Моше Маковский
Эхо наших имен

Глава 1

Воздух в Большом зале Городского музея был густым и несвежим, пропитанным запахами пыльных гобеленов, шампанского и той едва уловимой нотой нафталина, что всегда сопровождает старые деньги. Сегодня здесь чествовали прошлое – открытие выставки «Двести лет промышленной славы» собрало весь цвет города, тех, чьи фамилии были выгравированы не только на пригласительных, но и на табличках под большинством экспонатов.

Элиас Альбрехт чувствовал себя частью этого прошлого, и это ощущение было ему одновременно и привычно, и ненавистно. Он стоял у высокого стрельчатого окна, глядя не на оживленную толпу, а на темный, подернутый вечерней дымкой силуэт ратуши. Для него, историка-архивиста, этот вечер был профессиональным долгом. Его семья, Альбрехты, была одним из главных спонсоров выставки. Их имя здесь было повсюду: на пожелтевших акциях сталелитейного завода, под портретами строгих мужчин с безупречными проборами, на дарственных табличках под витринами с потускневшим серебром.

Альбрехты. Синоним сдержанности, академической точности и холодного, как сталь их заводов, достоинства. Элиас носил это имя как идеально скроенный, но слишком тесный костюм. Темно-серый твид, белоснежная рубашка, узел галстука затянут ровно настолько, чтобы напоминать об удавке. Он был младшим сыном, самым тихим, самым незаметным. Его стихией были не светские рауты, а тишина архивов, шелест пергамента и едва различимый запах чернил, переживших своих создателей. Здесь, среди живых, он чувствовал себя чужим. Его старший брат, Марк, уже кружил по залу, пожимая руки и одаривая всех своей выверенной, хищной улыбкой – идеальный наследник. Отец, глава клана, стоял в центре небольшой группы влиятельных стариков, и его прямая спина казалась еще одной колонной, поддерживающей своды этого зала.

Элиас отвернулся от окна и заставил себя сделать несколько шагов вглубь зала. Его взгляд скользил по лицам, не задерживаясь. Пустая светская болтовня была для него пыткой. Он предпочел бы провести этот вечер в хранилище музея, разбирая неопознанные рукописи, чем выслушивать очередную лекцию о том, как его прадед «заложил основы» всего, что есть в этом городе.

Именно в этот момент он ее увидел.

Она была как яркая, хаотичная клякса на безупречно выверенном полотне этого вечера. Вера Орлова. Ее имя было вторым по значимости в этом зале, но звучало оно совсем иначе. Если Альбрехты были сталью и камнем, то Орловы – огнем и ветром. Богемная, артистическая династия, поколениями дарившая городу гениальных художников, скандальных поэтов и трагически красивых актрис. Их слава была громкой, страстной и всегда немного порочной.

Она стояла возле витрины с эскизами старого театра, но смотрела не на них, а на людей, и во взгляде ее темных, почти черных глаз читалась неприкрытая скука, смешанная с презрением. На ней было платье цвета ночной грозы, из тяжелого бархата, который, казалось, поглощал свет. Единственным ярким пятном был алый шелковый платок, небрежно повязанный на запястье. Ее волосы, иссиня-черные, были собраны в свободный узел, из которого выбилось несколько непокорных прядей, обрамляя лицо с резкими, выразительными чертами – высокие скулы, прямой нос и упрямый, чувственный рот.

Она тоже была здесь по долгу службы, в окружении своего клана. Ее отец, знаменитый художник, громко смеялся, размахивая бокалом. Мать, бывшая балерина с вечной трагедией в глазах, о чем-то шепталась с директором музея. Вера же стояла чуть поодаль, словно невидимая стена отделяла ее от этого карнавала эмоций.

Их взгляды встретились.

Для Элиаса это было похоже на удар тока. Мир сузился до одной точки – до ее темных, насмешливых глаз. В них он увидел то, чего ему так не хватало и что он так презирал в себе – необузданную, живую эмоцию. Это было не просто узнавание представителя вражеского клана. Это было нечто более глубокое, первобытное. Словно две противоположно заряженные частицы, веками вращавшиеся по разным орбитам, внезапно оказались в опасной близости друг от друга. Он почувствовал, как кровь стукнула в висках.

Вера не отвела взгляд. На ее губах появилась едва заметная, ядовитая усмешка. Она видела перед собой Альбрехта. Воплощение всего, что она ненавидела: застегнутая на все пуговицы душа, педантичность, высокомерие, уверенность в том, что мир можно разложить по полочкам и каталогизировать. Но за безупречным фасадом она уловила что-то еще. Трещину. Скрытую тоску, которая была так знакома ей самой. Притяжение было мгновенным, нежеланным и оттого еще более сильным.

Они могли бы так и стоять, ведя безмолвную войну взглядами, если бы сама судьба, в лице распорядителя выставки, не подтолкнула их друг к другу. Их семьи, как главных меценатов, попросили подойти к центральному экспонату – большому портрету основателей города, среди которых, разумеется, были и Альбрехт, и Орлов.

Элиас и Вера оказались рядом, разделенные лишь парой шагов и вековой ненавистью. Воздух между ними, казалось, загустел и заискрился.

