# За рулем империи. История и тайны самой могущественной династии Италии

Дженнифер Кларк

Что превращает семью в династию? Амбиции? Гениальность? Беспощадность? Или всё вместе, помноженное на власть и деньги?

История семьи Аньелли началась со смелости и интуиции предпринимателя Джованни. В 1899 году он создал Fiat – автомобильный завод, с которым навсегда будет связана судьба его потомков. Вскоре в активах клана оказались футбольный клуб «Ювентус», главная газета Италии La Stampa и автоконцерн Ferrari. Влияние семьи простиралось от заводов в Турине до дворцов Европы и кабинетов министров – их власть и слава не знали границ.

Но эта книга не только об успехе бизнеса, гениальных управленческих решениях и рискованных сделках. Это взгляд за кулисы самой могущественной династии Италии: династические браки и скандальные любовные связи, семейные трагедии и потери, психические срывы и беспощадная борьба за наследие «итальянской короны».

«За рулём империи» – сага о шести поколениях, которые не просто построили автомобильную империю, но подчинили себе политику и экономику страны. Только какой ценой.

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

Jennifer Clark

THE PATRIARCHS: the Agnelli family

Copyright © 2024 Jennifer Clark

Translation rights arranged through The Agency srl of Vicki Satlow


© Малышева А. А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

## Пролог

13 ноября 2000 года Эдоардо Аньелли встал раньше обычного, в 8:30 был уже в дверях и говорил своему телохранителю Джильберто Гедини, что собирается покататься по Турину и скоро вернется. Гедини отметил про себя необычно раннее время, но Эдоардо любил ездить в базилику Суперга и парк на вершине холма, откуда открывался великолепный вид на город, заводы «Фиата», построенные его прапрадедом Джованни, и Альпы.

– Мне поехать с вами? – спросил его Гедини.

– Нет, спасибо, я сам, – отозвался Эдоардо.

Бывший карабинер Гедини поступил на службу в «Орион» – охранное предприятие, обеспечивавшее безопасность семьи Аньелли, чтобы защищать Эдоардо, а заодно и присматривать за ним. Он был одним из пяти охранников, несших посменную службу в течение суток. Теоретически Эдоардо не должен был совершать одиночных поездок, но его телохранители давно уяснили: если он ясно дал понять, что не нуждается в них, то все равно ускользнет, причем на такой бешеной скорости, что подвергнет опасности и свою, и их жизни. Вот почему Гедини его отпустил.

Утром Эдоардо, как обычно, позвонил Гедини на пост охраны, чтобы тот принес ему свежих газет – «Ла Стампа», «Коррьере делла Сера», «Ла Репубблика», «Иль Джорнале» и «Интернэшнл геральд трибьюн». Вне всякого сомнения, он собирался прочесть в «Ла Стампе» – газете, принадлежавшей семье Аньелли, – последние новости о «Ювентусе», футбольном клубе, которым также владела его семья и чьим страстным поклонником был Эдоардо. И действительно, на страницах издания в рубрике «Спорт» вышло интервью с тренером «Ювентуса» Карло Анчелотти, где среди прочего упоминалась высокая оценка, которую отец Эдоардо, Джанни, дал воскресной игре команды.

Гедини были отлично известны привычки Эдоардо: он работал на семью Аньелли вот уже почти десять лет, с тех пор как Эдоардо вернулся в Италию из Кении, где в 1990 году ему были предъявлены обвинения в преступлениях на фоне проблем с психикой. Впоследствии обвинения сняли, но жизнь Эдоардо изменилась навсегда.

После ареста Эдоардо его родители Джанни Аньелли и Марелла Караччоло вместо того, чтобы воспользоваться местной программой реабилитации, решили, что восстанавливаться он будет дома, на вилле Бона, в двух шагах от шикарного особняка вилла Фреско. К нему приставили соцработника и назначили сеансы с психиатром, а за нарушение правил внутреннего распорядка могли заблокировать проезд на транспорте и банковский счет. Сам Эдоардо считал, что около двух с половиной лет из четырех, проведенных на вилле Бона, был «под домашним арестом».

Эдоардо было уже сорок шесть – почти столько же, сколько его отцу Джанни, когда тот взял в свои руки бразды правления «Фиата». Завод этот, основанный в 1899 году дедом Джанни, вырос в одно из крупнейших семейных предприятий Италии. Джанни ожидал, что Эдоардо пойдет по его стопам и возглавит компанию, однако с самого детства сын разительно отличался от отца и не проявлял ни малейшей склонности связать себя скучной корпоративной жизнью, да и не был к ней приспособлен. Джанни был харизматичным человеком, чьи остроумные высказывания на тему спорта, бизнеса и политики мгновенно превращались в газетные заголовки и крылатые цитаты. Эдоардо же отличался чувствительностью, с живым интересом рассуждал о религии и философии – но не о делах. Джанни изо всех сил пытался принять предпочтения сына, но в конце концов горько разочаровался в нем. При всех своих практически безграничных ресурсах Эдоардо так и не удалось найти свое место, познать счастье и истинный смысл жизни – ни в личной, ни в профессиональной сфере. А хуже всего было то, что, поскольку большая часть машин на дорогах страны была произведена в цехах «Фиата» и его семье принадлежали две крупнейшие в Италии газеты и футбольный клуб «Ювентус», напоминание о собственной несостоятельности постоянно было у Эдоардо перед глазами, стоило только ему отправиться колесить по городу, раскрыть газету или включить футбольный матч. Всякий раз, видя, как кто-то паркует автомобиль, читает в кафе газету или просто идет мимо, повязав на шею шарф с символикой «Ювентуса», Эдоардо невольно становился свидетелем богатства своей семьи, ее успешности и проникающего во все сферы удушающего влияния, от которых было не скрыться.

Некогда стройный и привлекательный молодой человек, Эдоардо обрюзг и испытывал перманентную тревогу на фоне психиатрического лечения. Он жил один, был холост и бездетен. Единственными посетителями его жилища, помимо женщины, которая ежедневно приходила к нему готовить и убирать, были соцработник Альфредо Бини и компьютерный техник Раффаеле Вона, с которым он виделся почти каждый день. И хотя жил он неподалеку от родителей, с самого детства был от них эмоционально отрезан, дальнейшее одиночество и отсутствие поддержки, начавшиеся в подростковом возрасте, только усугубили ситуацию. Джанни и Марелле вечно было некогда заниматься Эдоардо и его младшей сестрой Маргаритой, и дети были предоставлены сами себе. Каждый день Эдоардо, звоня отцу, вынужден был пробиваться через коммутатор и его дворецкого Бруно Гаспарини, поскольку не знал прямого номера.

В то утро Эдоардо, помахав Гедини на посту охраны, выехал на своем «Фиат-Крома» и повернул направо, спускаясь по серпантину в сторону Турина. Некогда река По несла свои воды через сельскую местность, и этот дух здесь до сих пор ощущался. Поворот за поворотом Эдоардо проехал несколько вилл, скрытых за высокими заборами и аккуратно подстриженными живыми изгородями.

Достигнув реки, он повернул налево и выехал на проспект Корсо Монкальери, удаляясь от города. Если бы он перебрался на другой берег реки, то мог бы проехать мимо особняка своего прапрадеда с видом на Парко-дель-Валентино, неподалеку от первого в истории завода «Фиат» на Корсо Данте, где ныне расположен музей.

Наконец Турин остался позади, и за Карманьолой многоквартирные дома сменились плодородными пашнями сельской местности, в ранние утренние часы все еще окутанной туманом. Небо затягивали тучи. Ясным утром солнечные лучи, подобно прожектору, озаряли бы заснеженную вершину Монвизо. Эдоардо выехал на шоссе Турин – Савона, соединяющее промышленный город с солнечными пляжами Лигурийского побережья. Как и почти все в Турине, вплоть до аэропорта Казелле, эта дорога была построена семейством Аньелли, особым подразделением «Фиата», впоследствии переименованным в «Фиат Инжиниринг». Слева от дороги на горизонте виднелись холмы Альба.

Еще минут десять он ехал по испещренной фермами равнине, пока наконец не достиг пункта назначения: моста через долину реки Стура близ города Фоссано. Движения в этот час почти не было, отметил он, а перила моста защищал высокий забор, мешавший с него спрыгнуть. Вдоль всего моста проходила полоса аварийного движения, а сам он возвышался над рекой на 80 метров. Воспользовавшись съездом на Фоссано, Эдоардо развернулся и отправился домой. Вся поездка заняла около 40 минут.

Чуть позже в тот же день он пообедал с Джанни, своим кузеном Лапо Раттацци и племянником Джоном Элканном на вилле Фреско. Это был особняк в пятьдесят три комнаты, напоминавший старинную загородную усадьбу, в окружении каштанов, фруктовых деревьев и сада, который так любила Марелла. Гаспарини проводил его в столовую, где над обеденным столом красовалось полотно кисти импрессиониста Клода Моне, изображавшее заснеженный пруд.

Эдоардо был рад Лапо: его любимый кузен всегда воскрешал в памяти счастливые воспоминания о днях их молодости. Будучи почти ровесниками, в 1970-х они вместе учились на курсах, чтобы получить лицензию пилота. Старшему сыну своей сестры Маргариты Джону он, возможно, обрадовался меньше. Молчаливый и серьезный Джон был на двадцать лет моложе Эдоардо, но в 1997 году сам Джанни включил его в состав совета директоров «Фиат». Это было официальное подтверждение того, что уже давно знала вся семья: Эдоардо не встанет во главе «Фиата»; в один прекрасный день этот пост займет Джон.

Эдоардо чувствовал себя униженным и раздавленным оттого, что его обошли на посту главы компании, а в особенности оттого, как Джанни распорядился своим контрольным пакетом акций «Фиата», который после его смерти должны были разделить наследники. В 1996 году Джанни решил, что его акции в равных долях унаследуют Маргарита, Марелла, Джон и Эдоардо, и последний пришел в бешенство оттого, что Джону достанется то, что, как он считал, по праву рождения принадлежит только им с Маргаритой. Он частенько горько жаловался на свою судьбу Гаспарини и членам семьи и был так зол, что отказался подписывать бумаги, на основании которых должен был получить свою долю. Тогда Джанни пообещал, что отдаст ему ее в денежном эквиваленте.

За обедом разговор, как всегда, зашел о «Фиате». В марте Джанни наконец принял решение о судьбе компании, выбрав в качестве партнера «Дженерал Моторс». Компании обменялись акциями, и «Фиат» добился права вынудить «Дженерал Моторс» приобрести те 90 % бумаг «Фиат Ауто», которые ему еще не принадлежали, начиная с 2005 года. По сути, это была отложенная продажа.

Решения о продаже завода по производству автомобилей нужно было ждать еще пять лет, а значит, семидесятидевятилетний Джанни мог избежать необходимости принимать непосредственное участие в продаже, которая шла бы вразрез с желаниями деда. К 2000 году из общего числа проданных автомобилей – 2,4 миллиона – на долю «Фиата» и его брендов «Альфа Ромео», «Ланча» и «Феррари» приходилось более половины. И все же автомобильный бизнес «Фиата» работал не в полную мощность, принося компании гораздо меньше прибыли, чем другие подразделения, и доля его на европейском автомобильном рынке мало-помалу сокращалась. Вот почему, несмотря на сделку с «Дженерал Моторс», семья была обеспокоена.

Как это часто бывало, обед был испорчен вспышкой Джанни, который вышел из себя, когда Эдоардо пустился в теоретические рассуждения.

– Ты хоть понимаешь, о чем говоришь, или просто так мелешь языком? – взорвался он.

Лупо лишь грустно подумал о том, как мало изменилось со времен детства Эдоардо – и тогда, и теперь Джанни не проявлял по отношению к сыну особого уважения. Зато Эдоардо обожал своего выдающегося отца, считая его практически непогрешимым.

На другой день Эдоардо уехал раньше обычного – в 5:30 утра. На дежурстве был всего один охранник, а повар и экономка должны были прийти лишь к 7:00.

Снова он повел свой «Фиат-Крома» по извилистым узким улочкам, мимо парка Сан Вито на холме, где чуть дальше, вниз по реке, жили они с родителями, через город, к шоссе. Было еще очень темно, и до самого горизонта все окутал густой туман. Он ехал мимо Монкальери, мимо замка на холме, мимо Карманьолы и алюминиевого завода «Тексид», принадлежавшего «Фиату»; миновал поворот на Асти и наконец добрался до моста. Было пусто. В этот час, стоило ему только захотеть, можно было остановить машину, встать и смотреть, и никто тебя не потревожит.

На виллу Соле он вернулся рано и еще успевал, как обычно, почитать газеты.

Когда Джанни с Мареллой в 1961 году построили этот особняк, ему было шесть, и его завораживали панорамные окна в стиле модерн с зеркальными стеклами. Марелла обставила дом произведениями современного искусства и мебелью «Эймс». По сути, это не было семейное гнездо: Джанни использовал его, когда хотел в тишине и покое отдохнуть от семьи и работы в офисе, спокойно поесть и поплавать.

Сам Эдоардо вел тихую жизнь. Единственным его делом в тот день был визит в сопровождении соцработника к физиотерапевту по поводу боли в стопе. После приема они немного обсудили планы Эдоардо. Он занимался организацией поездки в обитель на Монте-Корона в Умбрии, где жила община монахов-вифлеемитов. Он разрабатывал предложение Фонду Эдоардо Аньелли, проект школы в Турине под руководством религиозной конгрегации салезианцев дона Боско, созданной его дедом в 1938 году в память о своем сыне Эдоардо, погибшем при крушении аэроплана.

Остаток дня Эдоардо обзванивал старых друзей, с которыми давно не виделся.

– Он был в отличном настроении, почти что в эйфории, – вспоминает Массимилиано Леонарди. – Говорил о всевозможных планах, будто снова стал прежним Эдоардо.

Он позвонил и еще одному своему старому другу – Джелазио Гаэтани. Они были знакомы еще с 1970-х, когда Эдоардо заканчивал колледж в Риме, а в 1980-х вместе учились скайдайвингу и за долгие годы стали друг другу близки, как братья.

– Как там ваша повариха в Арджано? – спросил Эдоардо Гаэтани, вспомнив их семейное поместье в Тоскане, славившееся отличным «Брунелло». – Все еще готовит свиные ребрышки? Они были просто объедение! Передавай ей от меня привет.

И еще он отправил Гаспарини свою фотографию – одну из недавних, на ней он в шарфе и охотничьей куртке стоял, опершись на трость.

– Хороший снимок, оставь себе на память, – сказал он.

* * *

15 ноября Гедини заступил на смену в 5:50 утра. В 6:10 Эдоардо попросил принести ему газеты. На первой полосе «Ла Стампы» была напечатана новость о том, что автомобиль «Альфа Ромео» концерна «Фиат Груп» признан «машиной года». В рубрике, посвященной бизнесу, опубликовали статью о компаниях, принадлежащих семейству Аньелли, с фотографиями его отца Джанни и дяди Умберто, под заголовком «IFI получает прибыль в размере 730 миллиардов лир» и со следующим текстом: «В 2000 году компании семейства Аньелли показали лучшие результаты, чем в 1999-м».

– Все хорошо, Джильберто? Как там погода? – спросил, как обычно, Эдоардо, поприветствовав его.

– Надвигается гроза, Эдоардо, – ответил тот.

В 7:10 утра началась смена у поварихи Лауры Бризотто и уборщицы Кармелы Гуиди. Покидая дом, Эдоардо поздоровался с Кармелой, разрешил убраться у себя в комнате, поскольку все равно уезжал, и спросил, не холодно ли на улице.

По словам Гуиди, он не заботился о том, чтобы одеться потеплее, что показалось ей странным. Просто накинул куртку поверх пижамы. Впрочем, со стороны не создавалось впечатления, будто бы он спешит.

Спустя десять минут Эдоардо попросил Гедини вывести из гаража свой «Фиат-Крома» – хотел отправиться к Суперге.

– Попутчики не нужны? – спросил Гедини.

– Нет, спасибо, Джильберто, я ненадолго, – ответил Эдоардо.

Однако отправился он вовсе не к Суперге, а проделал тот же путь, что и в два прошлых утра, – вниз к подножию холма, через город, к шоссе Турин – Савона. По дороге он трижды позвонил Гедини с мобильного телефона – первый раз в 7:30, чтобы спросить пароль от телефона, встроенного в приборную панель автомобиля. Потом – просто чтобы спросить, все ли в порядке дома. Наконец, в последний раз, – чтобы попросить Гедини перенести визит к стоматологу на следующий день.

Еще он звонил Бини и спрашивал, назначил ли он встречу с мэром Турина Валентино Кастеллани, на которой планировалось обсудить восстановление одного здания, входящего в комплекс виллы Соле. Альфредо ответил, что встреча назначена на пятницу 17 ноября.

– Пятница 17-е – отличный день для встречи с мэром! – пошутил Эдоардо (в Италии пятница 17-е считается несчастливым днем).

Потом он разъединился и сосредоточился на полотне дороги, переливающейся в лучах утреннего солнца. Быть может, в его памяти воскресли воспоминания о прыжке с парашютом с аэроплана с Гаэтани много лет назад, о всплеске адреналина и о том, какая сильная связь возникла между ними.

Миновав мост, он, однако, не остановился, а воспользовался съездом на Фоссано, повернул обратно и двинулся в сторону Турина. Потом снова сменил направление и вновь переехал мост. На этот раз он заглушил мотор – удивительно, но на это ушло всего мгновение, – и спрыгнул с моста.

## Глава 1. Необходимая дерзость

Череда насильственных и преждевременных смертей буквально преследует семейство Аньелли. Джанни Аньелли всегда считал, что кончит так же, как его отец Эдоардо, сын основателя «Фиата» Джованни Аньелли, и его мать, княгиня Вирджиния Бурбон дель Монте, дочь четвертого князя Сан-Фаустино и своенравной богатой американки Джейн Аллен Кэмпбелл.

Отец Джанни Эдоардо, промышленник и наследник состояния «Фиата», погиб в 1935 году в возрасте 43 лет, когда самому Джанни едва исполнилось 14, возвращаясь в Турин на аэроплане производства «Фиата» после уикенда, проведенного на вилле семейства Аньелли. Овдовев, его молодая жена Вирджиния осталась одна с семью детьми. Вскоре властный дед Джанни выбрал его из двенадцати своих внуков, назначив наследником «Фиата». Эту компанию он основал в 1899 году вместе с восемью состоятельными представителями местной элиты, которых в конце концов одного за другим переиграл, оставшись практически единоличным владельцем компании с контрольным пакетом акций.

Высокий и привлекательный, с правильными чертами лица, основатель «Фиата» Джованни Аньелли обладал способностью моментально сканировать людей своими холодными серыми глазами, и одного этого взгляда было достаточно, чтобы они замолчали. Дома, с семьей, лицо его светилось доброй, открытой улыбкой; но в деловых кругах он надевал непроницаемую маску, и под аккуратно подстриженными усиками рот его частенько искривлялся в лукавой ухмылке.

Джованни не оставил после себя ни документов, ни дневников, ни личных записей, которые могли бы помочь лучше понять, что творилось в его душе. Эдакий непостижимый колосс современной Италии, как исполинская статуя Нерона или Константина на площадях Древнего Рима, от которых до наших дней дошли лишь фрагменты рук или ног, но и их довольно, чтобы понять всю мощь и масштаб этих изваяний.

Без вдумчивого анализа того, как решения Джованни определяли каждый шаг Джанни в годы его юности, невозможно понять, почему семейный локомотив Джанни и Мареллы вдруг сошел с рельсов и пошел под откос. К тому времени, как Джованни в середине 1930-х начал учить юного Джанни управлять «Фиатом», сам он был солидным и уважаемым мужчиной. Он уже заполучил в свои руки бразды правления компанией; стал кавалером ордена «За трудовые заслуги», врученного ему самим премьер-министром Джованни Джолитти, за вклад «Фиата» в развитие промышленности; успешно подавил в 1920 году «Красную волну» забастовок на заводах «Фиата», затянувшуюся на несколько недель. Став в 1922 году премьер-министром Италии, Бенито Муссолини уже в 1923-м попросил Аньелли принять пост сенатора. Приобретение ежедневного издания «Ла Стампа» в 1926 году только упрочило позиции Аньелли, а превращение футбольного клуба «Ювентус» в чемпиона прославило семью.


Джованни Аньелли родился в Виллар Перозе – деревушке у подножия Итальянских Альп, близ Турина, в 1866 году, всего через четыре года после того, как Италия – впервые со времен Римской империи – стала единым государством под Савойской короной. Он был первенцем у своих родителей, Эдоардо и Аничеты, чья свадьба состоялась 23 апреля 1863 года в туринском кафедральном соборе эпохи Возрождения. Аничете было всего восемнадцать, а Эдоардо – тридцать два. На свадьбе присутствовали лишь отцы жениха и невесты и их деловые партнеры.

