Вики Стар
Под кожей города

Глава 1.

Я не вижу.

Глаза чем-то завязаны. Плотно. Шершавая ткань на коже, пахнет – странно. Табаком. И деревом.

Руки связаны – спереди. Не жестоко, но надёжно.

Пальцы дрожат.

Может от страха. Может от того, что я слышу:

Мужской голос. Далеко. Но уверенный и спокойный. Как будто он здесь хозяин.

– Она проснулась?

Кто-то рядом отвечает, но слова я не разбираю. Только звук. Мужчина. Другой.

Я дергаюсь, и только тогда понимаю: я не на улице. Не в машине.

На кровати. В чьей-то квартире.

Запах. Дорогой виски. Кожа. Сигары.

И холод. Хотя я в одежде.

– Где я? – спрашиваю. Голос хриплый, будто я курила всю ночь.

– Ты в безопасности.

Тот же голос. Уже ближе.

Я слышу, как он наливает что-то. Бурбон, наверное.

– Кто вы?

– Не важно.

– Меня будут искать.

– Это уже происходит. Но не теми, кем ты думаешь.

Пауза. Тишина. Только дыхание.

Он не торопится. И это пугает больше всего.

– Ты – Джейд Беннетт, – говорит он наконец.

– Да.

– Адвокат-стажёр. Дочь судьи Беннетта.

– Что вам надо?

Он делает шаг. Ближе. Я чувствую – запах табака и бурбона. Его пальцы касаются повязки. Не сдирают. Просто дотрагиваются.

– Мне нужно, чтобы ты отказалась от дела.

– Что?

– Ты слишком глубоко полезла. Не специально, наверное. Но теперь ты угроза.

Я резко сажусь, ноги свисают с кровати. Повязка слетает – или он сам её стягивает.

Свет. Полумрак. Бархатные шторы. И он.

Высокий. В чёрной рубашке. Рукава закатаны. На левой руке татуировка – латинская фраза, которую я не успеваю прочитать.

Чёрные глаза. Гладко выбритая голова. Пальцы с кольцом. Не золотым – железным.

Он похож на бандита – на человека, который умеет убивать – быстро и без шума.

– Я ничего не скажу, – шепчу. – Но и не откажусь.

– Тогда ты останешься здесь. Пока не передумаешь.

Он разворачивается. Идёт к двери.

– У тебя есть сутки. Потом ты или молчишь – или исчезаешь. Совсем.

Он не уходит сразу.

Стоит у двери, опершись плечом о косяк. Пьёт. Медленно. Будто даёт мне время свыкнуться с реальностью, в которой я больше не главная в своей жизни.

– Ты действительно думаешь, что сможешь разрушить всё, – голос ровный. Но я слышу под ним сталь. – Против системы, которую строили десятилетиями? Против меня?

Я не отвечаю. Горло пересохло. Пальцы дрожат в узле – не сильно, но заметно. Он видит это. Конечно, видит.

– Ты не боишься, – говорит он почти с интересом. – А должна бы. Это может спасти тебе жизнь.

Он отрывается от стены, делает несколько шагов. Неспешно. Будто проверяет границы.

– Что вы хотите? – голос мой хриплый, почти сорванный, но я держусь. Не покажу страх. Не дамся.

– Чтобы ты поняла. Ты – не часть этого мира. И никогда не была. Адвокат-стажёр с идеалами? – он усмехается. – Ты вошла туда, где судейские принципы – пыль. Здесь действуют другие законы.

Он снова рядом. Касается повязки – не снимает, просто прикасается. Как будто проверяет, насколько я готова.

– Ты останешься здесь, – говорит наконец. – Пока не передумаешь. Пока не поймёшь.

Я вдыхаю глубоко. Запах кожи, бурбона,сигар. Это запах опасности. И он впитывается в кожу.

Он разворачивается. Уходит.

И только теперь – тишина. Щелчок замка.

Я одна.

В чьей-то комнате. В чьей-то игре. Без права на ход.

И с дрожью в коленях, которую уже не могу контролировать.

Связанные руки затекают.

Верёвка не режет, но ноет.

Я шевелюсь – тихо. Не знаю зачем. Просто чтобы не сойти с ума.

Ноги касаются пола.

Ковёр мягкий. Противно уютный.

Я оглядываюсь.

Повернуть голову – всё, что мне разрешено.

Комната большая.

Гробовая тишина. Бархатные шторы. Кожаное кресло в углу.

Стол. На нём – стакан, бутылка, пепельница. Всё – как в фильме про плохих парней.

Мой рот пересох.

Но я даже не могу вытереть губы.

Он знал, кто я.

По имени.

По отцу.

По работе.

А это значит – за мной следили.

Не вчера. Не час назад.

Дело Ди Сальво.

Я должна была просто проверить отчёт. Несостыковки. Подписи.

Я не должна была заходить дальше.

Не должна была распутывать цепочку звонков.

Кто-то из наших сказал: «Слишком чисто. Это не его игра. Он – пешка».

А я пошла дальше.

Нашла счёт.

И два имени. Одно замазано.

Второе – Кэй.

Я не знала, кто это.

Сейчас – догадываюсь.

Становится душно.

Я отвожу взгляд к двери.

Закрыта. Замок щёлкнул. Но что, если он не один?

Что, если он смотрит?

Я пытаюсь дотянуться до стола.

Корпусом. Плечом. Как угодно.

Может, получится зацепить. Может, что-то упадёт.

Если разобью стакан – будет осколок.

Если осколок – может, разрежу верёвку.

Если разрежу —…

План наивный. Но хоть какой-то.

Я двигаюсь медленно.

Корпусом. Падаю на колени.

Тяжело. Глухо.

Лобом опираюсь о край. Чуть толкаю.

Нет реакции.

Резко. Сильно.

Стакан падает. Бьётся.

Треск. Как выстрел.

И я замираю.

Шаги.

Кто-то идёт.

Я резко отодвигаюсь назад, насколько позволяет верёвка. Сердце выбивает ритм, как будто сейчас вырвется наружу. В горле пересохло, но я заставляю себя дышать, глубоко, тихо, чтобы хоть как-то остаться в этом теле, в этой реальности, которая больше не моя.

Дверь приоткрывается.

Два мужчины. Чужие. Один молчит, другой смотрит на меня так, будто я мебель. Или коробка с грузом, который нужно доставить в целости. У обоих одинаковые куртки, тёмные, тяжёлые ботинки. У одного – радионаушник в ухе. Значит, он на связи. Значит, за мной следят.

Тот, что помоложе, подходит первым. Его глаза без выражения – ровные, спокойные, как у тех, кто не привык задаваться вопросами. Он кидает взгляд на осколки, потом на меня, чуть наклоняет голову.

– Развязывать? – спрашивает у второго.

Тот качает головой.

– Нет. Только перестели кровать. И подними ее .

Словно я не здесь.

Словно я – часть интерьера.

Молча наблюдаю, как парень в перчатках аккуратно собирает разбитое стекло и выкидывает в металлическое ведро. Дальше поднимает меня. Второй берёт с кровати покрывало и меняет его на свежее. Пахнет химчисткой, чем-то резко мятным. Всё – как в отеле, только воздух – не свободный, а вымеренный.

Они двигаются спокойно, без суеты, будто делают это не в первый раз.

Один из них подходит ближе. Смотрит прямо в глаза. Не говорит ни слова. Просто смотрит.

И в этом взгляде – холод. Настоящий.

– Тебе лучше не пытаться, – наконец говорит он, тихо, спокойно, почти вежливо. – Он дал тебе время. Используй его.

– Я не… – пытаюсь возразить, но голос срывается.

– Мы всё слышим, – добавляет второй. – Всегда.

Они уходят так же, как вошли.

Бесшумно.

Оставляя за собой только запах – моющих средств и металла.

Я снова одна.

Но теперь чувствую это по-другому.

Теперь я знаю: за мной смотрят. Не просто охраняют – следят. Изучают. Оценивают.

И я не могу позволить себе дрожать.

Не могу позволить им видеть, как мне страшно.

Не могу позволить им подумать, что я сдамся.

Потому что я Джейд Беннетт.

И пусть я сейчас никем не управляю – даже собой – но это не значит, что я не думаю.

Что я не вижу.

Я делаю вдох. Медленно. До конца.

Всё ещё ночь.

И у меня есть время.

Я прислоняюсь затылком к стене и закрываю глаза.

Пытаюсь отстраниться. От запаха комнаты. От чужих шагов. От этой мерзкой реальности, в которой моё имя стало ключом к чьей-то угрозе.

Пытаюсь вспомнить, как всё началось.

Это было не сразу.

Сначала – рутина. Бумаги, отчёты, сводки.

Адвокат-стажёр – это не про громкие дела, не про драмы в зале суда. Это про тишину. Про цифры. Про бессонные ночи и кофе без вкуса.

Дело Ди Сальво пришло в наш отдел на третьей неделе моей стажировки.

«Коррупция. Вымогательство. Потенциальные связи с мафией», – так было написано в карточке дела.

Ничего особенного. Очередной «грязный коп», очередная мутная история.

Я открыла материалы.

И сразу почувствовала: здесь что-то не так.

Слишком гладко. Слишком чисто.

Все допросы – слово в слово, как под копирку.

Никаких противоречий.

Слишком аккуратные документы.

Я показала это старшему. Он пожал плечами.

– Если всё чисто, значит, хорошо поработали. Не лезь глубже.

Но я полезла.

Я не искала конфликт.

Я просто не могла поверить, что всё настолько совпадает.

Я стала копать записи звонков. Чекать дату за датой. Строить таблицу.

И в один момент увидела имя.

Фамилии не было. Только инициалы. Зато часто.

Слишком часто.

Десятки звонков. В одни и те же часы. Схожие номера.

И один раз – зашифрованный платёж. Без адресата. Только пометка: «согласовано».

Я сохранила всё на флешку.

Сначала просто для себя.

Потом – чтобы показать.

Но не успела.

В один из дней я вышла из офиса поздно.

На улице было уже темно, свет фонарей отражался в мокром асфальте.

Я надела пальто, шла привычным маршрутом.

Музыка в наушниках. Люди вокруг. Всё как всегда.

И вдруг – глухой хлопок.

Не громкий. Не паника.

Просто – мир обернулся.

Я возвращаюсь в настоящую комнату, открываю глаза.

В висках стучит, будто память выстрелила в голову.

Руки по-прежнему связаны.

Комната не изменилась.

Но я изменилась.

Я понимаю, что это не случайность.

Не месть.

Это предупреждение. Или – проверка.

Меня не убили.

Пока.

Значит, я ещё могу что-то сделать.

Или сказать.

Или – выбрать.

Я поворачиваюсь к двери.

Она всё ещё закрыта.

Глава 2.

Вчера я вырубилась, не помню, сколько проспала.

Руки всё ещё связаны, но уже не болят – просто ноют.

Я сижу на кровати, спина упирается в холодную стену, а глаза закрываются сами, хотя я борюсь с этим.

Всё вокруг – запах виски, кожи и сигарного дыма. Как будто эта комната – чья-то тюрьма и гостиная одновременно.

В голове крутятся мысли – мутные, но настойчивые.

Я пытаюсь вспомнить, что было до того, как меня привели сюда.

Дело Ди Сальво. Те странные звонки. Имя .Кто он? Кэл?

За стеной кто-то двигается – тяжёлые шаги, тихие, но уверенные. В этом звуке – власть и опасность.

Я не знаю, сколько у меня времени. Он дал сутки. Потом – исчезнуть или молчать.

Но я не могу просто сидеть и ждать.

Пытаюсь дышать ровно, чтобы не выдать страх. Пальцы всё ещё дрожат – привычка, наверное. Или знак, что я жива.

Я открываю глаза. Свет тусклый, шторы почти закрыты, но улица далеко слышится – город, который продолжает жить, не подозревая обо мне.

Дверь открывается. Тень на пороге. Мужчина. Его лицо в полумраке.

– Ты проснулась, – голос ровный, спокойный, но холодный.

Я смотрю прямо на него, пытаюсь разглядеть – кто он?

Он медленно подходит, не спеша, словно меряет моё настроение.