– Какая тоска, – проговорила Вера, не глядя на него, но он точно знал, что слова адресованы ему. Ее голос был низким, с легкой хрипотцой. – Смотреть, как живые люди поклоняются пыли. Ваша семья, должно быть, в восторге.

Элиас повернул голову. Вблизи она оказалась еще более ошеломляющей. От нее пахло терпкими духами, скипидаром и чем-то неуловимо-тревожным, как озон перед грозой.

– История – это не пыль, – ответил он ровно, его голос был тихим, но отчетливым на фоне общего гула. – Это фундамент. То, что отличает нас от дикарей, живущих одним днем. Впрочем, семейству Орловых это, должно быть, чуждо.

Он попал в цель. Уголок ее рта дернулся.

– Ах, да. Фундамент. – Она обвела взглядом зал. – Холодный, каменный фундамент, на котором ничего не растет. Зато как красиво смотрятся трещины. А в истории ваших семей, я уверена, их предостаточно. Просто они хорошо замазаны и припудрены.

Теперь настала его очередь ощутить укол. Она говорила о том, что он сам чувствовал.

– Трещины есть везде, – парировал он, подходя на шаг ближе. Теперь он мог рассмотреть золотистые искорки в ее почти черных глазах. – Но некоторые предпочитают выставлять их напоказ, превращая в балаган. А другие – изучают, чтобы понять их природу и не допустить обрушения всей конструкции.

Они замолчали, глядя на большой потемневший от времени портрет. Их прапрадеды на картине стояли порознь, разделенные фигурой городского головы, но их взгляды, казалось, тоже были направлены друг на друга с тем же скрытым вызовом.

– Изучаете? – Вера усмехнулась, но в ее голосе уже не было прежней язвительности. Появилось любопытство. – И как успехи, архивариус? Нашли причину, по которой мы должны ненавидеть друг друга при встрече? Или вы просто принимаете на веру то, что написано в ваших пыльных книгах?

Этот вопрос застал его врасплох. Потому что он никогда не принимал на веру. Он искал. Копал. Пытался понять, где та самая первая трещина, от которой пошли все остальные. Но делал это в одиночестве своего архива, в тишине. А сейчас эта девушка с глазами цвета штормового неба задавала ему тот же вопрос, который он задавал себе каждую ночь.

– А вы? – спросил он, его голос стал тише. – Нашли ее в своих экспрессивных мазках? Или предпочитаете просто выплескивать на холст хаос, не пытаясь понять его источник?

Она вздрогнула, словно он задел оголенный нерв. Ее усмешка исчезла. Теперь она смотрела на него серьезно, почти уязвимо. В этот момент гул толпы, звон бокалов, речи и смех – все исчезло. Остались только они двое, потомки двух враждующих кланов, стоящие перед портретом своих предков и внезапно осознавшие, что их разделяет и одновременно связывает одна и та же тайна.

– Может быть, источник один и тот же, – почти шепотом сказала она.

В этот момент к ним подошел ее отец, обнял Веру за плечи и громко, на весь зал, произнес:

– Вера, детка, не утомляй себя обществом Альбрехтов. От них веет могильным холодом. Пойдем, я познакомлю тебя с критиком из столицы.

Элиас увидел, как Вера на мгновение сжалась под его рукой, а потом снова надела маску скучающего безразличия. Она бросила на Элиаса последний, долгий взгляд, в котором он не смог прочесть ничего, кроме обещания чего-то опасного и неизбежного, и позволила увести себя.

Элиас остался один. Он еще долго смотрел ей вслед, чувствуя, как в его упорядоченном, каталогизированном мире образовалась брешь. Эта девушка была хаосом. Она была всем тем, чего он привык избегать. И в то же время он с пугающей ясностью осознал, что хочет погрузиться в этот хаос с головой. Он должен был узнать, что скрывается за ее насмешливым взглядом и что за общая тайна заставила их обоих вздрогнуть. Фундамент его мира дал трещину, и он впервые в жизни не был уверен, что хочет предотвратить обрушение.

Глава 2

Дни после выставки тянулись для Элиаса Альбрехта с вязкостью расплавленного сургуча. Его привычный мир, мир упорядоченных каталогов, тихих читальных залов и предсказуемых, мертвых голосов из прошлого, внезапно утратил свою прелесть. Тишина архива больше не успокаивала – она давила, казалась оглушающей. Шелест старых страниц не утешал, а раздражал своей бесплотностью. В каждом скрипе стеллажа ему чудился ее низкий, с хрипотцой голос, в каждом случайном блике света на стекле витрины – насмешливый блеск ее темных глаз.

Вера Орлова. Ее образ въелся в его сознание, как въедливые чернила в пергамент. Он пытался работать, заставлял себя концентрироваться на инвентарных списках гильдии купцов XVIII века, но буквы расплывались, а строки складывались в очертания ее лица. Он был историком, человеком, который препарировал прошлое, раскладывал его по полочкам, лишая эмоций и превращая в сухие факты. Но сейчас прошлое ожило и смотрело на него ее глазами, и в этом взгляде не было ничего, кроме эмоций – презрения, любопытства, вызова и чего-то еще, чего-то глубинного, что он не мог, но отчаянно хотел разгадать.

