# Атлант и Демиург. Церковь Таможенного Союза

Юлия Зонис

Конец XXII века. Земная Конфедерация начинает осваивать ближайшие звездные системы. Влиятельной силой становятся одаренные: люди, обладающие сильными телепатическими способностями. Они формируют организацию под названием Церковь Таможенного Союза, и священники ЦТС сопровождают каждую из разведывательных миссий Земли, когда ожидается контакт с разумным населением планеты. Есть лишь один нюанс: в случае если цивилизация будет оценена как недружественная, священники ЦТС не только вправе, но и обязаны активировать Дар.
У двух братьев – священника ЦТС Леонида Варгаса и офицера службы безопасности Андрея Варгаса – разные взгляды на все, особенно на применение Дара. Но когда миссия Леонида на планете Сердолик терпит крах и до Земли доходит лишь обрывочная и недостоверная информация, именно Андрей в компании ксенолингивиста Линды Свансен отправляется на Сердолик расследовать произошедшее. Он ищет брата. Она ищет своего клона. Но что они найдут на планете, где небо круглый год расцвечено полосами Авроры, где живы древние хранители-архонты и где восставший Атлант пытается свести счеты с Демиургом, а за плечом его стоит сама Смерть?
Новый роман Юлии Зонис, лауреата премий «РосКон», «Интерпресскон», «Филигрань», «Бронзовая Улитка» и др., написан на стыке мифологической фантастики и космооперы и расширяет авторскую мультивселенную «За плечом Ориона».

> Только змеи сбрасывают кожи,

> Чтоб душа старела и росла.

> Мы, увы, со змеями не схожи,

> Мы меняем души, не тела.

> Память, ты рукою великанши

> Жизнь ведешь, как под уздцы коня,

> Ты расскажешь мне о тех, что раньше

> В этом теле жили до меня.

> Н.С. Гумилев, «Память»

© Зонис Ю.А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Автор хочет выразить благодарность всем мифологиям мира, но в особенности мезоамериканской, монгольской, саяно-тюркской, шумеро-аккадской, греческой и скандинавской, а также Хорхе Луису Борхесу, Николаю Степановичу Гумилеву, Дж. Р.Р. Толкину и авторам вселенной Warhammer 40K, драгоценному другу Георгию Зотову, чей в меру упитанный образ был использован (ну, слегка) при создании Мардука Пьецуха, и самому терпеливому из мужей Игорю Авильченко.

## Книга первая. Церковь Таможенного Союза

> Я конквистадор в панцире железном,

> Я весело преследую звезду,

> Я прохожу по пропастям и безднам

> И отдыхаю в радостном саду.

> Как смутно в небе диком и беззвездном!

> Растет туман… но я молчу и жду

> И верю, я любовь свою найду…

> Я конквистадор в панцире железном.

> Н.С. Гумилев, «Я конквистадор в панцире железном»

### Пролог. Ненадежный свидетель

– И все же, святой отец, как вы бэкапитесь?

– Линда! – укоризненно встрял О’Тул.

– А что Линда? – скривила губы Линда. – Нам интересно. И тебе, Джеймс, интересно. Ты только делаешь вид, что неинтересно, из твоей клятой машинной вежливости.

Трое – Линда Свансен, лингвобиолог, механик Джеймс О’Тул и отец Леонид – сидели на каменном полу пещеры, а точнее, на довольно грязном дне каменного мешка, куда их швырнули аборигены. Вечерело. Здесь, на Сердолике – так называлась терраподобная планета GJ 273 B в звездных атласах этого сектора, – солнце, хоть и похожее на желтый земной карлик, отдавало в зелень на закате, а в глубине расщелины и вовсе царила почти подводная тьма. Линде казалось, что она застряла в толще болота, только вместо мягкого ила под задницей намытая со склонов гор почва и мелкие камешки. В иле было бы поудобней. Лежи себе на дне, в темной прохладной мгле… откуда такие мысли?

О’Тул неловко вытянул левый механодендрит вдоль стены пещеры, а правая человеческая его рука то покоилась на коленях, то нервно теребила подбородок с недельной щетиной.

– Отец Леонид, вы примете мою исповедь? – наконец неловко выдавил он.

Линда громко хмыкнула:

– Ох, Джим, ты такой забавный.

О’Тул перевел на нее мрачный взгляд своего биологического глаза. Механический неопределенно пялился в стену.

– Что вы находите в этом забавного, Линда? На рассвете нас убьют. Принесут в жертву какому-то тупому местному божку. Я хочу исповедаться.

– Это никак не утихомирятся твои ирландские корни, – спокойно парировала Линда. – Сорок поколений католиков…

– Мои предки были протестантами.

– Ладно, значит, сорок поколений оранжевых. Неважно. Тебя никак не смущает тот факт, что твое тело наполовину механизировано, а сознание успешно перекочует в бортовой компьютер, как только ты с этим бренным телом расстанешься? Ты обретешь жизнь вечную, но не в райских кущах, а на борту «Маленькой Каравеллы» в секторе GJ 273 четвертого галактического…

– Бросьте, Линда.

Отец Леонид, молчавший до этого много – она не могла сказать сколько – часов, поднял бритую голову и прямо взглянул на нее. Его лицо казалось молодым, но от носа к губам пролегли жесткие морщины. Темные глаза не отражали зеленый болотный свет, а, казалось, поглощали его без остатка. В руках священник сжимал четки из оникса. Он и на корабле с ними редко расставался.

Лицо отца Леонида было изрядно помято – он почему-то оказал самое яростное сопротивление, когда туземцы схватили их и швырнули в этот созданный природой склеп. Почему, думала Линда, не пристало ли священнику смирение? Или, наоборот, следовало вступать в борьбу с неверными и слугами дьявола? Что предписывает его кодекс? Она не была уверена.

– Бросьте, – повторил он и медленно улыбнулся. – Вы же сами боитесь, хотя уверены, что, как только ваше биологическое существование на этой бренной планете прервется, ИИ «Маленькой Каравеллы» пробудит ваш клон.

– Это буду не я.

– Конечно, вы. Вы же психик, ваши воспоминания транслируются в матрицу клона на орбите. С вами ничего страшного не произойдет.

У Линды были на этот счет сомнения – как, наверное, и у самых истовых христианских миссионеров прошлого оставались сомнения насчет будущего райского блаженства, потому что знание одно, вера другое, а тупой обсидиановый нож туземца под ребро – вообще третье. И из подводной тьмы их узилища нож казался самым реальным. Но еще ее мучило любопытство. Она могла прочесть всех – влажноглазых быстрых косуль, умных дельфинов из морей теплого мира Аквамарин, могла проникнуть в разум аборигенов (и очень жаль, что не могла управлять, на это ей не хватало сил и умения), однако священник оставался для нее китайской комнатой, tabula rasa и черным ящиком в одном комплекте. И он был очень тяжелый. Его присутствие давило на сознание с начала полета, даже, кажется, в криосне во время прыжка, и от этого ей снились кошмары. Горящие церкви. Горящие дети. Горящие дома, горящие миры… От него несло жаром, и был ли это жар небесного очистительного огня? А сейчас он не боялся. Механорг-ирландец с его гарантированным виртуальным бессмертием боялся. Она, с десятком забэкапленных клонов на борту «Маленькой Каравеллы», боялась. Боялась боли, как боялась ее с детства, боялась, что не синхронизуется память, боялась, что на рассвете поведет себя некрасиво, например страшно закричит или обмочится перед этими обмазанными глиной обезьянами (нехорошо так думать, но иначе не получалось), – а он не боялся. Почему?

– Вы так верите в свой рай? – тихо спросила она. – А если рай остался там, на Земле? Если ангелы не летают через космос? Кто заберет вас с Сердолика?

– Господь вездесущ, – ответил отец Леонид.

Прозвучало это не слишком убедительно.

– Исповедь! – снова простонал О’Тул.

И священник кивнул.

* * *

Они прилетели сюда двадцать восемь стандартных оборотов Сердолика назад. И конечно, были на планете не первыми. В системе звезды Лейтена в созвездии Малого Пса, известной также как GJ 273, насчитывалось четыре экзопланеты. GJ 273 B оказалась в зоне обитаемости, и к ней был направлен автоматизированный корабль-матка. Сначала дроны первой экспедиции провели анализ почвы, атмосферы и биосферы и сочли ее пригодной для терраформирования. Из курьезов интересным было то, что с поверхности планеты красный карлик класса М выглядел в воспринимаемом человеческим глазом спектре зеленым, хотя, как известно, не бывает зеленых звезд. Это объяснили присутствием в верхних слоях атмосферы больших количеств ионизированной плазмы: что-то вроде вечного полярного сияния, обязанного своим происхождением невероятно мощной магнитосфере планеты. Эдакие зеленые очки доброго волшебника Гудвина, заодно спасавшие опасно близко расположенную к звезде планету от вспышек ее светила. Также дроны обнаружили здесь примитивную цивилизацию гоминид, и тут вступил в подпункт 4.4.1 цивилизационного кодекса. Сеттлерам следовало подождать. Вторыми прибыли на планету разведчики и аналитики Таможенного Союза. Они держались подальше от местных, ничем не выдавали своего присутствия и наблюдали – месяцами, годами. И наконец, третье явление – контактеры. Стандартный состав, лингвобиолог, инженер-бортмеханик и священник.