– Кто ты? – спрашиваю, пытаясь казаться сильной.

Он улыбается – коротко, без теплоты.

– Скоро узнаешь.

И в этой фразе больше угрозы, чем слов.

Я сжимаю руки в кулаки, обжигаю себя, чтобы не сдаться.

Потому что я не просто адвокат-стажёр. Я Джейд Беннетт.

И это только начало.

Он стоит рядом, но не приближается слишком близко – держит дистанцию, как будто изучает меня, словно я загадка, которую нужно разгадать.

Я не моргаю, не позволяю себе расслабиться. В комнате висит тяжесть, от которой трудно дышать. Я пытаюсь найти опору – даже если эта комната – клетка.

– Ты должна понять – мне неинтересна твоя смерть, – говорит он тихо, почти по-дружески, – Мне нужна твоя тишина.

Я сжимаю зубы.

– Почему именно я? Почему я – угроза? – спрашиваю, голос хриплый, но твердый.

Он молчит секунду, будто выбирает слова.

– Ты знаешь больше, чем должна. Ты слишком много копала. Иначе бы сюда не попала.

Я медленно перевожу взгляд на стол – бутылка, стакан. Предлагает выпить? Или это ловушка?

– Если ты думаешь, что я сдамся – ошибаешься, – говорю я, пытаясь поверить в свои слова.

Он улыбнулся снова – теперь чуть шире, с оттенком уважения.

– Тогда это станет игрой. И поверь, у меня опыт в таких играх.

Он уходит, оставляя меня одну с этой мыслью и давлением, которое тянет вниз, но не ломает.

Я закрываю глаза и вдыхаю запах кожи и бурбона – запах, который стал моим новым миром.

Он вышел, и дверь щёлкнула замком.

Тишина. Такая же тяжелая, как и прежде.

Я сжимаю руки, осознавая – сутки почти прошли. Он дал мне время. Время, чтобы отказаться.

А я ещё даже не поела. Последний раз – до того, как меня схватили.

Живот урчит, но я не хочу думать об этом. Это маленькая слабость.

В голове – вспышки: отец. Судья Беннетт. Он уже наверняка заметил, что меня нет.

Кто-то должен был сообщить в полицию. Или в офис.

Но почему меня ещё не нашли? Почему никто не пришёл спасать?

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить где телефон. Пальцы запутались в узлах – сковывают, как клетка.

– Папа… – шепчу себе, хотя знаю – он вряд ли сможет помочь.

В нашем мире слишком много правил. И слишком много тех, кто не хочет, чтобы я мешала.

Я прислоняюсь спиной к стене, пытаюсь контролировать дыхание.

Минуты тянутся бесконечно.

Я чувствую, как внутри поднимается паника, но подавляю её.

Секунда за секундой – и решающий момент всё ближе.

Стану ли я молчать? Или выберу другой путь?

Я делаю глубокий вдох.

И пытаюсь поверить, что всё ещё могу изменить игру.

Время медленно тянулось. Час. Два. Три.

Я уже перестала считать.

Тишина вокруг – давящая, гнетущая.

В комнате почти не менялось ничего. Только тени за окном перемещались вместе с движением города, который никогда не спит.

И вдруг – слышу шаги.

Тяжёлые, размеренные, но не такие, как раньше.

Дверь открывается, и в комнату входят двое охранников.

Первый – высокий, с серьёзным лицом, в глазах – холод и равнодушие.

Второй – моложе, взгляд мягче, чуть задерживается на мне.

– Вот, еда, – говорит он тихо, ставит поднос на стол.

Я смотрю на него, и в этом взгляде читается что-то человеческое.

Он не говорит много, но я чувствую – он не хочет причинять мне боль.

Они отходят, оставляя дверь приоткрытой.

Я медленно беру ложку, пытаясь проглотить, хотя желудок сжимается от волнения.

В голове мысли путаются. Кто он? Почему ему не всё равно?

Время идёт, а я всё ещё здесь – между страхом и надеждой.

Я поела, через силу , охраники ушли.

Комната осталась такой же, но воздух стал плотнее. В голове – шум, как будто кто-то включил гудящий прибор и забыл выключить.

Шаги.

Чёткие, тяжёлые. Не как у охранников – те ходят иначе.

Он входит.

На нём тёмный костюм, без галстука, рубашка расстёгнута на одну пуговицу. В руках – бокал. Всё тот же бурбон. Он смотрит на меня, будто решает, с чего начать.

– У тебя прошло больше суток, – говорит спокойно. – И я так и не услышал ответа.

Я сижу, скрестив ноги на кровати. Верёвки на запястьях ослаблены – один из охранников утром пожалел меня. Может, нарочно. Может, потому что я ему напомнила кого-то.

– Отказ тот же, – отвечаю. – Я не собираюсь менять своё решение.

Он медленно качает головой.

– Ты не понимаешь, Джейд. Это не игра. Ты зашла слишком далеко.

Он делает паузу. А потом – произносит:

– Я – Кэл Ларриано.

Я поднимаю взгляд. Он не сводит глаз.

– То самое имя, которое ты нашла в отчёте. Последнее перед тем, как исчезла.

Он присаживается на край кожаного кресла.

– Ты думаешь, ты в безопасности у закона. Но правда в том, что тебя уже не ищут так, как ты надеешься. У твоего отца – свои проблемы. У департамента – свои приказы. Никто не хочет войны с семьёй Ларриано.

– «Семья»? – я фыркаю. – Вы реально называете это семьёй? Вы убийцы. Вы грязные преступники.

– Мы те, кто выжили. А теперь – те, кто держат половину Нью-Йорка.

Я смеюсь. В голос. Я не могу сдержаться. Настолько всё это безумно.

– Ты в своём уме? Я адвокат. Я дочь федерального судьи. А ты… Ты просто преступник, одетый красиво.

Он не реагирует. Только смотрит.

– Ты выйдешь за меня замуж, – говорит он ровно.

Я замираю.

А потом снова – смех. Уже злой, истеричный.

– Ты сумасшедший. Жениться? Ты серьёзно думаешь, я пойду под венец с человеком, который держит меня в заложниках? Это… Это бред.

– Это решение.

Он встаёт. Голос – жёстче.

– Ты – доказательство того, что у меня есть связи с судейской системой. Легитимность.

Он подходит ближе.

– А я – твоя единственная защита. Потому что ты уже не в законе. Тебя вычеркнули.

– Ты врёшь.

– Проверь. Дай мне флешку, и я покажу, что твоё имя уже удалили из базы. Ты – нежелательный свидетель. Лишняя.

Молчание.

Он снова садится. Бурбон в бокале качается, как маятник.

– Я не заставляю тебя любить. Но я предлагаю сделку.

– Сделку?

– Ты даёшь мне имя, отказываешься от показаний. А я – даю тебе новую жизнь. Свою фамилию. Защиту. Полный иммунитет. И никто больше не тронет тебя.

Я смотрю на него. И понимаю – он не шутит.

Он не просит. Он решил.

Это не предложение. Это план.

Я резко поднимаюсь на ноги.

Верёвки соскальзывают с запястий – мне всё-таки удалось их ослабить. Кэл делает полшага назад, как будто не от удивления, а давая мне пространство – почти с уважением.

И тогда, не колеблясь ни секунды, я плюю ему в лицо.

Плевок – прямой, точный. Скользит по его щеке и падает на лацкан пиджака.

– Никогда, – выдыхаю. – Ты слышишь? Никогда. Я скорее сдохну в этой комнате, чем стану частью всего этого.

Он не двигается. Просто достаёт платок, медленно вытирает лицо. Без злости, но взгляд – стальной.

И даже в этой его холодной сдержанности – что-то страшное.

– Ты думаешь, тебя кто-то ищет, – говорит он тихо.

– Мой отец… – начинаю я, но он перебивает:

– Твой отец продал тебя мне.

Мир на секунду перестаёт дышать.

– Что?

– Прямо так. Слова были другими, конечно. Но суть та же.

Он подходит ближе, почти шепчет:

– Он знал, что ты идёшь за этим делом. Знал, куда ты суёшься. И дал согласие. Потому что у него проблемы.

Я отступаю.

– Ты лжёшь.

– Он должен девять миллионов одному из моих людей. Его карьера – тонущий корабль. Его имя – уже ничего не значит.

– Нет. Нет. Это невозможно…

– Он сказал: "Если моя дочь исчезнет – я не вмешаюсь". Вот и всё.

Я чувствую, как подкатывает тошнота. Всё тело будто отказывается верить. Но слова Кэлла – не звучат, как угроза. Это просто информация. Спокойная, беспощадная.

– Ты осталась одна, Джейд.

Он снова берёт свой бокал.

– У тебя был шанс. Остаться в стороне. Ты выбрала войти в наш круг. Теперь из него не выйдешь.

Я отхожу к стене. Сгибаю пальцы в кулаки, ногти врезаются в ладони. В голове – гул. Это не может быть правдой.

Папа… Он бы… Он не мог…

И всё же где-то глубоко внутри – я чувствую, что Кэлл не врёт. Не сейчас.

Я не раздумываю.

Стоит только осознать, что верёвки спали, что я не привязана – и тело само делает рывок. Вся боль, голод, усталость – исчезают, сгорают в одном всплеске инстинкта.

Дверь. Только бы до неё – пару шагов, не больше.

Но я едва касаюсь ручки – и рука Кэлла обхватывает меня за запястье.

Сталь. Холод. Никакого усилия – он просто держит, и я не могу сдвинуться.

– Отпусти! – шиплю.

– Ты будешь моей. Хочешь или нет.

Я оборачиваюсь – в глазах у него не злость, не ярость. Просто твёрдость. Решение, принятое задолго до этого момента.

– Ты с ума сошёл, – выдыхаю. – Я – человек. Не вещь. Не сделка.

Он тянет меня ближе, не грубо, но непреклонно.

– Мне нужно не только твоё лицо рядом. Мне нужно твоё имя. Чтобы все видели, с кем я связан. Чтобы мои враги знали – закон на моей стороне. Хоть и в извращённой форме.

– Ты же сказал, что мой отец продал меня!

– Да. Но не напрямую. Он продал влияние. Продал молчание. И ты – часть сделки.

Он отпускает моё запястье. Я отступаю, прижимаясь к двери, сбитая с толку, с гневом и ужасом внутри.

– Он работает на меня, Джейд.

– Это ложь.

– Он отпускает нужных мне людей. Зарывает дела. Прикрывает хвосты. Всё за деньги. Всё – за долг.

– Нет…

– Всё, чего я прошу – формальности. Ты – моя жена. По документам. Внешне. Но ты живёшь. Не в подвале. Не в клетке. А в доме, под защитой.

Я не могу поверить в то, что слышу.

Мир распадается.

– Я не стану частью этого.

– Тогда ты станешь тенью. Забытой, пропавшей. Никем.

Он поворачивается к двери, открывает её, бросает на прощание:

– У тебя есть ночь, чтобы подумать. Завтра ты скажешь "да". Или мы начнём по-другому.

Дверь снова открывается, но это уже не Кэлл.

Два охранника. Один – тот же, что приносил еду. Молчаливый, с тяжёлым взглядом, но без жестокости в лице. Второй – совсем молодой, почти мальчишка.

– Пойдёмте, – говорит первый.

– Куда? – спрашиваю с вызовом. – Очередной подвал? Или свадьба уже началась?

– Кэл приказал перевести вас, – отвечает он спокойно. – В другую комнату.

Я не двигаюсь. Не верю. Но в конце концов – и стоять тут бессмысленно.

Они выводят меня – на удивление мягко. Без прикосновений. Впервые с момента похищения мне не давят на плечо, не подталкивают.

Комната, куда меня приводят – как из другой жизни.

Высокие потолки. Окно с видом на море. Море? В Нью-Йорке нет моря! Где я черт побери?! Ладно, с этим потом разберемся. Смотрю дальше: кровать – настоящая. Стены – не сырой бетон, а тёплая штукатурка. И ванна. Самая обычная ванна в углу, с белыми полотенцами на стуле рядом.

Я оглядываюсь.

– Почему вы делаете это? – спрашиваю охранника, того, что старше.

Он пожимает плечами.