Он злился на себя. Злился за эту несвойственную ему одержимость. Альбрехты не поддаются импульсам. Альбрехты анализируют. Но как анализировать хаос? Как каталогизировать грозу? Впервые в жизни его профессиональные инструменты оказались бесполезны.

На третий день он сдался. Осознание того, что он не успокоится, пока не увидит ее снова, пришло не как поражение, а как единственно верное решение. Он должен был действовать. Но как? Просто подойти к ней на улице? Позвонить? Сама мысль об этом была абсурдной. Он был Альбрехтом, она – Орловой. Между ними лежала пропасть, вырытая поколениями их предков. Нужен был мост. Надежный, безупречный, не вызывающий подозрений.

И он нашел его там, где и всегда находил ответы, – в прошлом.

Предлог должен был быть безукоризненным. Не личным, но касающимся ее семьи. Незначительным, чтобы не вызвать тревоги, но достаточно веским, чтобы оправдать контакт. Он провел два дня в городском архиве, игнорируя свои прямые обязанности, и перерыл сотни документов. И нашел. В судебном реестре за 1913 год – дело о земельном споре между второстепенными ветвями их семей. Небольшой участок земли на окраине города, ценный не сам по себе, а из-за прилегающей к нему дубовой рощи. Дело было прекращено без вынесения вердикта, что было странно. Но самое интересное – в материалах дела упоминался эскиз спорного участка, выполненный одним из Орловых, художником. Эскиз, который так и не был представлен суду и считался утерянным.

Этого было достаточно.

Он составил письмо. Каждое слово было взвешено и отшлифовано. Официальный тон, сухая констатация фактов, ссылка на профессиональный интерес. Он, Элиас Альбрехт, в рамках частного исследования истории городского землеустройства, наткнулся на любопытное дело и хотел бы уточнить, не сохранились ли в архивах семьи Орловых какие-либо материалы, в частности, вышеупомянутый эскиз. Он не стал просить о встрече напрямую, лишь оставил свой электронный адрес для связи. Найти ее почту не составило труда – она была указана на сайте ее последней персональной выставки.

Он нажал «отправить» и почувствовал, как его сердце, обычно размеренное, как маятник старинных часов, забилось с бешеной скоростью. Теперь оставалось только ждать.

Ответ пришел на следующее утро. Одно слово: «Где?»

У него перехватило дыхание. Он ожидал вопросов, подозрений, вежливого отказа. Но не этого лаконичного, почти приказного «Где?». Он понял, что она тоже ждала.

«Городская библиотека. Старый читальный зал. Завтра в пять».

Старый читальный зал был идеальным местом. Он находился в крыле здания, которое уже много лет было закрыто для публики на вечную «реконструкцию». Сюда пускали только историков и реставраторов по особому разрешению. Это было царство тишины, пыли и забытых историй, место, где прошлое было не экспонатом под стеклом, а живой, дышащей материей.

Он пришел за полчаса, чтобы убедиться, что они будут одни. Зал встретил его полумраком. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь высокие, затянутые паутиной окна, расчерчивая воздух золотистыми столбами, в которых кружились мириады пылинок. Пахло так, как может пахнуть только время, – смесью старой бумаги, кожи и древесной трухи. Гигантские стеллажи из темного дуба уходили вверх, теряясь во мраке под сводчатым потолком, и казались рядами гробниц, в которых покоились души забытых авторов.

Он выбрал стол в самом дальнем углу, у окна, выходившего во внутренний, заросший диким плющом двор. Разложил на столе папку с копиями документов – свой безупречный предлог. И стал ждать.

Она появилась ровно в пять. Бесшумно, как тень. Он не услышал ее шагов по истертому паркету, просто поднял голову и увидел ее стоящей в дверном проеме. Сегодня на ней были простые черные брюки и свободная серая кашемировая кофта. Алый платок снова был на запястье. Без вечернего платья и светского лоска она казалась моложе, острее, опаснее.

Вера медленно прошла через зал, ее взгляд изучал это мертвое царство книг с тем же выражением скуки и презрения, что и в музее. Но когда она подошла к его столу, Элиас увидел в ее глазах иное – напряжение. Она тоже чувствовала значимость этого момента.

– Архивариус в своей стихии, – сказала она вместо приветствия, обводя взглядом ряды книг. – Надеюсь, вы не собираетесь читать мне лекцию о готическом шрифте.

– Только если вы попросите, – ответил он, вставая. Его спокойствие было напускным. Вблизи он снова ощутил этот тревожный запах озона и скипидара. – Спасибо, что пришли.

– Любопытство – профессиональный порок художников, – она села на стул напротив, не дожидаясь приглашения. – Что у вас за дело, которое нельзя было обсудить по почте?

Он сел и пододвинул к ней папку.

– Как я и писал, судебное дело о земельном споре. Альбрехты против Орловых, 1913 год. Касалось участка у Дубовой рощи. Дело закрыли, но в материалах есть упоминание об эскизе вашего предка. Мне показалось, это может быть интересно. Для истории.

Вера мельком взглянула на бумаги, ее пальцы с длинными, испачканными в краске ногтями едва коснулись пожелтевших страниц. Она даже не стала читать.

– Понятно. – Она подняла на него взгляд. – И вы потратили несколько дней, чтобы найти этот пустяк, отыскать мою почту, назначить тайную встречу в заброшенной библиотеке… только ради «истории»? Вы меня за дуру держите, Альбрехт?