Линде всегда было интересно, зачем в эти миссии включали священников ЦТС. Ну правда. Очень, очень редко религиозные взгляды туземцев хоть как-то пересекались с земными представлениями о боге или богах. И отец Леонид никого не пытался обратить в свою веру. В основном он помогал О’Тулу с обустройством лагеря и наладкой оборудования. В деревню местных – убогое поселение, состоящее из обмазанных глиной плетеных хижин и одного, более крупного общинного дома, – он ходил всего пару раз. Кажется, лишь затем, чтобы пообщаться с грязными кудлатыми собаками и не менее чумазыми детьми. Со жрецом не пересекался до того момента, как их схватили и, основательно отмутузив, швырнули в каменный мешок. С вождицей, рослой грудастой бабой, тем более. В общем, если бы Линда описывала его роль в двух словах, то сформулировала бы ее как «пассивный наблюдатель».

Поначалу все шло хорошо. Местные благосклонно восприняли дары – красивые бусы, ракушки, гребни, украшенные резьбой, блестящие монетки и более полезные вещи, типа пищевых брикетов, смолки-живилки и некоторых сельскохозяйственных орудий. На узких, явно искусственного происхождения террасах они выращивали то, что напоминало земную маниоку и маис, и урожай был скуден, поэтому в следующий заход О’Тул хотел подарить им органические удобрения и научить парочке полезных фермерских трюков. Можно было под шумок подсунуть семена и саженцы земных культур из криобанков «Маленькой Каравеллы», в общем, планы имелись, и планы долговременные. Пока на двадцать пятые сердоликские сутки в их лагерь не ворвались несколько вооруженных татуированных мужчин под предводительством жреца и не уволокли, еще сонных, в эту каменную дыру на склоне за деревней.

О, Линда учитывала такой вариант. Она общалась с местными – и с вождицей, и с простыми людьми – и прекрасно знала уже, что те исповедовали что-то похожее на примитивные земные культы. Поклонялись своему изумрудному на закате солнцу, называя его Майнгаллой, и приносили жертвы – от случая к случаю, при засухе и недороде, или когда начинался падеж скота, маленьких шерстистых лам, которых пасли выше в горах, или при иных непонятных и пугающих явлениях. Явление чужаков с Земли, наверное, было непонятным и пугающим, но вождица поначалу вела себя добродушно. Линда была уверена, что ей напел жрец – мол, чужеземцы отдали уже все, что хотели отдать, а богатств-то у них наверняка побольше в лагере, и намерения самые черные. Свергнуть вождицу, захватить власть и всех поработить или принести в жертву своим злобным богам. Ну, как оно обычно и бывает.

И все же для чего священник? И почему он не боится?

* * *

Исповедь О’Тула оказалась предсказуемо скучной. Жена, или две бывшие жены, несколько детей в Ольстере и на юге, брошенный дом, пять брошенных работ, пожар, увечье, механопротезирование, наконец, космос – и все это так беззубо и безвредно, что ангелы, по мнению Линды, должны были тут же ворваться в их пещеру и утащить страдальца на небеса.

Отец Леонид покорно выслушал и сообщил, что бог О’Тула прощает, любит и ждет. Ага, как же. Ждет его оперативка ИИ «Маленькой Каравеллы», и так следующие пятьсот лет, пока корабль окончательно не обветшает. В сущности, будущее такое же беззубое и серое, какой была вся его предыдущая человеческая жизнь.

– Отец Леонид, почему вы подрались со жрецом? – неожиданно для самой себя брякнула Линда.

Голос ее осип и сел, хотя вода в пещере была: грязные лужицы у дальней стены, под сочащейся влагой камнем. А без еды они могли бы протянуть еще долго.

– Разве ваша религия не говорит, что вы должны подставить правую щеку, или левую, в общем, какую-то щеку?

Отец Леонид обернулся и взглянул на нее, и опять ей стало неуютно под тяжестью этого взгляда.

– Моя религия говорит, что я должен спасать жизни.

– Нас вы не спасли. А двоих аборигенов то ли покалечили, то ли вообще убили.

– Кто говорил, что наши жизни? – улыбнулся священник. – Но если бы позволил увести нас безропотно, как этих игрушечных лам, то и перерезали бы нам горло, как ламам, тихо и в одночасье. А сейчас, после смертей и увечий, им нужно что-то более пышное. Более кровавое. А значит, есть шанс и одуматься.

– Да вы что! – Линда комически закатила глаза, хотя в сгустившемся мраке священник этого уже наверняка не увидел. – По-вашему, убив парочку местных, вы вызвали у них желание покаяться и передумать?

– Они увидели, что мы не безвольные овцы. Что можем представлять угрозу. А угроза – это всегда повод задуматься.

Прозвучало это так, что Линда бы на месте вождицы точно задумалась.

– Как вы стали священником, Леонид? – уже мягче спросила она. – Вы не похожи на кроткого служителя божьего. Скорей, вас бы в космодесант…

– У меня обнаружили дар, – неохотно, как ей показалось, ответил святой отец.

– Какой дар?

Молчание.

– Какой дар? Я не могу прочесть вас. Вы знаете об этом?

– Вы эмпат, Линда. Извините, не очень сильный.

– Достаточно сильный. Я, например, могу сказать, что Джим на грани того, чтобы напрудить в штаны…

– Линда! – возмущенно воскликнул О’Тул.

– Нет, Джим, не перебивай, я же дала тебе выговориться. Про всех твоих жен и все твои неудачи, не так-то это интересно было слушать. Какой дар, Леонид? Почему мне не особо страшно думать о завтрашней казни или жертвоприношении, черт бы с ним, но страшно смотреть на вас? И с самого первого дня было страшно.

– Так не смотрите, – спокойно и чуть насмешливо проговорил священник. – Ночь на дворе. Завтра будет нелегкий день, вам бы поспать.

– Хорошо, не буду больше спрашивать, что за дар, ответьте, почему в группу контактеров всегда берут священника ЦТС? – упрямо выпалила она.

– Ну как же, – все так же насмешливо и спокойно проговорил отец Леонид. – Как раз для таких ситуаций. Как видите, Джеймсу я уже пригодился. А вы не хотите мне что-нибудь рассказать?

Но Линда не хотела. Она свернулась клубочком на твердом и грязном полу, подтянула колени к груди и попыталась заснуть.

* * *

Во сне она продолжила разговор – или все же спор? – с отцом Леонидом. Они стояли на склоне горы, и Линде отчего-то казалось, что это гора Синай, хотя в небе над ними пульсировало голубое солнце. Все было мертво, серо и голо в пустыне внизу, и ее рассекали глубокие лиловые тени. В жарком воздухе плясали мороки.

– Вам никогда не хотелось полетать, Линда?

Она обернулась. Отец Леонид смотрел на нее так серьезно, словно предлагал ей некую возможность, единственный и неповторимый шанс. Лингвобиолог покачала головой, отвергая лестное предложение.

– Так какой же у вас дар?

Тут Линда спохватилась, что обещала не спрашивать, и до крови прикусила язык. Однако отец Леонид улыбнулся, ничуть не обиженный, и почти ласково спросил в ответ:

– Линда, какая это по счету ваша контактная группа?

Женщина нахмурилась, накручивая на палец прядь рыжих волос. Третья, четвертая? Сначала был Опал, вторая планета в системе Проциона, третий сектор. Потом его близнец, Оникс… а, нет, на Ониксе не было разумных. Они просто слетали туда посмотреть на вулканы и ледники… или нет? Нет, там они высадились на военной базе и месяц готовились к броску на Опал, изучая язык и обычаи местных. Потом Бирюза в четырнадцатом, затем… Затем что? Все как-то плыло, мутилось, словно при плохой синхронизации.

Недоуменно нахмурившись, она вскинула голову.

– Почему я не помню?

Синее солнце беспощадно слепило глаза.

– Потому что в каждой контактной группе был священник, – тихо ответил отец Леонид, только он ли это был?

Солнце мешало разглядеть, дурацкое солнце.

* * *

Солнце пощекотало ее ресницы, и на секунду Линда обрадовалась, потому что уплывающий от нее сон был пугающим и непонятным. А затем оказалось, что никакое это не солнце, а свет факелов. Рыжий и рваный свет.

Те, кто пришел за ними, обмазались ржаво-красной глиной, только глаза посверкивали из глубоких глазниц. Это было похоже на шествие подземных карликов или – Линда вспомнила любимую сказку детства про маленькую разбойницу – серых гномов с красными горящими глазами, пришедших из леса, когда все заволок туман.

Их вытащили из пещеры, проволокли по тропе между скал и свалили на каменной узкой площадке. Посреди площадки высился валун с плоским верхом. Уже светало, и если на закате солнце казалось изумрудным, то рассветное светило было бутылочно-зеленого цвета морской волны, как будто катило перед собой языки прибоя. Оно вставало над туманом, окутавшим лесистые холмы, над ворсистой шкурой нового мира. В воздухе ощутимо свежело, перекликались птицы, и все бы было хорошо, если бы не болели так руки, ноги и голова и не хотелось бы пить.