Этот брак объединил два влиятельных клана. За два дня до этого семьи встретились, чтобы подписать брачный договор. Женитьба родителей Джованни была «не просто альянсом двух состоятельных семейств, но союзом богатейших людей среди всех сословий» так писала об этом событии Джулия Аймоне Марсан в своей книге «Аничета и Эдоардо». Отец Аничеты Джованни Фризетти дал за невестой щедрое приданое в 100 000 лир (по нынешним меркам, около 420 300 евро) – третье по величине приданое в Турине за тот год (а всего их было 265). Любопытно, что приданое Аничеты превышало даже то, что давали за невестами благородных кровей. Состояния преуспевающей местной буржуазии, из числа которой были семейства молодоженов, затмевали достаток пьемонтского поместного дворянства, которое разительно отличалось от дворянства в других регионах Италии. Основная часть местной аристократии имела феодальные корни, а не купеческие, как в Милане, Венеции или Генуе. Савойский двор, которому они служили, превыше прочих достоинств ценил военные доблести и заслуги перед государством. Местные аристократы были чрезвычайно консервативными и пренебрегали промышленностью и торговлей, предпочитая проводить время в огромных загородных поместьях, а военную карьеру считали престижнее интеллектуальной и прочих.

Отец Эдоардо Джузеппе Франческо, вопреки сложившимся обычаям, подарил сыну по случаю свадьбы загородную усадьбу Виллар Пероза стоимостью 200 000 лир (что на сегодняшний день примерно равно 840 600 евро), приобретенную им в 1853 году, за десять лет до рождения Джованни. Эта вилла в стиле барокко была построена в 1700 году, а над фасадом позднее работал придворный архитектор Савойского дома Филиппо Юварра. Именно благодаря ему здание получило свои арочные окна, созданные по образу Версальского дворца. Для Аньелли, видного представителя новой буржуазии, пытающегося подражать манерам своих благородных соседей, вилла стала важным приобретением. Как правило, родители жениха вносили за него символическую плату, так называемое «фарделло», порядка нескольких тысяч лир, и то, что молодожены начали супружескую жизнь со столь серьезных вложений, свидетельствовало и о не менее серьезных династических устремлениях.

И все же семейное поместье Аньелли было приобретенным, а не унаследованным. Аньелли не были поместными дворянами, как туринская аристократия, отдельные представители которой служили при Савойском дворе с XI–XII веков и потому активно влияли на политику нового государства. Семьи же Аньелли и Фризетти, будучи предпринимателями, относились к нуворишам. Помимо внушительных размеров загородного поместья Джузеппе Франческо приобрел и участок земли в пригороде Турина, где вместе с Джованни Фризетти построил великолепный комплекс многоквартирных домов на улице Черна́йя. Там и вырос Джованни Аньелли. Конечно, дома эти не были столь же величественны, как дворцы знати, и по сей день украшающие центр Турина, но размерами не уступали им, а цена за них превышала стоимость дома Аньелли в Виллар Перозе.

Однако богатство – не панацея, и Эдоардо все же умер в возрасте сорока лет, вероятнее всего, от туберкулеза. И хотя скончался он в относительно молодом возрасте, но успел проявить целеустремленность, баллотировавшись на пост мэра Виллар Перозы и победив на выборах. После его смерти пятилетний Джованни остался без отца, а Аничета рано овдовела. Одновременно это сделало Джованни богатым наследником, поскольку две его младшие сестры умерли во младенчестве.

Настало время социальной свободы. До того момента богатство в Европе было почти исключительной прерогативой поместной аристократии. В 1848 году – за двадцать два года до рождения Джованни – король Виктор Эммануил II отменил наследственные привилегии итальянской знати. Теперь любой, кто обладал капиталом и был достаточно смелым, чтобы не упустить свой шанс, мог сколотить себе солидное состояние в промышленной сфере. Одно из двух крупнейших состояний в те времена принадлежало графу Эмилио Гримальди дель Поджетто – офицеру, оставившему своим наследникам капитал размером в 443 000 лир. Вторым был граф Луиджи ди Какерано ди Брикеразио, завещавший своим детям Эмануэле и Софии 431 500 лир – больше, чем унаследовал Джованни (299 147 лир, или 1 160 270 евро), но ненамного. Позднее судьбы Джованни и графа Эмануэле тесно переплетутся: граф обратится к Аньелли с предложением вместе с ним и еще семью участниками основать «Фиат».

В молодости Джованни все лето проводил в Виллар Пероза. Много лет спустя над рабочим столом его внука Джанни в его туринском офисе будет красоваться картина с изображением поместья. Аничета же, овдовев, вовсе не стала затворницей – именно она руководила сельскохозяйственными делами семьи на площади 150 гектаров, превратив сады в оазис, достойный упоминания в туристических путеводителях. Кроме того, она активно занималась благотворительностью, посвящая свое время и деньги тем, кому в этой жизни посчастливилось меньше, чем ей, – детским больницам, кухням для бедных и приютам для бездомных женщин, помогала слепым и участвовала в деятельности фонда помощи молодым трубочистам.

Правнучка Аничеты Клара, родившаяся в 1913 году, вспоминает, что это была строгая женщина, и ее сын Джованни унаследовал от нее это качество. «Женщина она была очень добрая и умная… но не склонная к сентиментальности», – рассказала она писательнице Джулии Аймоне Марсан. – Именно она своей твердой рукой направляла отца, когда тот был еще совсем юным. Когда мы в детстве бывали у нее в гостях, она не терпела жалоб или плохого поведения. Да, она была нашей прабабушкой, но не позволяла себе лишних объятий и поцелуев – как будто этим боялась нас испортить».

В детстве Джованни был одинок, но не только оттого, что был единственным ребенком, а мать была вечно занята. Он учился в католической школе для мальчиков Святого Иосифа в центре Турина, где жил на полном пансионе, – одном из трех учебных заведений, куда ходили дети местной элиты. Большинство его одноклассников были из семейств, подобных его собственному, но строгие местные обычаи не позволяли детям из числа пьемонтской аристократии общаться с ним. И хотя формально наследственные привилегии остались в прошлом, снобизм по-прежнему цвел пышным цветом, и туринская знать старалась держаться подальше от представителей состоятельной буржуазии, к которым относилась семья Джованни. Последствия этой социальной изоляции и жестких традиций воспитания в семье хорошо видны на фотографии Джованни времен его начальной школы – там у него необычно серьезное выражение лица, как будто перед нами не беззаботный ребенок, а взрослый в миниатюре. Он рано научился сдерживать себя и прокладывать себе дорогу самостоятельно, и эти качества оказались весьма полезны для будущей предпринимательской карьеры.

Когда Джованни было семнадцать, Аничета вновь вышла замуж – за талантливого и многообещающего руководителя железнодорожной компании Луиджи Лампуньяни. Вполне вероятно, любовь отчима к технологиям оказала влияние на юношу. Годом позже, в 1884-м, Джованни поступил в Моденскую военную академию. Учитывая тот огромный след, что он оставил в итальянской истории, остается только пожалеть, что о его юности известно так мало. По словам биографов, к выбору военной карьеры его подтолкнула мать – из стремления к социальному продвижению. Как бы то ни было, на этом поприще он достиг определенных успехов и в 1889 году был произведен в лейтенанты элитного Савойского кавалерийского полка Королевской итальянской армии, основанного еще в 1690 году герцогом Савойским Виктором Амадеем II. В то время, на которое пришлась юность Джованни, потребность короны в модернизации армии была настолько острой, что в ее ряды все чаще стали принимать представителей буржуазии и среднего класса, хотя в офицерском корпусе по-прежнему преобладали аристократы из старейших домов Турина. В обществе все еще наблюдалось сильное расслоение: так, только аристократы могли вступить в элитный клуб «Общество виста».

Любопытно, что отчим Джованни совершенно определенно оказал сильное влияние и на его матримониальные планы, поскольку молодой человек влюбился в его племянницу Клару. После женитьбы отчима на матери Джованни эта девушка – дочь сестры Луиджи Лампуньяни Маргариты и ее мужа Леопольдо Бозелли, инженера, принимавшего участие в строительстве новой железнодорожной линии, проходившей по гористому побережью до Генуи, – стала для него все равно что двоюродной сестрой. Несколько лет юный Джованни любовался ею издалека, пока наконец однажды не набрался смелости и не признался в своих чувствах. Это случилось летом в Леванто, очаровательном курортном местечке на Лигурийском побережье. Девушка ответила взаимностью. Когда зародилась их влюбленность, Джованни было лет шестнадцать-семнадцать, и он учился в старших классах школы, а Кларе было не больше четырнадцати.

«Я очень ее люблю и имею все основания полагать, что нам будет хорошо вместе», – написал молодой офицер своему другу, попросив сохранить все в тайне, поскольку до свадьбы нужно было подождать еще «семь-восемь месяцев».

Однажды Джованни и Клара отправились гулять по холму, к живописному мысу Пунто Меско, отделяющему Леванто от Чинкве Терре, к романтическому местечку с видом на залив в сторону Бонассолы. Они остановились, чтобы полюбоваться пляжем и кристально чистыми водами, простирающимися у подножия холмов. На девственном побережье тогда почти не было построек.

– Если когда-нибудь мне представится такая возможность, я бы хотел построить для нас дом прямо здесь, на этом месте, – пообещал он и исполнил обещание. В 1913 году вместе со своим инженером и зятем Карло Нази Джованни разработал проект виллы Аньелли. Сегодня из окон виллы открывается тот самый вид, что тогда вдохновил Джованни и Клару. На протяжении многих лет этот дом был местом семейного отдыха, и сегодня эту традицию продолжает семейство Нази. Говорят, у террасы до сих пор растет куст, у которого Джованни когда-то сделал Кларе предложение.

Неизвестно, что именно привлекло этих двух молодых людей друг в друге. По словам Мареллы Караччоло Киа, Клара была «образованной, умной и чувствительной девушкой, чуждой светской жизни и склонной скорее к уединенному времяпрепровождению за чтением, в особенности французских литературных журналов». Джованни также не любил тратить свое время на посещение модных салонов, но был хорош собой, обаятелен, прагматичен, общителен, открыт и, возможно, уже тогда весьма амбициозен. Клара сразу же полюбила тихие уголки Виллар Перозы и поладила со своей свекровью Аничетой. Казалось, их такие непохожие характеры дополняли друг друга. Клара ничего так не любила, как свернуться калачиком с книгой или любимым французским журналом или гулять по живописным просторам Виллар Перозы. Внуки вспоминают, что это была остроумная и образованная женщина, порой даже несколько резковатая и саркастичная. Однако к тому моменту, как они достигли подросткового возраста, сама она практически удалилась ото всех, возможно страдая от депрессии.

Свадьба состоялась в 1889 году; молодожены обвенчались в миланской церкви Святого Франциска из Паолы, а затем стали жить в Вероне, на бульваре Корсо Кавур с его величественными дворцами эпохи неоклассицизма. Их палаццо Балладоро был не так знаменит, как соседние здания, но все же мог похвастаться «пьяно нобиле» – бельэтажем с живописными фресками кисти ученика венецианского мастера Тьеполо. Их первенец, дочь Аничета, которую все звали Тиной, появилась на свет в 1889 году, а в 1892-м родился Эдоардо.

Военная карьера дала молодому Джованни опыт и связи, необходимые всякому успешному предпринимателю его поколения, а за годы жизни в Модене и Вероне он сумел наладить отношения с представителями аристократии, прежде отвергавшей его в Турине. Вероятно, именно благодаря этому позднее он получил возможность вместе с первыми инвесторами «Фиата» основать компанию. Отпрыски знатных семей Пьемонта тяготели к военной карьере, особенно к кавалерии, что отражало их многовековую традицию служения Савойскому дому. И именно в Вероне Джованни завязал прочную дружбу с графом Джулио Фигароло ди Гропелло, в основе которой лежала общая страсть к технологиям.

Однако по уровню привилегированности жизнь Аньелли не шла ни в какое сравнение с беспечным существованием его нового друга. В городской резиденции в Алессандрии за графом Фигароло с детства ухаживали кормилицы, гувернантки и горничные, а также камердинер, служанка, повар с поваренком, прачка и кучер. В загородном поместье Гропелло, расположенном между Турином и Генуей, работали садовник, ремонтник, смотритель и кучер. Семья нередко устраивала пышно обставленные прогулки, и когда они садились в карету или выходили из нее, их приветствовал выездной лакей в ливрее. Была домашняя прислуга и у семейства Аньелли, но гораздо малочисленнее и скромнее.

И все же Джованни не упускал случая покрасоваться в обществе графа Фигароло на главной площади Вероны, у стен античного амфитеатра. Оба были удивительно хороши в сверкающих черных ботинках, серебряных эполетах на широких плечах, перевязях через плечо и блестящих шлемах – ни дать ни взять герои эпических сказаний Гомера.

Еще одним следствием военной карьеры Джованни было его знакомство с миром технологий. Ему повезло родиться в семье богатых предпринимателей и достичь совершеннолетия в Позолоченный век стремительного научного прогресса. Телефон и телеграф уже оставили в прошлом расстояния, которые прежде приходилось преодолевать людям, чтобы пообщаться. И вот теперь улицы Парижа, Лондона, Берлина и Турина мало-помалу заполнялись автомобилями. В 1886 году Карл Бенц запатентовал свой трехколесный автомобиль. Все свободное время Джованни и граф Фигароло воодушевленно обсуждали последние достижения, о которых писала пресса, а вскоре приступили и к собственным экспериментам в области механики. Будучи помещиками, друзья первым делом вознамерились разработать машины, которые можно было бы применить в сельском хозяйстве. В ходе одного из экспериментов граф даже спрыгнул с крыши собственного поместья, чтобы испытать парашют, – и сломал ногу.

В 1891 году Джованни посетил мастерскую Энрико Бернарди – седого и лысеющего, но все еще обладающего пышными усами профессора Падуанского университета, который занимался разработкой двигателя внутреннего сгорания на газовом топливе. Джованни собственными глазами видел один из первых в мире двигателей внутреннего сгорания, и, возможно, это событие изменило всю его жизнь. Надо сказать, что патент Бернарди был зарегистрирован на несколько месяцев раньше Даймлера и Бенца. Стало быть, молодой Аньелли застал рассвет эпохи моторизации. В 1894 году вновь учрежденное предприятие «Бернарди и Миари Джусти» выпустило трехколесный, а затем и четырехколесный автомобиль, скорость которых достигала 35 км/ч. Вскоре к трем первопроходцам отрасли присоединились сотни других – но лишь немногим суждено было выжить.

Вдохновленные экспериментами Бернарди, Аньелли и его друг граф Фигароло решились на собственные изобретения. Попытка запуска найденного на свалке двигателя Даймлера с прилаженным к нему карбюратором завершилась взрывом мастерской. Но именно азарт, с которым проводились эти опыты, заставил Джованни принять важнейшее решение. Ему наскучила жизнь военного. Каждый год был унылым повторением предыдущего – одни и те же бессмысленные учения и нудные беседы в офицерском клубе. Джованни решил, что шести лет из собственной жизни более чем достаточно. Он любил ощущение скорости и мощи лошадиных скачек – но кавалерия Позолоченного века мало чем отличалась от времен Наполеона Бонапарта. А между тем мир вокруг него стремительно мчался вперед с головокружительной скоростью развития новых технологий.

Возможно, причиной внутренней опустошенности Джованни стали и неудовлетворенные амбиции. Его путь к вершинам военного командования, пусть и был легче, чем всего поколение назад, все же сопровождался определенными трудностями, ведь предпочтение по-прежнему отдавалось аристократам. И если он поступил на военную службу с целью возвышения или в надежде получить дворянство за свои заслуги, то теперь, должно быть, осознал, что надеждам этим не суждено сбыться, и испытывал разочарование.

После отпуска 1892 года 7 июля 1893 года Джованни навсегда распрощался с военной карьерой. В двадцать семь лет он был еще достаточно молод, чтобы избрать для себя новый путь, и потому вместе с женой Кларой и маленькими Эдоардо и Тиной отправился на север Италии, к подножию Альп, в Виллар Перозу, где прошло его детство. Там он решил всерьез заняться повышением рентабельности поместья, анализом прибыльности возделываемых культур и начал выращивать и продавать древесину и скот, дабы приумножить семейный капитал.

Три года спустя, в 1895 году, он вместе с семьей перебрался в Турин. Они поселились в квартире близ парка Валентино, на берегу реки По. Об их семейной жизни мало что известно, но наверняка жили они с комфортом, ведь оба происходили из состоятельных семейств. Можно предположить, что, испытав одиночество в детстве, Джованни был весьма сдержанным мужем и отцом. Нет никаких свидетельств и о его душевных терзаниях в связи с необходимостью круто поменять свою жизнь.

Учитывая его поступки в более поздний период, перевозя семью в Турин, Джованни наверняка искал возможностей выгодного капиталовложения. У него был унаследованный капитал, а также приданое Клары в 100 000 лир (по сегодняшним меркам, около 374 122 евро). В то время было принято, чтобы приданым жены распоряжался муж, используя собственность в качестве гарантии. Так он и поступил, и в 1906 году вместо Виллар Перозы гарантией стал считаться их дом на Виа Джакоза. Наследство и деньги из приданого Клары помогли ему стать на путь инвестора, а в дальнейшем – одного из влиятельнейших людей Италии.

## Глава 2. Любовь к скорости

Когда Джованни вернулся в Турин, город буквально бурлил предпринимательской энергией. Там проложили две трамвайные линии; вовсю сносили старые здания, а на их месте возводили новые кварталы, дабы осовременить город к новому, ХХ столетию. Так, старинный форт в центре города был практически полностью уничтожен – его место занял второй железнодорожный вокзал Порта Суза. На улицах Турина появились первые машины, и вскоре молодого Джованни и его друзей охватила новая пламенная страсть.

Джованни был вхож в общество богатых аристократов, регулярно собиравшихся в туринском кафе «Бурелло», чтобы поговорить о политике, обменяться последними слухами рынка ценных бумаг и обсудить всеобщее новое увлечение: автомобили. Это место могло бы стать национальной достопримечательностью – ведь оно сыграло ключевую роль в истории основания концерна «Фиат». Но и оно исчезло. Кафе располагалось на углу Корсо Витторио Эмануэле, в самом сердце Турина, через дорогу от нового железнодорожного вокзала Порта Нуова, с его грандиозным фасадом, величественными окнами и сводами, не уступавшими соборам. Именно в этом кафе с просторным внутренним двориком, защищенным от дождя зимой и солнца летом, прибывавшие из сельской местности торговцы лошадьми и экипажами искали покупателей на свой товар.

Но кому теперь нужны были лошади? Люди, обладавшие техническим складом ума, вроде Генри Форда, Рэнсома Эли Олдса и Уолтера Перси Крайслера из США или Карла Бенца из Германии, запускали производство первых в мире автомобилей. Первые машины, появившиеся на итальянских улочках, были родом из Франции, расположенной всего в 50 километрах, и Джованни с друзьями загорелись духом соперничества.

Вместе с первыми автомобилями на свет появился и новый вид спорта – якобы для их испытания. В 1895 году состоялись первые автогонки в Соединенных Штатах (от Чикаго до соседнего Эванстона, невзирая на леденящий холод), во Франции (трасса Париж – Бордо протяженностью около 1200 километров) и Италии (Турин – Асти и обратно, 93 километра, пять участников). Эти автомобили с открытым верхом были точь-в-точь как повозки, только без лошадей, а средняя их скорость составляла 25 км/ч. По сегодняшним меркам это кажется совсем немного, но не будем забывать, что лошадиная упряжка обычно проезжала не более 30 километров за один день.

Джованни сделался буквально одержим скоростью, гламуром и адреналином нового вида спорта. Наверняка он присутствовал в толпе немногочисленных зрителей, собравшихся 19 мая 1895 года на Корсо Монкальери, которая в то время относилась к пригороду Турина. В тот день стартовала гонка Турин – Асти, в которой принял участие его товарищ по кафе «Бурелло» Джованни Баттиста Чейрано на немецком мотоцикле. Там же был и немецкий инженер и предприниматель Готтлиб Даймлер, прибывший в Турин, чтобы продать лицензию на производство своего запатентованного двигателя.

К тому времени Чейрано благодаря успеху своего бренда велосипедов «Уэллис» уже превратился в местную знаменитость и был одним из немногих людей в Турине, способных спроектировать и произвести автомобиль. Должно быть, уже тогда он рисовал в своем воображении модель, которая станет первым автомобилем «Фиат». Но пока, до 1895 года, когда владелец крупнейшей фабрики по производству стеарина для свечей Микеле Ланца первым в Италии выпустит четырехколесную машину, итальянским автолюбителям приходится довольствоваться французской и немецкой продукцией.

Чейрано пришел третьим. Первое место в четырехместном омнибусе «Даймлер» на паровой тяге занял ныне забытый Симоне Федерманн. Джованни же сменил саблю и блестящие черные сапоги кавалериста на автомобильные очки, перчатки и широкое длинное пальто, защищавшее от ветра, дождя и грязи тех, кто управлял первыми «безлошадными повозками». В 1899 году он вместе со своим другом Карло Бискаретти ди Руффиа, оседлав четырехколесный велосипед, победил в гонке Вероны. В этом состязании он обошел Этторе Бугатти, управлявшего сделанным в Милане двухмоторным «Принетти-Стукки» и ставшего впоследствии производителем одного из самых роскошных автомобилей в Европе.