– Потому что он сказал. Он хочет, чтобы вы чувствовали себя… ну, как-то.

– Как будущая жена?

Он молчит. Потом, уже уходя, бросает:

– Я на вашем месте воспользовался бы ванной, пока можно.

Дверь захлопывается. Я остаюсь одна.

В первый раз – без верёвок. Без давления. В комнате, где не пахнет сыростью.

Я стою на месте долго. Всё внутри во мне орёт. Это – ловушка. Новый уровень манипуляции.

И всё же… вода.

Я поворачиваюсь к ванне.

Руки дрожат, когда снимаю одежду. Залезаю в воду. Плеск. Горячая.

Боже, горячая.

Пальцы всё ещё ноют от натёртых запястий.

Я сжимаю кулаки и шепчу:

– Он не получит этого. Никогда.

Тепло воды осталось на коже, но дрожь не уходит.

Я заворачиваюсь в белый халат – слишком большой, слишком мягкий. Словно издевка.

Сажусь на кровать, медленно – как будто каждое движение нужно обдумывать, иначе рассыплюсь.

Закутываюсь сильнее. Лежу, смотрю в потолок.

Отец…

Он продал меня. Не иначе.

Этого не может быть.

Но если может?..

Нет. Не поверю. Он вспыльчивый, да. Он гордый, упрямый – да. Но он любил меня. Я же – его дочь.

А если уже не любил?

Я стискиваю зубы.

Ненавижу себя за то, что даже думаю так.

Но Кэлл говорил уверенно. Как будто сделка уже заключена.

Я резко сажусь.

Грудь сжимается. В горле сухо.

Он хочет жену. Настоящую. Не игрушку, не девочку в подвале.

Он мог бы взять любую. Любую. Женщину, которая сама согласится.

Зачем – меня?

Я уже знаю, кто он.

Не понаслышке. Не из намёков, я сама проводила расследование. Он – Кэлл. Тот самый.

Клан Ларриано, как он сказал.

И при этом… ему нужна я.

Для чего?

Я сама же и отвечаю:

– Ему нужно прикрытие.

Он играет в две стороны. Там – закон. Тут – улицы.

Он хочет быть лидером в обеих.

И мне становится страшно по-настоящему.

Потому что я вдруг понимаю: я – ключ.

Не просто жертва. Не каприз.

Я – то, что он использует, чтобы легализовать себя.

Имя, лицо, родство. Всё, что делает его чистым.

Я медленно ложусь обратно, глаза в потолок.

Но ты ошибся, Кэлл, – думаю я.

Я не стану частью твоего плана. Даже если ты обставишь это как брак, как контракт, как союз – я всё равно буду разрывать это изнутри.

Глава 3.

Джейд

Третий день.

Я перестала считать часы. Пожалуй, потому что от этого только хуже. Когда ты не знаешь, сколько тебе осталось – легче дышать.

Теперь я в другой комнате. С окнами. С ванной. С мягкой постелью.

И всё это – просто другой фасад той же тюрьмы.

Вчера я вымыла волосы. Сегодня мне приносят завтрак.

И, как по расписанию, снова стук в дверь.

Она заходит с осторожностью, как медсестра, заходящая к больному, у которого может взорваться взгляд.

– Доброе утро, мисс, – говорит женщина лет под пятьдесят пять, с серебристой прядью в аккуратной причёске. В простом сером костюме и тёплом кардигане.

– Я – Мэри, – представляется она, ставя поднос. – Господин Кэлл нанял меня, чтобы я присматривала за вами.

– Присматривала? – я смотрю на неё с холодом. – Это как – следила? Или потирала лоб, когда стану биться головой о стену?

Она спокойно выдерживает мой взгляд:

– Я здесь, чтобы вам было проще. Вам ничего не угрожает.

Я ухмыляюсь.

– Кроме того факта, что меня держат в доме психопата.

Мэри опускает глаза, но не отвечает.

Молчание давит.

Я откидываюсь на подушки, нахожу взглядом чашку. Она приносит чай с мёдом и лимоном – запах нормальной жизни.

Это почти смешно.

– Мэри… – говорю я тихо, когда она поворачивается к двери.

– Да, мисс?

– У тебя есть телефон?

Она останавливается.

– Почему вы спрашиваете?

– Я не прошу бежать за полицией. Мне просто нужно позвонить… другу. Он – адвокат. Очень надёжный. Алекс Рид. Мы работаем вместе уже пять лет. Он может помочь мне. И, возможно, даже вашему Кэллу.

Мэри долго смотрит.

– Простите, мисс. Мне запрещено.

– Прошу тебя, – я делаю шаг к ней. – Я не убегу. Я просто… я должна знать, что я не одна.

Она качает головой, почти с сожалением.

– Я спрошу у господина. Но советую вам не питать иллюзий.

Она выходит.

Я остаюсь в тишине, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Проходит, может, пятнадцать минут.

Я не слышу шагов, но дверь распахивается.

Кэлл входит – бурей.

Лицо перекошено. Челюсти сжаты. Он не смотрит – он давит взглядом.

– Ты, блядь, серьёзно? – рычит он.

Я вздрагиваю.

Он кидает папку на стол, она ударяется глухо, как выстрел.

– Ты думаешь, я идиот? Думаешь, я не понял, на кого ты хочешь выйти? На Алекса Рида? Хочешь, я тебе расскажу, что он делал прошлым летом в Вирджинии? Где я его встретил до тебя? – он делает шаг ближе. – Он уже мой.

Мир на секунду рассыпается.

– Ты лжёшь, – шепчу я.

– Я предупреждал. Хоть раз ты попытаешься играть – и я сломаю правила.

Он подходит вплотную, хватает меня за подбородок, не больно, но так, что мне становится тяжело дышать.

– Если ты думала, что можешь меня обмануть, девочка… ты явно не поняла, с кем говоришь.

– Ты… ты безумен.

– Может. Но теперь ты моя. И мне плевать, хочешь ты или нет.

Он резко отступает, ударяет кулаком в стену рядом – глухо, яростно – и выходит, захлопывая дверь.

Я оседаю на пол.

Только сейчас замечаю – у меня дрожат руки.

Я сижу на полу. Спина упёрлась в ножку кровати. Пол холодный.

И всё кажется не по-настоящему.

Сцена с Кэллом – как вспышка ярости из другого мира. Я видела, как люди кричат. Видела, как бандиты ломаются в суде. Но он…

Он был – ледяной и яростный одновременно. И слишком уверенный.

Словно всё уже давно просчитано.

Я провожу рукой по лицу.

Не плакать. Я уже обещала себе – не плакать.

Но сейчас не до слёз. Сейчас – надо думать.

Он врал. Он играл. Всё это спектакль.

Да, я в плену. Да, он говорит, что мой отец меня продал. Но это всё давление. Психологическое.

Это не может быть правдой. Он просто хочет заставить меня сломаться.

Хочет – чтобы я подчинилась.

Я резко встаю. Халат соскальзывает с плеча, я поправляю его и оглядываюсь по комнате.

Большая, просторная. Новый уровень «плена».

Гладкие стены. Тяжёлые шторы. Один светильник у изголовья. Ни одной камеры, как мне кажется. Но кто знает. Может, она где-то в лампе или за панелью.

Я подхожу к двери. Прислушиваюсь.

Тишина.

Щеколда снаружи. Конечно.

Я смотрю на щель между дверью и полом – почти незаметная. Через неё не передать ни записку, ни звук.

Окно?

Подхожу. Шторы тяжёлые, но сдвигаются легко.

Снаружи – забор, камеры. Далеко – море.

Я щурюсь. Да, вдалеке – волны.

Это не Нью-Йорк. Это – вне карты.

Я прижимаюсь лбом к стеклу. Оно холодное.

Надо найти выход. Какой угодно.

Если у него есть проблемы – это мой шанс. Он делает ошибки. Уже делает. Он привёл ко мне женщину, он сам приходит в ярости. Он показывает, что ситуация нестабильна.

Я прохожу вдоль стены, касаясь пальцами панелей.

Тут нет очевидного выхода. Нет тайной двери.

Но может быть что-то. Потайной ход. Электрощит. Я была в домах мафиози. И они всегда что-то прятали – от полиции, от друг друга, от себя.

Я иду к шкафу – деревянный, массивный. Открываю.

Платья. Шёлковые. Ещё халаты. Это все мне, когда это принесли ? Вчера этого не было, может это зацепка. Я сжимаю зубы. Мне это не нужно. И видимо начинаю сама походить на него , какая зацепка ? Смеюсь сама с себя, че реально потайной вход? Боже … я схожу с ума.

Я отступаю, сажусь на край кровати. Снова.

И вслух, почти шепотом:

– Этого не может быть. Он не может быть таким идиотом, чтобы думать, что я… выйду за него.

Но внутри холодеет:

Что, если он именно это и думает?

Внутри всё напряжено до предела. Хочется броситься, выломать дверь, разбить окно – но я знаю: это бесполезно. Здесь всё просчитано. Всё устроено так, чтобы ты чувствовала себя почти свободной. Почти – самое жестокое слово в этом доме.

Я прохожу к столу. Подноса уже нет – Мэри, наверное, забрала. Ни телефона, ни ручки, ни бумаги. Даже салфеток не оставили.

Контроль. До последнего пустяка.

Меня не бьют, не унижают, не запугивают напрямую – но всё устроено так, чтобы я сама сдалась. Мягко. «Осознанно». Чтобы, когда я скажу «да», это выглядело как выбор.

Но это не выбор. Это – осада.

Я хожу по комнате кругами. Считаю шаги. Шепчу себе названия дел, чтобы не сойти с ума. Повторяю имена клиентов, адреса, даты. Всё, что держит меня в прежнем мире. В мире, где я была человеком, а не инструментом.

Шаги.

Мои собственные.

И – чужие.

Останавливаюсь.

Дверь не открывается. Но я слышу: кто-то стоит за ней. Не охрана. Не Мэри. Он.

– Уходи, – говорю в пустоту. – Я не в настроении для угроз.

Тишина. Но я чувствую: он слышит. Стоит. Ждёт.

– Ты хочешь, чтобы я сломалась? – почти шепчу. – Придумай что-то посложнее.

Пауза. И потом – щелчок. Не замка. Внутри.

Голос.

– Мне не нужно, чтобы ты ломалась, Джейд.

Он не входит. Он просто говорит сквозь дверь. Голос спокойный. Без нажима. От этого только страшнее.

– Я хочу, чтобы ты поняла. Это не клетка. Это – защита.

Я усмехаюсь, громко:

– Ты так обычно женщинам говоришь, да? Когда запираешь их в комнате?

– Только тем, кого пытаются убить.

Я замолкаю.

Что?

– Тебе не говорили всей правды, – продолжает он. – И, честно говоря, мне тоже было проще, когда ты была просто проблемой. Бумагой. Грозой в юридическом отделе.

– А теперь я что? – спрашиваю тихо. – Реквизит?

Молчание.

– Теперь ты – единственный человек, который может испортить всё. И я хочу, чтобы ты была рядом. Под присмотром. Живой.

Я подхожу к двери. Не знаю зачем. Просто ближе.

– Кто хочет меня убить?

– Не я.

– Этого мало.

Пауза. Он не отвечает. Слышу, как он уходит. Шаги глушатся. Звук исчезает.

И я стою у двери – с дыханием, как у бегуна. Пульс в горле. Кожа горячая.

Он не соврал. Не на этот раз. Я чувствовала это. И это пугает сильнее, чем ярость.

Он не влюблён. Он не мягкий. Он просто начал считать меня ресурсом.

А это значит – я всё ещё важна.

И пока я важна – я жива.

Вечер наступил незаметно.

Свет в комнате стал золотым, почти уютным. Как в доме, где тебя ждут. Только здесь тебя ждут – чтобы ты не сбежала.

Я лежала на кровати, не двигаясь. Мысли медленно раскручивались в голове, как ржавая катушка: кто он? зачем я? и – главное – от кого он меня «защищает»?

Щелчок.

Дверь открывается.

– Ужин, – говорит Мэри спокойно, как будто приносит поднос в палату.