– Линда, – зашипели рядом.

Она оглянулась и увидела О’Тула, который смотрел на нее огромными глазами, левым механическим и правым человеческим.

– Хочешь, дай мне руку.

Но он сам этого хотел, очень хотел. Лингвобиолог взяла его за руку. Он боялся. И боялась толпа, молчаливо и хрипло дышавшая вокруг них. Линда чувствовала их страх, как пот на коже. Только отец Леонид не боялся. Его первого и возложили на камень.

Глухо стучали барабаны. Жрец что-то говорил, но Линда не хотела вникать в его червивые, быстро ворочавшиеся в голове мысли. В это утро ей хотелось думать о приятном. О траве. О землянике в траве. И почему-то о синем солнце. Пальцы О’Тула в ее руке, такие живые, заметно подрагивали. И это тоже было приятно, все, все живое было хорошо и приятно!

Жрец замолчал, и она поневоле повернула голову к жертвенному камню. Барабаны тоже стихли, как по команде. Молчание накрыло площадку каменной плитой. Медленно восходило солнце.

Отец Леонид приподнял голову – как, ведь его снова сильно избили? – ободряюще улыбнулся ей сквозь кровь на зубах и спросил на своем родном языке, которого Линда не знала как лингвист, но отлично понимала как эмпат:

– Вы точно этого хотите? Обратной дороги для вас не будет.

И подмигнул ей, Линде. Или это только показалось, что подмигнул? Наверное, показалось. Вождица, все такая же рослая, в бусах и перьях, дернулась что-то сказать, но жрец вскинул и быстро опустил нож.

Линда вскрикнула и зажмурилась, ругая себя последними словами, потому что священник смотрел на нее и, может, именно ее взгляд он хотел видеть сейчас, в свои последние…

Только священника не было на плите. Там, где нож вошел в его грудь, там, откуда должна была хлестнуть кровь, в воздухе виднелся багрово-черный разрыв, прореха, сквозь которую лезли какие-то крылатые, когтистые и рогатые существа и било алое адское пламя. Солнце цвета морской волны съежилось и почернело, как тухлый фрукт, от леса ползли костлявые тени… Линда снова закричала, уже во весь голос, и, кажется, все-таки обмочилась.

* * *

ID 56735258162e8, инженер-бортмеханик Джеймс О’Тул, 15 мая 2167 г. по времени Земной Конфедерации. Запись зарегистрирована ИИ среднего разведывательного корабля класса 4а «Маленькая Каравелла»:

«Планета Сердолик, GJ 273 B, сектор GJ 273 Земной Конфедерации: гоминидоподобная аборигенная цивилизация признана непригодной к контакту с человечеством и прогрессивному бриджингу, ценность гоминидоподобной аборигенной цивилизации классифицирована как ничтожная. Священник Церкви Таможенного Союза Леонид Варгас погиб при исполнении служебных обязанностей (см. 4-й раздел цивилизационного кодекса, пункт 4.4.12, протокол «Дар»). После санации планета подлежит терраформированию и заселению сеттлерами. Лингвобиолог Линда Свансен, шестая контактная миссия, не прошла синхронизацию после завершения миссии. Вероятная причина – когнитивная несовместимость с Даром (наблюдался сбой при синхронизации после четвертой контактной миссии, планета Яшма в системе Глизе 887, была пройдена замещающая терапия, см. личное дело №#######). Невостребованные клоны, согласно статуту о Правах, утилизированы системой жизнеобеспечения корабля и переработаны в органические удобрения, учетная запись №…»

### Глава 1. Земля, лето 2167 года. Андрей и Линда

1. Братья Варгас

– Вы уверены? – спросил темный силуэт на светлом фоне.

– Это не мой брат, – повторил капитан Службы Безопасности ЦТС Андрей Гарсия Варгас, отлепляя от головы «буйки».

Если бы шестилетнего Андрея (Андреса, как называл его отец) попросили описать брата, он сказал бы так: большой, надежный, добрый. У Андрея-подростка и у взрослого нашлись бы другие эпитеты, и все же тот человек в записи точно не был Леонидом.

* * *

Леонида должны были назвать Остапом. Мать очень любила русскую литературу, особенно Гоголя, особенно «Тараса Бульбу». А вот отец, наполовину грек, наполовину испанец, очень любил древнегреческую историю. Итого, Леонид, но младшего мать отстояла.

Андрей совсем не помнил джунглей Эквадора. Гуаякиль да ведущие в гору узкие улочки, полные бродячих людей и бродячих собак, фавелы, полицейские патрули, граффити, мусорная набережная, блеск ножа и вспышку пистолетного выстрела – это он помнил хорошо. Первые годы старшего прошли совсем не так. Тогда Антонио и Марта Варгас преподавали в деревенской школе. Деревня – если так можно было назвать маленькое индейское поселение – располагалась на берегу реки Напо. Добираться туда надо было на лодке или по воздуху, иначе никак, и первые семь лет своей жизни Лео Варгас провел, бегая по джунглям в набедренной повязке наравне с детишками племени уарани. Он мог на глаз отличить масличный кедр и коричное дерево, знал, как делать яд кураре, и изредка наезжавшие по реке белые туристы принимали его за аборигена. А еще он не научился врать и бояться, а человек на записи откровенно врал.

Младший, Андрей, родился болезненным, и вскоре стало понятно, что джунгли не для него. Родителям пришлось переехать в город. Они поселились в районе Дуран, успевшем пережить расцвет в конце прошлого века, затем долгий период обветшания, а теперь вновь становившемся популярным. И все же оставались еще фавелы, и уличные банды, и наркотики, и Лео всегда защищал брата – точней, до тех пор, пока не стало понятно, что Андрей сам прекрасно способен себя защитить. Но даже тогда Лео не завидовал и не боялся. А потом и у него обнаружился Дар, пускай и более слабый. Он первым поступил в университет Святого Духа, первым окончил его и первым покинул планету. Почти двадцать лет назад.

И в тот единственный раз, когда Леонид вернулся – нет, не на Землю, конечно, а на Лиалес, чтобы увидеться с братом и матерью после смерти отца, – они эпично поссорились. Лео настаивал на том, чтобы Андрей покинул СБ и присоединился к их миссиям, якобы непогрешимо праведным и человечеству жизненно необходимым. Варгас-младший подозревал, что в голове у брата какой-то изъян. Сам он намного лучше умел контролироватьинферно, и его способности были куда более востребованы в Метрополии. Из очевидного: к чему разгонять демонстрантов водометами и газом, если один эсбэшник способен накрыть целую площадь, а то и целый город. Зачем применять нейролинк и психотропы на допросах, если, поглядев в глаза сотруднику Службы, преступник выкладывал все добровольно и с большим энтузиазмом. Из менее очевидного…

…Они сидели тогда в серой ячейке для свиданий, и Андрей бы не удивился, если бы Лео отгородили от него сверхпрочным стеклом. Но стекла не было. По сути, их и так разделяло куда больше, чем прослойка воздуха, куда больше, чем могла бы дать стена из бетона и сталепласта, их разделяли световые годы. Даже сейчас, когда они находились в одной комнате. Этот барьер было не преодолеть. И если бы Лео попробовал, то один из них стал бы охотником, а второй – добычей.

«И ты сможешь убить меня?» – удивленно спросил старший, не произнеся при этом ни слова.

«Конечно», – без колебаний ответил младший.

На этом они и расстались, похоже, что навсегда.

«Это все потому, что ты рос в джунглях», – думал Андрей. Лео так и не научился различать тонкие оттенки, для него ложь и истина были абсолютны, благо и зло, черное и белое разделяла бесконечность. Если он верил во что-то, то вверял себя этому целиком и полностью, без остатка, как когда-то в детстве странной религии марадониана, требовавшей поклоняться давно умершему футболисту. И Лео, не имевший и грамма способностей, упорно играл в дворовый футбол, хотя его не желали брать в команду и даже несколько раз пытались побить после проигрыша. В университете он открыл для себя регби, но это было намного позже.

Капитан Варгас еще раз вызвал в памяти лицо старшего брата. Нет, глаза Лео не горели фанатичным огнем, когда он рассуждал о своей миссии, и все же он был как скала, твердая, нерушимая. А человек в записи весь состоял из трещин, личина священника сползала с него, как плохо подогнанная маска.

– Для начала, – сухо улыбнулся Андрей, – мой брат не знает русского. Мать пыталась нас научить, но по части учебы он всегда был не особо силен. Тот человек в записи последнюю фразу произнес на русском.

– Неубедительно, – щелкнул темный силуэт. – Он мог выучить его за то время, что вы не общались, чтобы чем-то занять себя во время миссий.

– Он не стал бы смеяться над Даром. Он им гордился. Учеба далась ему нелегко.

– Мы в курсе, – перебил безликий человек на экране. – Ваш брат менее одарен, чем вы. Но вы меня все еще не убедили. Убедите меня. Я знаю, Варгас, что вы умеете убеждать.

