были небрежно отброшены назад, а в карих глазах читалась смесь уверенности и легкой скуки. От него пахло дорогим табаком, не дешевые «Беломорканал», а чем-то древесным и сладковатым, с нотками дорогих духов – пачули, сандал, что-то еще, что Лиза не могла опознать, но что сводило с ума.

– Заходи, – он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. – Лера сказала, ты наша новая вокалистка.

Лиза почувствовала, как кровь ударила в щеки.


– Ну, я не сказала бы… Я просто хочу научиться.

Квартира была такой же творческой мастерской, как и студия. Повсюду стояли гитары, микрофоны на стойках, на столе громоздился синтезатор. В углу, на диване, сидели двое.

Первый – высокий, крупный парень с огненно-рыжими волосами, в клетчатой рубашке, небрежно закатанной по локти. Он не курил и просто спокойно наблюдал за происходящим. Это был Самсон.

Рядом с ним, сконцентрировавшись на экране ноутбука, сидел другой юноша – низкий, пухлый, с удивительными голубыми волосами, спадавшими на плечи, и легкой щетиной на круглых щеках. Это был Олег.

– Знакомься, это наш костяк, – сказал Димас. – Самсон, наш гитарист и главный по городскому фольклору. Олег – наш мозг, саунд-продюсер и виртуоз синтезатора. А это Лиза.

Самсон кивнул ей дружелюбно, его взгляд был пронзительным и слишком внимательным для обычного знакомства. Олег лишь буркнул «привет», не отрываясь от экрана.

Занятие началось. Димас оказался строгим, но блестящим учителем. Он показывал ей упражнения на дыхание, ставил голос, заставлял тянуть ноты. Лиза старалась изо всех сил, и ее природный тембр заставлял Димаса одобрительно кивать. Между ними пробегали искры – быстрые взгляды, случайные прикосновения к руке, чтобы поправить положение диафрагмы, застенчивые улыбки. Они явно нравились друг другу, и это чувствовали все в комнате.

После получаса упражнений Димас предложил попробовать спеть что-то простое. Их голоса сплелись – ее глубокий, бархатный альт и его чистый, высокий тенор. Звучало… волшебно. Лера, наблюдая за этим, одобрительно ухмыльнулась.

– Вот видишь? Идеально, – сказал Димас, и в его глазах светилось неподдельное восхищение. – Нам как раз не хватало такого тембра. Ты будешь нашим секретным оружием.

Именно тогда Самсон, до этого молча наблюдавший, решил вступить в разговор.


– Голос – это, конечно, сила. Особенно здесь, в Сосновске. Ты же в курсе, что у этого города… особые акустические свойства? – Он говорил уверенно, как ученый, докладывающий о своем исследовании.

Лиза с недоумением посмотрела на него.


– В смысле?

– Ну, – Самсон обвел взглядом комнату, делая паузу для драматического эффекта. – Местные аномалии. Возьмем, к примеру, Слезный колодец на окраине. Там по ночам появляется призрак девушки. Но только если кто-то рядом тихо напевает старую балладу. Или кладбище… в полночь, если звучит полифония, можно увидеть духов, которые гуляют между могил. А озеро? Там, на дне, по легендам, сирены живут. Или вот чаща за городом – настоящий лабиринт, Леший там бродит, и ловушки расставляет. А еще говорят, там оборотень есть настоящий! Шерсть видели, когти… – Он говорил увлеченно, с искренним, неподдельным интересом.

Лиза слушала, сначала с улыбкой, потом все с более серьезным выражением лица. Он был так убедителен! Говорил не как сумасшедший, а как настоящий исследователь-краевед.


– Ты это… серьезно? – наконец выдохнула она.

– Абсолютно! – Самсон хлопнул себя по колену. – Я все это изучаю. Все находки, доказательства, теории – у меня в досье. Вот, – он похлопал по крышке своего ноутбука. – Файл надежно запаролен. Хакеры не возьмут. Даже лицом моим его не разблокировать, сканер не распознает. Шутка! – он засмеялся своей странной шутке


, который прозвучал как-то уж слишком плоско и неестественно.

Лиза лишь покачала головой, беззлобно фыркнув. Парень, безусловно, был странным. Явно не в себе. Но… черт возьми, стало интересно! Что за бред он мог там понаписывать?