Я приподнимаюсь. Сажусь. Не спрашиваю, что сегодня – еда стала фоном. Как и всё в этом доме.

Мэри ставит поднос, как всегда – точно, молча, в той же точке стола.

Но сегодня не уходит.

– Что-то ещё? – спрашиваю.

– Если позволите, – она медлит, – я бы хотела кое-что объяснить.

Я выпрямляюсь. Смотрю прямо.

– У тебя появился доступ к "разъяснениям"?

Она не обижается. Только складывает руки перед собой – строго, почти по-матерински.

– Я здесь дольше, чем вы думаете, мисс Беннетт. И знаю больше, чем мне позволено говорить. Но иногда… молчание убивает сильнее, чем правда.

Я не перебиваю. Слушаю. Потому что чувствую – сейчас будет что-то важное.

Мэри медленно садится в кресло. Не как гость, не как служанка – как свидетель.

– Вы думаете, Кэл – ваш враг. И, в каком-то смысле, вы правы. Он не добрый. Не мягкий. Он не будет вас уговаривать. Он привык брать.

– Интересное вступление, – бросаю я.

Она не реагирует.

– Но у него есть брат. Старший. Лео. Или был. Его нет больше три года.

Я замираю. Впервые слышу это имя.

– Лео был другим. Он хотел вывести бизнес семьи из тени. Сделать всё легально. Открыто. С договорами, с отчетами, с адвокатами. Он даже нанял внешнего аудитора. Вашего коллегу, кстати.

Мэри делает паузу. Я не дышу.

– Его убили. На вилле, где ты сейчас. В саду. Днём.

Я чувствую, как спина покрывается мурашками.

– Кто?

– Этого никто не знает. Официально. Но есть догадки. Кто-то из своих. Кто-то, кто не хотел, чтобы семья вышла на свет. Кто-то, кто продолжает использовать фамилию Ларриано – как щит. Как фасад.

Я вдыхаю.

– Кэлл?

– Нет, – говорит Мэри спокойно. – Кэлл приехал позже. Он тогда был в Европе. Учился. Его даже не должно было быть в системе.

Я сжимаю пальцы в кулак.

– Но он всё равно вернулся?

– Когда убили Лео, Кэлл бросил всё. Вернулся. Взял на себя то, что осталось. Подчистил. Перераспределил. Успокоил. И стал главным.

– И вы хотите, чтобы я пожалела его?

– Нет, – Мэри качает головой. – Просто знала. Он не строил эту империю. Он спасал то, что осталось. И теперь он не доверяет никому.

Я откидываюсь на подушки. В голове – шум.

– Почему он считает, что мне грозит опасность?

Мэри смотрит прямо.

Мэри долго молчит, а потом вдруг говорит – не глядя на меня, будто самой страшно:

– Вы думаете, мисс Беннетт, что ваш отец – тот, кто должен был вас защитить. Но вы кое кого забываете…

Я резко поднимаю голову.

– Что ты сказала?

– Я не говорю это как угроза, – быстро добавляет она. – Но, может быть, Кэлл не просто так держит вас подальше от внешнего мира.

– Ты намекаешь, что кто-то снаружи опаснее его?

Мэри смотрит на меня внимательно.

– Есть люди, у которых не бывает слабых мест. Они их вырезают – хладнокровно, без сомнений. И когда появляется то, что может напомнить о прошлом… они не терпят.

Молчание. Только чай остывает на подносе.

– Я не понимаю, к чему ты…

– Иногда Кэлл делает вещи не потому, что хочет. А потому что знает – если не он, то будет хуже.

И уходит.

А я остаюсь и снова не понимаю, что все от меня скрывают…

Кэлл

– Три дня, и никакого движения, – говорит Марко, листая бумаги. – Это… странно.

Я не отвечаю.

Он сидит у окна. В костюме, как всегда. Часы без бренда, ботинки без лишнего блеска. Мой консильери. Старый друг. Единственный, кому я позволяю задавать вопросы.

– Думаешь, они ждут? – он поднимает взгляд.

– Не думаю. Знаю, – отвечаю.

Мы на базе – в моём легальном офисе.

Бизнес здесь чистый. На бумаге. Строительство. Инфраструктура. Управление. Всё, что даёт видимость закона. Видимость – это валюта.

На столе – проект нового блока в Ист-Сайде. Мне всё равно, как он будет выглядеть. Главное – кто его будет охранять. Кто будет ходить по этим улицам. Кто не будет.

– Ты держишь её как актив? – спрашивает Марко.

Я смотрю на экран. Камера. Комната. Она – сидит на подоконнике, босая, халат сполз с плеча. Но держится. Не ломается. Не просит. И это раздражает.

– Я держу её, потому что она знает больше, чем должна, – говорю наконец. – А значит, может заговорить в самый неудобный момент.

Марко кивает. Он привык.

Мы не говорим словами «жалость», «доверие», «эмпатия». Здесь это просто другие формы слабости.

– Хочешь, чтобы я привёз кого-то из верхушки? Поговорить с ней? – предлагает он.

– Нет. Пока нет.

Я хочу понять, зачем она полезла в это дело. Сама. Без приказа. Без защиты. Может она знает все, или догадывается?

Марко кивает в сторону карты на стене.

– Та сторона молчит. Третьи сутки. Ни звонков, ни движений, ни сигнала.

Я прищуриваюсь.

– Вот это и странно.

Потому что когда они молчат – значит, что-то готовят.

Марко встаёт.

– Сообщи, если она попытается снова выйти на связь. Любой способ – письмо, звук, даже взгляд в окно. Я хочу знать всё.

Он уходит. Я остаюсь у окна.

За стеклом – город. Огни. Люди. И правила, которых никто не видит.

Она пока не знает, в каком доме находится. И не понимает, почему ещё жива.

И это – правильно.

Пусть думает, что всё под контролем.

Пусть думает, что она выберется.

А я тем временем решу – нужна ли она мне живая.

Марко уходит, закрывая дверь мягко, как врач в палате, где пациент всё ещё не умер.

Я остаюсь. Открываю ящик стола, достаю бутылку. Не бурбон. Вода. Привычка – держать голову холодной, даже когда всё вокруг горит.

Экран включён.

Камера в комнате. Чёрно-белое изображение. Она сидит у окна. Пальцы скрещены на коленях. Халат – чужой, слишком большой. Волосы распущены.

Она смотрит на горизонт. На море.

Саванна.

Юг. Старая Вилла. Дом, который мы забрали после одной неудачной сделки.

Там нет Нью-Йорка. Нет суеты. Нет близких глаз.

Но и нет выходов, а вот подвал конечно есть.

Она искала камеры. Я видел, как она шарила взглядом по карнизам, трогала лампы, заглядывала в решётки вентиляции.

Нашла – ничего. Потому что всё – вне поля её зрения.

Микрофоны встроены в раму зеркала. Камеры – в обивке кресла, в декоративной кнопке на торшере.

Мой дом. Мои правила.

Я делаю глоток воды, опираюсь на стол.

Плечи наливаются тяжестью.

Это всё тянется слишком долго.

Лео знал, как держать власть – спокойно, без жестов.

Он улыбался. Даже когда его предавали.

А я – сжимаю кулаки. Потому что если не держать всё под контролем, всё посыплется.

Когда его убили, я вернулся через три дня. С Парижа.

Выбросил всё. Девушку. Контракты.

И стал тем, кем они боялись стать.

Эта девочка – Джейд – не должна была появиться.

Слишком чужая. Слишком правильная, но со склетами в шкафу. Пусть сама еще об этом не знает.

И всё равно – сидит у меня в доме. Не плачет. Не умоляет.

Просто смотрит на воду, будто думает: если долго глядеть на волны – можно придумать, как сбежать.

Я делаю шаг к карте. Провожу пальцем по побережью.

Моя территория – Саванна, Атланта, Джексонвилл.

Их территория – север. Крупные центры. Подполье. Банки.

И тишина – это не пассивность. Это угроза.

Я знаю, как начиналась каждая война:

не со стрельбы.

с молчания.

Возвращаюсь к экрану. Она всё ещё там. Окно. Море. Тишина.

Ты не часть этой игры, Джейд, – думаю я. – Но ты в центре доски. И значит – тебя либо спасут, либо сожгут.

Я не позволю ни тому, ни другому.

Марко был бледен, когда вошёл снова в кабинет.

Он никогда не позволял себе лишнего. Ни в голосе, ни в жестах. Но сейчас в его взгляде что-то дрогнуло.

– Скажи быстро, – я уже чувствовал: это не просто сбой.

– Связь с Бьянки – пропала. Час назад.

Я поднимаю голову.

– Где?

– Шарлотт. Он отслеживал Грейсона. По наводке, которая пришла от наших людей в Мэриленде.

Бьянки – один из моих лучших. Он не исчезает просто так. Не теряет сигнал. Он знает, что это значит.

Я медленно откидываюсь в кресле. В висках гул, как от пули, прошедшей рядом.

– Грейсон?

– Вернулся в город позавчера. Вчера – был в доме отца. Сегодня – на связи с кем-то из федералов. Но с кем – не знаем.

Пауза.

Я понимаю, что это – ответ.

Ход в нашу сторону.

Симметрия.

– Это предупреждение, – говорю я, глядя в окно. – Они показывают, что видят нас. Что дотянутся, если захотят.

Марко молчит.

Он знает, что это значит.

Они больше не просто наблюдают. Они играют.

Я встаю.

Собираю телефон, кидаю в карман куртки.

Пистолет – под подкладкой. Уходит с характерным щелчком на место.

Пальцы спокойно застёгивают молнию.

– Подготовь машину.

– Куда?

– К Ривере. Лично.

– Один?

– Нет. Со мной – Сальваторе. Больше никто.

– Кэлл, ты уверен?

– Я хочу посмотреть в глаза тому, кто решил перейти черту.

Марко больше не спорит.

Он знает, если я еду сам – значит, кровь будет.

Но эта кровь нужна.

Чтобы они поняли: в этой игре я всё ещё диктую правила.

Глава 4.

Джейд

Прошло уже несколько дней, с того момента, как он исчез – молча, без объяснений, без намёков на то, когда вернётся, и вернётся ли вообще. Я не могу точно сказать, сколько прошло – то ли три, то ли четыре, может, даже больше. Без часов и новостей день теряет чёткие очертания, время становится вязким, сливается в одно бесформенное полотно, где утро почти неотличимо от вечера.

Первое, что я заметила – это изменение в порядке охраны. Если раньше мужчины в чёрном свободно заходили в дом, периодически проходили по коридорам, иногда приносили еду или отдавали Мэри какие-то сумки, то теперь их присутствие словно вытеснили за пределы дома. Они всё ещё здесь – я вижу их, когда выхожу на террасу или просто заглядываю за шторы, – но теперь они находятся только на территории виллы: в саду, у ворот, на дорожках, ведущих к гостевому домику. Ни один из них больше не переступает порог этого дома. Словно их сюда больше не пускают. Или, может быть, кто-то не разрешает.

В доме остались только мы с Мэри.

А ещё конечно – дверь. Моя дверь. Она больше не заперта. Да , нужно было начать с этого.

Я не сразу это поняла. Утром, проснувшись, я, как обычно, дотянулась до ручки – и готовилась к привычному щелчку, замкнутому кругу замка, но… ничего. Ручка повернулась, дверь поддалась.

И я стояла в проёме, босая, в старой футболке, замирая на пороге, будто ожидала, что меня окликнут, остановят, вернут назад. Но тишина тянулась, как пауза после выстрела. И я сделала шаг. Один. Второй. И поняла – мне больше не запрещено.

Я вышла. Из своей комнаты. В коридор. В другой мир.

Теперь мне позволено больше, чем раньше. Я могу выходить на террасу, спускаться в сад, гулять по внутреннему дворику, где пахнет цветущим розмарином и хвоей. Никто меня не держит, не преграждает путь, не следит открыто. Но я чувствую: я всё ещё под наблюдением. Просто теперь – дистанционно.

Каждое утро я просыпаюсь от тишины. Раньше – от его шагов. От звука, с которым он открывал дверь. Или оттого, как Мэри приносила завтрак – всегда аккуратно, в одно и то же время. Теперь я просыпаюсь в пустой комнате, сама. Мэри приходит позже, бесшумно, как тень.