Именно в этой пьянящей атмосфере скорости, роскоши и инноваций и родился «Фиат». Но произошло это не на гоночном треке, а за рабочим столом. Компанию учредила группа аристократов и богачей, опьяненных азартом нового вида спорта и жаждущих рискнуть частью своих сбережений ради нового предприятия.

Сама идея принадлежала графу Эмануэле Какерано ди Брикеразио и еще одному аристократу – основателю Туринского клуба автомобилистов графу Роберто Бискаретти ди Руффиа. Отец Бискаретти был сенатором, и молодому графу прочили политическую карьеру.

Сам Брикеразио нередко заявлял о своем намерении заняться политикой, но в то время им всецело завладела автомобильная страсть. Он всегда был увлекающимся человеком, вот и сейчас оказался во власти автомобилемании. В своих мечтах он уже производил автомобили, выигрывавшие европейские гонки. Казалось, неслучайно бывшая столица Королевства Италия у подножия Альп должна возглавить это движение – ведь теперь Италия наконец стала единой страной. Свое новое предприятие он назвал «Итальянская автомобильная фабрика Турина» (Fabbrica Italiana Automobili di Torino, «ФИАТ»).

Двум выходцам из состоятельных семейств было нетрудно объединить вокруг себя представителей туринского высшего общества, которых, по их мнению, заинтересовало бы их предприятие. Среди них были Чезаре Гориа Гатти, известный адвокат и журналист, уже снискавший славу на гоночном треке; Микеле Чериана-Майнери, банкир и производитель шелка; Людовико Скарфьотти, юрист и бизнесмен; Луиджи Дамевино, биржевой маклер; юрист Карло Ракка и аристократ Альфонсо Ферреро-ди-Вентимилья. Вошел в этот список и Джованни Аньелли.

Это был смелый шаг. На тот момент у них не было ни заводов, ни даже собственной модели автомобиля, и при этом они намеревались построить в Турине крупнейшее в истории Италии производственное предприятие. На этом предприятии планировалось запустить производство модели, задуманной братьями Чейрано в своей мастерской и спроектированной инженером Аристиде Фаччоли, которому суждено было стать первым наемным работником компании.

Собрание было намечено на 1 июля 1899 года и должно было пройти во дворце XVI века, принадлежавшем семейству Брикеразио и расположенном в самом сердце Турина, близ площади Сан-Карло. В то утро графиня София Какерано ди Брикеразио отворила двери кабинета своего брата Эмануэле, чтобы в последний раз убедиться, что все в порядке, перед приходом потенциальных инвесторов. Она уже предупредила экономку, что в доме состоится важная деловая встреча, на которую ее брат пригласил восьмерых гостей, а дворецкий приготовил бумагу и перья, дабы подписать необходимые документы и воплотить наконец грандиозный проект в жизнь. Энергичными шагами мерила она небольшую комнату под ободряющее поскрипывание половиц и шелест своих длинных юбок; на лице ее застыло сосредоточенно-серьезное выражение.

Удовлетворенно отметив про себя, что все в порядке, она напомнила вышедшей на крыльцо горничной закрыть ставни от солнца. Потом прошла через фойе в свои собственные апартаменты, чтобы к приходу гостей переодеться в более официальное платье.

Вскоре Джованни Аньелли, взбежав по пологим ступеням монументальной лестницы дворца, пересек выложенный черно-белой мозаикой пол с фамильным гербом и девизом «Sureté» (что в переводе с французского означает «надежность» или «безопасность»). Вход охраняли величественные статуи рыцарей в доспехах. Его друг граф Брикеразио приветствовал его в своем кабинете со стенами, обитыми бледно-желтой тканью и украшенными зеркалами, в которых отражались позолоченные декоративные панели. С потолка, декорированного фреской, на них торжественно взирали херувимы. Снаружи сквозь открытое окно в маленькую комнату проникали звуки улицы и яркое июльское солнце.

Наконец все девять мужчин собрались и заняли свои места. Брикеразио был в черном жилете и белом пиджаке. У Джованни под накрахмаленным воротничком и темной одеждой вспотела шея. Его включили в состав группы в последнюю минуту, когда из нее вышел туринский промышленник Микеле Ланца, – должно быть, потому, что уже сам выпускал автомобили собственного производства.

– Цвета дома, – пошутил Джанни, намекая на черно-белое одеяние Брикеразио – в тон фамильному гербу. – Если бы предки видели тебя сейчас, они были бы счастливы! Как демократично!

Джованни не мог удержаться от того, чтобы не напомнить графу о его корнях, но у того уже был наготове ответ.

– Демократия должна сочетаться со щепоткой аристократизма, – произнес он, – иначе что будет с традициями?

Граф Бискаретти сел в кресло, а граф Брикеразио расположился за письменным столом, на котором лежал лист гербовой бумаги администрации Брикеразио, и набросал проект учредительного устава автомобильной компании.

– Могу я добавить вашу подпись, Аньелли? – обратился он к Джованни, когда закончил.

– Вот вам моя подпись, но при одном условии: что все будет серьезно, – ответил Джованни и повернулся к собравшимся: – Нам нельзя терять время. Должно быть, вы видели то же, что и я, когда на днях ездил в Ниццу. Ганнибал уже у ворот. Во Франции даже государственный сектор вот-вот пересядет на автомобили.

Кое-кому из инвесторов не понравилось это замечание. Джованни как бы намекал, что автомобили – не более чем забава для богачей, и этот намек был обидным. Кем он себя возомнил? Ни аристократического происхождения, ни признанного положения – одним словом, чужак. В защиту Джованни следует отметить, что он был серьезным и амбициозным молодым человеком, который попросту не хотел терять время и когда брался за какое-то дело, то рассчитывал на успешный исход. Он ушел с военной службы не для того, чтобы загнать себя в тупик. Джованни хотел зарабатывать деньги и еще – увидеть, как объединенная Италия обойдет соседнюю Францию, став лидером европейского автопрома.

* * *

Строительство нового завода «Фиата» на Корсо Данте началось во второй половине 1899 года, и к январю 1900-го – всего за несколько месяцев до открытия – Аньелли одержал победу в первом споре с партнерами по, казалось бы, пустяковому поводу: он настоял на том, чтобы офисные помещения располагались рядом с производственными.

– Наше предприятие и без того страдает от постоянных задержек и бюрократии; рано или поздно начнутся недопонимания, которые могут серьезно затормозить производственный процесс, – заметил он.

– Думаю, гораздо разумнее будет отделить два крыла здания от остальных и переоборудовать их под офисные помещения, – возразил архитектор Энрико Маркези, ставший также генеральным директором компании. Это означало, что открытие откладывается.

– Так не пойдет, эти помещения нужны нам уже сейчас, – настаивал Аньелли. Новый завод должен был распахнуть свои двери всего через несколько месяцев.

Аньелли выиграл спор, убедив партнеров построить отдельное офисное здание, стоянку или крытый гараж для готовых автомобилей, а также жилые помещения для управляющего и смотрителя. Но и этого ему было мало – он настоял на немедленном проведении телефонной линии.

Не прошло и года, как новый завод «Фиата» был готов. 19 марта 1900 года на торжественном открытии граф Брикеразио приветствовал племянника короля Виктора Эммануила II, его королевское высочество принца Томмазо, герцога Генуи, который присутствовал на мероприятии вместе с мэром Турина, префектом и советом директоров «Фиата» в полном составе «и всеми шоферами города, явившимися при полном параде», – писала газета «Ла Стампа», используя французские автомобильные термины вместо итальянских. «Гости своими глазами увидели токарные станки, на которых изготавливаются детали для будущих автомобилей», – отмечалось в статье под заголовком «Спорт: Первый в Италии автомобильный завод распахнул свои двери».

Показательно то, что газета увидела в открытии фабрики в стиле ар-деко событие из мира спорта, а не бизнеса, как и большинство членов руководства, кроме Джованни. А он уже предвидел будущее. Европа и Соединенные Штаты были охвачены автомобилеманией. «Кадиллак», «Форд», «Шкода», «Фиат», «Рено», «Ленд Ровер», «Мерседес-Бенц», «Опель» – вот лишь несколько из сотен мелких компаний, возникших на заре автомобилестроения в атмосфере бурной деятельности, поиска удачи и спекуляций, сродни калифорнийской золотой лихорадке. События, произошедшие в первые годы существования «Фиата», не раз доказывали, что Джованни был единственным из членов руководства зарождающегося завода, кто стремился организовать бизнес таким образом, чтобы он приносил прибыль.

Первым знаком того, что именно он в конце концов встанет у руля компании, стала отправка в отставку делового партнера графа Брикеразио Аристиде Фаччоли в 1902 году. На тот момент Фаччоли был единственным в Турине инженером, способным сконструировать приличный автомобиль, – вот только в составе руководства завода он был совершенно бесполезен, и никто не осмеливался ему об этом сказать. Никто, кроме Джованни.

– Мы с друзьями вложили в эту фабрику свои деньги. Конечно, мы понимаем, что не сможем получить прибыль немедленно, но не станем молча ждать и смотреть, как эти деньги расходуются в ожидании, пока вы изобретете автомобиль, который можно будет производить и продавать. Так что… придется нам обойтись без ваших услуг, – заявил он Фаччоли, глядя на него холодным взором.

С уходом Фаччоли исчезло и препятствие на пути к процветанию компании, поскольку его преемник Джованни Энрико получил от Джованни Аньелли четкие указания: прекратить бессмысленную возню и приступить к делу.

– Мы знаем, что вы превосходный инженер… Позвольте же дать вам совет о том, как спроектировать следующий автомобиль. Сейчас самая популярная машина в Европе – «Мерседес-Бенц». Вот вам и эталон – не для того, чтобы копировать, но чтобы вдохновиться и идти в ногу со временем.

В 1903 году компания «Фиат» зарегистрировалась на Туринской фондовой бирже. На тот момент в Италии было четыре фондовые биржи, каждая из которых отражала региональные особенности, появившиеся еще до объединения страны: римская биржа специализировалась на государственных облигациях; на генуэзской торговали акциями судоходных и продовольственных компаний; на миланской – ценными бумагами предприятий текстильной и электрической отраслей; на туринской – автомобильных и механических заводов. Спекуляции на биржах были обычным делом, как и явления, которые в наши дни принято называть конфликтом интересов и инсайдерской торговлей, но тогда это было совершенно легально. Ничто не мешало членам руководства «Фиата» торговать отражавшимися на цене сведениями, которые они получали в ходе корпоративных совещаний. Члены руководства – в том числе и Джованни – участвовали в синдикатах, созданных с целью продажи акций при размещении и для поддержания цен на них. В такой либеральной обстановке положение Джованни еще более упрочилось, не в последнюю очередь за счет его финансового влияния, возросшего благодаря полученному наследству, зарплате и выплате дивидендов. Кроме того, он и сам начал создавать компании поставщиков для «Фиата». Так, в 1906 году совместно с производителем велосипедов он построил в Виллар Перозе завод по производству шарикоподшипников RIV, обеспечив себе и своей семье новый источник дохода на несколько десятилетий вперед. Полученные средства он вкладывал в акции «Фиата».

В определенной степени своим успехом и процветанием Джованни обязан тому факту, что после преждевременной кончины его друга и партнера графа Брикеразио перед ним будто бы распахнулась невидимая дверь. Аристократу, который с такой гордостью приветствовал своего друга герцога Томмазо на заводе «Фиата», не суждено было своими глазами увидеть успех компании: в 1904 году, отправившись в гости к герцогу Томмазо и его супруге принцессе Изабелле Баварской, он внезапно умер в их замке в Алье, близ Турина. Не было ни вскрытия, ни расследования. Сестра графа София горько оплакивала его необъяснимую кончину. «Мой брат Эмануэле умер в возрасте тридцати пяти лет, а я не знаю, ни как это случилось, ни от чего, – писала она в письме. – Весть эта пришла столь внезапно и столь странным образом (говорят, он покончил жизнь самоубийством, но я в это не верю), что я полна сомнений и вопросов, на которые никто не может дать ответа. Я храню в укромном месте одно письмо – от священника, бывшего при нем в его последние часы в Алье. Но всякий раз, когда я читаю его, душа моя наполняется не покоем, а новыми сомнениями».

Некролог о нем в «Ла Стампа» занял всего несколько строк, а руководство «Фиата» отметило лишь, что он был «старательным управляющим», что по отношению к человеку, который буквально был движущей силой компании, явное преуменьшение. Однако Джованни 7 октября 1904 года написал матери Эмануэле Брикеразио прочувствованное письмо:

«Дорогая графиня, прошу простить меня за то, что не явился лично принести свои глубочайшие соболезнования в этих печальных обстоятельствах, но горе ваше и вашей дочери было столь глубоко, что я не смог решиться на этот шаг. Вы знаете, какую честь оказал мне покойный, позволив мне считать его своим другом, и какую глубокую утрату понес и я сам. Нам остается лишь надеяться на то, что время залечит наши раны».

Спустя два года София заказала групповой портрет, изображающий брата вместе с другими основателями «Фиата» в его кабинете в день создания компании. Это одна из немногих работ, дошедших до наших дней; сегодня она хранится в Автомобильном музее Турина. Дворец семейства в центре Турина, сменив несколько хозяев, пришел в запустение. В 2010 году палаццо Брикеразио приобрел банк «Банка Селла» и провел в нем капитальный ремонт. Сегодня на этой улице нет даже мемориальной таблички, которая сообщала бы случайным прохожим о том, какие знаменательные события происходили в этих стенах. На первом этаже расположились кофейня и салон сотовой связи.

Единственным, кто, возможно, смог бы пролить свет на таинственную смерть графа, был Федерико Каприлли, сослуживец по кавалерии и близкий друг брата и сестры. Каприлли умер в 1907 году, всего на три года позже Эмануэле, и в своем завещании просил своих наследников сжечь всю свою переписку с ним. И еще – похоронить себя в фамильной часовне Брикеразио рядом с Эмануэле.

Эмануэле и София были последними членами этого благородного семейства. Когда и она умерла бездетной в 1950 году, все еще оплакивая Эмануэле и Федерико, род Брикеразио пресекся. Дворец Брикеразио, где ее брат вместе с партнерами основали «Фиат», София оставила католической благотворительной организации «Конгрегация малых дел Божественного Провидения», оборудовавшей его под помещения, где организовала помощь нуждающимся и рабочим. По иронии судьбы священник по имени дон Джузеппе Поллароло устроил во дворце общежитие на 200 мест для работников «Фиата», когда сами они никак не могли найти себе дом в лихорадочный период послевоенного экономического бума.

Судьбы семейств Брикеразио и Аньелли ненадолго пересеклись, когда одна династия умирала, а другая только зарождалась. Графу Брикеразио мешали консерватизм, элитарность и презрение к бизнесу, присущие его аристократическому классу. Джованни Аньелли был не таким и знал, как обнаружить и использовать новые возможности с выгодой для бизнеса. А возможность эту он увидел в зарождающейся автомобильной промышленности.

«Фиат» основали тридцать акционеров, а руководство, куда входил и Джованни, вложило в компанию всего 3,75 % от первоначального капитала. К 1906 году Аньелли и двое его единомышленников из числа руководства, адвокат Людовико Скарфьотти, занимавший пост председателя совета директоров, и биржевой маклер Луиджи Дамевино, приобрели достаточное количество акций, чтобы их совокупный пакет составлял 41,3 %. Сам Джованни владел 13,9 %, и стоимость его вложения выросла с 30 000 лир в 1899-м до 1,18 миллиарда лир. Менее одной трети в капитале компании – или 28,3 % – было сосредоточено в руках изначальных акционеров и руководства. А 30 % принадлежало семьям, вложившим деньги в ценные бумаги в надежде сорвать куш во время «автомобильного бума».

Джованни, Скарфьотти и Дамевино поняли, что на карту поставлено больше, чем просто азарт победы на гонках, и что их потенциальная прибыль не ограничивается дивидендами. Предприятие, начавшееся со ставок богатых бизнесменов и аристократов, быстро разрослось до законодателя отрасли, превратившись в компанию, способную менять тенденции в мире транспорта, а также инфраструктуру и коммуникации во всем мире. Джованни предвидел это и хотел, чтобы компания диверсифицировала производство, занявшись также изготовлением двигателей для грузовиков и судов. Но на этом пути его ждало одно препятствие: сам «Фиат». Его устав гласил, что акционеры, вложившие первые 800 000 лир уставного капитала, имели первоочередное право на покупку любых новых акций, а кроме того, ограничивал виды деятельности, которыми могла заниматься компания. Джованни, Скарфьотти и Дамевино нужны были деньги для того, чтобы взять под контроль компанию «Ансальди», производившую двигатели для судов и подводных лодок, – вот только они не собирались делиться властью с другими акционерами.

Они представили свое решение на собрании совета директоров, которое прошло в доме адвоката Эдоардо Бозио, юридического консультанта «Фиата».

– Как вы знаете, наше руководство получило несколько предложений по слиянию с другими крупными предприятиями отрасли, – начал председатель Скарфьотти. – Но любое приобретение требует прироста капитала, и тут наш устав представляет собой непреодолимое препятствие, поскольку дает акционерам-учредителям возможность покупки акций. В свете вероятного приобретения «Ансальди» я считаю, не лишним будет выслушать предложения этих двух господ.

В этот момент вошли адвокаты Бозио и Данте Феррарис – очевидно, мероприятие было тщательно подготовлено и срежиссировано – и зачитали свое радикальное предложение. Оно предполагало ликвидацию компаний «Фиат» и «Ансальди» и учреждение вместо них нового предприятия с уставным капиталом 9 миллионов лир, которое также будет контролировать «Ансальди», а в число его крупнейших акционеров должны были войти Джованни, Скарфьотти и Дамевино. Несомненно, предложение было составлено с учетом интересов этих троих и, конечно, по их указанию. Объединив свои пакеты акций и заручившись поддержкой ряда других инвесторов, троица наверняка сумела бы найти необходимые голоса для его утверждения.

Можно себе представить воцарившееся после этого заявления потрясенное молчание.

– Я бы предпочел достичь этой цели, не ликвидируя компанию, – заметил банкир Микеле Чериана Майнери, крупнейший акционер «Фиата» на момент его учреждения.

Тут слово взял граф Бискаретти, стоявший за идеей создания компании, энтузиаст, участвовавший в первой итальянской автомобильной гонке «Джиро д’Италия» в 1901 году и больше всего на свете любивший автомобили, а не бизнес.

– Мне грустно при мысли о том, что «Фиат», сияющий символ нашего успеха, может превратиться во что-то другое, – сказал он. – Я бы хотел поблагодарить председателя Скарфьотти за все, что он сделал для нашей компании, и надеюсь, что он будет на меня не в обиде, если я не поддержу это предложение.

И все же исход голосования был положительный. «Фиат» должен был превратиться в стратегическое, крупнейшее, «непотопляемое» предприятие. Теперь компания могла диверсифицировать свою деятельность посредством приобретения завода «Ансальди», переименованного в «Фиат Гранди Мотори»[1]. Следующим шагом были расширение и запуск производства двигателей для судов и подводных лодок, что позволило компании получить крупные военные контракты, которые в следующем десятилетии вывели ее в число ведущих итальянских компаний. Во время вторжения Италии в Ливию в 1911 году «Фиат» еще больше укрепил свои позиции благодаря госзаказам, доказав, что способен оснастить современную армию своими грузовиками. В 1908 году компания запустила производство двигателей для самолетов, а в 1915-м показала свою готовность к Первой мировой войне, наладив первое массовое производство самолетов под маркой «Сочиета Итальяна Авиационе» (SIA)[2].

Управленческий талант Джованни, его дальновидность, находчивость и беспощадность привлекли внимание и премьер-министра Италии Джованни Джолитти, который в 1905 году заметил в разговоре с коллегой, что «к нему неплохо бы присмотреться». Джолитти мечтал о том, чтобы сделать свою страну современным, процветающим европейским государством, которое встанет в один ряд с другими великими державами того времени. Задача была не из легких. В 1861 году, после объединения Италии, 70 % ее населения (25 миллионов человек) было занято в сельскохозяйственном секторе, работая на издольщине и едва выкраивая средства к существованию, а средняя продолжительность жизни составляла от 30 до 32 лет. Лишь немногие имели законченное образование, а 74 % подданных новорожденного Королевства Италия и вовсе были неграмотны. За этой цифрой скрывается огромный разрыв между севером и югом на момент объединения. В 1861 году процент грамотного населения в Пьемонте был 50,8 % – еще и поэтому здесь так быстро зародилась и расцвела автомобильная промышленность, – тогда как на континентальном юге 86 % мужчин и женщин не умели читать и писать. Хуже всего дела обстояли на Сардинии (где неграмотными были 89 % населения) и на Сицилии (88 %).