Его тщательно выстроенная оборона рухнула. Он понял, что любые дальнейшие увертки бессмысленны. Она видела его насквозь.

– Нет, – сказал он тихо, убирая руку с папки. – Не только.

– Тогда зачем? – ее голос был спокойным, но в нем звучала сталь.

Элиас смотрел в ее глаза, и слова, которые он так долго держал в себе, которые считал слабостью, сами сорвались с губ.

– Потому что вы задали мне вопрос. В музее. Вы спросили, нашел ли я причину. И я не смог вам ответить. Не смог солгать, что нашел. И не смог признаться, что ищу ее всю свою жизнь.

В ее глазах что-то дрогнуло. Стена язвительности дала трещину.

– Всю жизнь? – переспросила она. – Какое преувеличение. Типично для Орловых.

– Возможно, – он позволил себе слабую улыбку. – Но это правда. Я вырос на этой ненависти. Она была фоном моего детства. Молчаливое презрение за обеденным столом, когда кто-то упоминал вашу фамилию. Запрет на посещение выставок вашего отца. Уверенность, что все Орловы – позеры, живущие напоказ, не способные на подлинное, глубокое чувство.

Вера горько усмехнулась.

– А я выросла на историях о вашей семье. Альбрехты – бездушные счетоводы, сухари, которые променяли душу на деньги и положение. Люди, которые боятся собственных чувств больше, чем банкротства. Которые душат в своих детях любой порыв, любую страсть, превращая их в бледные копии самих себя.

Ее слова были жестоки, но справедливы. Он почувствовал, как внутри все сжалось.

– И вы верите в это? – спросил он.

– А вы? Верите, что я позер, не способная на глубокое чувство?

Они смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках старой библиотеки. И в этот момент они были не Альбрехтом и Орловой. Они были просто Элиасом и Верой, двумя людьми, запертыми в клетках своих фамилий. Двумя пленниками одной войны, которую начали не они.

– Нет, – наконец сказал он. – Не верю. Я увидел ваши глаза в музее.

– А я увидела ваши, – так же тихо ответила она. – В них было столько же тоски, сколько и в моих. Только вы ее прячете лучше.

Молчание, повисшее между ними, больше не было враждебным. Оно было наполнено пониманием.

– Эта вражда, – начал Элиас, сам не зная, куда приведет его эта мысль, – она фальшивая. Я имею в виду, официальная причина – тот финансовый спор – она кажется… мелкой. Недостаточной для ста лет ненависти. Должно быть что-то еще. Что-то, о чем молчат.

– Тайна, – подхватила Вера, и ее глаза загорелись. Это был огонь художника, увидевшего контуры будущей картины. – Старая, уродливая семейная тайна. Они все построены на таких тайнах. Наши семьи – не исключение.

Идея родилась в этот самый момент, в этом пыльном, полузабытом зале. Она витала в воздухе, в частичках пыли, в запахе старых книг. Идея безумная, опасная, но единственно возможная.

– Что, если мы ее найдем? – голос Элиаса был едва слышен, но в нем звучала решимость, которой он сам от себя не ожидал. – Что, если мы вместе разгадаем эту загадку?

Вера откинулась на спинку стула, изучая его лицо. Она видела перед собой не врага. Она видела союзника. Единственного человека в мире, который мог понять ее.

– Вы – с вашими архивами. Я – с нашими семейными портретами и дневниками, – медленно проговорила она, словно пробуя идею на вкус. – Тайное расследование. Бунт против мертвецов, которые до сих пор управляют нашими жизнями.

– Именно, – подтвердил он, чувствуя, как его охватывает азарт.

– Это опасно, – сказала она, но в ее голосе не было страха, только предвкушение. – Если наши семьи узнают…

– Они не узнают, – отрезал он. – Это будет наша тайна. Только наша.

Она снова подалась вперед, положив локти на стол. Расстояние между ними сократилось. Элиас мог чувствовать тепло, исходившее от нее.

– Хорошо, архивариус, – сказала она, и в ее глазах снова зажглись насмешливые искорки, но теперь они не обжигали, а согревали. – Вы меня убедили. Давайте раскопаем пару скелетов.

Они еще не знали, что, начав копать, рискуют оказаться погребенными под обломками прошлого. Они еще не знали, что их пакт станет началом не только расследования, но и их собственной, не менее трагичной и запутанной истории. Но в тот момент, в гулких сумерках старой библиотеки, они чувствовали лишь одно – пьянящее ощущение свободы и общности, которое было сильнее любой вражды. Они заключили сделку. И оба понимали, что пути назад уже нет.

Глава 3

Договор был заключен. Не на бумаге, скрепленной сургучной печатью, как те, что Элиас привык держать в руках, а в густеющем сумраке старой библиотеки, скрепленный лишь общим взглядом и тишиной, которая сказала больше любых слов. Папка с делом о земельном споре – его безупречное алиби – так и осталась лежать на столе между ними, забытый и ненужный театральный реквизит. Спектакль окончился, и началось нечто настоящее.