Показалось или в голосе безликого прозвучала ирония?

Да, убеждать Андрей Варгас умел.

* * *

Впервые Дар прорезался, когда ему не исполнилось еще и шести. Старший, Лео, повздорил с местной подростковой бандой. Обычно его не трогали, потому что он был рослым, добродушным и охотно помогал всем, но и драться умел отлично. Но тут что-то пошло не так. Брыкающегося Андрея просто оттащили в сторону, дав пару оплеух, а Лео прижали к стене, и в руке одного из парней возник нож.

Андрей тогда живо представил, как это произойдет. Он видел уже пару раз там, на горе, – несколько быстрых тычков без замаха в живот, и брат сползет вниз по этой желтой, с шелушащейся краской стенке, оставляя за собой красный след, и изо рта у него тоже потечет красное.

Внутри Андрея, казалось, что-то звонко и легко лопнуло, как лопается мыльный пузырь. Оно всегда было там, за тонкой, очень тонкой перемычкой, а сейчас просто выплеснулось и затопило улицу. Жаркое эквадорское солнце исчезло – точней, оно стало черным кругом в короне из бледных лучей. Обрушилась тьма, а во тьме послышались крики, человеческие и нечеловеческие. И еще ему стало нестерпимо, ужасно жарко, как потом не было ни разу во время применения Дара.

* * *

– Что произошло на Сердолике? Вы мне так и не сказали.

– Вы видели запись, – бесстрастно произнес силуэт.

– Запись воспоминаний этой девицы, перелитых в несинхронизованный клон? Или записи ИИ-копии бортмеханика, которую вы так и не вызвали для допроса, а если и вызвали, доберется он сюда лет через десять?

Что правда, то правда – ИНКа, запущенная первой сердоликской экспедицией, была проинсталлирована квантовым компьютером и могла передавать пакеты сигналов на Землю практически мгновенно, но для допроса с пристрастием этот метод был крайне неудобен. Мешали помехи, связанные с несовершенством системы измерения квантовых состояний. Добрая часть информации при расшифровке терялась из-за разрушения запутанности. Поэтому обычно полученную с INCM[1] информацию уже обычные компьютеры восстанавливали по кускам, складывали из коротких импульсов – и, по сути, то, что показал ему сейчас сотрудник Camera Obscura, процентов на пятьдесят состояло из заполненных ИИ лакун.

– Ненадежно, – сказал Варгас вслух, покачав головой. – Неубедительно. Плюс я видел все, что произошло до казни, но вас явно беспокоит то, что случилось после нее. Так что же?

Темный силуэт не ответил. Он молчал довольно долго, достаточно долго, чтобы посоветоваться с кем-то, кто не присутствовал на допросе. Затем его голос вновь сухо защелкал:

– Я думаю, вам следует кое с кем пообщаться. Она тоже покажется вам знакомой. Не удивляйтесь слишком сильно при встрече.

Стекло соседней кабинки-допросной, до этого слепое и матовое, сделалось прозрачным, и Андрей увидел Линду.

* * *

Они расположились на бортике фонтана на площади Сантьяго. Сзади мрачной громадой нависал главный корпус университета Святого Духа, а впереди виднелись ажурные арки новенького моста, и катила под ними желтые воды река. Из садов по ту сторону моста, на острове, несло цитрусами, а от плит под ногами – тяжелым дневным жаром. Линда Свансен ела мороженое. Ветер трепал ее рыжие пряди, совсем как там, в записи.

Все остальное отличалось.

– Вы не похожи на брата, – заявила Линда, оторвавшись от мороженого и подняв на него серо-зеленые – сейчас, скорее, все же зеленые, чем серые, – глаза. – Совсем не похожи.

– Зато вы копия, – хмыкнул Варгас.

– Не надо так, – тихо попросила девушка. – Я вовсе не горжусь тем, что сделала.

– Да бросьте.

Он встал, щурясь на опускающееся за крышу университета солнце.

– Это сейчас обычная практика, не надо быть психиком, чтобы так развлекаться.

– Вы не понимаете, – перебила Линда, швырнув в урну так и не доеденное мороженое.

Ветер стих, с реки донесся гудок ретропарохода. Сейчас, во времена процветания, Гуаякиль мог себе позволить пустить по реке Гуаяс настоящие пароходы с огромными, медленно вращающимися колесами, привлекавшие массу туристов. Якобы ровно такие же, как три века назад, только работали они, конечно, не на угле и не на паровых котлах, исключительно зеленая энергетика.

– Чего я не понимаю? Видел рекламу: не можете сами отправиться в путешествие, дела, нет времени – отправьте приключаться свой клон, а потом подключите его через нейролинк и наслаждайтесь мельчайшими деталями удивительных воспоминаний. Его память – ваша память, что-то такое.

Девушка хмыкнула, тряхнув рыжеволосой головой. Эта Линда собирала волосы в хвост на затылке, но сейчас пряди выбились и упрямо золотились в закатных лучах. И она выглядела значительно моложе своего двойника с записи. Неудивительно – двойник пережил (точнее, не пережил) шесть миссий на не самых приятных планетах, пока оригинал оканчивала аспирантуру и спокойно проводила время в изысканиях на кафедре. С другой стороны, двойник покоился в криосне как минимум десять из этих четырнадцати лет, плюс, если учесть релятивистские эффекты… Разведывательные корабли Земной Конфедерации разгонялись до примерно 0,7 скорости света, десять лет на борту равнялись четырнадцати годам на Земле. По идее, должно быть так на так.

– Видели, но не видели, – сказала она. – Реклама фуфло. Нейролинк не позволяет точно перелить воспоминания, всегда какие-то накладки, типа пингвинов в Сахаре, и качество записи отвратное. А у нас была идеальная синхронизация. Я как будто действительно побывала там.

– Тогда расскажите, что произошло на Сердолике.

Фрекен Свансен нахмурилась. Брови у нее были темные, не как обычно у рыжих, а на носу – россыпь веснушек.

– Вы наверняка в курсе, что последняя синхронизация прошла некорректно. Я знаю не больше вашего. И это было ужасно.

– Что именно? Наконец-то действительно испытать то, на что вы подрядили свой клон?

Девушка вскочила с низкой стенки фонтана и оказалась одного роста с Андреем. Да, он не Леонид, богатырской статью не похвастаешь…

– У меня был выбор, – сердито выпалила она. – Пойти в аспу или лететь после окончания магистратуры с миссией. А мне хотелось и того, и того! Но у меня с детства аллергическая астма…

– Вот те на, почему не поправили?

Варгас понимал, как это звучит, но сдержаться отчего-то не мог.

– Потому что мои родители были поклонниками Чистоты, черт их забери, а потом… я уже привыкла.

Ее серо-зеленые глаза были напротив, совсем рядом, и Варгас, лениво ухмыляясь, сказал:

– Или потому, что это удобно. Можно ничего в себе не править и, прикрываясь слабостью, засесть на Земле. Зато отредактировать свой клон и отправить умирать за себя.

– А вы-то сами? – зло парировала Линда. – Я в курсе, чем занимается Служба Безопасности. Разгоняете недовольных, пугаете дурачков. Что же вы сами не отправились вместе с братом нести грязным туземцам огонь Прометея? Или адский огонь, лучше так сказать?

На них уже начали оглядываться. Варгас протянул руку, чтобы взять девушку за локоть и увести с площади, но та уже сама подхватила сумочку и сделала несколько шагов в сторону пристани. Юбка ее белого платья металась на ветру, как пойманная шквалом чайка.

– Никуда вы не пойдете, – сказал Варгас, ощущая, как первые нотки нездешнего жара просачиваются в голос, – пока не расскажете мне все, что знаете. Например, почему ваш клон не синхронизовался.

2. Оригинал и копия

Линда смотрела на невысокого неприятного человека со смуглым и резким лицом, отчетливо понимая, что еще одно его слово – и она рухнет в такие глубины ада, о которых обычные люди и понятия не имеют. Психики все чувствуют острее.Инферно она ощутила всего один раз, на студенческой демонстрации в Лондоне. Они тогда вышли на митинг против расширения зоны экспансии, против зачистки, по сути – против ЦТС. Навесили над головами голографические кричалки и сами что-то орали, подпрыгивая на кусачем ноябрьском холодке. Трафальгарскую площадь, на которую выплеснулась демонстрация, Стрэнд и улицы вокруг быстро перекрыла полиция, ряды черных щитов выстроились под колоннадой Национальной галереи.

А потом, видимо, на место прибыл офицер СБ. И площадьнакрыло. Люди вокруг кричали от ужаса, солнце скукожилось и почернело, старая брусчатка под ногами истончилась, и под ней побежали волны огня. Но для Линды Свансен, уроженки Мальме, этим дело не ограничилось. Она почувствовала взгляд. Взгляд с той стороны. Это не был взгляд эсбэшника, нет, он не искал ее специально, это был вообще не человеческий взгляд. Он ощупывал ее, цепко, липко, оценивал, пробовал на зуб, словно размышляя лениво, подойдет ли это сознание, это тело…

Пожевал и выплюнул. Линду никогда не насиловали, да что там – к ней даже на улицах особо не приставали, но это было хуже изнасилования. Однокурсники довезли ее до дома, и, придя в себя уже в съемной квартире, она мылась и мылась, до красноты натирая кожу, смывая грязь этого взгляда, мылась и не могла отмыться. Затем последовали полгода лечения у психотерапевта. И попытка исследовать сам феноменинферно, конечно, неудачная, потому что за пределами ЦТС никто не говорил и не писал про это.