Политик и молодой промышленник имели много общего: оба родились и выросли на холмах Пьемонта, частенько переходили на местный диалект и твердо верили в прогресс. Джолитти вскоре официально признал успех Джованни, удостоив его ордена за заслуги в 1907 году и почетным «рыцарством». С того момента к нему следовало обращаться «кавалер Аньелли».

Заручившись поддержкой Джолитти, Джованни начал неуклонное восхождение. Он построил для семьи красивый особняк в стиле неоклассицизма на улице Джакоза в Турине с видом на парк неподалеку от реки По, напротив великолепного Кастелло-дель-Валентино, который некогда служил загородной резиденцией королевского дома Савойи, прежде чем его занял инженерный факультет Туринского университета. Гостиную Аньелли украшали изысканные фрески с цветочными мотивами. Из окна кабинета Джованни открывался вид на парк, и это было излюбленное место для утренних встреч перед тем, как отправиться на фабрику «Фиата» на Корсо Данте.

В тот год, когда Джованни посвятили в рыцари, произошел и первый финансовый кризис ХХ века, когда по всему миру обрушились фондовые рынки. Паника 1907 года началась с крушения банков в Соединенных Штатах, а затем распространилась на фондовые биржи. В Италии, где торговля на биржах Милана, Турина и Генуи не регулировалась, мелкие инвесторы терпели сокрушительные финансовые потери.

Атмосфера финансовой неопределенности росла с каждым днем, и новорожденная автомобильная промышленность, привлекавшая спекулянтов и дававшая возможность сколотить состояние, как это было в случае с Джованни, теперь стала мишенью для праведного гнева общественности. 6 апреля 1908 года в газете «Ла Стампа» вышла статья под заголовком «Несколько вопросов прокурору Турина о мрачной обстановке на фондовой бирже нашего города».

«Мы бы хотели напомнить людям о том, что нельзя выплатить дивиденды от неполученной прибыли», – писала редакция, намекая на дивиденды «Фиата» 1907 года.

Реакция не заставила себя долго ждать.

28 июня 1908 года в 9 утра государственный прокурор Турина Густаво Колоннетти и еще двое чиновников явились в офисные помещения «Фиата», расположенные в соседнем с заводом здании по улице Корсо Данте, чтобы провести обыск. Прокуроры искали доказательства того, что руководство «Фиата» нанесло ущерб акционерам, завысив стоимость ценных бумаг посредством дробления акций и ложных прогнозов, а также что прибыль компании за 1906 год была искусственно раздута за счет бухгалтерских уловок, таких как завышение стоимости товарно-материальных запасов. Глава полиции Турина обвинил Джованни, Скарфьотти и Дамевино в манипулировании рынком и фальсификации финансовой отчетности.

Началось расследование. Первым ощутимым признаком политического влияния Аньелли и его близких отношений с премьер-министром Джолитти стало то, что министр юстиции Италии Витторио Эмануэле Орландо предпринял необычный шаг – лично вмешался в процесс. Он направил 29 ноября в Апелляционный суд Турина письмо, в котором отмечалось, что «важность организаций и серьезность обвинений, выдвинутых против их руководства, не могут не оказать пагубного влияния на судьбу местных отраслей промышленности, которые, в свою очередь, являются заметными составляющими национальной индустрии…».

Правительство пристально следило за ходом первого в Италии судебного процесса над «белыми воротничками», совершившими преступления на фондовом рынке. На кону стояла судьба людей, создавших новую прибыльную отрасль. Однако, как известно, подобные преступления доказать нелегко, а без веских доказательств (например, результатов прослушки) дело было заранее обречено на провал. Каждая из сторон заручилась поддержкой собственных экспертов, которые должны были дать свое заключение, а суду предстояло решать, кто прав.

Оба обвинения так и остались недоказанными, и в 1913 году, после нескольких апелляций, судебные разбирательства прекратились. Обвинение в фальсификации финансовой отчетности в отношении Джованни, Скарфьотти и Дамевино сняли, как и обвинение в манипуляции рынком.

Умелое и бескомпромиссное использование Аньелли финансовых инструментов в условиях слабого регулирования фондового рынка в золотой век баронов-разбойников позволило ему к концу 1920-х годов заполучить наконец в свои руки контрольный пакет акций «Фиата». Одного умения предвидеть будущий потенциал автомобильной промышленности было бы недостаточно для того, чтобы получить контроль над «Фиатом» для себя и своих наследников.

Возвышение Джованни и всего семейства Аньелли стало самым настоящим триумфом дарвиновской теории естественного отбора. Новая бизнес-элита оттеснила стремительно увядающую аристократию, уже неспособную или не желающую ухватиться за возникающие возможности. По всей Италии – хотя в консервативном Пьемонте пока в меньшей степени – два этих класса активно смешивались, их представители сочетались браками между собой, и восходящая буржуазия перенимала привычки аристократов, а порой и вступала в права владения особняками обедневших дворян. Постепенно они слились в единую прослойку элиты, укрепившую свои позиции за счет союза денег, титулов, политического влияния, статуса и престижа.

Почти все наследники Джованни женились на представителях аристократии – и лишь после этого туринское «Общество виста» приняло их в свои ряды. Правда, к тому времени это уже не имело значения.

## Глава 3. Неординарная судьба

Не прошло и 20 лет с того дня, как в гостиной аристократа группа усатых мужчин провела учредительное собрание, а в 1916 году в туринском районе Линготто уже началось строительство нового завода «Фиат», настолько огромного, что казалось, будто бы по волнам реки По плывет океанский лайнер, который вот-вот сядет на мель у подножия Альп. Этот завод стал самым масштабным детищем Джованни. Во время поездки в Детройт в 1912 году он своими глазами увидел одно из чудес индустриального мира: завод Генри Форда по производству автомобилей «Модель T» в Хайленд-Парке, открывшийся в 1910 году и ставший крупнейшим в мире промышленным предприятием того времени. Прозванный местными жителями «Хрустальным дворцом» за огромное количество стекла, использованного при строительстве крыши и стен, спроектированный Альбертом Каном завод стал самым настоящим собором автопрома. Это здание опередило свое время не только по размерам, но и по структуре. Каждый его этаж выполнял свою функцию – производство начиналось на самом верхнем этаже, а в самом нижнем располагался цех по выпуску готовых автомобилей.

В 1913 году был запущен первый сборочный конвейер Форда. Прозорливый Аньелли и на этот раз предвидел будущее и хотел заполучить такой же. Вернувшись в Турин в декабре 1912 года, Джованни сказал руководству «Фиата», что компании «необходимо производить как можно больше продукции, чтобы за счет количества снизить цену».

– Нам нужна новая большая фабрика, построенная по американскому образцу, – объявил он. – Только так мы сможем выдержать конкуренцию на внутреннем и международном уровне и снизить цены. Это возможно лишь посредством увеличения объемов производства и открытия образцовой фабрики.

Строительство завода в Линготто началось в 1916 году и закончилось в 1921-м; руководил работами архитектор Джакомо Матте Трукко. Эпитет «грандиозный» не смог бы в полной мере отразить все его величие. Прежде всего, он был больше завода в Хайленд-Парке, и в его стенах могло трудиться 12 000 работников. Двойные автомобильные пандусы внутри элегантного белого здания вели на пять этажей вверх, к расположенному на крыше футуристическому испытательному треку. Кабинеты руководства занимали внушительное современное здание перед заводом, где была собственная просторная столовая. Если завод в Хайленд-Парке был собором, то предприятие в Линготто стало настоящим дворцом. Всякий, кто его видел, не мог не восхититься, в том числе и французский архитектор Ле Корбюзье, который назвал его «одной из самых впечатляющих достопримечательностей индустриального мира».

Когда в 1916-м фабрика в Линготто распахнула свои двери, Джованни исполнилось 50 лет. Но успехи не смягчили его резкой и командной манеры общения: каждый день этот человек так спешил на свое рабочее место, что начинал открывать дверь личного автомобиля задолго до его полной остановки. Отсюда, из уставленного внушительными деревянными шкафами для бумаг кабинета на роскошном административном этаже, где помещалась даже собственная столовая с личным шеф-поваром, сидя за отполированным письменным столом, правил он растущей автомобильной империей. Богатство и власть притягивали к нему людей, но сам он думал лишь о работе. Ему некогда было предаваться забавам и развлечениям, на которые были падки другие нувориши, – вроде яхт, игры в поло или меценатской деятельности.

А вот второй по старшинству внук Джованни и его наследник Джанни прославился на весь мир как плейбой и бонвиван, попавший в 1977 году в объектив папарацци, когда прыгал голышом с борта своей яхты «Каприция». Подобная трансформация Аньелли из влиятельнейшей семьи Турина в прожигателей жизни отражает общую эволюцию общества с популяризацией авиапутешествий – не в последнюю очередь благодаря самолетам «Фиата». А кроме того, Джанни был плодом союза сына Джованни Эдоардо и Вирджинии Бурбон-дель-Монте, наполовину американки и дочери римского князя.

Свадьба состоялась в 1919 году, и за 14 лет у четы родилось семеро детей. Эдоардо было 27, а Вирджинии – 20. Пара с головой окунулась в популярные тогда удовольствия, доступные им благодаря деньгам Аньелли и имени Бурбон-дель-Монте. Одно лишь богатство сделало их объектом, достойным наблюдения, а привлекательная внешность, вкус и стиль сразу же превратили в самую гламурную пару Турина после принца Умберто, который был на 12 лет моложе Эдоардо, и его супруги Марии Жозе Бельгийской, 1906 года рождения.

Дерзкая и темпераментная Вирджиния была дочерью Карло Бурбона-дель-Монте, князя Сан-Фаустино, и блистательной и эксцентричной американки Джейн Кэмпбелл. Ее двадцатисемилетний муж Эдоардо – высокий, долговязый, с грубоватой внешностью и легкой сутулостью – обожал подтрунивать над окружающими. Получив диплом юриста, наследник «Фиата» поступил на службу в тот же кавалерийский полк, где был его отец, «Ницца Каваллерия», в звании лейтенанта. В период Первой мировой войны он служил в Удине, близ австрийской границы, до декабря 1915 года, когда был уволен по состоянию здоровья. В 1919-м его снова призвали на несколько месяцев, а 5 октября 1919 года он вновь получил увольнение по состоянию здоровья. Вирджиния унаследовала черты своей матери Джейн, американки, чья жизнь в Риме в эпоху Позолоченного века была похожа на настоящую сказку.

«Обычная девушка Джейн Кэмпбелл родом из Бернардсвилля (штат Нью-Джерси) вышла замуж за принца и почти на полвека стала главной светской львицей Рима», – отметил журнал Time в ее некрологе в 1938 году. Родители Джейн не обладали ни богатством, ни влиянием, необходимыми для того, чтобы занять место в нью-йоркском высшем обществе наряду с Асторами и Вандербильтами.

Европейские аристократы долгое время смотрели на браки с простолюдинами неодобрительно. Однако к концу 1890 года число таких браков возросло, и они перестали быть диковинкой по мере утраты благородными семействами наследственных привилегий, а порой и материальных ценностей. По мере демократизации общества аристократы проявляли все большую готовность общаться с новоиспеченными богачами из промышленного сектора по ту сторону Атлантического океана. И все же родители Карло Бурбона-дель-Монте были против его брака с Джейн Кэмпбелл, происходившей из простой семьи. Но в конце концов он одержал победу.

Княгиня Джейн была не из тех, кого легко сломить. Ее невестка-американка Кей Сэйдж, ставшая частью семьи в Риме в середине 1920-х, позже вспоминала ее как «сварливую сплетницу», которую «все боялись». Прямой, властный взгляд Джейн подчеркивался вдовьей шляпкой, которую она носила после смерти мужа в 1917 году. Летом она одевалась во все белое, зимой – во все черное.

Вирджиния и ее младший брат Раньери выросли в палаццо Барберини в Риме, папском дворце, чья архитектура настолько потрясала, что рядом с ним королевская резиденция Савойского дома в Турине производила унылое впечатление. Теперь это здание превратилось в музей. Палаццо Барберини отличают воздушный трехэтажный фасад и большие сверкающие окна, не уступающие размерами аркам в Колизее. Дворец был построен по заказу Маффео Барберини после того, как в 1623 году он стал папой Урбаном VIII, чтобы он и его родственники могли жить в стиле, подобающем князю церкви. Он поручил двум лучшим архитекторам своего времени, Франческо Борромини и Джанлоренцо Бернини, создать по лестнице для двух крыльев дворца: одну эллиптической формы, а другую – прямоугольной. По масштабам и величию они уступают разве что лестнице Бернини в соборе Святого Петра в Риме.

Монументальный дворец был разделен на апартаменты, и семья Вирджинии заняла первый этаж. За отсутствием средств былое величие и роскошь значительно потускнели. Княгиня Джейн распродала за наличные деньги богато украшенное серебро и заменила его копиями. Полученные средства она тратила на развлечения своих друзей-аристократов, а за ужином у нее редко собиралось меньше двадцати гостей. Женщины вели праздную жизнь: посещали или давали ужины, играли в бридж или нарды. Мужчины играли в гольф или занимались другими видами спорта, ходили на охоту и до поздней ночи играли в карты.

У Вирджинии было счастливое детство – во всяком случае, если судить по воспоминаниям княгини Джейн. «Годы, проведенные в палаццо Барберини с Карло и детьми, стали для меня золотым временем; теперь я жалею лишь о том, что мало времени посвящала семье, всю себя отдавая забавам и удовольствиям», – писала она в своих мемуарах. Однако брак ее не был безмятежным. Джейн постоянно искала новых развлечений, тогда как Карло для счастья довольно было спокойной жизни в поместье и игры в поло, с которой именно он познакомил Италию.

От матери Вирджиния переняла любовь к развлечениям, ее живой нрав и чувство юмора. Она была невероятно обаятельной, но было в ней и что-то тревожащее. Строптивостью она превосходила мать, которая утверждала, что ссорилась с князем Карло раз в неделю. Даже от фотографии, где Вирджинии семнадцать лет, исходит ее необыкновенная, почти что бунтарская харизма. На этом снимке она в брючном костюме из мягкой, струящейся ткани, волосы рассыпались по плечам, рукой она гладит леопарда, разглядывая его с напряженным, почти что печальным выражением лица.

«Лицо ее не было лицом человека с обычной или заурядной судьбой, – писала о ней мать. – Разумеется, Вирджинии было мало того, чем довольствуются другие женщины».

Эдоардо, который часто приезжал в Рим, был худощавым молодым человеком, зачесывавшим волосы на прямой пробор, по моде того времени. Впрочем, заурядную внешность он с лихвой компенсировал природным обаянием, остроумием и умением ввернуть меткое словцо. Он свободно владел английским и французским, достаточно повидал мир. В палаццо Барберини он начал приезжать, когда овдовевшая княгиня Джейн стала устраивать партии в бридж. Там он и познакомился с Вирджинией, в которой его, должно быть, привлекло остроумие и беззаботное обаяние.

Она же обратила на него внимание, поскольку он был наследником «Фиата», о чем свидетельствуют и воспоминания невестки Вирджинии Кэй, в 1918 году перебравшейся в Рим вместе со своей богатой разведенной матерью и примерно в 1921 году влюбившейся в привлекательного младшего брата Вирджинии Раньери. Она была на год старше Вирджинии, но отношения у них не заладились. Кэй, мечтавшая стать художницей, презирала праздный и бессмысленный образ жизни, который вели семья Раньери и его ближайшее окружение. Вирджиния, по ее мнению, унаследовала все недостатки княгини Джейн и ни одного ее достоинства. Она была «своенравной, эгоистичной, амбициозной и привлекательной и пользовалась своим именем для того, чтобы получить все что хотела, то есть деньги», – писала Кэй в своем горьком письме о семействе Бурбон-дель-Монте – единственном уцелевшем, помимо писем княгини Джейн. Семья Раньери же в свою очередь видела в Кэй «нищую интеллигентку».

Детство Эдоардо в Турине было безоблачным, но в то же время довольно скучным. К моменту знакомства с Вирджинией он уже начал понемногу накапливать длинную череду корпоративных титулов с неизменной приставкой «заместитель председателя», предшествующей его имени. Отец его был суровым и немногословным и гораздо больше времени проводил на работе и даже дома то и дело устраивал рабочие совещания. Мать Эдоардо Клара обожала его, но с годами все больше отстранялась от семейной жизни. Кэй считала Эдоардо «мерзавцем, обладавшим меж тем каким-то необъяснимым обаянием – каким всегда обладают мерзавцы».

Турин не шел ни в какое сравнение с великолепием Рима – и Вирджинии было там тесно. Джейн вскоре поняла, что Эдоардо интересуют вовсе не карты и нарды, и в один прекрасный день, когда молодой наследник империи «Фиат» вновь провел с Вирджинией полдня и целый вечер, заметила, что скоро эти встречи станут поводом для сплетен и пересудов.

– Он попросил моей руки, и я согласилась, потому что люблю его, – заявила Вирджиния матери.

Сам факт того, что девушка приняла это предложение, не посоветовавшись с матерью, был довольно смелым шагом, учитывая строгие нравы той эпохи, когда родители выбирали или, во всяком случае, рекомендовали подходящую партию для молодой девушки. Ее согласие стало одним из первых примеров стремления на протяжении всей жизни нарушать правила, определявшие существование высшего класса, которое впоследствии принесет немало страданий.

Джейн нравился ее новый зять Эдоардо, но после знакомства с Джованни, когда тот вместе с сыном приехал в Рим просить руки Вирджинии, она осталась в некотором замешательстве.

«Суровый взгляд его металлически-холодных глаз встревожил меня; не передать словами, насколько мне стало не по себе – ведь мне так хотелось поладить с новой семьей моей дочери», – писала она в своих мемуарах. На семейных мероприятиях Джованни избегал Джейн, делая вид, что не понимает ее итальянского.

«Никогда за всю свою жизнь не случалось мне столь сильно желать чьей-то дружбы и столь мало в этом преуспеть, как в отношениях с ним», – вспоминала она.

Очевидно, княгиня Джейн хотела поладить с новыми родственниками дочери; при этом совершенно неясно, отчего Джованни с самого начала невзлюбил и отвергал ее. В конце концов, этот брак был для его сына выгодной партией в общественном отношении. Быть может, его раздражала ее необычная манера поведения или же попросту то, что она открыто выражала свою точку зрения, чего, по его мнению, женщина делать не должна.

Эдоардо и Вирджиния поженились 8 июня 1919 года, в теплый, погожий день. Вирджиния выбрала живописнейшую церковь Рима – Санта-Мария-дельи-Анджели-э-дей-Мартири, – продемонстрировав талант к декорированию, о котором не раз еще заявит. Церковь эта, возведенная над величественными древними руинами бань Диоклетиана по проекту Микеланджело, является одним из немногих мест, где благодаря гению эпохи Возрождения сохранился до наших дней дух Древнего Рима. Огромные бани Диоклетиана, построенные в 298 году нашей эры, на пике расцвета Римской империи, простирались далеко за пределы площади Республики, которая сейчас находится перед церковью. Как и многие другие архитекторы того времени, Микеланджело гордился тем, что добился таких же грандиозных масштабов, как и его римские предшественники, и сегодня Санта-Мария-дельи-Анджели является одной из самых больших церквей Рима. Гости заблудятся в ее стенах, предупреждала княгиня Джейн Вирджинию.

– Она будет переполнена, потому что я хочу пригласить всех бедняков из общественных столовых (там они с Джейн работали добровольцами во время войны), – сказала ей Вирджиния. И пригласила: в церкви было так многолюдно, что жених и невеста с трудом пробирались от алтаря к выходу.

Неясно, как Джованни и Клара отнеслись к столь великодушному приглашению и как чувствовали себя, сидя рядом с «бедняками из общественных столовых». Затем пара принялась развлекать 150 гостей в палаццо Барберини и еще 300 – в столовой на Виа Мантова по просьбе Вирджинии. В медовый месяц они отправились в Венецию на выполненном по спецзаказу автомобиле «Фиат».

* * *

К моменту свадьбы Эдоардо и Вирджинии Джованни сделался одним из влиятельнейших бизнесменов Италии, а семейство Аньелли прочно закрепило свои позиции в рядах местной элиты, куда, помимо прочего, входили также Пирелли из Милана и Перроне из Генуи. А все потому, что Джованни сумел воспользоваться возможностями, которые дала ему Первая мировая война. В 1915 году, когда Италия вступила в нее, в стране было всего четыре компании, способные производить военные самолеты: «Фаббрика Итальяна Мотори Ньоме-е-Роне», «СИТ», «Савойя» и «Ньюпорт-Макки». На каждой из них трудилось около 60 рабочих, которые могли производить шесть-семь самолетов в год. Лидерами в этой отрасли были Франция и Англия, а в Италии лишь немногие компании могли проектировать и производить двигатели для летательных аппаратов. Спустя год число рабочих резко выросло до 2000. Правительство предложило им щедрые контракты и низкие цены на сырье, дабы побудить производителей автомобилей и другие специализированные предприятия диверсифицировать производство и начать работать на авиационную промышленность, всего за год достигшую объемов отдельной новой отрасли. В 1916 году Джованни учредил новую компанию, «Сочиета Итальяна Авиационе», а к 1917-му она уже выпустила свой первый самолет, SIA 7. В 1917 году «Фиат», приобретя компанию «Диатто» и переименовав ее в «Фиат Сеционе Материале Ферровиарио»[3], запустил производство поездов. Это был очередной хитрый ход Джованни, который знал: война закончится, а поезда будут нужны всегда.