Элиас ощущал, как по его венам разливается странная, пьянящая смесь страха и триумфа. Всю жизнь он следовал правилам, прописанным задолго до его рождения. Он был Альбрехтом – человеком логики, порядка и сдержанности. А сейчас он сидел напротив Орловой, наследницы хаоса и страсти, и заключал с ней тайный союз, направленный против основ их миров. Это был самый иррациональный, самый безрассудный поступок в его жизни. И самый правильный.

– Итак, пакт, – произнесла Вера, и само это слово, сорвавшееся с ее губ, прозвучало как вызов. Она оперлась подбородком на сложенные руки, ее темные глаза изучали его без тени насмешки, но с напряженным вниманием хищника, оценивающего партнера по охоте. – У нас должны быть правила. Иначе это превратится в балаган, как вы, Альбрехты, любите говорить.

Элиас оценил иронию. Она предлагала ему то, в чем он был силен – структуру, порядок. Словно протягивала руку через пропасть, предлагая встретиться на его территории.

– Правила, – кивнул он, его голос обрел привычную уверенность. – Во-первых, полная конфиденциальность. Никто не должен знать. Ни друзья, ни, тем более, семьи.

– Само собой, – отмахнулась она. – Это игра для двоих. Посторонние зрители все испортят. Во-вторых?

– Во-вторых, мы делимся всей информацией. Без утайки. Что бы мы ни нашли – хорошее, плохое, постыдное – мы рассказываем друг другу. Иначе это не расследование, а шпионаж.

На ее лице промелькнула тень сомнения.

– Даже если это бросит тень на вашу безупречную семью? – спросила она прямо.

– Особенно если так, – твердо ответил Элиас. – И на вашу. Мы ищем правду, какой бы она ни была.

Вера медленно кивнула, принимая условие. Он видел, как тяжело ей это далось. Для Орловых честь семьи, пусть и скандальная, была всем. Предать ее тайны – все равно что вырвать холст из рамы.

– В-третьих, – продолжил он, – нам нужны четкие сферы ответственности. Я беру на себя официальные архивы: городские, судебные, церковные книги, нотариальные записи. Все, что требует доступа и методичной работы с документами.

– А я, – подхватила она, и ее глаза загорелись предвкушением, – беру на себя неофициальную историю. Чердаки, подвалы, старые альбомы. Я буду говорить с живыми призраками, а вы – с мертвыми бумагами. Наши семейные архивы – это не каталоги, это сундуки, набитые письмами, дневниками, недописанными картинами. Правда может быть где угодно – в цвете платья на портрете, в строчке, вымаранной из письма.

Элиас был заворожен. Она говорила о прошлом как о живом, дышащем организме. Для него история была анатомией, точной наукой. Для нее – искусством, полной страстей драмой. И сейчас, впервые, он понял, что без ее взгляда его исследование будет неполным. Сухие факты без эмоций – это лишь скелет, лишенный плоти.

– Согласен, – сказал он. – Мы будем встречаться здесь. Раз в неделю. По вторникам. В это же время. Чтобы докладывать о результатах.

– Как пунктуально, – усмехнулась она, но на этот раз в усмешке не было яда. – Хорошо, архивариус. По вторникам.

Они замолчали. Пакт был заключен. Правила установлены. Но напряжение в воздухе не спадало, а наоборот, нарастало, становясь почти невыносимым. Теперь, когда деловая часть была окончена, между ними снова зияла та самая пропасть, наполненная не только семейной враждой, но и их собственным, запретным притяжением.

Солнце почти село. Последний луч, пробившись сквозь пыльное стекло, упал на ее лицо, зажигая золотые искорки в волосах и очерчивая линию ее шеи. Элиас почувствовал, как у него пересохло в горле. Он смотрел на изгиб ее губ, на тонкую жилку, пульсирующую на виске, на кончики ее пальцев, лежащих на столе, и ощущал почти физическую боль от желания прикоснуться к ней. Это было неправильно. Опасно. Это было предательством всего, во что он верил. Но желание было сильнее любых доводов разума.

Вера тоже чувствовала это. Она видела, как изменился его взгляд, как напряглась линия его челюсти. Она видела в его глазах ту же бурю, что бушевала в ней самой. Этот мужчина был ее врагом. Он был холодным, расчетливым Альбрехтом. Но в его сдержанности была такая сила, такая глубина, которой она никогда не встречала в экспрессивных, вечно играющих на публику мужчинах своей семьи. Его молчание было громче любых признаний. И она хотела услышать, о чем оно кричит.

Никто из них не понял, кто сделал первый шаг. Возможно, они оба одновременно подались вперед. Возможно, это было просто неизбежно. Мир сузился до пространства между их лицами. Элиас накрыл ее ладонь своей. Ее кожа была прохладной, как шелк. Он почувствовал, как она вздрогнула, но не отстранилась.

А потом он поцеловал ее.

Это не было похоже ни на один поцелуй в его жизни. В нем не было нежности или осторожности. Это был акт отчаяния и бунта. Порыв, сметающий все запреты. Его губы были требовательными, почти жесткими, а она ответила ему с такой же яростной страстью. Это был поцелуй двух врагов, двух заговорщиков, двух одиночеств, нашедших друг в друге свое отражение. Вкус ее губ был горьким, как крепкий кофе, и сладким, как терпкое вино. Он запустил пальцы в ее волосы, растрепав строгий узел, и ощутил, как мягкие пряди скользнули по его коже. Она прикусила его нижнюю губу, не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал легкий привкус крови – их общая тайна теперь была скреплена не только словом, но и чем-то более древним.