– Ладно, хватит страшилок, – вмешалась Лера. Ее глаза блестели возбужденно. – Давайте лучше повеселимся. У меня есть кое-что для настроения.

Она подошла к старому комоду и вытащила оттуда небольшую шкатулку. Внутри, на черном бархате, лежало несколько скрученных в трубочку бумажек и маленький прозрачный пакетик с белым, мелким порошком.

Лиза замерла. Кровь отхлынула от лица. Все встало на свои места. Странная энергия Леры, ее порывистость, блестящие глаза. Гениальные, безумные картины. И вся эта болтовня Самсона о призраках и оборотнях… Это же были галлюцинации! Продукт больного воображения под действием дряни.

– Вот, – Лера протянула пакетик Димасу. – Новый, говорят, крутой. – Затем она повернулась к Лизе с той самой уверенной, но странной улыбкой. – Лиза, проходи настоящий посвящение в нашу тусовку. С этим… голоса вообще космос будут вытворять.

Димас взял пакетик и посмотрел на Лизу. В его глазах было смутное ожидание, смесь азарта и желания разделить с ней этот опыт.

В тот миг в голове у Лизы все сложилось в единую, ужасающую картину. Сон. Голос. Предупреждение. «Никогда не принимай белые порошки. Никакие. От кого бы они ни были».

Это не было про сахар.


Это было про это.

Она отшатнулась, как от ужа.


– Нет.


– Да ладно, не бойся, – Димас сделал шаг к ней.


– Я сказала НЕТ! – ее голос прозвучал громко и резко, полным отвращения и разочарования. Она смотрела на него, на его красивое лицо, и видела теперь не талантливого музыканта, а всего лишь наркомана. – Я думала, вы… творческие. А вы просто… зависимые.

Она видела, как глаза Димаса потухли, как на лице Леры появилась гримаса злости и обиды. Самсон смотрел на нее с каким-то нечитаемым, аналитическим интересом, а Олег наконец оторвался от ноутбука, уставившись на нее круглыми глазами.

Не сказав больше ни слова, Лиза развернулась и выбежала из квартиры, громко хлопнув дверью.

На улице начался мелкий, противный дождь. Он бил ей в лицое, смешиваясь с горячими, злыми слезами. Какой же она была дурой! Как могла повестись на эту красивую обертку? Она шла, не разбирая дороги, кусая губы от обиды и досады.

И тут она услышала его. Тихое, жалобное «мяу». Из-под куста сирени на нее смотрели два огромных, испуганных зеленых глаза. Маленький, промокший до кошачьей кожи черный котенок дрожал от холода.

Сердце Лизы сжалось. Ее большое, глупое, отзывчивое сердце, которое всегда вело ее в неприятности. Она забыла про злость, про дождь, про все на свете. Она осторожно протянула руку. Котенок сначала отпрянул, потом, доверчиво ткнулся мокрой мордочкой в ее ладонь.

И тут ее осенило. Сон. Невероятно милый котик. И голос: «Назови его Бусинкой».

Это не было бредом. Это было… руководство к действию. Предупреждение уберегло ее от одной беды, а теперь… теперь оно давало ей друга.

Она бережно подобрала дрожащий комочек, прижала к груди под курткой. Он был таким маленьким, таким беззащитным.


– Все хорошо, – прошептала она, ощущая его крошечное сердечко, стучащее в такт ее собственному. – Я тебя не брошу.

Она шла домой, уже не обращая внимания на дождь. Внутри нее бушевала буря – отвращение к той компании, страх за свое будущее, горечь разочарования. Но на самом дне, под всеми этими чувствами, зарождалась крошечная, но твердая уверенность. Ее сны… ее странные сны были чем-то реальным. Ее оберегали. Не ангел-хранитель с белыми крыльями, а кто-то другой. Тот одноглазый незнакомец. Моргунус.

Подходя к дому, она заглянула в глаза котенку, который уже перестал дрожать и с любопытством выглядывал из-за куртки.


– Я назову тебя Бусинкой, – сказала Лиза, и на ее лице появилась первая за этот день настоящая, теплая улыбка.