Такие компании, как «Фиат», или новые авиационные фирмы, вроде той, что основал инженер Джорджо Капрони, оказались внезапно в весьма выгодном положении. Правительство гарантировало им контракты на производство оружия, поездов, грузовиков, самолетов и всевозможных расходных материалов при крайне ограниченном контроле, а то и вовсе без него. Контракты зачастую составлялись без соблюдения каких-либо строгих требований, нередко становясь объектом конфликта интересов различных правительственных чиновников. Многие производственные предприятия открыто наживались на войне, и по окончании военных действий правительство учредило особую комиссию для проведения расследований. В числе прочих проверки коснулись и «Фиат», но из-за отсутствия ряда документов факт наживы так и не удалось доказать.

К последним месяцам войны «Фиат» производил уже 92 % всех грузовиков в стране и 80 % двигателей для летательных аппаратов. Численность работников производственных предприятий выросла с довоенных 4000 человек до более 40 000. В 1918 году «Фиат» стал третьей по величине производственной группой компаний в Италии, хотя еще в 1913-м занимал 30-е место. Подшипниковый завод RIV, также принадлежавший Джованни, удвоил производственные объемы. «Фиат» получил заказ на производство пулемета, и Джованни лично осуществлял надзор за его разработкой и созданием прототипа, а также присутствовал почти на всех стрельбищах.

«Единственным, что его интересовало, была работа – больше ему ничего не нравилось, – вспоминала его внучка Кристиана Брандолини-д-Адда. – Он не коллекционировал произведения искусства, предметы мебели или недвижимость. Уходил из дома рано утром и возвращался вечером, вот и все».

* * *

К моменту женитьбы Эдоардо Джованни Аньелли был уже дедушкой благодаря своей старшей дочери Аничете – или Тине, – названной так в честь матери Джованни. В 1911 году Тина вышла замуж за высокого, привлекательного, атлетически сложенного и обаятельного инженера Карло Нази, происходившего из старинного и благородного пьемонтского семейства, корни которого уходили глубоко, еще в XVII столетие. Получив диплом, он отправился в короткую командировку в Египет, где осуществлял авторский надзор за строительством железнодорожных путей. По возвращении в Турин профессиональный интерес свел его с Джованни, у которого на тот момент было несколько строительных проектов. Нази работал над реконструкцией Виллар Перозы и проектировал особняк Вилла Гранде на утесе Лигурийского побережья в Леванто. Женившись на Тине, он вложил средства в развитие компании «SAPAV», находившейся во владении Аньелли и осуществлявшей управление трамвайными путями в горных городках близ Виллар Перозы, а затем получил место в ее администрации. Кроме того, он входил в состав руководства семейного завода по производству подшипников RIV, CEMENT и еще двух компаний в Маргере, нередко бок о бок с Эдоардо, однако он никогда не стремился к руководящей должности. Подобно Эдоардо, он служил на фронте во время Первой мировой войны.

Спокойный и невозмутимый Нази был прямой противоположностью властному, авторитарному отцу Тины, и она, несомненно, ощутила сильное влечение к нему именно по этой причине. Джованни, вероятно, предпочел бы видеть в зятьях амбициозного бизнесмена, но в тот момент он был слишком занят, чтобы препятствовать ее браку, – защищался от обвинений в фальсификации и подделке бухгалтерской отчетности и подтасовке рыночных данных. Более того, он дал за Тину приданого 10 000 лир и подарил ей просторный дом на Виа Чернайа, построенный еще его дедом и бабкой и обеспечивавший солидный доход от аренды. Семья Карло подарила молодоженам 20 000 лир и пообещала еще 140 000 после своей смерти. Общая сумма составляла 2,25 миллиона евро по сегодняшнему курсу.

В 1919 году, когда поженились Эдоардо и Вирджиния, у Карло и Тины было уже трое детей – Джованни (1918), Клара (1913) и Лаура (1914) – и еще двое на подходе: Умберта (1922) и Эмануэле (1928). Как патриарх, Джованни подарил молодой семье по-настоящему роскошный особняк палаццо д՚Ацельо на Виа Принчипе Амедео, в центре Турина. Супруги значительно реконструировали здание XVII века и установили в 1950-х лестницу в виде двойной спирали, заменившую широкую и строгую парадную лестницу, характерную для дворцов той эпохи.

Тина активно участвовала в нескольких известных благотворительных ассоциациях помощи женщинам и детям, а кроме того, супруги снялись в эпизодических ролях в двух немых фильмах в рамках кампании по сбору средств для итальянских эмигрантов. Страсть Карло к парусному спорту привела его в Королевскую морскую академию в Ливорно, а также на Олимпийские игры в Париже, где он участвовал на своей 6-метровой яхте «Меби».

И все же ему было далеко до Эдоардо, который, достигнув среднего возраста, уже был членом четырнадцати советов директоров, вице-президентом пяти компаний и председателем шести. Не пользовался Карло и положением семьи Аньелли как пропуском в деловое сообщество.

Для Эдоардо и Вирджинии Джованни приобрел особняк в тридцать комнат на Корсо Опорто (ныне – Корсо Маттеотти). Вилла Аньелли была построена по образцу флорентийского дворца Медичи, с великолепной лестницей и украшенным скульптурами мраморным камином XVIII века. После беззаботной жизни в солнечном Риме туманный провинциальный Турин, должно быть, оказался для Вирджинии неприятным сюрпризом, если не шоком. Она вознамерилась превратить виллу Аньелли в некое подобие тосканских дворцов эпохи Возрождения, с пышными восточными коврами, крупными живописными полотнами, потолками, расписанными фресками, гобеленами и тяжелыми хрустальными люстрами.

Их первая дочь Клара родилась в 1920 году, затем, в 1921-м, – Джованни (которого все называли Джанни). Вслед за ними вскоре родилось еще пятеро детей: Сюзанна (1922), Мария Соле (1925), Кристиана (1927), Джорджо (1929) и Умберто (1934), названный в честь кронпринца Умберто II Савойского.

Семеро детей Аньелли, как и их кузены Нази, воспитывались нянями и гувернантками. Как в большинстве аристократических семей, дети и взрослые вели, по сути, раздельный образ жизни. Они жили на разных этажах, не встречаясь друг с другом даже за столом, и порой дети могли не видеться с родителями по нескольку дней. На одной из детских фотографий Джанни запечатлен в костюмчике моряка с аккуратно зачесанными назад волосами, за рулем мини-автомобильчика «Бугатти», сделанного для него на заказ, на заднем дворе виллы Аньелли. Машинка эта вовсе не игрушка, а миниатюрная копия, выполненная по индивидуальному заказу для семьи. Взгляд его задумчив и серьезен. На другом снимке, в девять лет, с Карло Нази и своим кузеном Джованни Нази, Джанни явно выглядит довольным, на его лице озорная ухмылка. Детство их было окружено всяческими привилегиями: летние каникулы на пляжах Форте-дей-Марми, близ Лукки, в северной части Тосканы; рождественские – на шикарном швейцарском горнолыжном курорте Санкт-Мориц. С 1932 года семейства Аньелли и Нази регулярно выезжали покататься на лыжах на базу, построенную Эдоардо и Вирджинией при участии Джованни, в пьемонтском курортном городке Сестриере.

Очевидно, что семья, обладавшая достаточным состоянием и властью для строительства первого в Италии современного лыжного курорта, была в некотором роде изолирована этими самыми привилегиями.

«Мы с завистью наблюдали за другими детьми, которым разрешали играть на бульваре Корсо Дука ди Дженова или в городском парке, – вспоминала сестра Джанни Сюзанна, или, как ее называли, Суни, в своих мемуарах. – Мы всегда носили матроски» (We All Wore Sailor Suits). Все дети учились свободному владению английским с мисс Паркер, англичанкой-гувернанткой, чье имя теперь уж никто и не вспомнит.

Двенадцать кузенов жили в собственном мирке: регулярно ездили друг к другу в гости – на виллу Аньелли или виллу Д’Арцельо, где устраивали вечеринки и праздники. Празднование дней рождения не обходилось без демонстрации фильмов в семейном кинотеатре. А на Рождество в библиотеке или большом зале устанавливали огромную елку.

Досуг играл важную роль в жизни Вирджинии и Эдоардо, как и участие в светских мероприятиях Турина. И Аньелли, и Нази устраивали роскошные вечеринки, где мужчины в мундирах и женщины в сверкающих драгоценностях танцевали в ярком свете люстр. Королевский двор покинул Турин в 1860-х годах, однако оставшиеся там члены Савойского дома по-прежнему задавали тон в высшем обществе.

«Присутствие герцога и герцогини Аостских, герцога и герцогини Генуэзских или наследника престола, графа Турина, на светском мероприятии добавляло ему значимости и служило гарантией успеха, а самыми желанными были приглашения на грандиозные балы и приемы, устраиваемые членами королевской семьи», – пишет Энтони Кардоза в книге «Аристократы в буржуазной Италии» («Aristocrats in Bourgeois Italy»).

Общественная жизнь Вирджинии и Эдоардо следовала довольно предсказуемому ритму. Год начинался в конце января с длящейся месяц череды вечеринок в честь карнавала, затем шел сезон охоты, вплоть до самого мая. Весенние светские мероприятия включали серию концертов, после чего в июне начинались скачки. В июле представители элиты отправлялись в свои загородные поместья в сельской местности или у моря и возвращались в город лишь в сентябре.

В один из теплых майских вечеров, спустя два года после переезда в Турин, Эдоардо и Вирджиния подтвердили свой высокий социальный статус, устроив вечеринку в своем особняке в честь наследного принца Умберто и его невесты Мари-Жозе Бельгийской. Молодая чета, принадлежавшая к королевской семье, слыла гламурной парой своего времени, их фотографировали на пляже в купальных костюмах или в костюмах бедуинов на отдыхе в Ливии, которая в то время была итальянской колонией.

Это событие положило начало установлению социальных связей между семейством Аньелли и Савойским домом. У этих двух пар было много общего. Вирджиния и Мари-Жозе были женщинами свободолюбивыми и не терпели условностей, они учились обходить жесткие рамки социальных обычаев и традиций, ограничивавших их свободу. И Эдоардо, и кронпринц с жадностью предавались новым удовольствиям современной жизни, которые в начале 1920-х годов стали доступны элите. При этом и Эдоардо, и принц Умберто получили образование в соответствии со строгими пьемонтскими военными традициями, сочетая долг и самопожертвование с безудержным гедонизмом той эпохи. И наконец, что не менее важно, оба были наследниками престола – один в прямом, другой в переносном смысле.

## Глава 4. Диктатор

Свадьба Вирджинии и Эдоардо была одним из немногих светлых событий в жизни семьи, когда по окончании Первой мировой войны Италия погрузилась в хаос. Джованни не успел даже в полной мере насладиться расширением империи, которая теперь производила поезда и самолеты. Беспорядки начались почти что сразу после того, как итальянская «армия-победительница», истощенная и измученная, вернулась с Великой войны. Более миллиона были ранены, более полумиллиона искалечены на всю жизнь. На въезде в каждый малый и большой город и на входе в каждую итальянскую компанию есть мемориальная табличка или монумент с именами тех, кто в числе 680 000 человек отдали свои жизни на войне; практически на каждой площади полуострова есть мемориал павшим. Страна понесла и невероятные экономические потери – ведь, не имея больших объемов сырья, она вынуждена была импортировать уголь, нефть, медь, минералы и даже еду для поддержания своей военной мощи. После войны она осталась с огромным долгом, который нечем было платить.

Более того, война эта велась не за благородные идеалы и не для того, чтобы защитить свою землю от иноземных захватчиков. Целое поколение лишилось иллюзий в окопной грязи и теперь, вернувшись с войны, мечтало о лучшей жизни. Рушились империи, в России в результате Октябрьской революции свергли царскую династию, а по всей Европе объединялись рабочие, стремясь захватить в свои руки экономическую и политическую власть. Для промышленников вроде Джованни мировая война стала средством обогащения, но вместе с тем обернулась гораздо более серьезным и коварным конфликтом: классовой войной, которая велась прямо в стенах производственных предприятий.

Тысячи солдат, покинув ряды итальянской армии, примкнули к социалистической партии. Всеобщие выборы 1919 года позволили всем мужчинам старше 21 года впервые принять участие в голосовании, что привело к поистине судьбоносной победе социалистов: теперь они составляли более одной трети парламента. Партия взяла под свой контроль многие большие и малые города, членство в профсоюзах резко возросло, и по всей Италии то и дело вспыхивали забастовки. По всей Европе – во Франции, Германии, Великобритании – рабочие требовали повышения заработной платы, чтобы угнаться за бешеными темпами инфляции.

К середине 1919 года 200 000 работников металлургической промышленности на севере Италии сложили свои орудия труда; то же сделали и 200 000 сельскохозяйственных работников близ Новары и Павии; остановили свои прессы печатники в Риме и Парме; забастовали текстильщики в Комо, докеры в Триесте и прочие. На улицах бесчинствовали демонстранты, а когда весна сменилась летом, разъяренные толпы хлынули в магазины крупных городов, требуя снижения цен и нередко совершая грабежи. В сельской местности по всей Италии вернувшиеся на фермы бывшие солдаты просто занимали необработанные земли, отказываясь работать.

В городах нескончаемой чередой вспыхивали беспорядки, протесты, забастовки и все новые акты насилия. В конце 1919 года в Мантуе толпа, выступающая против избиения депутатов-социалистов в Риме, ворвалась в здание железнодорожного вокзала, сорвала рельсы и принялась избивать палками всех чиновников, попадавшихся ей на пути, захватила тюрьму, освободила заключенных и подожгла здание, вспоминает Анджело Таска в своих мемуарах.

В январе 1920 года пришел черед работников почты и железнодорожной отрасли. За ними весной и в начале лета последовали сельскохозяйственные работники в северных и центральных областях. С октября 1919 года по май 1920-го сотни рабочих и фермеров по всей Италии были убиты или ранены полицейскими.

Народ был возмущен забастовками. Правительство отказывалось восстанавливать порядок, прибегая к жестким репрессиям. В июле 1920 года в Риме водители трамваев завесили их красными флагами, чтобы отметить успешную забастовку. Разъяренные пассажиры, которым пришлось остаток пути идти пешком под палящим солнцем, стали атаковать трамваи, срывать флаги и избивать водителей. В тот вечер студенты, националисты и – как зловещее предзнаменование – банды в черных рубашках разгромили издательство социалистической газеты «Аванти!» и разбили печатный станок. Только вмешательство полиции спасло типографию от полного уничтожения. Казалось, насилию и жестокости не будет конца.

После того как в июне 1920 года вновь созданная Конфедерация промышленности отказала работникам металлургической отрасли в повышении зарплат, забастовки вылились в сентябре в общенациональную акцию труда: рабочие на заводах по всей стране «оккупировали» фабрики и устроили там сидячие забастовки, намереваясь не сдавать своих позиций. Италия встала. «Красная волна» буквально захлестнула страну. 30 августа владельцы миланского автозавода «Ромео» решили отправить своих рабочих в принудительный отпуск, чтобы предотвратить захват предприятия, но только еще больше усугубили ситуацию. Рабочие незамедлительно отреагировали на провокацию. 31 августа тысячи людей захватили 280 фабрик Милана, а затем эти акции, как пожар, волной прокатились по всей стране.

Джованни, несомненно, с ужасом наблюдал за тем, как это пламя достигло Линготто и его сверкающей новенькой фабрики. К концу войны «Фиат» производил уже около 80 % всех итальянских автомобилей. И вот теперь дело всей его жизни оказалось на пороге неминуемой гибели. А приняв решение сократить работников фабрик «Фиат» в Турине, он и вовсе утратил контроль над ситуацией. Впервые за почти 20 лет он не мог найти решение стоявшей перед ним проблемы.

Аньелли попытался убедить своего друга премьер-министра Джолитти отправить на фабрику военных и разогнать рабочих. Их спор затянулся до глубокой ночи 31 августа – Джованни всеми силами старался уговорить Джолитти открыть огонь по рабочим, дабы защитить свою собственность. Вместе с другими промышленниками Аньелли убеждал премьер-министра вмешаться, в противном случае им грозило разорение.

– Ну давай тогда сразу разбомбим завод, а потом отправим армию, чтобы она довершила остальное, – сказал премьер-министр Аньелли, который тут же замолчал: ответить ему было нечего.

Джолитти не собирался отдавать приказ открывать огонь по рабочим – ведь это означало кровавую бойню, сродни той, что случилась в конце XIX века, когда Эндрю Карнеги приказал частному войсковому подразделению стрелять в бастующих рабочих и их семьи на своем сталелитейном заводе в Хоумстеде (штат Пенсильвания), в результате чего погибли 10 человек.

– Иначе не миновать гражданской войны, – сказал премьер-министр парламенту, не подозревая, что всего через несколько лет вооруженные банды будут громить улицы.

Методы чернорубашечников в начале 1920-х оказались суровыми, но эффективными. Вооруженные дубинками, ножами и пистолетами, проносились они по малым и большим городам, сжигая дома профсоюзов, штаб-квартиры социалистической партии и редакции газет левого толка, избивая или даже убивая любого, кто окажет сопротивление. Одной из их мишеней оказалась успешная, недавно образованная Итальянская народная партия (ИНП), но социалисты были главными врагами чернорубашечников из-за идей пацифизма и борьбы за права рабочих. Излюбленными их методами запугивания были избиение дубинками, поножовщина, расстрелы, унижение жертв, которых заставляли пить касторовое масло и оставляли связанными в собственных нечистотах. Вскоре их возглавил человек, которому предстояло на ближайшие двадцать лет взять в свои руки бразды правления Италией.

Бенито Муссолини пришел к власти 28 октября 1922 года, после того как вместе со своими сторонниками совершил марш на Рим, угрожая взять город штурмом. Испуганный король Виктор Эммануил III уступил, отказавшись от военных действий по разгону толпы, и назначил Муссолини премьер-министром. Этот трагический просчет впоследствии стоил ему короны.

В дни, последовавшие за захватом власти Муссолини, Джованни и другие члены Туринской либеральной ассоциации, поддерживавшей Джолитти, выпустили компромиссный манифест, в котором признавали «заслуги деятельности фашистов», но при этом осуждали «насилие» чернорубашечников и решение урегулировать парламентский кризис силой. Они не хотели полностью вставать на сторону Муссолини, опасаясь, что тот не сможет контролировать своих жестоких сторонников.

Вероятно, сам Джованни уже несколько лет был знаком с Муссолини. Когда последний в 1914 году начал выпуск собственной газеты «Народ Италии» («Popolo D’Italia»), то, по слухам, получал финансирование от промышленников, поддерживавших вступление страны в Первую мировую войну или, по крайней мере, заинтересованных в получении военных контрактов. Среди них были и Джованни Аньелли, и Карло Эстерле («Эдисон»), и Эмилио Бруццоне («Унионе Дзуккери»), и Марио Перроне («Ансальдо»), и Анджело Пароди (производитель оружия). Несколько предприятий Турина присутствовали и на провозглашении туринской «фасции» 29 марта 1919 года, но неизвестно, был ли среди них Джованни. К 1921-му, однако, многие промышленники, в том числе наверняка и он сам, были расстроены отсутствием поддержки со стороны Джолитти во время забастовок «Красной волны» 1920 года.

В начале своего становления вплоть до выборов 1924 года Муссолини и его партия получали самые крупные взносы от землевладельцев, на втором месте были промышленники. Однако нет никаких упоминаний «финансовой книги фашистской партии», и историки не могут с точностью сказать, как и кем партия финансировалась на заре своего существования.

Как и прочие промышленники тех времен, Джованни вкладывал свои средства в газеты, приобретя в конце 1920 года вместе со своим инвестиционным партнером Риккардо Гуалино одну треть акций туринской «Ла Стампы».

Джованни и Эдоардо принимали непосредственное участие в установлении контроля Муссолини над печатью. Вместе с местными производителями сахара они оказали финансовую поддержку, сыгравшую ключевую роль в помощи местной фашистской партии Эмилии Романьи в подчинении себе газеты «Иль ресто дель карлино» в 1923–1924 годах. В 1925 году Эдоардо Аньелли вместе с Арнальдо Муссолини вошли в состав совета директоров газеты.

Не будучи сторонником фашизма, Джованни тем не менее продолжил финансирование фашистских газет и после прихода Муссолини к власти. Кроме того, существуют свидетельства и о других видах его финансовой помощи партии.