– Подойдите к делу проще, – говорил психотерапевт, вальяжный и модный доктор Лоринсон. – Не усложняйте. Нам все равно этого не понять. Допустим, это ад, банальная преисподняя из христианско-иудейской мифологемы. Тот, у кого есть Дар, открывает что-то вроде портала или, точнее, окна…

Линда смотрела в окно, где декабрьский дождь заливал стекла, а по улице внизу текла серая толпа.

– Это не ад, Джеймс. Это… как будто тебя вывернули наизнанку и щупают изнутри. Я не знаю, что это, но там нет никаких котлов и чертей. Это изнанка чего-то, но я не понимаю чего… Человечества? Того эсбэшника? Моей собственной души? Если последнее правда, то лучше вообще не существовать.

Джеймс Лоринсон качал головой с высоким, с залысинами лбом и норовил сплавить ее коллеге-психиатру.

И вот человек из СБ стоит перед ней и злится на нее, и преисподняя дрожит в его голосе, и жаркий эквадорский вечер готов превратиться во что-то совершенно ужасное. Линда сжала зубы, готовясь к тому, к чему нельзя быть готовой.

Невысокий человек моргнул. На мгновение его взгляд стал пристальным, а потом лицо смягчилось, и на губах появилась кривоватая ухмылка.

– Ах, да. Я забыл, как вы, психики, тонко чувствуете. Да не бойтесь вы так, я не собираюсь пытать вас прямо посреди Сантьяго, да и в принципе не собираюсь.

– Я не боюсь, – не совсем честно ответила Линда. – Мне просто очень противно. Я не понимаю, как вы… одаренные, можно так сказать? Как вы можете этого касаться, это же липкая мерзость.

Эсбэшник заломил бровь. Кажется, слова Линды его позабавили.

– Я слышал, чтоинферно каждый воспринимает по-своему, – раздумчиво проговорил он.

Видно было, что английский не родной ему, он произносил слова с той отточенной четкостью, которая выдает иностранца. Ну, хотя бы не пытается пользоваться нейротранслятором, как ее однокурсники, которым просто лень было учить язык.

– Вроде бы это как-то подвешено на детские травмы.

Линда внутренне содрогнулась. Еще одного доктора Лоринсона, вкрадчиво расспрашивающего, не щупал ли ее отец в детстве за коленки, она не вынесет.

– Давайте обойдемся и без сеанса психоанализа посреди Сантьяго, – быстро сказала она. – Я не ужинала. Зайдем куда-нибудь, и я расскажу вам о том, почему – как я считаю – Ли не синхронизовалась.

Эсбэшник качнулся на носках, как будто решая, стоит ли тратить драгоценное время на разговор или лучше воспользоваться более привычным ему способом. Но потом смилостивился и кивнул:

– Хорошо, пойдемте. Приглашаю вас познакомиться с моей матушкой. Она, кстати, отлично готовит.

И когда Линда вылупила глаза, улыбнулся почти по-человечески.

* * *

За последние тридцать лет Гуаякиль необратимо изменился. Отчасти это объяснялось тем, что в горах рядом с Кито построили орбитальный лифт, и экономика Эквадора резко рванула вверх. Появились рабочие места, деньги, появились и другие потребности. Силовики быстро очистили крупные города от наркоторговцев. Намного выгодней теперь было перевозить на орбиту людей и грузы, а морские суда заходили в порт Гуаякиля вверх по реке Гуаяс. Там, где тридцать лет назад желтели облупившиеся на солнце фавелы, выросли новенькие жилые комплексы. Исторический центр города тоже подновили, и теперь колониальные особняки, дворцы и соборы взирали на мир во всем своем угрюмом великолепии.

Через реку от центра в Дуран построили мост и запустили Tren Circular – непрерывно курсирующий, бесконечный, как лента Мебиуса, и полностью автоматический поезд. Только воды Гуаяс так и остались мутными и желтоватыми, как и сто, и двести, и тысячу лет назад. Поезд с прозрачным полом и стенами, похожий на длинного хрустального дракона, летел над рекой и над садами острова Сантай, и Линда невольно поджимала пальцы в новеньких туфлях, хотя бояться, разумеется, было совершенно нечего. Впереди рос холм, на холме – белоснежные ряды домов с яркими крышами под черепицу, зелень, арки каких-то развлекательных комплексов.

– Не похоже, что еще тридцать лет назад это был район трущоб, верно?

Линда, не оглядываясь, кивнула. Эсбэшник по имени Андрей (почему не Андрес?) Варгас стоял рядом, держась за поручень, и все так же сдержанно улыбался.

– Но вы, конечно, все прочли в путеводителе. А я здесь вырос. Правда, там не говорится, что город начали зачищать задолго до того, как над Кито появились первые платформы.

Линде невольно пришлось обернуться и сощурить глаза. Закатное солнце било сквозь стекла так сильно, что не спасало и умное тонирующее покрытие. Фигура эсбэшника в этом свете казалась почти черной и плоской, вырезанная ножницами дыра в холсте алого ликующего зарева.

– Видите ли, ученикам университета не очень нравились те ребята, что хозяйничали на горе. Мы разобрались с ними намного раньше, чем полиция осмелилась сунуть нос в фавелы.

Бахвальство или угроза? Времени выяснять не было, потому что вагон прибыл на нужную станцию, Дуран, и надо было ловко переступить на синхронно движущуюся рядом с подножкой ленту. Эсбэшник протянул ей руку, и Линда оперлась на эту руку, хотя больше всего ей хотелось с брезгливым вскриком отдернуть пальцы.

Лента поехала вниз, отделяясь от путей, а Варгас покачал головой.

– Знаете, ваша копия на записи понравилась мне больше. Она была тертым калачом. А вы какая-то библиотечная мышь, да еще и с истерическими наклонностями. Может, это вам следовало бы отправиться покорять галактику?

– Вы всех собеседников оскорбляете сразу после знакомства или это я вам особенно противна? – мрачно спросила Линда, уже без всякой помощи шагнув с замедляющейся ленты на платформу.

– Нет. Просто говорю как есть.

– Знаете, ваш брат мне тоже понравился больше, – хмыкнула она. – Он хотя бы немногословен.

– Это был не мой брат.

Прежде чем Линда успела переспросить, эсбэшник мотнул головой в сторону аккуратной двухэтажной виллы на ближнем склоне холма, к которой вела старинного вида железная лестница. За забором покачивались на ветру кроны пальм.

– Дом моих родителей. Ему уже третий век пошел, так что при реконструкции приняли решение не сносить, как часть исторической застройки.

– Красивый дом, – честно сказала она, но ответа, хотя бы формального вежливого «спасибо», так и не дождалась.

* * *

Вилла Селесте – так назывался этот старинный испанский дом. Он совершенно не был похож на свою хозяйку, сеньору Варгас, рослую женщину с выгоревшими русыми волосами, собранными в растрепавшийся узел на затылке, в простой и просторной домашней одежде. Думая о матери эсбэшника, Линда представляла сухонькую востроглазую испанку почтенных лет, а вовсе не эту статную и еще довольно молодую красавицу. Никакого сходства с младшим сыном в ней не наблюдалось, зато старший – копия, только черноволосый и еще повыше и поплечистей.

– Если думаете, что я пошел в отца, то нет, – вполголоса проговорил Варгас-младший. – Тот тоже был громкоголосым великаном. Они с матерью очень гармонично смотрелись.

Линда чуть вздрогнула. Не может быть, чтобы он читал ее мысли. Хотя почему нет? В ее юности ходила гипотеза, что одаренные – просто очень сильные психики. Думать об этом не хотелось, потому что означало: стоит немного развить способности, и вот, пожалуйста, через тебя на Землю в любой момент прорвется ад.

– Mamá, conoce a Linda Swansen, – прерывая поток неприятных размышлений, представил ее Андрес-Андрей. – Ella no habla español[2].

Рослая женщина улыбнулась, убрала со лба прядь волос испачканной в муке ладонью и сказала по-английски, с тяжелым акцентом:

– Здравствуйте, мисс Свансен. Сын меня не предупредил, я пекла к его приезду пироги.

* * *

Пироги оказались отменные и очень похожие на шпеккухен, шведские пирожки с мясом, которые готовила мама Линды. Правда, дома к ним подавали стакан молока, а не рубиновое терпкое вино в бокалах. И кухня их была другой, почти сельской, с буфетом под дерево и деревянными полами, с простыми ситцевыми занавесками, а не этой испанской гасиендой с полом, выложенным разноцветной плиткой, с мозаикой на столешнице и на кухонном фартуке, с жалюзи на окнах, ведущих в апельсиновый сад. Из окон все еще несло жаром, и Линда с замиранием в груди вспоминала о стакане холодного молока в руках. Больше всего ей сейчас хотелось оказаться дома у мамы, а не в гостях у этой чужой, хотя и приветливой женщины.