Ночью мне снятся сны, в которых я снова на улице. В пальто, с наушниками. И кто-то идёт за мной. Я просыпаюсь в холодном поту, но в комнате всё спокойно, всё на своих местах. Вокруг идеальный порядок, как будто эта вилла живёт по собственным законам, не признающим хаоса, даже если в тебе всё кричит.

Я не знаю, где Кэлл. Я не знаю, вернётся ли он. Но чем дольше он не появляется, тем сильнее гудит в голове одна мысль: он уехал не просто так. Что-то произошло. Что-то серьёзное. И он решил, что мне будет безопаснее здесь. Подальше. От него. От всего, что он делает. И, может быть, даже – от самого себя.

Я пытаюсь сохранять спокойствие.

Пытаюсь думать рационально.

Ставить галочки – как раньше, в суде, в допросах, в записях.

Только теперь галочек нет. И дела тоже.

Есть только я. Мэри. Дом. И тишина.

И эта тишина – самое громкое, что сейчас есть в моей жизни.

На следующий день я проснулась как мне показалось раньше обычного. Солнце только поднималось, мягко подсвечивая потолок светло-оранжевыми бликами, а в доме уже слышался едва уловимый запах: что-то тушилось, томилось, тихо булькало где-то за стенкой кухни. Мэри, как всегда, была на ногах задолго до меня.

Я долго лежала, смотря в потолок, и вдруг поняла, что больше не могу просто сидеть в этой комнате, считать плитки на полу . Мне нужно было что-то, что отвлечёт голову. Что заставит чувствовать – пусть и не контроль, но хотя бы участие.

Я спустилась вниз – босиком, в мягком домашнем костюме, почти беззвучно – и остановилась у двери на кухню. Мэри стояла у плиты, спиной ко мне. На столе лежала доска с зеленью, в кастрюле томился какой-то соус, а воздух был пропитан чесноком, базиликом и чем-то пряным, тёплым, как утро в Италии.

– Может, я помогу? – спросила я спокойно, стараясь, чтобы голос не звучал натянуто.

Мэри вздрогнула от неожиданности, но быстро взяла себя в руки, оглянулась и немного растерянно посмотрела на меня.

– Помочь? – переспросила она, словно не сразу поняла, что я сказала.

– Я умею готовить. Вполне прилично, между прочим, – я попыталась улыбнуться, не натянуто, а по-честному. – Не могу же я всё время просто смотреть в окно. Хочу хоть как-то быть полезной.

Она посмотрела на меня долго. Не с недоверием, а с каким-то внутренним удивлением. А потом, молча, кивнула и протянула мне нож.

– Порежешь петрушку? Только без стеблей.

С этого и началось.

Мы не говорили много. Я и не пыталась задавать вопросы. Я уже знала, что Мэри не станет ничего рассказывать – не потому что не хочет, а потому что не может. В этом доме всё подчинено молчанию. И Мэри – его часть.

Мы резали овощи, пробовали соус, смеялись, когда я переперчила омлет. Она рассказала, как в юности перепутала муку с сахарной пудрой и испортила торт на свадьбу сестры. Я рассказала, как однажды попыталась порадовать отца и приготовила ему лазанью по рецепту из какого-то блога, а в итоге подожгла духовку и вызвала пожарных.

Мы не говорили о Кэлле. Не касались ничего, что давило.

Просто готовили.

После обеда я помогла ей вытереть посуду. Она не протестовала.

Наоборот – кажется, была благодарна. По-своему. Молча.

И когда я уже собралась уходить, она вдруг сказала, почти шепотом:

– Здесь сложно не сойти с ума, когда всё молчит.

Я подняла на неё взгляд.

– Поэтому я и пришла на кухню.

Она кивнула. Улыбнулась. Настояще, впервые.

– Тогда приходи и завтра.

Я кивнула.

И ушла вглубь дома, не оборачиваясь.

К вечеру тишина становится плотнее.

Днём её разбавляют шаги, посуда, воздух, разогретый специями. А вечером – тишина растёт, как вода в колодце.

И если днём я чувствую себя человеком, то ночью – уже почти призраком.

Я не знаю, который час. Телефона у меня нет, и никакие часы здесь, кажется, вообще не заведены.

Но по небу за окном я вижу – солнце ушло. Осталась только медь на облаках, которая остывает всё быстрее.

Я стою у окна, опираясь ладонью о прохладное стекло, и думаю:

Это точно не Нью-Йорк.

Я не слышу города. Ни машин, ни голосов, ни даже далёкого гула дорог.

Здесь пахнет солью. И морем.

И когда ветер приоткрывает шторы, я чувствую – не иллюзию, не образ, а настоящий запах воды.

Мягкий. Чуть тёплый. С примесью йода и каких-то трав.

Это море. Да, необязательно его чувствовать , я его и вижу со своего окна

Я где-то далеко. Совсем не там, где была.

Он увёз меня.

Переправил.

Мэри уходит рано вечером.

Всегда.

Я не спрашивала, куда. Она не говорит. Просто надевает пальто, ставит чашку в раковину и исчезает, будто растворяется в доме, у которого нет ни адреса, ни двери.

Я остаюсь одна до утра.

Первые ночи это было странно. Потом – тревожно.

Теперь – просто привычно.

Как одиночество, которое стало не врагом, а частью тебя.

Я бродила по коридорам.

Медленно, в носках, скользя по гладким деревянным полам. Дом огромный, с высокими потолками и окнами до самого пола. Всё обставлено так, будто здесь снимают рекламу дорогих вин или журнал о жизни тех, кто никогда не ищет скидки.

И вот – я нащупала одну комнату, в дальнем конце коридора второго этажа. Дверь была приоткрыта. Я толкнула её, и сразу поняла – нашла то, чего не хватало.

Библиотека.

Она была не вычурной, не пафосной. Скорее – тёплой. С деревянными полками, мягким креслом у окна, пледом, небрежно накинутым на подлокотник. Запах – бумаги, лака, старых страниц.

На столике – абажур, свет из которого лился мягко, как масло.

Я села.

Протянула руку к первой попавшейся книге.

Толстый роман без суперобложки.

Незнакомое имя автора.

Но буквы – родные.

Я читала.

Долго.

Не потому что было интересно – а потому что хотелось прятаться в чужих словах, когда своих не хватает.

Я не заметила, как стемнело совсем.

Свет в библиотеке остался единственным.

Дом вокруг – тёмный, холодный, пустой.

За окнами – тени деревьев, чуть подрагивающие от ветра.

Я закрыла книгу, положила её на колени.

Села глубже в кресло.

И впервые за долгое время почувствовала, что не хочу спать.

Хочу просто сидеть здесь.

И слушать.

Слушать, как всё дышит вокруг.

Как ночь сгущается.

Как тишина снова становится слишком громкой.

Я не сразу поняла, что происходит.

В библиотеке было тихо. Уютно.

Лампа светила мягко, книги пахли пылью и тёплой бумагой, плед лежал на коленях, и я почти, почти почувствовала себя в безопасности.

Но потом я услышала это.

Сначала – как будто скрипнула половица. Где-то далеко, внизу.

Я напряглась, но не придала значения.

Мало ли – сквозняк. Дом старый. Большой.

Потом – ещё шаг.

Тяжёлый. Уверенный.

И у меня внутри всё сжалось.

Он вернулся.

Я замерла, прислушиваясь.

Шаги приближались.

Медленно. Ровно. Почти бесшумно, но я слышала.

Не сердце. Не воображение.

Я поднялась с кресла. Тихо подошла к двери. Прислонилась ухом.

Тишина.

Но тишина уже не была пустой.

Она была напряжённой. Вязкой.

Я почти выдохнула:

Кэлл?

Но дверь внезапно качнулась.

На пол сползла тонкая тень.

И в следующее мгновение – я поняла: это не он.

Кэлл никогда не заходил так.

Он не крался. Он входил, как будто владел этим пространством.

А этот – крался.

Я отступила. Ловлю взглядом что-нибудь тяжёлое – книга, бронзовая подставка для лампы. Беру то, что ближе.

Книга. Тяжёлая. Твёрдая.

Дверь открылась медленно.

И в проёме появился силуэт.

Мужчина. Лицо скрыто маской.

Одежда тёмная, облегающая.

Ни звука. Ни слова. Только движение.

Он сделал шаг внутрь – и, кажется, не ожидал меня увидеть.

Замер.

Я – нет.

Реакция была мгновенной.

Я ударила. Всей силой.

Книга с глухим звуком врезалась ему в висок. Он пошатнулся.

Я прыгнула вперёд, вцепилась коленом в живот, локтем в грудь – как учили.

Он упал на колени.

Он всё ещё был крупнее. Сильнее.

Но я была злее.

Я била снова. Слёзы подступали к глазам от напряжения, но я сдержалась.

Он потянулся к чему-то на поясе.

Я пнула руку. Он зашипел.

Я надавила коленом в спину, изловчилась, дёрнула его за руку – назад, резко. Плечо щёлкнуло.

Он зарычал, как зверь.

– Кто ты?! – выдохнула я, прижимая его лицом к полу. – Кто тебя послал?!

Он не ответил. Только дёрнулся, резко.

Я упала на него всем весом.

Руки всё ещё были в напряжении, мышцы горели, тело дрожало, но я держала его. До последнего.

Он попытался перевернуться.

Я вбила локоть ему под лопатку.

Он замер. Задышал резко, прерывисто.

Слабость. Ошибка.

Моя победа.

Через несколько секунд я отступила. Резко вскочила.

Он остался лежать. Дышал, хрипло, в пол.

Я сжала кулаки, стоя над ним.

Сердце било в ушах. В глазах – туман.

Но я стояла.

Сильная.

Живая.

Готовая.

Он – нет.

Следующие секунды длились вечно.

Я смотрела на него.

Он не двигался.

Я наклонилась, стянула маску.

Мужчина. Короткая щетина, порез на скуле. Глаза закрыты.

Незнакомец. Ни из охраны, ни из людей Кэлла.

И тогда я поняла, что всё меняется.

Кто-то пришёл. Не за мной. Явно за Кэллом.

Дверь едва не слетела с петель. Гулкий удар по полу, как гром.

Следом – тяжёлые шаги, короткий выкрик "Джейд"

Я не успела ничего – только поднялась на ноги, стоя над телом, и развернулась.

Кэлл влетел в библиотеку.

Остановился.

Взгляд – бешеный, как у зверя.

Глаза скользнули по комнате – пол, книги, лампа, и потом: я. Вся взъерошенная, волосы на лице, руки в ссадинах, лоб в капле пота. И на полу – мужик без сознания.

Он выдохнул.

Глубоко.

Дернул шеей, будто не верит в то, что видит.

– Ты, блядь… серьёзно? – сказал он. – Ты чё, его сама скрутила?

Я молчала. Просто стояла. Вся в напряжении, сердце билось где-то в горле.

Он подошёл ближе, посмотрел на мужика.

– Ты что, ебнулась? – хрипло сказал он, но уже с ноткой… нет, не ярости. Офигевания. – Как ты, блядь, это сделала?

– Он на меня напал, – выдохнула я. – Я… просто сделала, что смогла.

Он посмотрел на меня.

Долго. Снизу вверх, будто видел меня впервые.

И потом, медленно, как будто сам не понял, как это произошло – засмеялся.

Низко. Глухо.

А потом – громче.

Настояще.

– Вот это ты даёшь… – пробормотал он, утирая ладонью угол рта. – Нахрен охрану, у меня, оказывается, тут терминатор живёт.

Я не выдержала.

Я улыбнулась.

А потом – рассмеялась.

Сначала тихо.

А потом – в голос.

Судорожно. Освобождающе.

Я смеялась, потому что, кажется, впервые чувствовала, что могу.

Что это не слабость. Не страх.

А чистое облегчение. И потому что он был рядом.

Потому что именно рядом с ним – можно было перестать держаться.

Он смотрел на меня, и в глазах его что-то менялось.

Никаких команд. Никакой власти.

Только этот взгляд.

Смех.