При этом «Ла Стампа», а также миланская «Коррьере делла Сера» по-прежнему критиковали режим. Впрочем, и их независимости пришел конец после того, как префект Турина 29 сентября 1925 года приостановил выпуск «Ла Стампы». В 1926 году Джованни выкупил выпускавшую ее редакцию Альфредо Фрассати (предположительно по указанию Муссолини) и взял в свои руки полный контроль над газетой. С тех пор она стала принадлежать семье. В 1927 году Аньелли через Леандро Арпинати уступили свою долю в «Иль ресто дель карлино» фашистской партии.

* * *

Придя к власти в без малого сорок лет, Муссолини стал самым молодым премьер-министром Италии. За десять лет с момента его дебюта на национальной сцене в качестве журналиста, а затем – революционера он превратился одновременно в символ и продукт глубокого кризиса, который переживала страна после Первой мировой войны. Он еще только прокладывал себе путь к политической карьере, когда Джованни уже был королем автопрома. В возрасте пятидесяти семи лет он почти полностью консолидировал свою абсолютную власть в «Фиате», который после войны стал третьей по величине компанией в Италии.

Муссолини был у власти всего пять месяцев, когда назначил Джованни почетным членом итальянского Сената – в марте 1923 года. Теперь Джованни, в былые годы уже получивший титулы от короля и бывшего премьер-министра, стал именоваться сенатором Аньелли, или просто сенатором. Спустя всего несколько месяцев после назначения он ответил любезностью на оказанную честь и пригласил Муссолини в Турин. Оба они нуждались друг в друге. Однако Джованни никогда не стал бы выступать в парламенте – он был сенатором лишь номинально и принял этот титул не из-за каких-то страстных убеждений в идеях фашизма, а из необходимости мирного сосуществования с новым правительством Муссолини. Тогда он еще не знал, что тот останется у власти на целых двадцать лет и из-за уступок, на которые за эти годы Джованни будет вынужден пойти, а также из-за полученных в обмен на эти уступки выгод и привилегий пострадает его собственная репутация.

Отношения между этими двумя были построены на взаимном удобстве. Спустя год после захвата политической власти в Риме Муссолини въехал на территорию завода «Фиат» в Лиготто во главе кортежа из трех седанов «Фиат» с открытым верхом, в цилиндре и плаще, рядом с широко улыбающимся Джованни. В то время Муссолини еще не превратился в пафосно жестикулирующего диктатора в военной форме, который привел Италию к разорению и поражению во Второй мировой войне. Он был в гражданском и в цилиндре, который надевал, когда хотел произвести хорошее впечатление, а ведь именно в этом состояла его цель 25 октября 1923 года. Джованни же надел строгий костюм.

Уже на подъезде к Линготто, после посещения сталелитейного завода и железнодорожной фабрики «Фиата», Муссолини знал, что на теплый прием рассчитывать не приходится. Человек, провозгласивший себя спасителем Италии от социализма и тем, кто вернет стране порядок, выпустил на волю безжалостную толпу головорезов, которые расползлись по всей Италии – и Турин не был исключением. Рабочие «Фиата» ненавидели Муссолини и с открытой неприязнью смотрели на его чернорубашечников, которые остались ждать кортеж за воротами фабрики. В их сердцах все еще были свежи воспоминания о трехдневной оргии, бушевавшей на улицах в декабре прошлого года, когда местные фашистские лидеры позволили чернорубашечникам бесчинствовать в городе, в результате чего погибло четырнадцать человек (из них только двое фашистов). Среди жертв был и лидер профсоюза, скончавшийся от травм головы после того, как его привязали веревкой к грузовику и протащили по улицам. Труп его был изуродован до неузнаваемости.

Три автомобиля проехали через территорию завода, и Джованни принялся хвастаться дуче, что завод был построен по образцу предприятия Генри Форда в США, где он сам побывал во время одной из своих поездок. Муссолини завороженно слушал.

Машины въехали в массивный грузовой лифт и поднялись на верхний этаж, миновав ряды незаконченных шасси, стоявших как часовые, а оттуда – на испытательный трек на крыше, где их ждало великолепное зрелище. Длина трека была более полутора километров – ничего подобного Муссолини в жизни своей не видел, не считая футбольного поля. Мимо них пронесся Пьетро Бордино за рулем гоночного автомобиля «Фиат 805», который всего месяц назад привел его к победе в итальянском Гран-при. 12-цилиндровый двигатель ревел на полную мощность. Это была последняя модель сезона и первый автомобиль с наддувом, участвовавший в крупных Гран-при. Потрясенный его скоростью, которая могла достигать 220 км/ч, Муссолини привстал в своем «Фиате», чтобы лучше видеть. Над головой пронесся самолет «Фиат», и Муссолини со своей свитой устремили на него взоры. Джованни раздувался от гордости. И он, и Муссолини обожали технологии, их новые возможности и власть, которую они давали.

Когда Муссолини, Джованни и их свита вновь спустились во двор завода «Фиат», где для выступления премьер-министра была подготовлена сцена с развевающимся над ней флагом с огромным логотипом «Фиата», большинство рабочих уже вышли на огромную площадь. Оркестр играл торжественный марш, и три автомобиля проехали сквозь толпу, чтобы добраться до сцены. Младший внук Джованни Джанни тоже был там и наблюдал. Около 6000 человек – мужчин и женщин – стояли молча, не произнося ни слова. Никаких радостных криков и приветствий дуче. Только оркестр нарушал гробовую тишину.

Джованни коротко поблагодарил Муссолини за визит от лица всего совета директоров и рабочих, после чего завершил свое выступление словами «Да здравствует Муссолини!». Однако по морю каменных лиц, взиравших на сцену, было ясно, что если Муссолини надеялся своим визитом привлечь на свою сторону работников «Фиата», то надеждам его не суждено было оправдаться.

Попытка Муссолини задобрить аудиторию словами о том, что «в интересах промышленников, чтобы рабочие… имели достаточно средств к существованию и не страдали от неудовлетворенных потребностей», была встречена молчанием. Единственным моментом в выступлении, на который присутствующие ответили аплодисментами, были слова дуче о том, что нужно ввести необходимую дисциплину для всех (друзей и прежде всего конкурентов).

В тот же вечер Муссолини и его соратники-фашисты присутствовали на гала-ужине в «Гранд-Отел д’Эуроп» на главной площади Турина – изящное напоминание о том, что сразу после объединения Италии этот город на какое-то время стал ее столицей. На этот блестящий прием собрались представители деловых и светских кругов Турина: мужчины во фраках, женщины – в длинных вечерних платьях.

После ужина Муссолини и еще несколько человек отправились на балкон, откуда наблюдали за тем, что происходило на площади Пьяцца дель Кастелло. А там собралась восторженная толпа, с факелами и фейерверками, освещавшими белый фасад великолепного королевского дворца и резиденции короля Виктора Эммануила. Толпа бурлила от возбужденных разговоров и радостных возгласов.

Джованни Аньелли примкнул к группе людей на балконе. На груди его фрака красовалась красно-белая лента медали «Корона Италии» – королевской награды. Он был на голову выше Муссолини и со вкусом одет. Среди присутствующих был силовик Чезаре Мария Де Векки, один из четырех помощников Муссолини, возглавивших марш на Рим. Лысый, усатый фашист теперь властвовал в Турине.

– Довольны? – спросил Джованни Де Векки. Между ними неоднократно вспыхивали конфликты: ни один не желал признавать авторитет другого.

– На сегодня – да, но то, что вы сказали сегодня утром в «Фиате»… – начал было Де Векки.

– Но ведь все прошло просто отлично… – возразил Джованни.

– Это как посмотреть, – не согласился Де Векки.

Муссолини молча слушал их спор, скрестив руки на груди.

Джованни понимал, что имел в виду Де Векки. Было совершенно ясно, что Муссолини недоволен холодным приемом, который ему оказали прокоммунистически настроенные рабочие «Фиата». Несмотря на то что сам Джованни решил поддержать его как главу правительства, неизвестно, как ему пришлось бы решать проблемы с рабочими, если бы диктатор запретил организацию профсоюзов. Он только что построил крупнейший в Европе автомобилестроительный завод. Но его рабочие были против Муссолини, а ему нужно было, чтобы они делали машины.

– На фабрике «Фиата» дуче приняли очень тепло – можешь сам его об этом спросить, – не отступал Джованни.

– Да уж, тепло! Сегодняшнее утро и то теплее! – парировал Де Векки, намекая на то, что и сам Джованни в душе поддерживает своих рабочих, которые явно предпочли бы дуче социалистов и коммунистов. Для Джованни это было сопряжено со вполне понятными рисками, а Де Векки явно издевался над ним.

– Мой вклад в успех этой демонстрации национальной солидарности был не меньше вашего, – продолжал Джованни.

– Если Турин сегодня во власти фашистов, то заслуга в этом моя, и только моя: я проливал за это свою кровь, пока вы и другие капиталистические акулы откупались деньгами, что для акул естественно, ведь вы купаетесь в деньгах, – отвечал Де Векки.

То, что Де Векки назвал его акулой – притом что происхождение его собственных капиталов было весьма сомнительным, – вывело Джованни из себя. Они спорили еще с полчаса: Де Векки пригрозил Джованни, что напоит его касторовым маслом, на что тот ответил: «Только попробуй – и четверым таким, как ты, не справиться со мной». Муссолини молча наблюдал за всем этим, пока Джованни наконец не выдернул сигару изо рта и не выбежал вон, разорвав ее на мелкие кусочки.

– Вот и убирайся и вообще больше здесь не появляйся! – крикнул ему вслед Де Векки.

Муссолини же, отведя Аньелли в сторону, спросил:

– Я ведь отсылаю его в Сомали – чего же еще ты хочешь? – И Джованни успокоился. Он понимал, что наладить отношения и с Муссолини, и с его сторонниками будет нелегко. В то время промышленники – в том числе и он сам – полагали, что финансовая поддержка Муссолини обеспечит им контроль над ним, дав стране необходимый мир, покой и порядок. Многие тогда считали, что он продержится у власти всего несколько лет, а потом все вновь будет как прежде. Но они ошиблись. Это было лишь начало затянувшегося на несколько десятилетий противостояния между Аньелли и Муссолини, в ходе которого каждый понимал, что противник слишком силен, чтобы полностью подчиниться его воле.

Промышленному классу было на руку жесткое подавление социализма и профсоюзов со стороны Муссолини, но Джованни, даже подстроившись под его режим, относился к нему крайне настороженно.

– «Фиат» по определению на стороне правительства, – заявил он в 1930-х годах, таким образом цинично признав, что готов закрыть глаза на методы диктатуры, если с его конвейеров продолжат выходить легковые автомобили, грузовики, оружие и двигатели. Позднее, в 1986 году, когда «Фиат» достигнет вершины своего могущества, его внук и наследник Джанни в одном из своих телевизионных интервью с Энцо Бьяджи повторит эти слова. Фраза стала крылатой: люди попросту забыли о том, что своими корнями она уходит в эпоху фашизма.

## Глава 5. Спорт как стиль жизни

К 1927 году Джованни наконец удалось полностью взять в свои руки контроль над «Фиатом». Благодаря прибыли, полученной за годы войны, грамотному вложению средств и упорному труду он сделался головокружительно богат. А чтобы закрепить контрольный пакет акций за семьей, он учредил холдинг «ИФИ»[4]. Помимо «Фиата», средства холдинга были вложены в порядка тридцати компаний из самых разных отраслей: добыча полезных ископаемых, механическая и химическая промышленность, страхование, аэронавтика и судоходство. Ему же принадлежали туринская газета «Ла Стампа» и футбольный клуб «Ювентус», а также здания в Нью-Йорке и хлопковая плантация в Египте. Вертикально интегрированный цикл «Фиата» обеспечивался за счет сырья, добываемого в собственных шахтах и производимого в собственных стекольных мастерских и на сталелитейных предприятиях. Его влияние проникало едва ли не во все аспекты повседневной итальянской жизни. Стоимость активов «ИФИ» составляла полмиллиарда лир.

Акционерами «ИФИ» стали Джованни, Эдоардо и Тина, а кроме того, два символических пакета акций принадлежали двум другим крупнейшим деловым династиям страны: производителям шин Пирелли и семье Борлетти, учредившей текстильную группу компаний «Сниа» и сеть универмагов «Ринашенте». В обоих случаях «ИФИ» выступал в качестве инвестора.

Несомненно, именно «ИФИ» – один из секретов долголетия династии. Доходы от диверсифицированных инвестиций и широкий экономический охват позволили семье основательно укрепить свои позиции в таких сферах, как розничная торговля, туризм, спорт и развлечения. Еще одним фактором адаптивности семьи является грамотный подбор управляющих. Спустя год после учреждения «ИФИ» Джованни назначил на пост генерального директора «Фиата» восходящую звезду Витторио Валлетта. Невысокий, коренастый, энергичный Валлетта, обожавший верховую езду, уже тогда зарекомендовал себя как успешный бухгалтер, чей опыт весьма пригодился Джованни в судебном процессе, а затем – и в ходе разборок с руководством в 1920 году. В «Фиат» он пришел в 1921-м. Опыт работы Валлетты в производственном управлении предприятий уровня «Форд» оказался особенно полезен Джованни после поглощения сталелитейных заводов и железнодорожной компании «Группо Пьемонтезе». Роль его в компании постепенно росла и наконец во время Второй мировой войны и послевоенные годы стала решающей.

* * *

Тине не довелось увидеть рост своего состояния. 21 мая 1928 года семью постигло несчастье: в возрасте 38 лет она умерла из-за оторвавшегося тромба, произведя на свет сына Эмануэле. Семья была убита горем. Остались сиротами пятеро детей, старшей из которых, Кларе, едва исполнилось пятнадцать. Спустя два дня тысячи туринцев из всех слоев общества поспешили на ее похороны в особняк Нази на Виа Принчипе Амедео, так что полиции пришлось оцепить участок: толпа мешала проезду машин. Из уважения у стен особняка скорбящие хранили почти полное молчание, написала «Ла Стампа».

Тину похоронили, как и подобает хоронить дочь одного из крупнейших промышленников Италии. В катафалке, по ее собственной просьбе, были лишь цветочные венки от отца, матери, мужа и детей. Во главе кортежа шли молодые люди в униформе, за ними – ассоциация работников «Фиата», бригады пожарных с заводов «Фиата» и представители школьных групп Турина и Виллар Перозы. Джованни, Клара, Эдоардо, муж Тины Карло и их пятеро детей шли за катафалком в сопровождении членов городского правительства и представителя королевской семьи Италии. За ними следовала огромная толпа, в которой работники «Фиата» смешивались с военными и правительственными чиновниками, сотрудниками редакции «Ла Стампы», «патрицианскими семьями Турина и скромными жителями сельских деревень», сообщала газета.

Джованни взял на себя воспитание и обучение пятерых детей своего зятя Карло, даже сам подобрал им няню, хотя никогда не добивался судебного решения об учреждении опеки над ними. В семье поговаривали, что Джованни винил Карло в смерти дочери, корил за то, что позволил ей забеременеть в относительно позднем возрасте, на тридцать девятом году жизни, что стало причиной ее смерти после родов. К тому же, хоть Карло и получал доход от сдачи в аренду своей недвижимости и от своего наследства, рассчитывать на то, что он будет содержать детей так, как они привыкли, не приходилось. Поговаривали и о том, что Джованни не одобрил решения овдовевшего Карло начать новые отношения. Карло по-прежнему жил в Турине, в семейном особняке на Виа Принчипе, в комфортабельных апартаментах с собственным кабинетом, гостиной и столовой, украшенной предметами старины XVII и XVIII веков и портретом Тины в гостиной. В спальне его висели портреты дочерей – Клары и Лауры. Детей воспитывала няня, выбранная Джованни.

Все внуки Джованни родились на заре «фашистской эпохи». Семья не скрывает того, что некоторые их детские воспоминания связаны с соблюдением социальных обычаев того времени, например, для публичных мероприятий их одевали в фашистскую форму. Это роднило их с миллионами других итальянских семей по всему полуострову.

1 января 1926 года сын Джованни Эдоардо вступил в национальную фашистскую партию и время от времени надевал черную партийную униформу. Он был ее горячим сторонником и даже в конце 1924 года, когда общество кипело от возмущения в связи с убийством социалиста Джакомо Маттеотти, продолжал финансово поддерживать туринское отделение фашистской партии.

«В конце года, когда в баках у нас не осталось ни капли бензина, а в карманах – ни гроша, мы пришли к Эдоардо, – писал Анджело Аппиотти в финансируемом «Фиатом» журнале «Бьянко э Россо»[5] 31 июля 1935 года. – Он встретил нас тепло, как братьев. Он знал, что нам нужно, и дал нам все, о чем мы просили, и так долго говорил с нами о Муссолини, что навсегда остался в наших сердцах».

Даже и в своем отношении к фашизму он был совсем непохож на отца: сам Джованни нехотя вступил в партию лишь 1932-м. Для Эдоардо же высокопоставленные фашисты были привычным кругом общения. Помимо кронпринца Умберто Вирджиния и Эдоардо поддерживали близкие отношения со старшей дочерью Бенито Муссолини Эддой Чиано и ее мужем, министром иностранных дел Галеаццо Чиано, еще одной гламурной парой того времени. Эдоардо снискал такое уважение партии, что был назначен заместителем председателя Провинциального экономического совета, учрежденного фашистской властью органа, объединявшего ассоциации деловой и сельскохозяйственной сферы. Отчасти в этом состояла корпоративистская перестройка экономики Италии новым правительством.

Однако из-за любви к вечеринкам статус Эдоардо как восходящей звезды оказался под угрозой. Об этом свидетельствуют записи тайной полиции, ОВРА[6]. Эта предтеча гитлеровского гестапо имела разветвленную сеть осведомителей, а телефон в туринском особняке Эдоардо и Вирджинии прослушивался. В ту эпоху браки между представителями высшего класса были важны по династическим причинам – для передачи богатства, – и от партнеров даже не требовалось хранить верность, лишь вести себя благоразумно. Личная жизнь Вирджинии и Эдоардо была предметом злобных сплетен. Вирджиния, по слухам, имела несколько любовных связей и получила прозвище Мессалина. Тем же занимался и Эдоардо, который пошел еще дальше и начал преследовать свою невестку Кэй во время атлантического круиза из Италии в Нью-Йорк, еще до ее свадьбы с Раньери, но получил отказ.

«Отец его твердо решил, что у его единственного сына будут все привилегии, – и так и вышло, – писала Кэй. – Брак с Вирджинией открыл ему двери в общество, и он спал с любой понравившейся ему женщиной и вел себя как истинный миллионер».

Ситуация приняла критический оборот в 1929 году, когда Вирджиния посетовала на поведение мужа в телефонном разговоре с другом семьи, бизнесменом и бывшим президентом футбольного клуба «Турин» графом Энрико Мароне-Чинзано. «Не знаю, что делать с этим человеком».

Она поделилась с графом своими опасениями в связи с тем, что Эдоардо, возможно, придется отказаться от должности вице-президента совета. «Если бы Эдоардо знал, чем это может обернуться, он пожертвовал бы ночью утех. Ведь достаточно одной из горничных проговориться! У этих людей повсюду шпионы! Хотя в отеле все знали о том, что происходит».

Эдоардо, по словам Вирджинии, «достиг дна», и она подумывала о том, чтобы «обратиться за помощью к нашему другу с Пьяцца Кастелло». Насчет шпионов она не ошиблась – только это были не горничные, а гораздо хуже: ОВРА. Под «другом с Пьяцца Кастелло» она могла иметь в виду кронпринца Умберто, что, скорее всего, привлекло пристальное внимание прослушивавшего. Агенту было тут же приказано разузнать о том, что говорят о «ночи утех» наследника «Фиата», которая, по слухам, прошла в элитном горнолыжном курорте Санкт-Мориц в Швейцарских Альпах.

«Эдоардо Аньелли прибыл в январе и снял апартаменты в вилле отеля «Сувретта» вместе с женой и детьми, а также номер в отеле «Палас», – сообщалось в отчете ОВРА за 12 марта. Веселая компания устроила себе не одну «ночь утех», а целый их марафон. Каждую ночь Эдоардо и его друзья-аристократы отправлялись в бар отеля, где пили, танцевали и играли в покер на огромные суммы денег до 5 утра.

«Адвокат Аньелли, – продолжал автор отчета, – тратил большие суммы денег и вел себя с подчеркнутой экстравагантностью и галантностью, вызвав зависть у некоторых представителей высокородных и богатых постояльцев отеля, среди которых должен был вскоре оказаться Его Королевское Высочество [наследный принц Умберто]».

Когда кронпринц прибыл, Эдоардо устроил в его честь гала-ужин в отдельном кабинете, пригласив герцога Сангро Неаполитанского, итальянского бобслеиста Итало Казини, герцога и герцогиню Бурбон ди Парма, графа и графиню дель Торсо ди Удине, а также других чиновников и промышленников, отдыхавших в отеле. Эдоардо и герцог Сангро заплатили за ужин. Отдых обошелся недешево: за одну ночь Эдоардо проиграл в баккара 17 000 французских франков американскому гостю по имени Уинстон Лайл-Самуэль, который на следующий день погиб в аварии на бобслее.