Она не знала, о чем можно говорить, а о чем нет, и снова эсбэшник ее опередил.

– Мама видела запись. Фрагментами, конечно, – проговорил он, откинувшись на высокую спинку стула и вертя в пальцах бокал с вином. – Она знает, что Лео…

Тут он сделал чуть заметную паузу, и Линда вспомнила, как на подходе к Вилла Селесте Андрей сказал:«Это не мой брат» – что бы ни означали его слова.

– …что он погиб.

Женщина, сидящая рядом с ним, нахмурилась.

– Мы не знаем этого наверняка.

– Но, мама…

– Мы этого не знаем, – с угрюмой решимостью повторила она, и Линда поняла, от кого ее старшему достались сила и железное спокойствие, которые ощущались даже сквозь время и космос.

Андрей пожал плечами, встал из-за стола и снял со стены гитару. Черную, лакированную, с длинным и хищным грифом. Рядом с гитарой висел на кожаном ремне не менее хищного вида охотничий карабин, должно быть, принадлежавший еще отцу или деду Варгаса. Почудилось или мать Андрея снова едва заметно напряглась, как будто младшему сыну не разрешено было трогать музыкальный инструмент? Нет, показалось, наверное, как можно что-то запретить эсбэшнику.

Присев на обитый потертой кожей диван, Варгас-младший взял первый аккорд. И запел, негромким, красивым и чуть хрипловатым голосом, по-испански – кажется, что-то народное, но со странно рваным для народной песни ритмом.

En la luna negra
de los bandoleros,
cantan las espuelas.
Caballito negro.
Dónde llevas tu jinete muerto?
…Las duras espuelas
del bandido inmóvil
que perdió las riendas.
Caballito frío.
¡Qué perfume de flor de cuchillo![3]

Линда только собиралась спросить, что это за песня, когда Варгас ударил по струнам и внезапно перешел на другой, тоже незнакомый ей язык, хотя мелодия осталась той же.

– Андрей, – укоризненно проговорила сеньора Варгас, присаживаясь рядом с сыном. – Ты же сам говорил – наша гостья не понимает ни по-испански, ни, думаю, по-русски, и, может, ей вообще не нравится музыка.

«Она хочет, чтобы он прекратил играть и повесил гитару на место, потому что это гитара Леонида», – отчетливо поняла Линда, и никаких ридерских способностей ей для этого не понадобилось.

Андрей замолчал и прижал струны ладонью, и тут Линда выпалила, сама не понимая, зачем это говорит:

– Нет, продолжайте, очень хорошо!

Эсбэшник улыбнулся ей своей кривой улыбкой и сказал:

– Ну, тогда по-английски.

Out-worn heart, in a time out-worn,
Come clear of the nets of wrong and right;
Laugh heart again in the gray twilight,
Sigh, heart, again in the dew of the morn.
Your mother Eire is always young,
Dew ever shining and twilight gray;
Though hope fall from you and love decay,
Burning in fires of a slanderous tongue.

И вновь, как в прошлый раз, перешел на другой язык – русский, как поняла Линда.

Сердце, уйдем к лесистым холмам,
Туда, где тайное братство луны,
Солнца и неба и крутизны
Волю свою завещает нам.
И Господь трубит на пустынной горе,
И вечен полет времен и планет,
И любви нежнее – сумерек свет,
И дороже надежды – роса на заре…[4]

Линде так захотелось узнать, о чем писал неизвестный ей поэт, что же все-таки приключилось в сумерках, что она невольно потянулась вперед – так, как привыкла с детства, сначала к родителям и домашним, а потом и к любому человеку, чтобыпрочесть – неважно, на каком он говорит языке, потому что психик читает не слова…

…и ее вновь опрокинуло на мокрую лондонскую брусчатку, и взгляд, пристальный и в то же время ленивый, принялся ощупывать ее изнутри, а из окна вместо сладкого цветочного запаха потянуло горелой плотью и болотным смрадом.

– Извините, – выдавила она, зажимая рот.

– Вам нехорошо? – вскинулась сеньора Варгас. – Вроде бы мясо было свежее, может, воды?..

Но Линда уже пронеслась через кухню-гостиную, благо двустворчатая дверь вела наружу, и выскочила в сад. Ее стошнило прямо у крыльца, но облегчения не последовало – рвотные позывы шли один за другим, выворачивая ее наизнанку, как секунду назад липкий взгляд.

Кто-то взял ее за плечи, и холодный голос произнес:

– Вы действительно очень чувствительны, фрекен Свансен. Не знаю, как мы будем вместе работать.

Под носом ее очутился стакан воды, тускло блеснувший в свете наддверного фонаря. Линда жадно глотнула. А затем, вырвавшись из все еще держащих ее рук и развернувшись лицом к гадкому человеку, процедила:

– Как-нибудь да придется.

Варгас, чтоб ему пропасть, опять ухмыльнулся.

* * *

Позже они стояли на террасе, выходившей на противоположную сторону дома. Не в сад, за которым просматривалась лестница и спуск к ярко освещенной станции Tren Circular, а на темное тело холма с редкими прямоугольниками горящих окон. В небе полярным сиянием плыли световые полотнища рекламы. За рекой шумел, гулял, не спал огромный город, а здесь было тихо, не считая случайных обрывков музыки и – выше на горе – лая собак. Пахло цветами, листвой, землей и немного рвотой.

– Там, – Варгас повел рукой с бокалом в сторону холма, – все еще сохранились фавелы, на той стороне. Официально в них никто не живет, они просто дожидаются сноса. Неофициально там по-прежнему можно достать шлюх, наркотики и оружие.

– Что же вы, студенты университета, ничего с этим не сделали? – ядовито спросила Линда.

Она уже почти пришла в себя, в основном потому, что ей же и пришлось утешать огорченную сеньору Варгас. Та никак не могла поверить, что все дело в долгом перелете и усталости, и грешила сначала на собственные пирожки, а потом (Линда все же не удержалась и немногопрочла) выстроила в голове стройную теорию о том, что шведская гостья беременна от ее сына. Почему-то не от приведшего ее в дом Андрея, а от старшего, Леонида, и бедной женщине не терпелось расспросить Линду – она так хотела внука именно от старшего. Психик прокляла себя за бесцеремонность, ведь сотню раз обещала себе не вторгаться в разум чужих людей, да и знакомых тоже.

Андрей, кажется, все понял, увел мать наверх и дал ей успокоительное. И вот они стояли на веранде, глядя во тьму, Варгас с бокалом кисловатого местного вина, она – со стаканом воды.

Ответил на ее не слишком любезную реплику эсбэшник неожиданно серьезно:

– Потому что это часть города. И часть меня. Как этот дом. Как гора, как река. Нельзя уничтожать целиком то, что было тобой, надо что-то оставить на память.

– Их все равно снесут, – неуверенно произнесла Линда.

Она не понимала этого человека, и главное ее оружие, способности психика, с ним не работало. Он очень ясно дал ей это понять, по сути – предупредил. Практически сказал прямым текстом, ведь очевидно было, как она среагирует на его мультилингвальное исполнение. Тут девушку посетила неожиданная мысль, и она громко хмыкнула.

– Я сказал что-то смешное?

«О, да ты не любишь, когда над тобой потешаются. А это, друг мой из СБ, слабость», – подумала Линда, а вслух произнесла:

– Нет, что вы. Просто вспомнила вашу песню, и пришла на ум сказка, которую мне мать рассказывала в детстве. Тоже про певца, знавшего все человеческие языки, а еще язык зверей и птиц.

Варгас опустил бокал на широкие перила, оперся спиной о балюстраду, опоясывающую веранду, и попросил:

– Расскажите.

Линда прищурилась. В детстве она очень любила эту сказку, непонятно за что, потому что герой ее, прямо скажем, особыми добродетелями не отличался. Правда…

– В общем, у древнего шведского короля Агни было два сына. Старшего звали Эйреком, а младшего то ли Алариком, то ли Альриком. Альрик был очень одаренным, умел петь и играть на многих музыкальных инструментах, слагать стихи и был славным бойцом, но и отец, и брат его не любили. Отец – потому что Альрик был напоминанием о грехе его матери, жены короля. Дело в том, что младший не был родным сыном Агни. Королева как-то пошла гулять в лес и встретила прекрасного альва и так его полюбила, что родила от него ребенка-полукровку. Ребенка король возненавидел, но еще он очень любил жену, а потому оставил чужого сына при дворе и воспитывал как родного и у смертного одра супруги поклялся всегда защищать его. А Эйрек завидовал брату и, конечно, знал про всю эту историю и ту боль, что его рождение причинило отцу. И вот как-то братья отправились на конную прогулку, а на следующий день старшего нашли мертвым на лесной поляне. Рядом не было никакого оружия, лишь две изорванные уздечки. Судя по следам и по пятнам крови, братья подрались друг с другом, и оба были ранены, но младший куда-то исчез. Ходили слухи, что его забрали лесные альвы и он даже стал их королем по прозванию Альрик Сладкоголосый…

Линда сама увлеклась рассказом и не заметила, что ее собеседник мрачнел с каждым словом. Когда девушка замолчала, он опрокинул в рот остатки вина и резко спросил:

– Признайтесь, вы эту байку прямо сейчас придумали? Решили меня уязвить? Но моя матушка, да будет вам известно, ни с какими альвами и эльфами по кустам не шастала…

Линда попятилась, прижав ладонь ко рту. Она настолько забылась, вспоминая старую сказку и то, как мать вечерами рассказывала ей эту историю, подтыкая одеяло в прохладной спальне – эту и многие другие старинные легенды их народа, – что даже не подумала, как ее рассказ прозвучит. Или подумала? Неужели она специально, за тошноту, за боль, за то, как позорно проблевалась там, у крыльца, напугав почти незнакомую женщину, за сладкую и нелепую ложь, которую та для себя сочинила…

– Вы страшный человек, Линда.