И странное, почти тёплое:

– Вот она, моя будущая жена, – сказал он, и это не прозвучало как шутка. Скорее как факт. Как заявление. Как приговор.

Я уже не смеялась. Но улыбка оставалась. Застыла где-то в уголке губ, как будто не решалась уйти. Он смотрел на меня, и в его взгляде было всё: изумление, раздражение, уважение и что-то ещё, чего я не могла прочитать.

Следом за ним в библиотеку ворвались двое из охраны. Запыхавшиеся, с оружием наперевес, глаза – бешеные, ищут врага.

Кэлл обернулся, рвано выдохнул и взорвался:

– А вы, сука, когда услышали, что тут чужой, решили сначала кофе допить?!

Один из охранников потупил взгляд, второй попытался что-то объяснить:

– Мы думали, это вы…

– Думали?! – заорал Кэлл, и голос его ударил, как выстрел. – Вы тут, блядь, думать не наняты! А смотреть! Где были камеры? Где была связь?

Ни один из них не ответил.

Он махнул рукой в сторону тела, всё ещё лежащего у моих ног:

– Убрать. Тихо. Чтобы через двадцать минут тут не осталось даже тени.

И только потом снова посмотрел на меня. Долго. Внимательно.

Почти мягко.

– Ты в порядке?

Я хотела кивнуть. Просто.

Но, видимо, в глазах было что-то другое, потому что он подошёл ко мне, резко, но не грубо.

Поднял.

На руки.

Я вздрогнула.

– Ты что творишь? – хрипло выдохнула я, упираясь ладонями в его грудь. – Я сама дойду.

– Тебе нужен душ, – сказал он, и голос его стал низким. Почти тёплым. – Ты дрожишь вся.

– А ты сам себя в зеркало видел? – пробормотала я, прищурившись. – Ты не менее потрёпан, чем я.

Он усмехнулся.

– Мне нравится, когда ты дерзишь.

– Ну так поставь меня, пока не врезала тебе, – сказала я, но с усмешкой.

Он засмеялся. Низко, глухо, как будто внутри всё разжималось.

– Врешь. Попробуй. Может, даже понравится.

– Ты больной.

Он нёс меня наверх – по лестнице, по длинному коридору, в котором стены больше не казались пустыми. Я не знаю, сколько длилось это молчание между нами. Он не отпускал, а я – не сопротивлялась. Ладони всё ещё лежали на его груди, и я чувствовала: за этим ровным дыханием скрывается буря. Накопленная. Не высказанная. Живущая внутри него, как дым под кожей.

Он остановился у двери в ванную. Открыл плечом. В комнате было полумрачно – свет приглушённый, вода уже налита, видимо, Мэри приготовила заранее.

Пахло лавандой, чистыми полотенцами и каким-то дорогим мылом.

Кэлл вошёл, не спрашивая. Опустил меня на мягкий коврик рядом с ванной – осторожно, будто боялся, что я тресну от прикосновения.

Я встала, поправила волосы. Мы оказались почти на одном уровне. Близко. Слишком.

Он не отступил.

Взгляд – на губы.

Пальцы – чуть сдвинулись к моей щеке.

Коснулся.

Подушечкой большого пальца – медленно, поцарапанной кожи, чуть выше скулы.

Я не дышала.

Он тоже.

В этот момент – всё, что было между нами: угроза, гнев, железо в голосе – исчезло. Осталось только это.

Пауза.

Почти поцелуй.

Мгновение. Один вдох. Один шаг. И всё бы изменилось.

Но я сделала шаг назад.

– Нет, – сказала я тихо, но твёрдо.

Он не сразу понял.

– Что?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Не злая. Не испуганная.

Спокойная.

– Я не из тех, кто падает в объятия после экшена, – выдохнула я. – Ты, конечно, харизматичный, опасный, у тебя шикарный парфюм и вкусные реплики…

Я наклонилась ближе, чуть приподняв бровь.

– Но ты не получишь победу так легко. Не здесь. И не сейчас.

Он хрипло усмехнулся, но ничего не сказал.

– Закрой дверь с той стороны, – добавила я, оборачиваясь к ванной. – Я справлюсь.

– С этим я уже не спорю, – пробормотал он.

– До свидания, Кэлл, – чётко произнесла я.

Не сухо. Но с точкой.

Он застыл ещё на секунду, а потом – развернулся и ушёл.

Дверь за ним закрылась. Мягко.

Без ключа. Без щелчка.

Просто – закрылась.

Я скинула одежду. Осторожно. Каждое движение – как заново учиться телу.

Зашла в воду. Опустилась до плеч.

Слёзы подступили неожиданно. Но я не заплакала.

Я просто сидела.

В воде.

С собой.

Кэлл

Я узнал, что началась игра – появилась крыса. Не моя, а та, что работает на того, кто держит в своих руках другую часть города. В эту ночь я понял: они идут за ней.

Она была далеко, в Саванне – на старой вилле, которую мы забрали после одной неудачной сделки. Дом стоял у моря, с ветхими стенами и тяжелыми ставнями. Она всегда была там, на первом этаже, в своей комнате, как в крепости, которую я должен был охранять.

Дорога из Нью-Йорка – почти десять часов в пути. Вечером я сел в машину и поехал, каждую минуту чувствуя, как время играет против меня.

Мы с Марко мчались по шоссе, машина гналась, словно ветер за спиной, каждая секунда на вес золота. Не было ни минуты на промедление – я чувствовал, как время сжимается в кулак, и каждый километр приближает меня к ней… или уводит дальше.

Когда подъехали к вилле, что стояла у самого моря, сердце екнуло. Вокруг тихо. Охрана, которая обычно держала посты, сидела где-то в стороне, болтала, пила кофе. Никого у ворот. Ни одного взгляда, ни единого движения. Это был тревожный знак.

Я бросился к двери, в груди что-то дрогнуло и сдавило – вдруг меня уже опередили, и она в опасности?

Я не мог позволить себе слабость, но внутренний голос шептал – что если потеряю её? Что если всё, что я держал в руках, выскользнет в эту ночь?

Ветер с моря бежал вдоль стен, а я рванул внутрь, не думая ни о чём, кроме неё.

Я ворвался в дом, не глядя ни вправо, ни влево, каждое мгновение было на вес золота.

Когда добрался до библиотеки, что на втором этаже, воздух стал словно гуще – там что-то было не так. Я мельком взглянул – и буквально обалдел. На полу лежал тот самый бандит, которого я знал по слухам и боялся не меньше, чем эту ночь. Он был скручен, связан, и рядом стояла она – спокойная, собранная, будто ничего и не случилось.

Охуел ли я в тот момент? Я выпал на мгновенье. Эта девчонка его скрутила ! АХ-РЕ-НЕ-ТЬ!

Марко чуть позже влетел за мной, и мы оба стояли, смотрели на эту картину – словно осознавая, что она сильнее, чем кто-либо мог представить.

Я отнёс её в душ – горячая вода бы смыла с неё весь страх и грязь этой ночи.

И вот уже когда я вышел с ванны , да я очень хотел ее. Сам испугался себя в этот момент , а если не сдержусь и на кинусь на бедную девчонку. Она молодец, остановила зверя.

И вот тогда я понял: не хочу уезжать. Не сейчас. Хочу остаться здесь хотя бы на неделю, рядом с ней, чтобы наладить контакт. Чтобы понять её, потому что она… она совсем не такая, какой я её себе представлял. Она – загадка, сложная и настоящая, и это меня затягивало.

Марко всё ещё копался в деталях, но я уже не слушал – голова была полна мыслей, и сердце будто шептало: «Это твоё место. Здесь ты нужен.»

Я посмотрел на него сдержанно, но уверенно:

– Ты едешь в Нью-Йорк. Улаживай там наши дела, которые не могут ждать. Где нужно моё присутствие – звони, я всегда на связи. Следи за всем, держи в курсе.

Он кивнул, понимая важность момента.

– А я пока останусь здесь, – добавил я, – нужно время, чтобы привести всё в порядок и побыть рядом с ней.

Глава 5.

Джейд

Я проснулась от звука, который не вписывался в привычную утреннюю тишину этого дома – не скрип дерева, не движение ветра за окном, и точно не шаги охраны, которые, кажется, теперь не появляются даже во сне.

Звук был земной, бытовой, как в обычной квартире – лёгкое постукивание посуды о столешницу, машинальный скрежет ложки по стенке чашки.

Сначала я даже не сразу поняла, где нахожусь. Несколько секунд лежала, не открывая глаз, вцепившись пальцами в край подушки, и только потом, медленно, будто возвращаясь из другого времени, вспомнила – всё.

Нападение. Кэлл. Его смех. Взгляд. То, как он нёс меня в ванную. То, как я остановила его.

Я встала, натянула тёплый кардиган поверх тонкой майки и босиком вышла из комнаты.

Звук доносился с кухни. Я шла туда без страха, но с ощущением, будто вот-вот наткнусь на что-то, к чему не готова.

И оказалась права.

Он стоял у плиты.

Чуть растрёпанный, в тёмной футболке, с чашкой в руке и тем самым выражением лица, с которым мужчины читают газеты по утрам, когда никто не видит, как они расслаблены.

Его волосы были небрежно зачесаны назад, взгляд – спокойный, тяжёлый, уверенный.

Он не сразу заметил, что я вошла, но как только повернулся – усмехнулся.

Не так, как в первые дни. Без вызова. Почти… тепло.

– Доброе утро, адвокат, – сказал он, лениво опираясь на столешницу. – Или ты предпочитаешь, чтобы я звал тебя шеф-повар?

Я не ответила. Просто подошла ближе, машинально налив себе воды.

Он продолжил, будто между нами уже давно не нужно было объяснений:

– Я отпустил Мэри, – сказал он, как бы между прочим. – Она, оказывается, многое о тебе узнала за эти дни. Например, что ты вкусно готовишь. Так что… думаю, пора проверить.

Я приподняла бровь, посмотрела на него через край стакана.

– Ты теперь устраиваешь гастрономический плен? «Готовь, чтобы выжить»? Так, да?

Он усмехнулся снова, на этот раз чуть шире.

– Нет. Просто хочу убедиться, что ты умеешь не только бить по голове тяжёлыми книгами, но и варить что-то, кроме ярости.

Я поставила стакан, не скрывая лёгкой усмешки.

– И ты думаешь, что если я сварю тебе кофе, ты получишь ещё один повод считать меня своей?

– Я уже считаю, – сказал он спокойно. – И дело вовсе не в кофе.

Я отвернулась, чтобы он не видел, как уголки моих губ подрагивают, предательски реагируя на его голос.

Но в следующую секунду снова повернулась, облокотилась локтем о край стола и спокойно, с лёгким вызовом посмотрела ему прямо в глаза.

– Ладно, я приготовлю. Но если ты будешь вести себя, как вежливый заложник.

А не как хозяин, который думает, что уже приручил меня.

Он рассмеялся тихо. Низко.

И кивнул.

– Хорошо, адвокат. Сегодня – без цепей. Только ножи, кастрюля и твоё превосходство.

Я выдвинула ящик со столовыми приборами, достала нож и медленно, с чувством, начала чистить лук. Не потому что он был необходим для блюда, а потому что хотелось – резать. Что-то. Хоть что-то.

Методично. По своей воле. Сама.

Он сидел за барной стойкой, лениво помешивая ложкой в чашке. Не лез. Не комментировал. Только наблюдал.

И я чувствовала его взгляд кожей, как будто он касался – не руками, но вниманием, а это было куда хуже.

– Ты часто готовишь? – спросил он спустя пару минут.

– Когда нужно. Или когда хочется.

Я бросила нарезанный лук в сковороду, поставила её на плиту.

– А тебе что – омлет или яичницу с разочарованием?

– Второе звучит интригующе.

Он улыбнулся.

– Разочарование, поданное с солью, мне как раз знакомо.

Я усмехнулась – почти по-настоящему.

– Тогда будь добр, передай соль.

Он сделал это – протянул баночку, не касаясь моих пальцев, но близко.

Ближе, чем раньше.

Я взяла.

Наши взгляды пересеклись. На секунду.

И в этой секунде было больше, чем в десятках слов.