Вечеринки ненадолго прекратились, когда в отель прибыл наследный принц Умберто, но стоило ему уехать – тут же возобновились. И вот уже появился новый отчет полиции о полуночном веселье Эдоардо «в компании друзей, женщин легкого поведения и с большим количеством алкоголя», – пишет Джиджи Монкальво в своей книге «Тайны Аньелли» (Agnelli Segreti).

Шпионам ОВРА не удалось установить факт инцидента, о котором говорила Вирджиния. «Все нарушающие общественный порядок действия совершались в баре или на прилегающей территории, всегда после 2 ночи – то есть между танцами и оживленной беседой, сопровождавшимися разнузданным поведением оставшихся женщин, – когда начинался разврат… При этом все вели себя примерно одинаково, отчего нельзя с точностью сказать, какие именно непотребства совершались самим Аньелли, а какие – другими присутствовавшими».

Как бы то ни было, поведение Эдоардо вызвало немалую озабоченность и дважды становилось предметом обсуждения на семейном совете. В этот совет, организованный Джованни, входила княгиня Джейн и еще несколько членов ее семьи. Знала о нем и ОВРА, о чем свидетельствует ее отчет от 27 января 1931 года: «Все в Турине знают о том, что в доме Аньелли время от времени собирается семейный совет, на котором присутствует [друг семьи граф Энрико] Чинзано и княгиня [Джейн] Сан-Фаустино. Они обсуждают серьезные происшествия, в которых замешан сын Аньелли. Возникает справедливый вопрос, может ли человек, вокруг которого не утихают сплетни и слухи, быть вице-председателем Провинциального экономического совета».

То, что старшие члены семьи будут озабочены ситуацией, было неизбежно. Речь шла не только о защите чести и здоровья Эдоардо, но и о будущем семейного предприятия. Ведь Эдоардо готовили к тому, чтобы в конечном итоге сменить Джованни на посту председателя совета директоров «Фиата»; он занимал должность вице-председателя совета директоров автопроизводителя, а также возглавлял принадлежащую семье газету «Ла Стампа» и завод по производству шарикоподшипников «РИВ»[7] в Виллар Перозе. Отец его не изъявлял ни малейшего желания отойти от дел, а влияние Витторио Валлетты росло, поэтому Эдоардо наверняка было скучно, он был недоволен сложившейся ситуацией и тянулся к чувственным удовольствиям, чтобы удовлетворить жажду острых ощущений. Но в один прекрасный момент все сомнительные развлечения были забыты, и Эдоардо сфокусировался на двух важных проектах, где продемонстрировал подлинный талант и деловое чутье: продвижении футбольного клуба «Ювентус» и создании нового горнолыжного курорта, который мог бы составить достойную конкуренцию Санкт-Морицу и Кортине.

На протяжении всей своей жизни Эдоардо был страстным любителем всевозможных видов спорта. Он мастерски водил машину, занимал пост почетного президента спортивного подразделения «Фиата», а в 1932 году стал соучредителем Туринского клуба верховой езды. Но в историю он вошел как человек, построивший «Ювентус». Президентом клуба он стал 28 июля 1923 года, что положило начало многолетнему роману между семьей, клубом и нацией, а также стало одним из главных факторов известности и узнаваемости династии Аньелли. Эдоардо не просто руководил клубом, но и превратил его в 1930-х годах в настоящую машину по завоеванию международных наград, когда футбол стал не только популярным видом спорта, но и прибыльным бизнесом. Семья Аньелли в той или иной степени принимает участие в жизни клуба вплоть до наших дней, что само по себе редкость в мире спорта и, вне всякого сомнения, одна из причин исключительной успешности команды.

Футбольный клуб «Ювентус» зародился в 1897 году, на скамейке на Корсо Ре Умберто у кафе «Платти», когда несколько учащихся располагавшегося неподалеку лицея имени Массимо Д’Адзельо, увидев игру в парке Валентино и на площади Пьяцца д’Арми, решили создать свою собственную команду. Первая штаб-квартира клуба располагалась на конюшне, а первый кожаный мяч сшил местный сапожник. Они играли на открытом поле парка Читтаделла, огороженном веревкой, стопкой сложив с краю учебники и школьную форму. Прохожие наблюдали за ними с ироничными улыбками или просто считали сумасшедшими. Первой их униформой были простые белые футболки и черные брюки.

Первые футбольные матчи на рубеже веков в Италии сильно отличались от того, что мы видим сейчас. Все игроки, конечно же, были любителями, и не было ни менеджеров, ни судей, ни тренеров, ни стадионов с душами и раздевалками, а между игроками нередко случались драки. Большую часть экипировки привозили из Англии, где зародилась эта игра. Фанаты нередко выбегали на поле, а играли в основном по воскресеньям, потому что по субботам большинство людей работали.

Первый футбольный чемпионат Италии состоялся в Турине в 1898 году, когда учрежденная всего за три месяца до этого Итальянская футбольная федерация вывела на турнир четыре команды, три из которых были туринские. Любопытно, что муж Тины Карло Нази играл за «Туринский футбольный клуб» в первом матче чемпионата, в котором победил фаворит итальянского футбола эпохи его зарождения – футбольный клуб «Генуя».

К тому времени, как президентом «Ювентуса» стал Эдоардо Аньелли, клуб уже имел свой собственный стадион на Корсо Марсилья, на южной окраине города. Он был совсем не похож на современные стадионы. Окруженный оградой и мощенный бетоном, с одной стороны он имел крытую трибуну длиной 60 метров вровень с полем, а с другой располагалась изогнутая открытая зона с местами для болельщиков. За обоими воротами места предусмотрены не были. Чтобы финансировать строительство стадиона, менеджеры клуба в 1921 году учредили компанию под названием «Общество спортивных зрелищ» (Societa Spettacoli Sportivi). Акционерами общества стали практически все представители местной деловой и профессиональной элиты.

Новая эра «Ювентуса» – и превращение футбола из развлечения в бизнес – началась 22 октября 1922 года, когда состоялся первый матч на стадионе «Ювентуса», в честь которого о ворота была разбита бутылка шампанского. «Ювентус» одержал победу над «Моденой» со счетом 4:0. Никто не удивился, что спустя девять месяцев Эдоардо Аньелли назначили президентом. Клубу нужен был менеджер, который возглавит его в период трансформации и обеспечит окупаемость вложений в новый стадион – и Эдоардо с этой точки зрения был идеальной кандидатурой. И еще нужен был кто-то с толстым кошельком, потому что для завершения трансформации одних членских взносов было недостаточно. Так, Пьеро Пирелли был президентом футбольного клуба «Милан» с 1909 по 1928 год, и именно на его средства был построен стадион «Сан-Сиро», а сенатор Борлетти в 1926 году приобрел «Интер». Спустя год после того, как Эдоардо стал президентом «Юве», друг семьи и производитель алкогольных напитков Этторе Мороне Чинзано встал во главе основного конкурента «Ювентуса» – футбольного клуба «Турин».

С точки зрения Джованни и Эдоардо, вложение средств в «Ювентус» было еще одним способом инвестировать часть прибыли, заработанной в годы Первой мировой войны. Кроме того, незадолго до этого семья приобрела акции страховой компании «САИ»[8], а также роскошные магазины «Ринашенте», созданные по образу парижской «Галери Лафайет».

Новые стадионы были важны, но для того, чтобы футбол стал бизнесом, способным вырасти в гиганта современной индустрии развлечений, ему необходимо было избавиться от репутации любительской забавы. Это случилось в 1926 году, когда правительственный орган, ведавший делами спорта, разрешил привлекать профессиональных игроков и их трансферы между командами. В тот же год Эдоардо нанял первого профессионального тренера клуба, венгра Джено Кароли, который познакомил Италию с новым методом игры, требовавшим высокого уровня технического мастерства. «Ювентус» больше не был кучкой школьников, гоняющих мяч по полю. Команда начала свое триумфальное восхождение. Футбол постепенно становился похож на тот вид спорта, каким мы его знаем. Так, например, в 1925 году фанаты «Ювентуса» организовывали поездки на автомобиле или поезде в Болонью и Верчелли, чтобы посмотреть матчи команды.

Благодаря лидерским качествам Эдоардо, а также его стилю и деньгам «Ювентус» постепенно становился лучшей футбольной командой. Прежде игроки могли быть профессионалами, но не иностранцами. Эдоардо нашел хитроумный способ обойти это правило: он стал приобретать игроков, которые родились в Аргентине в семьях итальянских эмигрантов. Так он переманил из Аргентины в Турин Раймондо Орси на сезон-1928/29, посулив тому бонус 100 000 лир, зарплату 8000 лир, «Фиат 509» и квартиру.

С 1931 по 1935 год «Ювентус» выиграл в пяти чемпионатах подряд. Ни одна команда не побила этот рекорд – до тех пор, пока сам «Ювентус» не одержал девять побед кряду, с 2011 по 2020 год. Идентичность команды теперь была неразрывно связана с именем семьи Аньелли и «Фиатом». В 1931 году команда впервые сыграла матч против «Верчелли» в Виллар Перозе, на котором присутствовали члены семьи Аньелли и работники завода «РИВ». С тех пор эти матчи превратились в ежегодную традицию.

Своим успехом «Ювентус» обязан новому мощному инструменту коммуникаций: радио. До сих пор фанаты команды взахлеб читали многочисленные газеты о спорте или ездили по городам вслед за своей командой, чтобы вживую посмотреть игру. За пять лет, в течение которых «Ювентус» одержал серию побед в чемпионатах, число абонентов радио выросло с 242 000 в 1931 году до 1 миллиона в 1938-м.

Для маленького сына Эдоардо Джанни поездка с отцом на стадион, где шла игра «Ювентуса» или тренировка игроков, способствовала укреплению отношений между ними. Любовь к команде и любовь к отцу стали для мальчика синонимами. Впервые Эдоардо взял Джанни на стадион, когда ему было всего четыре года, в 1925 году. Собравшееся на тренировочной площадке руководство команды с восторгом наблюдало, как Эдоардо выводит маленького сына из своего «Фиата».

«Отца я запомнил большим, важным человеком, – вспоминал Джанни в интервью писателю Марио Пеннаккья. – Когда он впервые взял меня с собой на матч «Ювентуса», я был еще совсем ребенком. На поле был игрок по имени [Ференц] Хирцер, венгр, которого отец только что купил. Он был невероятно быстрым, и все руководство команды пришло посмотреть на его игру. В качестве проверки они велели ему пробежать поле из конца в конец – и он пулей рванул вперед».

Эдоардо провел на поле освещение, чтобы команда могла тренироваться и по ночам, и внедрил дисциплину, которую привил ему отец и к которой он сам привык за время обучения в Военной академии Модены. Эдоардо и Вирджиния дали «Ювентусу» не просто деньги и собственные управленческие навыки – но особый стиль, шик и социальные связи. Теперь игроки должны были носить галстук в свободное от игры и тренировок время. Наследный принц Умберто и принцесса Мари-Жозе сделались страстными поклонниками футбола и 19 марта 1930 года даже посетили матч против миланской команды «Амброзиано».

В качестве ответной любезности супруги Аньелли устроили венценосной чете роскошный ужин в вилле Аньелли на Корсо Оппорто. Ему предшествовали масштабные приготовления. Перед приходом гостей дворецкий обошел комнату за комнатой с горящими углями, политыми ароматными маслами, чтобы напитать ими шторы и гобелены. В обеденной зале накрыли стол скатертью с великолепной вышивкой и кружевом, сервировали хрусталем и тонким фарфором, украсили крошечными букетиками роз. В углу залы стояла горничная с горячим утюгом в ожидании, пока закончит свою работу флорист, чтобы тут же разгладить складки на салфетках. Когда все было готово, в холле выстроились дети, чтобы приветствовать чету. Двери распахнул дворецкий в темно-синей ливрее, и вошел наследный принц Умберто – высокий, стройный, ослепительный в своем мундире. Мари-Жозе была высокой блондинкой, на голове ее ярко сверкала диадема.

По случаю победы команды в июне 1932 года в туринском парке Валентино был устроен праздник с 350 гостями, среди которых были видные политические деятели и спортсмены. Была там и Вирджиния с двумя собаками – черной и белой, в цветах формы «Ювентуса». Когда же годом позже вечеринка повторилась, Эдоардо попросил мужчин прийти в смокингах, а дам – в вечерних платьях.

* * *

Окрыленные успехом «Ювентуса», Эдоардо и Вирджиния взялись за новый проект: лыжный курорт Сестриере, где Эдоардо даже участвовал в проектировании подъемника и лыжных трасс. Их целью было составить конкуренцию Санкт-Морицу и Кортине, куда традиционно ездила элита, увлеченная этим новомодным зимним видом спорта.

Как и в случае с гонками и футболом, семья Аньелли занялась развитием лыжной моды, когда лыжи еще только набирали популярность как вид спорта. И так же как гонки и футбол, лыжный спорт в те годы разительно отличался от того, что мы видим сейчас. Не было ни толпы у подъемников, ни относительно удобного снаряжения, используемого в наши дни на лыжных базах. На протяжении тысячи лет в Европе и в Китае были в ходу примитивные лыжи, а в скандинавских странах, России, Польше и Финляндии лыжи даже использовались во время военных действий начиная с XV века. Лишь после того, как норвежец по имени Сондре Норхейм в 1868 году разработал лыжи «Телемарк», которые легче было контролировать на поворотах, лыжи стали популярным видом спорта.

Во время своей поездки в Норвегию в 1928 году Джованни Аньелли зачарованно наблюдал за норвежцами, стремительно спускавшимися на лыжах со Скандинавских гор. Да и как тут остаться равнодушным? Ведь он вырос у подножия Итальянских Альп, но до тех пор, пока не появились подъемники и бугели, всем, кто катался на лыжах в Альпах, приходилось подниматься в горы пешком. Именно Джованни пришла в голову идея создания горнолыжного курорта. Случилось это, когда однажды он сидел в Виллар Перозе и любовался снежными вершинами. «Почему мои внуки ездят кататься на лыжах в Швейцарию и Кортину, когда здесь у нас есть свои горы?» – подумал он.

Первым делом он учредил лыжный «Кубок Аньелли», приз, которым награждались победители соревнований 1929 года в Колле Сестриере. В этом масштабном мероприятии принимали участие 3000 лыжников со всего Пьемонта, объединенные в 18 команд. Среди них был даже кронпринц Умберто, а Эдоардо и Вирджиния наблюдали за соревнованиями вместе с другими важными гостями и аристократами. Эдоардо лично вручил кубок команде-победительнице из Бардонеккьи.

И хотя к созданию курорта Джованни подтолкнуло желание завлечь туда молодых членов своей семьи и патриотическое стремление сделать Италию новым направлением для любителей горнолыжного спорта, неудивительно, что при своей любви к технологиям он решил создать самый современный курорт с первым в Италии моторизованным подъемником. Этот проект он передал Эдоардо. Весной 1929 года Эдоардо пригласил туринского инженера Витторио Бонаде Боттино на обед в Виллар Перозу, где молодой наследник и его жена изложили ему свои планы. После обеда инженер вместе с Вирджинией отправились на ее двухместном «Фиате» за 100 километров к западу от Турина «на большой скорости до места, расположенного недалеко от итало-французской границы, не без нескольких заносов на поворотах, на которые бесстрашная Вирджиния, управлявшая автомобилем, реагировала веселым смехом», вспоминал Бонаде.

Правда, он не упомянул, что место это на высоте 2035 метров было лишь небольшим клочком земли, где летом паслась парочка коров. Единственными строениями на нем были каменная часовня; обелиск, установленный к столетию открытия Наполеоном Бонапартом в 1814 году перехода Колле Сестриере, соединяющего долины Суза и Чизоне; несколько заброшенных шале и двадцатикомнатный летний гостевой дом для пеших туристов. Дороги не было. Создание горнолыжного курорта с нуля в абсолютной глуши было бы тяжелейшей задачей с точки зрения логистики. Приобретя этот клочок земли за гроши, Джованни собирался превратить его в горнолыжный курорт за счет одной лишь силы воли и существенных финансовых вложений. Его энергии должны были соответствовать современные линии новаторской архитектуры, которой надлежало преобразить этот участок, в свою очередь отражающий энтузиазм первооткрывателей нового вида спорта в Италии. И благодаря безграничной целеустремленности и уверенности в себе он это сделает.

Начало проекту было положено на встрече Бонаде, Джованни и Эдоардо. Они изучили ряд карт, и Эдоардо наметил маршрут трехкилометрового подъемника, который должен был достичь вершины Сизес, где планировалось построить два отеля. Бонаде испытал канатные дороги, прототипы которых были выполнены на заводе «РИВ» – одними из первых в Италии.

Где-то за кадром члены семьи то и дело тайком подглядывали за работой. Вскоре проект вызвал раскол в семье, и это стало одной из редких возможностей составить представление о расстановке сил в ней.

В 1931 году начали прокладывать кабели.

«Вскоре в Пьемонте, всего в паре часов на поезде от Турина, появится собственный горнолыжный курорт, которому позавидуют Франция и Германия», – написала 4 ноября 1931 года «Ла Стампа».

Джованни задумал Сестриере для своей семьи, но также и для рабочих. Финансовый кризис 1929 года стал тяжелым ударом для мировой экономики, не обойдя стороной и Италию. Новая власть заменила прежние профсоюзы фашистскими, работникам «Фиата» урезали оплату труда и сократили рабочий день. Должно быть, работая над проектом ультрасовременного горнолыжного комплекса, Джованни помнил и об этом.

И совсем не случайностью было то, что в условиях экономического кризиса на свет появился проект «Фиата» по запуску массового производства сверхдешевого автомобиля, первой в Европе «народной» машины – за два года до выпуска гитлеровского «Фольксвагена». Член парламента при фашистском правительстве и лидер профсоюза Эдоардо Малусарди предложил «Фиату» «решить возникшие на фоне кризиса промышленные проблемы посредством создания малолитражного, «компактного» автомобиля». Так появился маленький «Фиат 508 Балилла», который 9 апреля 1932 года представили Муссолини в его римской резиденции вилле Торлония. Он стоил 10 800 лир и был задуман как надежный и простой в обслуживании автомобиль, который могли бы купить в рассрочку представители среднего класса. Учитывая, что средняя зарплата рабочего в Италии составляла 300 лир в месяц, даже такая недорогая машина многим была не по карману. Аньелли удалось убедить Муссолини ввести налоговые льготы, чтобы сделать ее более доступной.

К моменту наступления финансового кризиса «Фиат» превратился в самый настоящий «город в городе», самостоятельно организовывавший досуг для своих работников. В 1934 году в специальных клубах «dopolavoro»[9] состояло более 30 000 человек. Были у «Фиата» и собственные бойскауты – «Отряд исследователей «Фиат», учрежденный в 1924 году. Кризис кризисом, а семья Аньелли все же была достаточно богата, чтобы раскошелиться и построить горнолыжный курорт с нуля.

Джованни задумал открыть в Сестриере бюджетное общежитие для работников «Фиата», чтобы те могли выбираться в горы на выходные. Он поделился идеей с Бонаде в Санкт-Морице, куда приехал вместе со своей женой Кларой. Та тепло приветствовала архитектора, но дала понять, что не станет вмешиваться в обсуждение проекта и процесс принятия решений: она знала, что Джованни не одобряет, когда женщины принимают участие в деловых переговорах.

А вот Эдоардо и Вирджиния представляли Сестриере как роскошный курорт с отелем «Принчипи ди Пьемонте»[10], названным так в честь принца Умберто, курорт, который мог бы конкурировать с Санкт-Морицем и стать модным местом отдыха для их богатых друзей. Вирджинию поддержало и ее окружение – мать, брат Раньери и друзья принца Умберто. Сама она была полна решимости добиться своего и начала подталкивать к этому Джованни, но тот после открытия подъемника в январе 1932 года проигнорировал ее просьбы и отдал приказ Бонаде приступить к более быстрому и экономичному решению проблемы с размещением гостей.

Бонаде стал думать, с какой стороны подойти к реализации проекта такого большого здания с инженерной точки зрения, ведь велик был риск, что на свет появится гигантская коробка и большая часть постояльцев попросту не сможет любоваться видом гор. И он нашел грамотное решение: высокая и узкая цилиндрическая башня с винтовым пандусом, ведущим к комнатам внутри, подобная той, что он создал для фабрики Линготто. Джованни с энтузиазмом одобрил проект, и работа началась с бешеной скоростью. «Спорим на 500 лир, что мы не успеем открыться к началу горнолыжного сезона в декабре», – сказал Джованни Бонаде.