Андрей смотрел на нее и откровенно забавлялся. Это был всего лишь очередной глупый спектакль, ничуть он не обиделся, разве такого по силам обидеть?

– Ладно, поделюсь с вами ответным откровением. Вам понравится. Знаете, почему я считаю, что человек на записи – не мой брат?

Линда пожала плечами. Она так устала. Ей бы в отель, скинуть пропотевшее, в брызгах рвоты платье, помыться с дороги, вытянуться на кровати под кондиционером и уснуть.

– Помните его последние слова? Знаю, он говорил по-русски, но Линда номер двапрочла и поняла, значит, и вы поняли.

Девушка непонимающе смотрела на него. В сумраке глаза эсбэшника казались совершенно черными, лицо – узкое бледное пятно, лезвие старинного испанского клинка.

Он сделал шаг к ней, и Линда приложила усилие, чтобы не попятиться. От эсбэшника несло ужасом, как тухлятиной от отравленных сероводородом прудов на старых очистных за Мальме.

– Кому, по-вашему, он это говорил?

– Туземцам? – слабо откликнулась она. – Просил их остановиться?

– Он не использовал нейротранслятор. Мой брат даже русского не знал, хотя на нашего дознавателя из Camera Obscura этот аргумент не произвел впечатления. Итак, аборигены бы его точно не поняли. Так кому?

Это было сложно и унизительно, как решать задачки по физике в средней школе, задачки, которые Линда в упор не понимала. Но тут что-то забрезжило.

– Мне? Он ведь знал, что я получу запись…

– Теплей, но не жарко.

– Вам?

Действительно, а кому же еще? Ближайшим родственникам показывали – пускай не записи целиком, пусть фрагменты, – а Андрей как раз говорил по-русски.

– Почти.

– Вам, как сотруднику СБ Церкви Таможенного Союза?

– Бинго. Этот тип, кем бы он ни был, говорил со мной, но не как с предполагаемым братом – потому что от чего меня можно было предостерегать? Он сказал: «Вы точно этого хотите? Обратной дороги для вас не будет». Плюс «вы» в русском – это либо уважительное обращение, которое вряд ли используют по отношению к брату, либо множественное число. Вы, человечество, или вы, ЦТС, – вы точно хотите продолжить экспансию? Хотите продолжить зачистку аборигенов? Обратной дороги для вас не будет.

Линда застыла. «Вы точно хотите продолжить экспансию?» Дурацкие кричалки времен ее юности, «Нет захвату планет!», «Разберитесь с собственным домом!», «ЦТС – ЦЕНА ТВОЕЙ СМЕРТИ!». Они тоже были против экспансии. Но сейчас угроза не была направлена против нее. Кто она – мелкая сошка, средней руки специалист, библиотечная мышь, как недавно выразился сеньор Варгас. Разве стоило разворачивать огромную махину, привлекать этого человека, привлекать дознавателей из Camera Obscura, только чтобы ущемить ее в гражданских правах, посадить в тюрьму или даже убить?

– Если это был не ваш брат, – вслух сказала она, – то кто же?

– Вот это нам и предстоит узнать.

Нам. «Нам», – набатом прозвучало у нее в голове. Как поступила бы Ли? Отказалась бы? Она никогда не делала то, что ей претило, ее невозможно было заставить. Как заставить того, кто постоянно рискует своей жизнью, но, по сути, не может умереть? Кто умирал уже не раз?

– Хорошо, – услышала она собственный голос. – Я тоже кое-чем с вами поделюсь.

В небо над холмом выкатилась луна, залившая веранду прозрачным светом. В этом свете Варгас смотрел на Линду внимательно, без насмешки. От вина его губы потемнели, и смахивал он сейчас на старинный портрет, портрет испанского гранда или рыцаря.

– Ли… Линда номер два. – Тут девушка слабо улыбнулась, какой дурацкий все-таки термин. – Синхронизация не прошла не потому, что ей помешало использование вашим братом или не братом Дара. Синхронизация не прошла потому, что Ли не умерла.

3. Спутанность

Андрей пригласил Линду в отцовский кабинет наверху. Так уж получилось, что оба сына рано покинули дом, оставив две спальни с ворохом детских вещей и игрушек, а рабочих кабинетов себе они здесь завести не успели. Тащить перепуганную девицу в спальню было бы совсем уж жестоко.

Итак, кабинет на втором этаже, с окном, открывавшимся в сад. Антонио Варгас любил историю и старину, и все в этом кабинете было старинное и тяжелое – массивный дубовый стол, кресло, обитое кожей, кожаный диван, черненая металлическая люстра со странно желтыми лампочками. И книжные шкафы. Бесконечные, уходящие под самый потолок ряды полок, и там – настоящие бумажные книги, изданные в прошлом веке или куда раньше. Они стоили целое состояние, эти антикварные тома. Из-за них дом несколько раз пытались ограбить, и с этим была связана крайне неприятная семейная история. Что еще хуже, отец тратил на книги почти всю свою учительскую зарплату. Мать и старший брат не возражали, им и так было неплохо, а рано повзрослевшему Андрею вовсе не нравилось, что он не может лишний раз прокатиться по канатке или сходить в скейт-парк из-за того, что в доме появился новый бесполезный том. Сам он любил читать, но не понимал, зачем для этого пахнущие пылью тяжелые фолианты, ведь человечество уже почти двести лет как перешло на электронку, а потом и на нейро.

Линду, напротив, книги поразили. Восторженно ахнув и словно забыв о неприятном разговоре, девушка кинулась к шкафу и, уже взявшись за стеклянную дверцу, оглянулась на Варгаса с робким, почти просительным выражением:

– Можно?

«Библиотечная мышь», – про себя повторил он, а вслух сказал:

– Сколько угодно. Но после того, как вы мне покажете.

Девушка побледнела и, свесив руки, встала спиной к шкафу. Вид у нее при этом сделался обреченный и в то же время решительный – эдакая девственная Жанна, поднимающаяся на костер инквизиции. Или Юдифь, шагающая в объятия Олоферна, – хотя кто мог за давностью лет поручиться, что Юдифь не была просто веселой шлюшкой, проделавшей весь этот фокус с ассирийским полководцем за пару шекелей. Варгас нахмурился. Не надо было пить – дурацкие ассоциации из школьного курса истории так и лезли в голову.

Андрей подошел к столу и отбил неровный ритм пальцами по темной лакированной столешнице.

– Послушайте, фрекен Свансен. Давайте начистоту. У сотрудников Camera Obscura специфические методы работы. Как только они показали вас и не показали финал записи, стало понятно, что нас сводят, примерно как племенного быка и стельную корову.

Фрекен Свансен от его слов видимо передернуло – очевидно, самая отдаленная мысль о близости с сотрудником СБ по-прежнему вызывала у нее рвотные позывы.

– Но, я так понимаю, иначе никак? Почему нет записи того, о чем вы мне говорили? Почему вы не воспользовались нейротранслятором? И не подпирайте, ради всего святого, шкаф, садитесь в кресло или на диван, как вам удобно.

Линда осталась стоять и заговорила не сразу, а когда заговорила, голос ее звучал глухо и надтреснуто. Впрочем, это могли быть и последствия недавней тошноты.

– Потому что нейротранслятор,сеньор Варгас, искажает картину, а она и так совсем мутная. Мы с Ли психики, она мой клон. Это очень крепкая связь, крепче, чем у идентичных близнецов. Мы чувствуем друг друга даже через десятки парсеков. Но эта связь одновременно и очень слабая. Как будто через галактику тянется обычная нить. Если я начну транслировать запись – даже не через нейротранслятор, даже используя свои способности ридера, – то вольно или невольно внесу туда искажения, свое толкование событий, заполню своими представлениями все пробелы. Ее может только прочесть другой психик.

– И что, в Camera Obscura не нашлось соответствующих специалистов?

– Вы знаете, кто работает в Camera Obscura. Там ведь нет ни одного непосвященного. У них у всех Дар.

Тут девушка не промахнулась – в свою тайную полицию ЦТС никого другого допустить не могла.

– Я ведь не ошибаюсь? – Линда подняла взгляд и прямо посмотрела в лицо Андрею. – Все одаренные – психики, только более сильные?