Мы молчали. Но это было другое молчание. Не тишина плена. А пауза между двумя шахматными ходами.

Я переворачивала лук на сковороде. Он смотрел, как будто это был спектакль. И вдруг спросил:

– А ты всегда так спокойно реагируешь, когда остаёшься наедине с мужчиной, который мог тебя убить?

Я не обернулась. Только медленно влила яйца в сковороду , и ответила, не поднимая голоса:

– Я не спокойно реагирую. Я просто выбираю – где паниковать, а где думать.

– И здесь ты решила – думать?

– А тебе что, хочется, чтобы я визжала и кидалась вилками?

Он засмеялся.

– Нет. Мне нравится, как ты держишься.

Пауза.

– И то, как ты выглядишь, когда злишься.

Я обернулась, вздёрнув бровь:

– Это был комплимент?

– Это была угроза, адвокат.

Я фыркнула. Подала ему тарелку.

Он взял её без лишних слов, как будто это был ритуал. Или примирение. Или что-то ещё, чего мы пока не готовы называть.

– Если ты отравил продукты, знай: я отравлю тебе весь кофе в доме, – добавила я, садясь напротив.

– Я уже готов ко всему, – ответил он спокойно.

– Даже к тому, что я тебе понравлюсь?

Он замолчал.

Но я заметила, как у него дрогнула челюсть.

Это был не испуг. Не растерянность. А будто слово «понравлюсь» зацепило что-то, чего он сам не ожидал.

Мы ели молча. Но тишина между нами была уже не миной, а мостом.

Чем дольше он оставался, тем больше я понимала: это уже не игра.

И он – не просто угроза.

Он – вопрос, на который я пока не знаю ответа.

Но искать его – страшно и странно приятно.

– Я в кабинет, – сказал он, допив кофе. – Пора вернуться к работе, а то подумают, что я растаял.

Он улыбнулся – так, будто сам себе не верил.

Я не ответила. Лишь смотрела, как он идёт к двери, в плечах – ни тени напряжения. Просто мужчина. Просто идёт по дому.

Когда он скрылся за углом, я осталась в кухне одна. Ещё пару минут просто сидела, не двигаясь, и слушала, как стихают его шаги в дальнем крыле.

Потом поднялась. Медленно. Поднялась наверх.

Моя комната встретила меня тишиной. Той самой, которую я когда-то ненавидела, а теперь… теперь она казалась почти укрытием.

Я села на кровать. Провела пальцами по покрывалу.

Тепло в комнате было странно уютным, как будто дом начал принимать меня.

«Ты начинаешь привыкать», – пронеслось внутри.

Я отдёрнулась от мысли, как от удара.

Нет.

Нет, Джейд.

Ты здесь – не потому что хочешь быть.

Он – не твой. Он не "просто мужчина". Он псих. Хищник. Маньяк с галантными манерами.

И кофе, и тёплая ванна, и разговоры – всё это ловушка.

Слишком красивая, чтобы быть реальной.

Слишком комфортная, чтобы быть безопасной.

Почему, когда он улыбнулся, мне не захотелось бежать?

Почему я не убила его в ту самую первую ночь, когда могла?

Я уставилась в окно. Там – сад. Море совсем рядом.

И если бы я не знала, где нахожусь…

Я бы подумала, что это рай.

Но это – тюрьма.

Мягкая. Тёплая. Умная.

И в этом её самая страшная черта

В комнате было тепло. Мягкий пол, затянутые шторы, почти полная тишина. Я вернулась сюда, будто сбежала.

От него.

От себя.

От мысли, что утро с ним прошло… почти спокойно.

Я не знала, что делать.

Лечь? Читать? Смотреть в потолок, как в первые дни?

Я просто стояла, как будто воздух вокруг был слишком плотным, и любое движение могло нарушить хрупкое равновесие.

Потом пошла в ванную.

Душ оказался спасением.

Горячая вода текла по плечам, и мне казалось, будто она может смыть не только напряжение с кожи, но и мысли, которые гудели в голове с самого утра.

Я закрыла глаза. Уперлась лбом в кафель. И позволила себе спросить:

Где ты, папа?

Он бы искал. Он бы точно искал. Он бы никогда не сдался.

Я верила в это.

Хотела верить.

Да, Кэлл говорил, что его люди «следят», что «всё под контролем», но я не верила. Не могла поверить, что отец – судья, с репутацией, с связями, с силой – просто опустил руки и задолжал этому чертову клану 9 миллионов. Как это возможно?

Я не верю, что меня «забыли».

Я не верю, что меня «сдали».

Я не верю, что Кэлл – говорит правду.

Я не должна ему верить.

Не могу.

Нельзя.

Я стояла под душем долго. Не считала время. Просто стояла, пока пальцы не начали зябнуть, а сердце не стало биться чуть медленнее.

Словно вода смыла панику, но не сомнения.

Я вышла, закутавшись в полотенце, и снова села на кровать. Сушила волосы. Смотрела в зеркало. Смотрела в себя.

Не поддавайся.

Не привыкай.

Это временно. Это игра.

Он просто делает вид, что ты ему важна.

К вечеру стало тяжелее.

Свет медленно уходил из окон, шторы слегка колыхались от сквозняка. Я больше не могла лежать. Не могла сидеть.

В груди всё сжалось от непроговариваемой тревоги.

Мне нужно было пространство. Воздух. Молчание, которое не давит.

Я вышла из комнаты. Медленно. С привычной осторожностью. Уже знала каждый поворот, каждый стук половиц под ногами.

Направилась туда, где теперь чувствовала себя безопасно. В библиотеку. Да, после нападения я точно буду чувствовать себя там безопасно. Посмеялась сама с себя. Вот чокнутая, ну а кто бы не начал сходить с ума?

Открыла дверь – тихо, будто не хотела разбудить книги.

Внутри было всё так же: полумрак, лампа, плед, кресло.

Но его не было.

Ни в кресле. Ни у окна. Ни в коридоре, где я можно услышать шаги.

Я замерла.

И поняла – разочарование укололо быстрее, чем страх.

Почему?

Я не ждала его.

Я не зову его.

Но…

Что-то внутри будто вздрогнуло: а где он?

Я подошла к книжной полке. Пальцы скользнули по корешкам. Остановились на той самой книге, которую не дочитала вчера.

Я взяла её, села в кресло. Окуталась пледом.

И попыталась читать.

Но строчки прыгали.

Мысли – скользили.

И всё внутри шептало одно:

Ты начинаешь скучать. И это – опаснее, чем всё остальное.

Я провела в библиотеке больше двух часов как мне кажется.

Иногда читала. Иногда просто сидела, закутавшись в плед, с книгой на коленях, глядя в одну точку.

Думать в этой тишине было опасно. Но я всё равно думала.

Когда снизу донёсся глухой стук и чуть приглушённое ругание сквозь зубы, я замерла.

Резко встала, положила книгу, откинула плед.

Это был не тот звук, который обычно издаёт Кэлл или охрана. Это было что-то… неуклюжее.

Может, снова кто-то прорвался?

Я быстро вышла из библиотеки и на цыпочках спустилась вниз.

Звук привёл меня в прихожую.

И там он стоял.

Кэлл.

В чёрной футболке и спортивных брюках, босиком, с пультом в зубах и плоским телевизором в руках.

Он что-то пытался подключить, при этом спиной прислонялся к стене, чтобы не уронить технику, и тихо матерился.

Я застыла у края лестницы.

Он услышал, обернулся и – как ни в чём не бывало – вытащил пульт изо рта.

– Адвокат. Ты всё ещё в поиске драмы? – бросил он и кивнул на телевизор. – Тогда добро пожаловать в домашний кинотеатр.

– Это… – я опустилась на ступеньку ниже, щурясь. – Ты что, всерьёз тащишь телек в гостинную?

– А где же ещё? – он усмехнулся. – Тут уютно. Диванчики. Свет. И ты, как я понял, теперь чаще зависаешь на первом этаже. Надо же как-то тебя развлекать.

Он прислонил телевизор к тумбе, воткнул шнур в розетку, пощёлкал пультом.

Экран вспыхнул. Синий фон. Работает.

– Ну что, адвокат, будем сегодня смотреть ужастики?

Я прищурилась.

– Ужастики?

– Угу. – Он повернулся ко мне, сложив руки на груди. – Не все же тебе в книгах убегать от реальности. Иногда нужно, чтобы кто-то убежал от бензопилы. Очень помогает переосмыслить жизнь.

Я подошла ближе, остановилась у стены.

Он наблюдал. В глазах – веселье и усталость одновременно.

– И что, ты думаешь, я сяду рядом и буду визжать при каждом кадре?

– Я надеюсь, ты хотя бы моргнёшь. А то, боюсь, у тебя нервов крепче, чем у всей моей охраны.

– Не сомневайся, – буркнула я.

Он указал на один из мягких диванчиков у стены.

– Я ставлю "Заклятие". Или "Астрал". Или можешь выбрать сама. Только не документалку. Я сегодня не в ресурсе для реальности.

Я не двигалась.

Но не ушла.

И он это видел.

Понимал.

Улыбался уголками глаз, не губ.

Я всё-таки подошла.

Села. Не рядом. В другом углу.

Ноги под себя. Руки скрестила. Лицо каменное.

Но сердце – уже не такое.

Он сел рядом. На расстоянии. Без посягательств. Без намёков.

Включил фильм. Громкость – комфортная. Свет – приглушённый. Атмосфера – почти домашняя.

И, когда началась первая сцена с хрипами в темноте, я краем глаза увидела, как он смотрит на экран.

Спокойно. Как будто рядом с ним – не пленница. А просто девушка, которая хочет посмотреть кино.

И мне вдруг стало легче.

Не потому что фильм был интересный.

А потому что я знала:

если я сейчас усну – он просто укроет пледом.

И всё.

Экран мерцал тенями. Кто-то на экране кричал, что-то падало, мерцали лампочки, ползли силуэты. Я смотрела – сначала внимательно, потом всё рассеяннее. Звук становился фоном, движения – расплывались. Тепло дивана, усталость дня, и особенно душ – делали своё дело.

Кэлл молчал. Только иногда я чувствовала: он смотрит.

Не на фильм. На меня.

Но не как хищник.

А как человек, который просто… рядом.

Я не замечала, в какой момент прикрыла глаза. Не на секунду, как думала. А совсем.

Плечо медленно опустилось на подушку. Рука – под щёку. Веки тяжёлые. Дыхание – ровное.

Последнее, что я почувствовала – это движение.

Он встал. Тихо.

И так же тихо накинул на меня плед.

Поправил его, укутывая плечи, будто знал, что я замёрзну через пару минут.

И замер.

Я не открыла глаза. Просто дышала ровно, не выдавая, что чувствую каждое его движение.

Он постоял чуть-чуть – и ушёл.

Тихо.

Оставив фильм досматриваться самому себе.

И только спустя много минут, почти в забвении сна, я подумала:

А ведь, может быть, и правда – он не враг.

А просто кто-то, кто тоже не знает, как быть в этом мире.

И уснула.

Глава 6.

Кэлл

Она заснула прямо во время фильма – в плед, на диване, с рукой под щекой, будто мы с ней не в эпицентре чужой войны, а в обычном доме, где всё решается не через пули, а через выбор фильма на вечер. Я даже не сразу понял, что произошло, – просто смотрел, как она затихла, как ровно дышит, и, вместо того чтобы уйти, стоял рядом, будто охранял её сон. Укрыл пледом, не разбудил, ушёл. И сейчас, чёрт побери, всё ещё думаю об этом.

Я не должен был оставаться здесь.

Всё, что я планировал, не включало в себя «побыть рядом». Не было ни пункта «приглядеться», ни строки «подождать, пока она доверится». Вся эта ситуация с самого начала была проста до безобразия: она – дочь человека, который должен мне слишком много, она – переменная в уравнении, которое надо держать под контролем. И всё. Точка. Не женщина, не партнёр, не часть моей жизни. Просто актив.

Я не должен был оставаться здесь. И, чёрт возьми, я не собирался. Всё было решено ещё в тот момент, когда её имя всплыло в отчёте. Девочка из хорошей семьи, правильная, с юридическим блеском в глазах, с профилем, подходящим для будущей прокурорши штата. Она копалась. Она лезла. Она поднимала досье, которые не должны были выжить после зачистки. И она не останавливалась. Ни после первых предупреждений, ни после намёков. И тогда я понял – нужно забирать.