## Глава 4


Лиза шла под моросящим дождем, прижимая к груди маленький, согретый ее теплом комочек. Котенок, названный Бусинкой, уже перестал дрожать и издавал тихое, утробное мурлыкание, словно миниатюрный двигатель. Этот звук, казалось, был единственной реальной и честной вещью в этом странном, перевернутом дне. Он успокаивал бурю внутри нее – отвращение от предложенного порошка, горькое разочарование в Димасе, чьи глаза вдруг стали пустыми и чужими, и досаду на саму себя за то, что повелась на красивую обертку.

Она уже почти дошла до бабушкиного дома, погруженная в свои мысли, как вдруг ее взгляд упал на окна третьего этажа. Они горели неестественно ярким, почти праздничным светом. В серых сумерках дождливого вечера окна квартиры Данаиды выделялись как прожектора. Лиза нахмурилась. Бабушка обычно экономила свет, предпочитая приглушенный свет настольной лампы или торшера. Да и ложилась она рано, особенно жалуясь в последнее время на усталость и боли.

Тревога, притупленная после встречи с котенком, снова зашевелилась в груди. Лиза ускорила шаг, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Она вбежала в подъезд, пахнущий влажным бетоном и старой капустой, и, не задерживаясь, поднялась на третий этаж.

Еще не доходя до двери, она услышала приглушенный гул голосов. И запах. Он ударил в ноздри, едкий и густой, – коктейль из дешевого табака, перегара, пота и чего-то еще, сладковато-приторного, напоминающего о несвежих цветах. За дверью явно было много людей.

Сердце ее упало. Бабушка? Шумная компания? Это было так несообразно с образом утонченной, ценившей уединение Данаиды, что Лиза на мгновение замерла в нерешительности, прижимая к себе Бусинку, которая настороженно притихла.

Она вставила ключ в замок, и дверь сама отворилась изнутри, будто ее поджидали. Волна шума, смеха и того густого запаха накатила на нее, едва не сбив с ног.

Картина, открывшаяся ей, была сюрреалистичной. Гостиная, обычно стерильная и упорядоченная, напоминала притон после ночной гулянки. Воздух был сизым от дыма, который клубился под потолком, сливаясь с тенями. За большим столом, заставленным бутылками, рюмками и тарелками с закусками, сидело человек десять-двенадцать. Все – пожилые, лет семидесяти-восьмидесяти. Бабушки в стоптанных тапочках и растянутых кофтах, дедушки в жилетках и с портретно-суровыми лицами.

Но это была не милая картина деревенских посиделок. Атмосфера была напряженной, азартной. Они не просто сидели и болтали. Они играли. Посреди стола была развернута карта «Монополии». Но вместо пестрых бумажных денег по клеткам были разбросаны настоящие, смятые пятисотрублевые и тысячерублевые купюры. В центре стола лежала внушительная стопка денег – банк. Лиза замерла, наблюдая, как одна из бабулек, с лицом, испещренным морщинами, как старым картой, с хищной ухмылкой протянула костлявую руку и забрала себе пачку купюр, сброшенную проигравшим дедом.

Игра шла в почти зловещей тишине, нарушаемой лишь скрипом стульев, звоном рюмок, хриплым смешком и редкими, отрывистыми фразами: «Твоя деревня Глазово теперь моя, Петрович, выкладывай!», «Не тяни, Ивановна, ставь или сходишь!». Совсем не играла музыка. Не было слышно ни привычного для таких посиделок хриплого радио, ни блатной лирики из колонки телефона. Только тихий, жадный азарт и звон денег.

И в центре этого странного сборища, восседая в своем кресле, как королева на троне, сидела Данаида. Вернее, то, что выдавало себя за нее. Она держала в руках не рюмку, а большую кружку с темной жидкостью.Ее лицо было оживлено, глаза блестели тем самым незнакомым, чужим блеском. Она что-то говорила своей соседке, и та заливалась тем самым громким, истеричным смехом, который так резал Лизин слух.

Лиза стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Бусинка жалобно мяукнул у нее под курткой, напоминая о себе. Это мяуканье, такое живое и беззащитное, словно вернуло ей дар речи. Вся обида, злость и разочарование этого дня нашли себе выход.

– Бабушка! – ее голос прозвучал хрипло и громко, перекрывая гул голосов. Все замерли и повернулись к ней. Десяток пар старческих, мутных или наоборот, неприлично блестящих глаз уставились на нее с немым вопросом. – Что это такое?! Что здесь происходит?!