5 декабря 1932 года, когда отель «Торре» был готов, Джованни отдал Бонаде проигранные деньги. Вирджиния и Эдоардо также приложили немало усилий, организовав по случаю открытия отеля вечеринку для ВИП-персон из США, Испании, Англии, Франции и Аргентины. Никогда еще в этом месте не было ничего подобного. Подъемник на Монте-Сисез переливался огнями, а цилиндрическая башня отеля «Торре» была словно маяк на фоне ослепительно-белого снега. Здание это представило широким массам архитектурные новшества и ежедневно могло обслужить 200 лыжников по цене 10 лир в день. Бонаде спроектировал похожую башню и для открывшегося в 1933 году пляжного лагеря «Фиата» для детей рабочих в тосканской Марина-ди-Масса.

Между тем на протяжении всего лыжного Сезона-1932/33 Вирджиния и Эдоардо продолжали лоббировать строительство роскошного отеля. Проект уже отставал от графика, поскольку его авторы никак не могли договориться ни между собой, ни с Вирджинией.

С течением времени Джованни пришлось принимать все более активное участие в этом проекте. Помимо задержки, существовала и другая проблема: его не устраивал контраст между модернистским функционализмом отеля «Торре», построенного для лыжников любого достатка, и задуманным для элиты роскошным отелем «Принчипи ди Пьемонте». Он приказал построить еще один отель в форме башни под названием «Дуки д’Аоста»[11], ориентированный на средний класс. На фоне этого еще очевиднее стало различие между Джованни и его сыном: первый в молодости был обделен вниманием аристократов и всецело отдался созданию «Фиата»; второй с рождения видел лишь богатство и привилегии, был вхож в аристократические круги – те самые, которые когда-то отвергли Джованни.

Джованни добился своего, и в 1933 году открылся отель «Дуки д’Аоста» – вторая башня, созданная по проекту Бонаде, с вертолетной площадкой на крыше, чтобы можно было летать из Турина покататься на лыжах. Прямо от отеля к горным вершинам лыжников быстро и легко доставлял подъемник. Это было воплощение технологических инноваций, продуманного функционализма и массовой привлекательности, за которые выступала семья Аньелли. В 1934 году Сестриере официально получил статус города, а к середине 1930-х семья расширила свое влияние за счет новых сфер бизнеса, укрепивших их позиции в обществе. Помимо транспортной сферы, Аньелли построили город и лыжный курорт, владели собственной футбольной командой и газетой.

Достроенный в 1936 году отель «Принчипи ди Пьемонте» стал излюбленным местом отдыха Вирджинии и Эдоардо. Его элегантное лобби, обитое деревянными панелями, притягивало к себе их гламурное окружение – художников, архитекторов, летчиков, представителей интеллигенции и аристократии, которые собирались выпить, поиграть в карты и просто повеселиться до утра.

Мечта Джованни создать место, где его семья собиралась бы вместе зимой покататься на лыжах, осуществилась лишь частично. Двоим его детям в силу трагических обстоятельств не суждено было насладиться новым видом досуга. Из 12 его внуков Джанни по-прежнему отдавал предпочтение Санкт-Морицу. А вот дети и внуки Тины впоследствии стали все чаще выбираться в Сестриере, сделав его важным лыжным курортом и площадкой для гольфа. В 1948 году старший его внук Джованни Нази стал мэром города Сестриере, тогда как остальная семья Нази отдыхала зимой в «Принчипи ди Пьемонте». В 1982 году Тициана Нази была назначена президентом «Сочиета дельи Импьянти Сестриере СпА»[12] и занимала этот пост до продажи компании в 2006 году.

## Глава 6. Гибель наследника

Строительство виллы Аньелли в Форте-дей-Марми ознаменовало начало превращения небольшого приморского городка в Тоскане в эксклюзивный курорт, каким мы видим его сейчас. В XXI веке на этом отрезке тосканского побережья расположились роскошные курорты и виллы, а летом его улочки с дизайнерскими бутиками заполняются «Ауди», «БМВ», «Феррари» и «Мазерати». Во времена Вирджинии и Эдоардо городок был окружен густым сосновым бором, граничащим с широкой косой песчаного пляжа, с видом на Апуанские Альпы. Во всем мире это место прославилось благодаря добываемому в горах белому каррарскому мрамору, из которого Микеланджело создавал свои шедевры.

В XVIII веке Форте-дей-Марми был просто крепостью из красного кирпича, построенной по приказу великого герцога Пьетро Леопольдо, будущего правителя Священной Римской империи Леопольда II, который намеревался защитить побережье от пиратов. Позже, в XIX столетии, деревянный док стал местом назначения мраморных глыб, которые на волах тащили из каменоломен, прежде чем отправить на пристань для отгрузки. Утопающее в зелени побережье было самым настоящим раем для любителей природы, совсем не похожим на соседний Вьяреджо с его помпезными отелями, построенными по образу курортов Французской Ривьеры. В Форте-дей-Марми отдыхающие могли любоваться видом Альп, купаясь в прозрачных лазурных водах Лигурийского моря. Выбор живописного городка для летнего отдыха стал очередной демонстрацией неординарного вкуса и стиля семьи Аньелли и их превосходства над другими промышленниками, делавшими свой выбор в пользу более гламурных локаций.

Летняя вилла Вирджинии и Эдоардо была окружена огромным садом и оформлена в непринужденной эклектичной манере: керамическая плитка светлых тонов, изготовленная на Амальфитанском побережье близ Сорренто, нежные ткани с цветочным мотивом от модной лондонской фирмы «Артур Сандерсон и сыновья». Дети играли на пляже, а Вирджиния присматривала за ними, завернувшись в отрез африканской ткани, служивший ей парео. Сама вилла была обставлена просто, а гости даже спали на чиненых простынях. Однако при всей бережливости существовал один факт, безошибочно свидетельствовавший о влиятельности семьи: дом этот был единственным на побережье, протянувшемся на 32 километра от Марина-ди-Масса до Виареджо, где под дорогой был проложен туннель, напрямую соединявший сад с пляжем.

«Когда семья построила этот дом, вдоль побережья еще не была проложена дорога, – рассказывает Леарко Мелегари, директор отеля «Августус», бывшей виллы Аньелли. – А когда дорога появилась, они захотели построить тоннель – и были единственными, кто смог это сделать».

Дочь Вирджинии и Эдоардо Сюзанна вспоминает в своих мемуарах безмятежные летние каникулы на вилле Аньелли: «Мы остановились посмотреть, как рыбаки на берегу тянут свои сети из моря. Вот появились сети. Еще прежде, чем они показались из воды, слышно было, как они колышутся на волнах и дышат, полные рыбы: медузы, морские языки, красноперки, каракатицы, а иногда и морские звезды. Я была очарована этим сиянием, запахом, этой красотой. Отец как-то попросил рыбака привезти к нам домой самую мелкую рыбешку, чтобы поесть ее жареной на завтрак».

Но как бы сильно Аньелли ни стремились к простой жизни на летних каникулах, вилла Аньелли мало-помалу начала приобретать репутацию места, где собиралась гламурная элита. На частном пляже установили две огромные, обтянутые полотном крытые кабины: одну для взрослых, другую для детей, нянь и гувернанток. Шатер Вирджинии и Эдоардо был украшен низкими кожаными топчанами в стиле «Арабских ночей», вспоминал в своих мемуарах друг семьи модельер Олег Кассини. Впоследствии он одевал Жаклин Кеннеди, когда та была первой леди Соединенных Штатов. И он был не единственным перспективным дизайнером, с кем общались Аньелли. Одним из постоянных гостей виллы стал флорентийский аристократ Эмилио Пуччи, прославившийся после Второй мировой войны как дизайнер шелковых блузок ярких оттенков. И быть может, именно в Форте-дей-Марми Вирджиния и Эдоардо познакомились с министром иностранных дел Галеаццо Чиано и его женой Эддой Муссолини, дочерью Бенито, поскольку их поместье располагалось в соседнем Ливорно.

Но больше всего семейство Аньелли любило скорость и технологии, самолеты, машины, а у Джованни даже был личный пилот, и летом зрелище приземляющегося близ виллы Аньелли самолета было совсем не редкостью.

В воскресенье 14 июля 1935 года Эдоардо и его дети Джанни и Сюзанна обедали в своем пляжном шатре, когда гидросамолет, низко пролетев над ними, опустился на воду неподалеку от берега. К ним, воодушевленно размахивая руками, шел пилот. Это был знаменитый авиатор Артуро Феррарин. Летающий ас прославился в 1920 году, когда на биплане с открытым верхом «Ансальдо СВА» совершил воздушный перелет из Рима в Токио. Мастерство Феррарина вошло в историю авиации благодаря тому, что в 1928 году он установил мировой рекорд по самому продолжительному беспосадочному перелету. В тот летний день он управлял собственным гидросамолетом «Савойя-Маркетти S.80». Семья встретила его с энтузиазмом, и он взял двоих детей на быструю прогулку. А потом Феррарин собирался отвезти Эдоардо обратно в Геную, откуда тот на поезде отправится в Турин.

«На самолете «Фиат», особенно если за штурвалом будет Феррарин, я готов лететь хоть на край света!» – сказал Эдоардо Сюзанне.

Четырнадцатилетний Джанни – должно быть, воодушевленный собственным полетом, – стал упрашивать отца взять и его с собой. Но Эдоардо решил, что гораздо мудрее будет встретиться с ним в 9 вечера на вокзале Дженоа Принчипе (куда Джанни приехал бы на поезде, а Джованни подъехал бы из Вилла Гранде в Леванто) и оттуда отправиться в Турин на автомобиле с личным шофером. Как в воду глядел: дети тогда видели своего отца в последний раз. Эдоардо погиб, едва только гидросамолет приземлился в порту Генуи около 6:15 вечера. По сообщениям газет, полиция установила, что Феррарин совершил безупречную посадку на воду, но Эдоардо встал со своего места как раз тогда, когда самолет натолкнулся на проплывавший мимо предмет (скорее всего, это было бревно), и пропеллер ударил его по голове, убив на месте.

Как бы то ни было, в досье, сохранившемся в архивах ОВРА и в свое время не обнародованном, имеется целых три отчета, составленных после смерти Эдоардо, согласно которым «многие скептически отнеслись к результатам расследования». Шпионы Муссолини полагали, что причиной случившегося стала неосторожность Феррарина, а замяли дело из-за его известности. Один из агентов ОВРА цитирует «открытые источники» в Форте-дей-Марми и Вьяреджо, согласно которым самолет сел на воду «слишком резко» и перевернулся. В кратком рапорте полиции от 22 июля говорится о том, что «по словам свидетелей, Феррарин слишком много выпил». Грязные сплетни? Сейчас уже невозможно отличить правду от лжи при анализе документов, составленных трепетавшими перед дуче подчиненными. Но, как бы то ни было, когда из полиции позвонили, чтобы сообщить о гибели Эдоардо, трубку взяла княгиня Джейн, и именно ей предстояло сообщить эту новость семье.

Отец Эдоардо Джованни узнал о несчастном случае с сыном, прибыв в Геную. Там его встретили дядя Джанкарло Камерана и его сын Джованни, которые под предлогом опоздания самолета хотели увезти его в Турин, не раскрыв всей правды.

Джованни поспешил в больницу, откуда его проводили в морг. Там, стоя перед телом сына, он испытал потрясение и шок, знакомые тем, кто внезапно терял близкого человека. Говорят, что с тех пор Джованни стал другим: мир для него уже не мог быть прежним, и все победы в баталиях за столом переговоров теперь казались пустыми и бессмысленными безутешному отцу. Теперь он лишился и дочери, и сына. Несомненно, все мысли его были о Кларе, которая так и не оправилась после смерти Тины, хотя прошло уже девять лет. Джованни поцеловал Эдоардо в разбитый лоб. Прибывшим следом друзьям и сослуживцам пришлось силой оттаскивать его от гроба, который нужно было под покровом ночи перевезти в Турин. К тому времени Витторио Валлетта и граф Чинзано сопроводили в Турин и Джованни.

На другой день из Франции приехали Вирджиния с другими детьми. Особняк Аньелли на Корсо Опорто распахнул свои двери, обитые черным в знак траура. Семья Камерана, Джанни, Витторио Валлетта и другие пытались утешить убитую горем женщину, стоявшую у гроба мужа. Невзирая на удушающий зной, в виллу стекались люди, чтобы отдать последние почести Эдоардо, лежавшему в гробу в гостиной. Воздух был тяжелым от аромата свечей и цветов, а у гроба стояли монахини, перебиравшие четки. Семья получила специальное разрешение на проведение поминальной службы дома. Пришел принести свои соболезнования и наследный принц Умберто Савойский, который был крестным отцом младшего сына Эдоардо, своего тезки. В дверях его встретила Вирджиния.

Клара предпочла остаться со своей потерей один на один в собственных покоях в Виллар Перозе. Не выдержала наплыва толпы и овдовевшая Вирджиния, вскоре удалившаяся в тишину и покой своей комнаты.

Джанни сидел один в дальнем углу. О смерти отца он узнал из газет – в суматохе, последовавшей за трагедией, никто не соизволил сообщить ему лично. Должно быть, видя очередную демонстрацию статуса семьи в глазах общественности на фоне случившегося, он испытывал еще большее чувство потери. Он давно понял, что семейство Аньелли отличается от всех прочих: у других детей не было домов в тридцать комнат, автомобилей с личным водителем и собственной няни. И несмотря на это, он оказался не готов к той шумихе и вниманию, что вызовет в обществе гибель его отца. Сидя в одиночестве в своей тихой комнате в этот суматошный день, Джанни в ярости швырнул газеты на пол: едва ли не со всех страниц на него смотрел портрет отца. Листая новостные полосы и некрологи, он, должно быть, впервые в жизни осознал, какое будущее ждет и его самого как наследника огромного состояния и промышленной империи и какая огромная ответственность ляжет на его плечи.

Состоявшиеся на другой день похороны Эдоардо были не менее помпезными, чем предшествовавшая им церемония прощания. Казалось, все жители Турина высыпали на улицы, чтобы отдать ему последние почести. Толпа оплакивавших его у стен его дома была столь многочисленна, что у дверей людей встречали и провожали карабинеры. Крыльцо украсили венком из алых роз и васильков, перевязанных синей лентой, с королевской короной – от принца Умберто; рядом красовался венок от Муссолини с надписью «Глава правительства». Зал перед комнатой, где стоял закрытый гроб с телом Эдоардо, был полон работников «Фиата» в серо-голубой униформе, и еще четверо их охраняли сам гроб.

Вскоре после полудня сотрудники «Фиата» в черных рубашках вынесли на плечах гроб из виллы Аньелли и погрузили в уже ожидающую его похоронную карету, запряженную двумя лошадьми в черных попонах. Процессия направилась к находившейся на соседней улице Сан-Куинтино церкви Святых ангелов-хранителей. Возглавляли ее полицейские на велосипедах, расчищавшие путь. Группа чернорубашечников во главе колонны, представлявших отделение фашистской партии, куда входил Эдоардо, размахивали знаменем; рядом с ними и рабочие завода «Фиат» несли свой вымпел с победным слоганом, сверкающим огромными буквами: «В небе, на суше и на море». За ними шел оркестр, игравший похоронный марш; следом – священнослужители и члены религиозных орденов, сопровождаемые рабочими «Фиата» в униформе, потом – группы детей и взвод пешего кавалерийского полка «Ницца Каваллерия». По бокам от погребальной кареты шествовали представители городской администрации Турина в парадных мундирах, пожарные «Фиата» и курсанты-карабинеры; похоронная процессия несла венки от кронпринца и Муссолини. Учитывая выдающуюся роль семьи Аньелли в жизни общества и степень ее влияния, в процессии, следовавшей из Рима, принимали участие правительственные чиновники, в том числе министр связи и вице-председатель Сената, а также все высшие чины правительства и фашистской партии Турина. Пятеро из семерых детей Аньелли во главе с Джанни и Сюзанной следовали за каретой в сопровождении своих гувернанток, слуг и нескольких монахинь. Пятилетний Джорджо, отличавшийся повышенной возбудимостью, не присутствовал, а Умберто, которому было всего восемь месяцев, отправили на время в Сестриере. Умберто никогда не узнает своего отца. Вирджиния в процессии не участвовала.

Похоронная процессия так растянулась, что огибала улицу несколько раз, поскольку была длиннее, чем расстояние от виллы до церкви.

Наконец прибыли к церкви. Стоял нестерпимый зной, а резкий аромат гардений, казалось, валил с ног. В церкви детей встретила Вирджиния, которую сопровождал наследный принц Умберто в полном военном обмундировании; за ним – его адъютанты. После короткой службы семья на машине отправилась в семейное поместье в Виллар Перозе, где собирались похоронить Эдоардо.

«Все взгляды были устремлены на отца – высокого, властного, с лицом, искаженным маской невыразимой, но сдерживаемой боли, и на подростка, который был в этот момент олицетворением преемственности семейной власти над компанией, дававшей надежду и хлеб 100 000 рабочим и ставшей гордостью и радостью Италии», – писала «Ла Стампа».

В Виллар Перозе Вирджинию с детьми встретил Джованни. Когда она подошла вместе со старшими его внуками, он молча замер, будто прирос ногами к земле, по щекам его струились слезы.

– Не надо, сенатор, не надо, – заплакала Вирджиния, обращаясь к нему по титулу. Он покачал головой и пошел прочь.

Семья просила приходского священника не звонить в колокола по Эдоардо, чтобы не терзать Клару, его мать, которая и без того была так убита горем, что даже не смогла присутствовать на похоронах.

Боль от потери отца и осознание того, что он унаследует «Фиат», словно омут, затягивали Джанни с головой; он был настолько опустошен, что не мог заниматься и провалил итоговые экзамены, рискуя остаться на второй год.

«Я должен сдать экзамены ради отца», – вспоминает его слова его сестра Мария Соле.

И он собрался с силами и все-таки пересдал экзамены по истории, математике, латыни и греческому. Жизнь его как наследника «Фиата» только начиналась.

## Глава 7. Веселая вдова, безутешный отец и горюющий сын

После смерти Эдоардо Джованни Аньелли ощутил весь груз своих шестидесяти девяти лет.

«Мой долг – продолжить то, что должен был сделать мой сын», – то и дело говорил он руководству «Фиата», вернувшись к работе после траура.

Джованни полагал, что руководство семьи играет ключевую роль в обеспечении независимости «Фиата», а потому назначил своего двадцатисемилетнего внука Джанкарло Камерана, сына своей любимой племянницы Лауры Нази, заместителем председателя вместо Эдоардо. Джанни еще был слишком молод, однако и его уже начали готовить к роли наследника. Груз этой новой и внезапной ответственности, помноженный на боль от утраты отца, положил конец его безоблачному детству. А между тем череда потрясений на этом не закончилась.

Все ждали, что после несчастного случая тридцатипятилетняя Вирджиния станет вести спокойный и размеренный образ жизни уважаемой вдовы. Положение ее было непростым: детям предстояло унаследовать состояние деда после смерти, но ей самой причиталось лишь поместье мужа. К несчастью для нее, Джованни не выделил активов Эдоардо, и теперь Вирджиния оказалась в финансово нестабильной ситуации. И все же она обладала некоторой властью, поскольку ее дети были несовершеннолетние и она имела право распоряжаться от их имени их средствами. Однако, видя, как тщательно Джованни опекает других своих внуков после смерти Тины, Вирджиния должна была понимать, что любые меры, касающиеся воспитания ее детей, будут рассматриваться под лупой. При таком сценарии оптимальным решением было бы надеть черное и смиренно носить траур, как предписывал этикет. Но она этого не сделала. К концу года у Вирджинии появился новый любовник – журналист и писатель Курцио Малапарте.

# Сноски

1

Grandi Motori – «Крупные двигатели» (ит.).

2

Società Italiana Aviazione – «Итальянское авиационное общество» (ит.).

3

Fiat Sezione Materiale Ferroviario – «Подразделение по производству железнодорожного оборудования» (ит.).

4

Istituto Finanziario Industriale – Финансово-промышленный институт (ит.).

5

«Bianco e Rosso» (ит. «Белое и красное»).

6

ОВРА(OVRA, ит. Organo di Vigilanza dei Reati Antistatali – «Орган надзора за антигосударственными проявлениями») – орган политического сыска в Королевстве Италия времен правления короля Виктора Эммануила III. Коммунисты и анархисты расшифровывали его название как ит. Organizzazione di Vigilanza e Repressione dell’Antifascismo – «Организация выявления и подавления антифашизма» (или даже ит. Opera Volontaria per la Repressione dell’Antifascismo – «Добровольный труд по подавлению антифашизма»), в результате чего эту службу, особенно после 1945 года, многие источники стали называть «Organizzazione di Vigilanza e Repressione dell’Antifascismo».

7

RIV – Roberto Incerti & C. – Villar Perosa (ит.).

8

Società Assicuratrice Industriale – «Промышленная страховая компания» (ит.).

9

«После работы» (ит.).

10

Hotel Principi di Piemonte – «Отель «Принцы Пьемонта».

11

Duchi d’Aosta – «Герцоги Аосты» (ит.).

12

Società degli Impianti Sestrières SpA – «Компания, управляющая оборудованием Сестриере» (ит.).