Потому что её не остановит страх. И если не я, то остановит кто-то другой. И там уже не будет договоров, не будет условий, не будет «не трону».

Судья Беннетт – человек с лицом закона и пустыми руками. Он пришёл ко мне сам. Не сразу. Сначала были разговоры, затянутые паузы, отложенные встречи. А потом – одна ночь, кабинет без охраны, бутылка виски на столе, и он, сжимая пальцы, чтобы не выдать дрожь, сказал, что хочет, чтобы его дочь была в безопасности. Нет, он не сказал это в лоб. Он обернул это в просьбу о помощи, в разговор о справедливости, о том, как трудно в этом городе сохранить лицо. Но я понял сразу. Он просил денег. Много. Девять миллионов. Без расписок, без залога. На учёбу. На жильё. На будущее, в котором она не будет зависеть от старых фамилий, от грязных рук, от того, что тянется за её матерью. Он хотел купить ей свободу.

И я дал. Потому что тогда мне это ничего не стоило.

Она уехала. Поступила. Получила гранты, стажировки, всё, о чём мечтал её старик. Но деньги – не исчезают. И время – не вечное. Он не вернул долг. И я не требовал. Потому что он стал моим человеком. Судья, работающий на мафию, это редкость, и я знал, что однажды он мне понадобится.

И понадобился. Когда она полезла в досье, в которых лежали имена, убранные с улиц . Когда начала интересоваться делами, в которых показания исчезли за ночь. Когда её фамилия стала появляться в запросах, за которыми шли мои люди.

Я позвонил ему. Сказал прямо: твоя дочь роет, я забираю её.

Он молчал долго. Слишком. А потом сказал:

– Не трогай ее.

– Я не трону её, – ответил я. – Просто покажу, куда не надо лезть. Заставлю замолчать. Не больно.

Он вздохнул. Тихо. Почти как капля на дне стакана.

– Я всё равно не смогу её защитить.

И вот тогда я понял: он знает. Он знает, кто стоит по ту сторону. Он знает, что грядёт. Но он молчит. Не потому что боится меня – а потому что боится их.

И я начал копать. Потому что если человек, которому ты дал деньги, уже не держится за свою дочь, значит, что-то сильно перекосилось. И чем дальше я смотрел, чем глубже уходил в отчёты, разговоры, тени, тем яснее становилось: движение начинается не внизу. Оно идёт сверху. Из той части города, куда я сам не лезу без причины. И всё, что не называлось, всё, что оставалось безымянным, начало складываться в знакомую структуру – слишком выстроенную, слишком холодную.

С той стороны кто-то смотрит. И у него, похоже, глаза её матери.

Джейд об этом не знает. Пока. Она не задаёт вопросов, потому что ещё держит во рту вкус недоверия. Но она начнёт. И тогда всё станет сложнее.

Я хожу по дому, наблюдаю. Она не просит. Не ноет. Она существует здесь, как будто сама себя заключила, и в этом есть что-то странно опасное. Она вырезала панику из своего поведения. Оставила только наблюдение. И это признак не слабости – а силы. Сильные выживают не криком, а молчанием.

Я не влюблён в неё. Но я впервые начинаю чувствовать, что она не просто человек в схеме. Не просто дочь судьи. Не просто заложница, которую я должен удержать до тех пор, пока не наступит удобный момент для сделки.

Она – доказательство того, что даже в чистой игре можно ошибиться.

И если кто-то решит её забрать – я не позволю.

Я заснул поздно, и не потому что было спокойно. Просто тело сдалось раньше головы. Слишком много напряжения, слишком много внутреннего движения, которое не перерастает в действия, а застревает под кожей, как гудение тока – и ты всё ещё вроде бы сидишь в кресле, но внутри уже собрался в кулак. Я проснулся до рассвета. В комнате было прохладно, воздух плотный, как бывает на побережье перед сменой погоды. За окнами ещё темно, и только море, слегка дрожащим светом, показывало, что ночь не вечна.

Телефон завибрировал на столе, но звук был таким мягким, что я сначала подумал – показалось. Поднял – экран загорелся: Марко. 5:38. «Смотри отчёт. Это серьёзно.»

Я даже не удивился. Просто сел прямо, открыл сообщение, прогнал глазами текст, но уже через второй абзац понял – это не просто движение. Это еще одно предупреждение. Или демонстрация. Или, возможно, проба на прочность.

На юге города снова началась активность. Наши люди заметили встречи, которых не должно было быть. Лица, давно вычеркнутые из поля, снова в игре. Один из наших – подрезан, не смертельно, не громко, но намеренно. Не скрывались. Хотели, чтобы мы поняли: «мы рядом».

И я понял.

Это не локальный сбой. Это шаг. Продуманный, отмеренный. Кто-то бросает взгляд на то, что я защищаю, и, похоже, проверяет – насколько далеко я готов зайти, чтобы сохранить контроль. Я не отвечаю сразу. Сижу, читаю отчёт до конца. Пальцы на столе сжимаются, расслабляются. На лбу пульсирует старая привычка просчитывать последствия, просчитывать вперёд, на три-четыре хода.

Они знают, где она.

И я больше не могу позволить себе тянуть.

Я поднимаюсь. Прохожу к окну. Смотрю на дом, на сад, где утром она выйдет босиком, зевая, как будто это просто утро, а не мир между двух фронтов. Она спит, а я чувствую, как сжимаются сроки. Как становится всё меньше вариантов, всё меньше свободы. И всё больше – риска.

Мне нужно закрепить её статус и мой заодно. Быстро. Жёстко. Окончательно.

Брак.

Не потому что любовь. Не потому что она улыбается по-особенному или читает книги, которых я не касался . Потому что так проще. Потому что это даёт вес. Потому что это – защита и ее , и моих территорий . Самая формальная, самая понятная в наших кругах, в этой части мира, где фамилия и печать решают больше, чем чувства.

Я беру телефон, набираю Марко.

Он отвечает быстро, ещё сонный, но голос уже собранный, как всегда.

– Видел? – спрашивает он вместо приветствия.

– Видел. Там они начинает движение.

– Да, – отвечает он коротко. – Встретились в кофейне на Хадсоне. Сигналили явно.

– Я не хочу сигналы. Я хочу сдерживание.

– Что прикажешь?

Я молчу, смотрю на пальцы, сжимаю их, потом расслабляю. Ответ уже сформировался внутри, мне просто нужно его сказать вслух.

– Готовь документы. Все. На брак. Быстро. Тихо.

Он замолкает на секунду, потом кивок в голосе.

– Понял.

Я кладу трубку. В комнате снова тишина. Только море за окном дышит ровно, будто не знает, что я только что изменил всю структуру игры.

Если я не успею – они дойдут до неё.

А я слишком давно в этой войне, чтобы не понимать, что проигрывать можно только один раз.

Я прошёл в ванную, включил холодную воду. Несколько секунд стоял, опершись руками о край раковины, глядя в своё отражение. Выглядел я как человек, который спал три часа, собирается принимать жесткие решения и не собирается их обсуждать. Лицо каменное, глаза – живые. Это уже что-то.

Затем – рубашка, брюки, часы на запястье. Я не люблю этот дом – он пахнет чужой жизнью. Но сейчас он стал зоной, которую нельзя упустить. Пока она здесь, я должен держать всё.

Кухня была тёплая. Удивительно теплая для такого утра. Когда я вошёл, было ощущение, будто день уже начался без меня. Солнечный свет падал через жалюзи на плиту, на столешницу, на стул, на котором вчера вечером она сидела, сложив руки, будто в спонтанной защите. И на мгновение мне показалось, что если я снова поставлю туда кружку с кофе – она сядет на то же место, так же подожмёт ногу, так же посмотрит – без страха, но с холодной ясностью.

Я включил кофеварку. Не потому что хотел кофе, а потому что нужно было слышать любой звук, чтобы не остаться один на один с мыслями.

И в этот момент – шаги. Лёгкие, нерешительные. Она.

Я не обернулся сразу. Не потому что играю в молчание. Просто – не хотел разрушать паузу. В ней было что-то настоящее.

– Ты уже встал? – её голос всё ещё хрипловатый от сна, но уверенный.

– Вижу, ты умеешь делать очевидные выводы, – отозвался я спокойно, наливая в кружку чёрный кофе.

Она уселась за стул напротив. Не торопясь. Не сбежала, не замирала, не отводила взгляд. Мы были в одной комнате, как будто это не плен, а утро после долгого разговора.

– У тебя сегодня есть дела? – спросила она, с полувздохом.

– Уже были.

– Что-то случилось?

Я посмотрел на неё. Ровно. Не жестко.

– Движение в городе.

– Ты говоришь, как будто Нью-Йорк – твой организм.

– Иногда именно так и есть, – я сел напротив, сделал глоток. – Он подаёт сигналы. Если не слушать – сгниёшь изнутри.

Она кивнула. Без иронии. Поняла.

– Значит, я сегодня одна?

– Нет. Я остаюсь.

– Надолго?

– На сколько нужно.

Она отвернулась, будто это ничего не значит. Но я заметил, как напряглась одна мышца на шее. Значит, что-то в ней отозвалось. Может быть, не страх. Но реакция.

Мы молчали какое-то время. Кофе остывал, как будто вместе с ним выдыхался весь утренний гнев, вся тревога.

Я знал: если сейчас уйду – всё будет по-прежнему. Стены, двери, еда, камера в углу. Но если останусь – это уже не просто контроль. Это выбор.

И я выбрал.

– Если хочешь, можем пройтись к берегу, – сказал я, будто между делом. – Там тихо. В доме всё слишком ровно.

Она подняла глаза, прищурилась.

– Ты приглашаешь меня на прогулку?

– Если хочешь называть это так.

Она не ответила сразу. Но я уже знал – она скажет «да».

Я встал, прошёл к плите, поставил пустую чашку в раковину и, обернувшись к ней, сказал просто:

– Кстати. Я вчера не сказал, но омлет был потрясающе вкусный. Ты действительно умеешь готовить.

Она вскинула бровь, будто не ожидала от меня комплимента.

– Спасибо, – коротко.

– Я бы не отказался от чего-нибудь ещё. Омлет уже был. Может, сегодня ты удивишь меня чем-то новым?

Она встала с лёгкой небрежностью, медленно, без резких движений, будто давая понять – это её территория, её ритм, её выбор.

– А ты что хочешь? – спросила, подходя ближе к плите.

– Что-то простое. Тосты, сыр, может, снова яичница. И кофе, если останутся силы.

Я снова сел на своё место, откинулся на спинку стула и наблюдал, как она раскладывает продукты на столешнице – сосредоточенно, уверенно, почти как профессионал. И в этот момент всё внутри успокаивалось. Не потому что стало безопасно – а потому что, кажется, впервые за долгое время я был рядом с кем-то, кто не ломается, не прогибается, не боится быть настоящей.

Она открыла шкаф, достала банку с мукой, как будто уже заранее знала, чем займётся. Проверила, есть ли молоко, быстро оценила продукты – и начала действовать так уверенно, что мне на секунду показалось, будто я наблюдаю не за пленницей, а за человеком, который здесь живёт. Не по приказу. По привычке.

– Блины, – бросила она через плечо. – С ванилью и сливочным сыром. Или ты боишься сладкого с утра?

Я усмехнулся, потянулся к чашке.

– Боюсь, что подсажусь. А потом ты сбежишь, и я останусь зависимым от твоих блинов.

– Впервые слышу, чтобы мафиози боялся утреннего сахара, – фыркнула она, наливая молоко в миску и насыпая муку, точно, быстро, будто делала это сто раз.

– Я не боюсь. Я просчитываю риски.

– Ну вот и просчитай: ты съешь три штуки, я не отравлю тебя, ты скажешь «спасибо» – и мир чуть-чуть станет лучше.

– Ты так уверена, что я скажу «спасибо»?

– После первого укуса – да. Если только ты не привык есть пыль и кровь по утрам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.