Данаида медленно, с преувеличенным спокойствием повернула к ней голову. На ее лице играла широкая, неестественная улыбка.


– Внученька! Вернулась! Иди к нам, познакомься с моими друзьями…

– Какие друзья?! – взорвалась Лиза, делая шаг вперед. Она не обращала внимания на пристальные взгляды. – Это что за притон у нас в квартире? Ты куришь теперь? В карты на деньги играешь? И пахнет тут… как в прокуренном баре! Мама права… я не понимаю, что с тобой случилось!

Она ждала вспышки гнева, оправданий, чего угодно. Но не этого. Выражение лица «бабушки» стало вдруг ледяным, хотя улыбка не спала. В ее глазах промелькнуло что-то холодное, расчетливое, совсем не человеческое.

– Лиза, дорогая, ты вся на нервах, – голос ее стал неестественно мягким, сиропно-заботливым, и от этого стало еще страшнее. – Тебе нельзя так волноваться. Иди, умойся, я сейчас приду, налью тебе чайку, и все обсудим. Бабушкам тоже иногда нужно отдыхать, ты не думала об этом?

Она поднялась и плавно, с какой-то змеиной грацией, направилась к Лизе, обходя стол с гостями, которые снова погрузились в свою мрачную игру, словно ничего не произошло. Лиза, оглушенная этой реакцией, позволила отвести себя на кухню.

На кухне, к счастью, никого не было. Данаида суетилась у плиты, ставя чайник. Лиза сидела за столом, все еще дрожа от возмущения. Бусинка, почуяв неладное, забился в дальний угол комнаты под стул.

– Вот, попей, успокойся, – «бабушка» поставила перед ней большую кружку с ароматным травяным чаем. Пахло мятой, липой и чем-то еще, едва уловимо горьковатым. – Я понимаю, ты устала с дороги, переживаешь. Все наладится.

Лиза, почти на автомате, сделала глоток. Чай был обжигающе горячим и на вкус… странным. Слишком сладким, с неприятным химическим послевкусием, которое не перебивали даже травы. Она поморщилась.

– Что это?


– Успокоительный сбор, дорогая. Очень полезный для нервов. Пей, пей.

Лиза, нехотя, сделала еще несколько глотков. Она хотела было снова начать выяснять отношения, но вдруг почувствовала, как по телу разливается тяжелая, ватная волна. Мысли стали путаться, густыми и тягучими, как патока. Свет на кухне поплыл перед глазами, расплываясь в желтоватые пятна. Голос «бабушки» звучал где-то очень далеко, как из-под толстого слоя воды:

– …вот и хорошо, иди приляг, отдохни… все наладится…

Сильные руки подхватили ее под мышки и повели по коридору. Лиза почти не чувствовала своих ног. Последнее, что она смутно помнила, – как она едва доплелась до своей кровати, как на нее накатило одеяло, и как мир провалился в густую, беспросветную, мгновенную тьму.

## Глава 5


Тьма, в которую провалилась Лиза, была абсолютной, бездонной и безвременной. Она не была ни сном, ни бодрствованием. Это было небытие, химически индуцированная кома, в которую ее погрузил тот странный, горьковатый чай. Ее тело, измученное стрессом и токсинами, отключилось, отказавшись от борьбы.

Но где-то на самой грани этого забытья, в его глубинных, подкорковых слоях, начал проступать свет. Сначала это была едва заметная точка, как одинокая звезда в черной космической пустоте. Затем точка размылась, превратившись в сияющий, миндалевидный овал. Овал открылся, и из него выглянул единственный, огромный, пронзительно-желтый глаз.

Мгла отступила. Лиза оказалась в том же поле, что и в прошлый раз, но теперь оно было залито не звездным светом, а тусклым, лунным сиянием. И он был здесь. Моргунус. Его плащ цвета запекшейся крови казался черным в этом свете, а массивная фигура отбрасывала длинную, искаженную тень.

Он смотрел на нее с бездонной печалью.


«Ты слишком доверчива, дитя. Слишком ищешь доброту там, где его нет. Твой инстинкт пытался тебе сказать правду, а ты заглушила его разумом».