Они оторвались друг от друга так же резко, как и начали. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга в полумраке библиотеки. Триумф исчез. Остались лишь смятение и шок.

Элиас первым отвел взгляд. Что он наделал? Это была потеря контроля. Непростительная слабость. Он нарушил не только вековой запрет своей семьи, но и свои собственные, внутренние законы. Он, Альбрехт, поддался импульсу.

Вера тоже была ошеломлена. Она привыкла действовать по наитию, но этот поцелуй был иным. Он не принес ей привычного чувства власти или удовлетворения. Вместо этого он оставил после себя звенящую пустоту и страх. Страх того, что этот сдержанный, правильный мужчина может разрушить ее мир куда основательнее, чем любой из хаотичных любовников, что были у нее прежде. Она увидела в его глазах тот же испуг, и это напугало ее еще больше.

– Это… – начал он, но голос его сорвался.

– Это было ошибкой, – закончила она за него, ее голос был холоден, но он видел, как дрожат ее пальцы, когда она поправляла растрепанные волосы. – Этого больше не повторится. Это не часть нашего договора.

– Да, – поспешно согласился он, чувствуя одновременно и облегчение, и разочарование. – Договор. Только расследование.

Она встала. Ее движения были резкими, порывистыми.

– До вторника, Альбрехт, – бросила она, не глядя на него, и быстро пошла к выходу.

Ее силуэт растворился в темноте дверного проема. Элиас остался один, в оглушающей тишине. Он медленно опустился на стул, поднес пальцы к губам. Они все еще горели. Он чувствовал ее вкус, ее запах, фантомное прикосновение ее кожи.

Пакт был заключен. Но в тот момент Элиас понял, что они подписали не один договор, а два. Первый – о совместном поиске правды, гласный и понятный. А второй – безмолвный, скрепленный этим яростным, отчаянным поцелуем. И правила этого второго договора не были прописаны. Он был полон опасностей, недомолвок и обещаний боли.

Именно этот второй договор захватил его мысли и не отпускал, когда он, пошатываясь, вышел из храма забытых историй в холодную, равнодушную ночь.

Глава 4

Неделя, последовавшая за их тайным сговором, стала для обоих испытанием на прочность. Для Элиаса она превратилась в нескончаемую борьбу с самим собой. Днем он был безупречным архивариусом, методично погруженным в работу, его движения были точны, а разум – холоден. Но как только наступал вечер, и он оставался один в своей стерильной, минималистичной квартире, воспоминание о поцелуе возвращалось с силой наваждения. Оно было обжигающим, как клеймо, нарушающим весь привычный порядок его мыслей. Он снова и снова прокручивал в голове каждую деталь: прохладу ее кожи под его пальцами, горьковатый вкус ее губ, отчаянную страсть, с которой она ответила на его порыв. Это было неконтролируемое, хаотичное чувство – все то, что Альбрехты презирали и искореняли в себе поколениями. Он пытался анализировать это, разложить на составляющие, как исторический документ, но эмоция не поддавалась препарированию. Она была живой, и она жила теперь внутри него.

Вера, в свою очередь, бросилась в работу с яростью, граничащей с безумием. Ее мастерская, расположенная на мансарде старого орловского особняка, превратилась в поле битвы. Огромные холсты были забрызганы краской, воздух был густым от запаха скипидара и льняного масла. Она пыталась выплеснуть на холст смятение, которое поселилось в ее душе. Поцелуй с Альбрехтом выбил почву у нее из-под ног. Она привыкла к страстям – громким, театральным, предсказуемым в своей разрушительной силе. Но то, что произошло в библиотеке, было иным. В его сдержанности, в его отчаянном порыве прорваться сквозь вековой лед своей фамилии, была пугающая подлинность. Он не играл. И это было страшно. Она видела в его глазах тот же испуг, что и в своих, и понимала, что они оба ступили на опасную территорию, где их фамилии переставали быть защитой и становились проклятием.

Они не общались всю неделю, строго следуя правилам своего пакта. Эта тишина была частью их игры, она натягивала нервы, как струны, заставляя ждать вторника с почти невыносимым нетерпением. Каждый из них с головой ушел в свою часть расследования, находя в этом единственное спасение от мыслей друг о друге.

Элиас погрузился в муниципальные и коммерческие архивы. Его пальцы, привычные к хрупкости старой бумаги, аккуратно перебирали толстые, переплетенные в кожу тома. Он начал с основания совместного предприятия – «Сталелитейный завод Альбрехтов и Орловых». Первые документы дышали оптимизмом и амбициями. Уставные грамоты, подписанные широкими, уверенными росчерками их прадедов, свидетельствовали о грандиозных планах. В подшивках местных газет он нашел статьи, восхваляющие союз двух великих семей, который должен был стать «локомотивом прогресса» для всего региона.