Варгас снова поморщился и сел на диван. Двухсотлетние пружины жалобно скрипнули даже под его невеликим весом. Как тут сидели отец и брат? Наверное, неудобно, когда задница проваливается чуть ли не до самого деревянного каркаса.

– Так, да не совсем так, – уклончиво ответил он. – Но да,читать я могу. Правда, вам не понравится. Будут побочные эффекты.

– Я догадываюсь, – ядовито ответила Линда. – У нас есть другие варианты?

Андрей пожал плечами. Спецы из Camera Obscura могли залезть девчонке в мозги и вывернуть их наизнанку, оставив ее слюнявой идиоткой до конца дней. И он не мог поручиться, что эффект от его интервенции не будет ровно таким же. Плюс ее страх перед одаренными… Все боятсяинферно, но тут случай особый, что-то типа ее аллергической астмы. Нечто неконтролируемое.

– Вы можете мне просто рассказать, что увидели.

Линда захлопала глазами и наконец-то ощутимо расслабилась.

– У нас есть время. Либо я очень ошибаюсь, либо патриархия хочет загнать нас двоих на Сердолик. Если так, времени более чем достаточно. Покажете потом, когда привыкнете.

– А вы уверены, что я привыкну? – слабо улыбнулась фрекен Свансен.

– Есть такая русская поговорка, – улыбнулся ей в ответ Андрей. И продолжил по-русски: – Человек – не блоха, ко всему привыкнет.

Не извлекшая никакого урока из прошлого опыта шведка – боги, что за люди, ничто их не учит, – потянулась к нему своимридерскимчутьем, чтобы понять значение фразы. Вот тут-то он в нее и вошел, успев лишь подумать, что надо было все же усадить или уложить гостью. Сейчас ведь грохнется и перебьет все стекла в любимом папином шкафу.

С неба валил серый снег. Или нет, серый, пушистый, но не снег… Пепел? Линда (Ли) повернула голову. Она по-прежнему лежала на земле и по-прежнему держала за руку Джеймса, только Джеймс был мертв или без сознания. Ли знала, что должна вскочить и попробовать реанимировать бортмеханика, но сил на то, чтобы встать или просто пошевелиться, не было. Все засыпал мягкий пепел. Даже солнце сквозь опадающие пеплом тучи казалось уже не зеленым, а практически черным. Черный круг в сером небе, чем не картина Босха «Ад», хотя нет, Ад был красочным, Ад был цветным…

Линде мучительно не хотелось смотреть, что же стало со священником. Потому что она вспомнила. Боже мой, она ведь всегда знала, просто кто-то, намного более сильный кто-то, впаял ей в мозги блок. Чтобы она нечаянно не растрезвонила местным? Наверное, да. Психик, тем более эмпат, неосознанно транслирует то, что знает и чувствует, особенно чувствует, и это могло быть предупреждением посильнее, чем мордобой, устроенный отцом Леонидом.

Если священника, входящего в состав миссии, убивали, то прорывался Дар. Инферно. Демоны, черти из ада, астральные энергии – да что угодно. Это что-то уничтожало всех разумных существ на планете. Санация. В ЦТС и в цивилизационном кодексе Земной Конфедерации это называлось санацией. Агрессивная цивилизация, недостойная жизни, и что там попутная смерть какого-то бортмеханика и какого-то лингвобиолога, малый сопутствующий ущерб…

Так, стоп. Но она-то, Линда, жива. Потому что клон? Линда попробовала шевельнуть рукой, второй, не зажатой в холодных и мертвых пальцах О’Тула. Шевельнуть получилось. Она смахнула пепел с ресниц, заморгала и сморщилась. Пепел, попавший в рот, оказался убийственно горьким, как будто то, что сгорело, перед смертью еще и пропиталось отравой.

…Потому что клон, попыталась сосредоточиться она. Нет. Неверно. Клон разумен, клон генетически ничем не отличается от оригинала, многие отправляют в миссии своих клонов. Так почему же? Для ответа на вопрос все же требовалось обернуться, взглянуть на алтарь с убитым на нем отцом Леонидом.

Она обернулась. Серый алтарный камень был покрыт черными каплями и потеками крови, словно небо и солнце Сердолика сейчас. Никакого отца Леонида на камне не было. Отец Леонид, живой, хотя и в распоротой и измаранной кровью сутане, стоял рядом с алтарем. А перед ним, через всю площадку, по тропке и вниз по склону горы (возможно, от самой деревни, подумала Линда) выстроилась очередь туземцев. Тоже вполне живых. Парами подходя к отцу Леониду, туземцы опускались на колени, и священник возлагал им руки на лбы – как левую, так и правую, словно одаряя благословением. Потом туземцы вставали, уступая место следующим в очереди. Беззвучно, молча, страшно тянулась эта людская вереница, включавшая и воинов-мужчин, и женщин, и детей, и дряхлых стариков. Потом Линда присмотрелась, и ей стало еще жутче. Под слоем серого пепла на лицах туземцах, на их шеях, плечах и руках распускались багровые бубоны язв, словно все до единого они были поражены чумой или иной смертельной заразой. Она вскинула руки к лицу, вырвав наконец-то правую из неживой хватки О’Тула. Нет, на ее руках не было никаких язв, зато на ладонях священника, как поняла она, вглядевшись, очень даже были – словно два отверстия от вбитых гвоздей.

Линда сунула пальцы в рот и до острой боли, до крови закусила костяшки, чтобы не заорать…

…и Андрея вышвырнуло на поверхность.

Его изрядно штормило, словно после одной из редких для него студенческих попоек. И что было еще более неожиданным, на полу валялась отнюдь не фрекен Свансен. На полу, видимо, соскользнув с дивана, лежал он. А фрекен Свансен склонялась над ним, и выражение лица у нее было самое свирепое.

– Я вас ненавижу, – прошипела она. – Вы мне омерзительны. Вы, вся ваша чертова церковь, весь ваш мерзкий Таможенный Союз насильников и убийц.

– Расчленителей забыли, – вяло откликнулся он.

В рот словно нассала кошачья стая, язык прилип к небу, а ведь он был в отключке наверняка не дольше пяти минут.

– И ваше чувство юмора омерзительно! – рявкнула Линда номер один неожиданно громким и повелительным голосом.

– Заткнитесь, – попросил Андрей, усаживаясь на пол рядом с диваном. – Разбудите мать, она решит, что я вас и правда насилую, а у нее и так с сердцем проблемы…

– Так вот какого о вас мнения родная мать? – торжествующе продолжала шведка.

Она все так же нависала над ним, уперев руки в бока и сочась негодованием.

– Наверное, небеспочвенно…

– Заткнитесь, – повторил Варгас. – Сами-то не изображайте белокрылую ангелицу. Загнали своего клона подыхать во внешнем космосе, так еще и позволили подтереть ей память…

Глаза Линды номер один опасно сузились, еще секунда – и лицо ему когтями расцарапает.

– Позволили, позволили, – с усмешкой повторил Андрей, пересаживаясь с пола на диван. – Клоны являются собственностью оригинала, согласно кодексу ТС. И гены ей небось подчистили, и согласие на частичную облитерацию подписали.

Фрекен Свансен наконец-то опустила руки и отступила, снова уткнувшись спиной в книжный шкаф.

– Не чистила я ей генов. Психикам нельзя проходить генную терапию, теряются все способности.

– Но облитерацию…

– Да, подписала! – злобно рявкнула Линда. – Подписала, это было условием участия в миссии, а ей туда хотелось не меньше, чем мне. Даже больше! И не я это придумала, это в вашем мерзком цивилизационном кодексе, подпункт четыре три двенадцать!

– Ладно. – Андрей провел рукой по лбу, стряхивая напряжение, как Ли в видении стряхивала горький пепел. – Смысла ругаться и обвинять друг друга нет. Вы хотите узнать, что случилось с вашим клоном. Я – что произошло с моим братом. А ЦТС и весь Союз, полагаю, очень хотят узнать, что за хрень приключилась на Сердолике. Так или иначе, наши интересы совпадают.

– Пока совпадают, – не преминула ввернуть напоследок Линда Свансен.

Ядовитая библиотечная мышь. Похоже, если копнуть чуть глубже, она не так уж сильно отличалась от своего клона. Она тоже была бойцом.

* * *

Camera Obscura выдала на историю с язвами версию сколь, по мнению Андрея, забавную, столь и маразматическую. Не секрет, что после первых проявленийинфернок разбирательству привлекли иерархов христианской церкви, не секрет также, что многие из этих иерархов и стали отцами-основателями ЦТС. И все же теперь, почти полвека спустя, от тайной полиции Церкви он ожидал меньшей зашоренности.

– Одержимость? Вы что, спятили?

Обычно сдержанный, он брякнул это прямо в лицо – а точнее, в силуэт – темной фигуры дознавателя.

# Примечания

1

Interstellar Navigation and Communication Module, ИНКмэн или ИНКа. –Здесь и далее примеч. автора.

2

Мама, познакомься с Линдой Свансен. Она не говорит по-испански (исп.).

3

Федерико Гарсия Лорка, «Песня всадника».

4

Уильям Батлер Йейтс, «В сумерки».