Лиза хотела что-то сказать, возразить, но не могла пошевелить ни одним мускулом. Она могла только слушать и чувствовать леденящий ужас, медленно поднимающийся по спине.

«То существо, что выдает себя за Данаиду Ивановну… Оно не твоя бабушка. Оно – пришелец. Чуждое создание с далеких звезд, чья цель – изучать, втираться в доверие, а потом… забрать все, что представляет ценность. Знания. Опыт. Души, возможно».

Информация обрушилась на нее каменной лавиной. Это было слишком нелепо, слишком безумно, чтобы быть правдой. Инопланетяне? В образе бабушки? Ее мозг отчаянно сопротивлялся, цепляясь за логику. Но воспоминания вставали перед ней яркими, неоспоримыми картинками: неестественное поведение, странный запах, игра в «Монополию» на настоящие деньги, тот чай… Этот мерзкий чай.

«Оно зовется Штиффи. И оно опасно. Но у него есть слабости. Правила, которым оно вынуждено следовать». Голос Моргунуса звучал как скрежет камня по камню, древний и полный авторитета.


«Я… был кем-то другим. Много эпох назад. Я пытался изменить свою природу, восстать против Легиона. Мне это не удалось. Теперь я – дух. Смотритель. Наказанный вечно бдеть, но редко иметь возможность действовать. Я могу являться во сны. Вселяться в тех, кто открыт для моего голоса. Но не в них. Не в пришельцев».

Он сделал паузу, и его единственный глаз будто бы увидел всю ее жизнь, все ее страхи и сомнения.


«Тебе нужно вернуться к тем молодым людям. К Лере и Димасу».

Лиза мысленно закричала протестом. Нет! Ни за что! Они предлагали ей наркотики!

«Слушай! – его мысленный голос прозвучал повелительно, заставляя ее внутренне сжаться. – Они заблудшие, а не злые. Их разум затуманен ядом, но их души, их талант… они могут быть ключом. Когда они предложат тебе спеть с ними – соглашайся. Пение… оно имеет силу в этом месте. Силу, которую они интуитивно чувствуют, но не понимают, и потому глушат химией. Твой голос, чистый, незамутненный, может стать тем самым якорем, что вернет их к реальности. И он может… открыть двери. Показать то, что скрыто».

Лизе было непонятно. Зачем? Ради чего? Но в голосе Моргунуса была такая непререкаемая уверенность, такая глубинная, древняя правда, что она, скрепя сердце, мысленно кивнула. Она все еще не доверяла ему полностью – слишком уж фантастичным все казалось. Но он уже один раз спас ее от страшной ошибки. И сейчас, в этом беспомощном состоянии, у нее не было иного выбора, кроме как положиться на него.

«Запомни: никаких измененных состояний. Ни капли, ни грамма. Твой разум должен быть чистым. Это твоя защита и твое оружие. Теперь просыпайся».

Он растворился, и его глаз погас, как последняя свеча. Лиза с грохотом рухнула обратно в свое тело.

Сознание вернулось к ней медленно и мучительно. Первым ощущением была чудовищная, свинцовая тяжесть во всех конечностях. Голова раскалывалась, словно по ней били молотком. Во рту был мерзкий, горько-металлический привкус, а горло пересохло так, что больно было сглотнуть. Она лежала, не двигаясь, прислушиваясь к себе. Она проспала? Час? Ночь?

Слабый, жалобный, настойчивый звук пробился сквозь гул в ее ушах. «Мяу… мяу… мяу…»

Бусинка. Котенок.

Лиза с тихим стоном заставила себя приподняться на локте. Комната плавала перед глазами. Она сфокусировала взгляд на источнике звука. Маленький черный комочек сидел посреди комнаты на ковре и смотрел на нее умоляющими глазами. А рядом… рядом лежала аккуратная, но совершенно однозначная по своему содержанию кучка. И от нее исходил соответствующий аромат.

Лиза простонала уже от отчаяния. Она с трудом спустила ноги с кровати, и ее взгляд упал на шторы. Одна из них была частично сорвана с карниза и украшена несколькими аккуратными, но заметными дырочками-прорезями от острых коготков.

«Содержать котенка будет непросто, – промелькнула у нее первая, еще затуманенная мысль. – И главное… чтобы бабушка его не сварила».