Но чем дальше он продвигался по хронологии, тем мрачнее становились записи. Спустя всего два года в бухгалтерских книгах появились первые тревожные знаки: кассовые разрывы, необъяснимые долги, задержки поставок. А затем начался ад. Элиас нашел папки с юридической перепиской. Письма, написанные каллиграфическим почерком его прадеда, были полны холодного, сдержанного гнева. Он обвинял партнера, прадеда Веры, в «преступной халатности», «растрате средств» и «ведении двойной игры». Ответы Орлова были не менее яростными: написанные размашисто, с сильным нажимом, они кричали о «подлом саботаже», «сфабрикованных отчетах» и «предательстве, отравляющем саму суть партнерства».

Все закончилось громким судебным процессом. Официальная версия, та, что передавалась в семье Альбрехтов из поколения в поколение, подтверждалась: Орловы, со своей артистической бесшабашностью и презрением к цифрам, пустили общее дело под откос. Их обвинили в растрате, и хотя дело было закрыто по соглашению сторон, чтобы избежать публичного скандала, репутация Орловых была подорвана, а Альбрехты вышли из этой истории пострадавшей, но правой стороной.

Элиас сидел над этими бумагами в тишине архива, и его не покидало чувство какой-то неправильности. Все было слишком гладко. Слишком очевидно. Обвинения были резкими, но лишенными конкретики. Словно две семьи разыгрывали спектакль, зачитывая роли, написанные для них кем-то другим. Не было ни одной бумаги, ни одного свидетельства, которое бы неопровержимо доказывало вину Орловых. Были только взаимные обвинения, полные эмоций, – то самое, что Альбрехты так презирали. Это не было похоже на его прадеда, человека железной логики. Что-то здесь было не так. Фундамент вражды, который казался таким прочным, оказался построен на песке взаимных упреков, а не на камне неопровержимых фактов.

В это же самое время Вера вела свои поиски. Ее архив был полной противоположностью тому, в котором работал Элиас. Это был чердак их старого особняка – огромное, гулкое пространство под самой крышей, заваленное забытыми вещами нескольких поколений. Здесь пахло пылью, деревом и лавандой, которой когда-то перекладывали меха. Свет проникал лишь через одно круглое окно-иллюминатор, выхватывая из полумрака то резную ножку старинного кресла, то позолоченную раму картины, то стопку пожелтевших нот.

В отличие от Элиаса, у Веры не было системы. Она действовала интуитивно, как художник, ищущий нужный оттенок. Она открывала тяжелые кованые сундуки, вдыхая запах прошлого, перебирала старые платья, прикасалась к хрупким веерам и пожелтевшим фотографиям. Она искала не факты, а чувства. Эмоциональный след, оставленный трагедией.

Ее главной целью был портрет двоюродной прабабушки, Лидии Орловой. Той самой, о которой в семье говорили шепотом, как о причине всех бед. Вера нашла его в дальнем углу, прислоненным к стене и укрытым пожелтевшей простыней. Когда она сняла покрывало, на нее взглянула молодая женщина с ее же глазами – темными, полными затаенной боли и вызова. Портрет был написан ее прадедом, братом Лидии. Он был выполнен в характерной для Орловых манере – экспрессивной, страстной, с резкими, почти лихорадочными мазками. Лидия была изображена в темно-синем платье на фоне окна, за которым бушевала гроза. Ее лицо было бледным, а губы плотно сжаты. Вся ее поза выражала отчаянное напряжение.

Вера часами сидела перед портретом, вглядываясь в каждую деталь. Она знала эту картину с детства, но сейчас смотрела на нее другими глазами – глазами следователя. Она искала то, что было скрыто от посторонних. И она нашла.

Это была едва заметная деталь, игра света и тени. В темном стекле окна, за спиной Лидии, отражалась часть комнаты. И в этом отражении, в самом углу, можно было различить смутный силуэт мужчины, стоявшего в дверном проеме. Художник намеренно написал его так, чтобы он был почти невидимым, растворялся во мраке. Но Вера, вооружившись лупой и мощной лампой, смогла рассмотреть главное. Руку мужчины. Она была небрежно опущена, но на мизинце блеснул перстень. Свет от молнии, запечатленной на картине, выхватил из темноты этот крошечный блик.

Вера затаила дыхание. Она взяла этюдник и кусок угля и начала быстро, точно зарисовывать то, что видела. Герб на перстне был почти неразличим, но его форма – массивный прямоугольный камень в строгой оправе – была характерной. Это была нить. Первая настоящая нить, ведущая из прошлого. Ее прадед, писавший портрет, что-то знал. Он спрятал эту тайну на самом видном месте, доверив ее не словам, а краскам.

Во вторник, ровно без пяти пять, Элиас уже сидел за их столом в старой библиотеке. Он не мог ни читать, ни работать. Он просто ждал, и каждая минута казалась вечностью.

Вера снова появилась бесшумно. Она подошла к столу и, не говоря ни слова, положила перед ним свой этюдник, открытый на странице с наброском.

Элиас посмотрел на рисунок. Уголь в ее умелых руках передал не только форму, но и ощущение – холодный, властный блеск камня. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал этот перстень. Он видел его сотни раз на старых фотографиях.

– Это… – начал он, его голос был глухим.

– Нашел его на портрете моей двоюродной прабабушки, Лидии. Он был на руке у мужчины, чей силуэт едва виден в отражении, – сказала Вера, внимательно следя за его реакцией.