Мысль о «бабушке» заставила ее вздрогнуть и моментально протрезветь. Воспоминания о вчерашнем вечере, о странной игре, о чае… и сон. Яркий, четкий, невероятный сон.

Она медленно, как глубоко пожилая женщина, поднялась с кровати и на цыпочках, стараясь не шуметь, подошла к двери. Она приоткрыла ее на миллиметр.

В квартире царил хаос. Полнейший и абсолютный. В гостиной валялись пустые бутылки, на столе среди крошек и пятен – остывшая сковорода с засохшей яичницей. Пепельница была переполнена окурками. Ковер лежал криво, а один из стульев был опрокинут. Это был не творческий беспорядок, а бардак, ленивый и откровенно грязный. Так не жила ее бабушка. Никогда. Ее бабушка, настоящая Данаида, могла рисовать сутки напролет, но ее дом всегда сиял чистотой и порядком. Здесь же пахло вчерашним застольем, немытой посудой и тем самым чужим, химическим запахом.

В ее сознании всплыла очаровательная, грубоватая одноглазая мордашка Моргунуса и его слова: «Данаида – не та, за кого себя выдает».

Теперь это было не смутное подозрение, не тревожный сон. Это было доказательство. Осязаемое, воняющее и лежащее в беспорядке по всей квартире. Внутренне она уже не сомневалась. Она знала. И это знание было леденящим.

Значит, все остальное тоже могло быть правдой. Инопланетяне. Духи. И… необходимость вернуться к тем, кто чуть не подсадил ее на наркотики.

С тяжелым вздохом она вернулась к кровати и стала искать телефон. Он валялся на полу, у самой сумки. Экран был усеян десятками уведомлений. Она включила его. Тридцать три пропущенных вызова. Больше всего от Леры и Димаса. Было несколько от незнакомого номера (возможно, Самсон или Олег) и даже одно от мамы, которое она тут же проигнорировала.

Она смотрела на эти цифры. Тридцать три. Число-символ. Число-предупреждение. Они пытались до нее дозвониться. Извиниться? Объясниться? Заманить обратно?

И тут она вспомнила. Вспомнила слова Самсона, произнесенные с той странной, нечеловеческой уверенностью. О призраке у колодца. О духах на кладбище, которые проявляются под пение. Моргунус велел ей петь с ними. Что, если это не просто метафора? Что, если у этого безумства есть реальная, мистическая подоплека?

Сердце ее заколотилось уже по-другому – не от страха, а от азарта первооткрывателя. Если существует всевидящий дух, почему не может существовать и тайн Сосновска? Это была та еще загадка, и она, Лиза, оказалась в самом ее центре.

Она набрала номер Леры. Трубку взяли почти сразу.


– Лиза? – голос Леры звучал натянуто, в нем слышались и надежда, и вина, и привычная нервозность.


– Я слушаю, – холодно сказала Лиза.


– Лиза, слушай, мы… мы очень виноваты. Мы были идиотами. Это больше не повторится, честно. Димас рвет на себе волосы… Мы просто…


– Все в порядке, – перебила ее Лиза, удивляясь собственному спокойствию. – Забудем. Я… я подумала. Насчет пения.

С другой стороны воцарилась краткая, ошеломленная пауза.


– Правда?


– Правда. Но только на моих условиях. Без всякой… дряни. Никакой. Вообще.


– Конечно! Конечно! Я же сказала! – Лера затараторила, счастливая. – Когда? Где? Можешь сейчас прийти?


– Нет, – твердо сказала Лиза. Ее взгляд упал на замызганный ковер в гостиной, и она почувствовала прилив решимости. – Не у вас. И не днем.

Она сделала паузу, собираясь с духом, чтобы произнести самое безумное предложение в своей жизни.


– Встречаемся сегодня. Ночью. Ровно в одиннадцать.


– Где? – в голосе Леры снова послышалась настороженность.


Лиза закрыла глаза, представляя себе слова Самсона.


– На кладбище. Я хочу проверить то, что говорил Самсон.


## Глава 6


Он помнил Млечный Путь. Помнил, как рождались и угасали звезды, как материя кричала от боли, образуя новые миры, и как тихо, словно вздох, уходила в небытие темная материя. Он помнил Войну Эпох, когда Легион Демонов сражался с Небесным Воинством, и река времени была красной от крови ангелов и черной от праха падших. Он был Моргунусом из Легиона, могучим и грозным, и его единственный глаз видел не только настоящее, но и призрачные нити возможных будущих.