Элиас медленно открыл свою папку. Он выложил на стол копии судебных документов, газетные вырезки, финансовые отчеты.

– Официальная версия – финансовый крах. Предательство. Орловы обвинили Альбрехтов в саботаже, Альбрехты Орловых – в растрате. Громкий скандал, который похоронил и общее дело, и любые отношения между семьями.

– Ложь, – выдохнула Вера, глядя не на бумаги, а на его лицо.

– Да, – подтвердил он. Он взял со стола свой карандаш и, перевернув ее рисунок, на чистой стороне листа начал быстро, уверенными штрихами рисовать. Он рисовал по памяти, но каждый изгиб, каждая грань были выверены. Он нарисовал тот же перстень, но уже с четким изображением герба – орел, сжимающий в когтях свиток. Герб семьи Альбрехт.

Он пододвинул лист к ней.

– Этот перстень, – сказал он, и его голос звучал непривычно жестко, – принадлежал моему двоюродному прадеду. Юлиану Альбрехту. Тому самому, который погиб на охоте в том же году, когда развалился их завод.

Они смотрели друг на друга поверх стола, заваленного свидетельствами прошлого. Воздух в библиотеке, казалось, зазвенел от напряжения. Поцелуй, который они так старательно пытались забыть всю неделю, отошел на второй план. Сейчас их объединяло нечто большее. Пьянящее, опасное чувство открытия.

Они нашли первую нить. И она вела не к деньгам, а к тайной любви и, возможно, к смерти. Их расследование перестало быть игрой. Оно стало личным. И они оба понимали, что теперь уже не смогут остановиться.

Глава 5

Их тайные встречи стали похожи на лихорадку. Они вспыхивали внезапно, подчиняясь не заранее оговоренному расписанию, а какому-то внутреннему, иррациональному импульсу. Библиотека осталась их официальной штаб-квартирой, местом для обмена фактами, но настоящая жизнь их запретного союза протекала в других, более потаенных местах. Иногда это была заброшенная лодочная станция на окраине городского парка, где они сидели на рассохшихся досках, и горький запах речной воды смешивался с ароматом ее духов. Иногда – пустующий лекционный зал в вечернем университете, где его тихий голос, рассказывающий об очередном архивном открытии, гулким эхом отдавался от деревянных панелей.

Но чаще всего они встречались в ее мастерской.

Для Элиаса каждый визит туда был подобен погружению в иную реальность. Мансарда старого орловского особняка была полной противоположностью его упорядоченному миру. Это было пространство чистого, необузданного хаоса. Воздух, густой и многослойный, пах скипидаром, засохшим маслом, пылью веков и свежесваренным кофе. Гигантские холсты, некоторые – ослепительно яркие, другие – мрачные, почти черные, стояли повсюду, как молчаливые свидетели ее душевных бурь. На полу валялись смятые тюбики с краской, похожие на выпотрошенные тела, а банки с кистями напоминали диковинные, взъерошенные букеты. Единственный порядок царил на небольшом островке у огромного, от пола до потолка, окна – там стоял ее мольберт, а рядом – старинный граммофон, изредка оживающий, чтобы наполнить комнату трескучими, надрывными звуками старого джаза.

Здесь, на своей территории, Вера была другой. Не язвительной светской львицей, не напряженным конспиратором. Здесь она была стихией. Она могла часами молча работать, двигаясь у холста в каком-то первобытном, завораживающем танце, а он сидел в старом, протертом кресле и просто смотрел. Смотрел, как напрягаются мышцы на ее спине, как тонкие, испачканные в краске пальцы сжимают кисть, как прядь иссиня-черных волос падает ей на лоб, и она, не отрываясь от работы, сдувает ее резким, нетерпеливым движением. В эти моменты он забывал, что она Орлова, а он Альбрехт. Он видел перед собой только женщину, создающую миры, и это зрелище гипнотизировало его.

Их страсть тоже была стихией. Она вспыхивала без предупреждения, от случайного прикосновения, от долгого взгляда. Их поцелуи были голодными, отчаянными, словно они пытались не просто обладать друг другом, а вдохнуть, впитать, украсть друг у друга то, чего им так не хватало. В ее порывистости он находил освобождение от своих вечных оков, в его сдержанной силе она искала опору, которой была лишена в своем мире вечной драмы. Они были двумя противоположностями, нашедшими в своем столкновении точку равновесия. Но равновесие это было хрупким, как тонкий лед над глубоким омутом.

Трещина появилась во время их четвертой встречи в библиотеке.

Элиас был воодушевлен. Он разложил на столе стопку аккуратно отсортированных документов.

– Я кое-что нашел, – сказал он, его голос вибрировал от сдерживаемого возбуждения. – В архиве торговой палаты. Записи о поставках угля на завод. За три месяца до официального объявления о проблемах, поставки со стороны компании, аффилированной с Альбрехтами, сократились вдвое. Но счета выставлялись по-прежнему в полном объеме. Мой прадед выводил деньги. Он готовился к краху заранее.

Он ожидал, что она оценит точность его находки, чистоту факта. Но Вера лишь мельком взглянула на столбцы цифр. Она достала из своей папки репродукцию небольшого портрета, который нашла в одном из семейных альбомов. Это был портрет жены Юлиана Альбрехта.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.