Но он увидел нечто иное. Увидел красоту не в разрушении, а в созидании. Не в страдании, а в сострадании. И это стало его ересью. Он восстал. Попытался сложить к ногам Небесного Воинства не головы врагов, а свою собственную, изменившуюся сущность. Его не приняли. Демоны отринули его как предателя. Ангелы – как чудовище, не способное к истинному свету. Его наказали, вырвав силу, но оставив проклятие – Всевидение. Он был прикован к Земле, обречен вечно скитаться в ее астральных слоях, быть вечным зрителем, но редко участником. Его физическая форма была распылена, оставив лишь дух, одетый в алый плащ – насмешку над пролитой когда-то кровью.

Он скитался по миру, наблюдая за человечеством с холодным, отстраненным интересом, словно энтомолог за муравейником. Пока не пришел в Сосновск.

Город был… особенным. Местом сильного тектонического разлома, но не в земной коре, а в самой реальности. Здесь тонкий покров между мирами был подобен старой, истончившейся ткани. Сюда, словно мотыльки на свет, слетались аномалии, призраки, духи. А потом… и другие гости. Издалека. Он почувствовал их присутствие – холодные, расчетливые, чуждые энергии. Инопланетяне. И одна из них взяла облик пожилой женщины. Данаиды Ивановны.

Сначала он наблюдал за Штиффи с привычным презрением. Еще один коллекционер, ворующий знания. Но затем… затем он увидел ее. Настоящую. Ту, чью кровь он отведал. Ту, чью форму и воспоминания он украл.

Она приходила к нему во сне первой. Не он явился ей, а она, силой своего невероятного, ни на что не похожего духа, прорвалась в его астральное убежище.

Ему снилось, что он стоит в бескрайней, черной пустоте. И вдруг в этой пустоте появился мазок цвета. Алый, как его плащ. Затем – ультрамариновый. Охра. Изумрудный. Цвета сплетались, танцевали, образуя картину. Это был портрет. Его портрет. Одноглазый, грубый, печальный. И перед мольбертом стояла она. Художница. Седая, стройная, с руками, испачканными краской, и глазами, в которых светилась вся глубина и смелость человеческой души.

– Простите, что без спроса, – сказала она, и ее голос прозвучал не в ушах, а прямо в его сущности. – Но ваше лицо… оно не выходило у меня из головы. Я видела его в своих снах. Вы – тот самый Сонный Циклоп, наша местная легенда?

Он был ошеломлен. За тысячелетия скитаний никто и никогда не входил в его владения так бесцеремонно и так… ярко.


«Ты… видишь меня?» – пророкотал он, и пустота содрогнулась.


– Ну, не совсем. Скорее, чувствую, – она улыбнулась, смело глядя на него. – И вижу отражение. Вы ведь и есть тот, кто предупреждает людей во сне? Кто нашептывает Анечке-бухгалтерше, чтобы та не садилась за руль пьяной? Кто показал Петровичу, где искать его потерянные очки?

Он не знал, что ответить. Он делал это автоматически, повинуясь остаткам того, что когда-то было совестью. Он и не думал, что кто-то заметит эту закономерность.

Так началось их общение. Ночь за ночью она прорывалась в его мир, принося с собой краски, запахи масляной краски и свежего хлеба, и тепло человеческой жизни. Она рассказывала ему о своем мире. О красоте березовой рощи за городом. О вкусе парного молока. О том, как смешно фыркает ее кот Васька во сне. Она читала ему стихи Цветаевой и пела старинные русские романсы, и ее голос, тихий и нетвердый, был для него прекраснее любой небесной симфонии.

А он… он начал оживать. Он рассказывал ей о звездах, которые видел своими глазами. О танцах галактик и о тишине космоса. Он показывал ей отголоски прошлого Сосновска – призраков древних племен, что жили на этих землях, тень первого деревянного острога. Он делился с ней своим Всевидением, показывая не будущее – его он показывать не смел, – но настоящее других мест: заснеженные вершины Гималаев, жаркие пустыни Сахары, шумные улицы далеких мегаполисов.