М. К. Бюж
Лягушка в квасе

1. «Москва экспресс»

Путешествию не нужны мотивы. Очень скоро выясняется, что оно самодостаточно.

Николя Бувье, «Употребление мира»

Лето, 2006 год. Работал я во французском посольстве в Пекине. Вернее, стажировался в Департаменте культурного сотрудничества французского посольства под руководством фотографа, писателя и атташе по культуре Пьера-Жана де Сан-Бартоломе. Короче говоря, ни хрена не делал. Атташе большую часть времени был в отпуске, китайская коллега ела или спала, а молодые модные французские гуси думали в основном об очередной электротусовке на Великой Китайской стене. Всё-таки не было денег для такого департамента – распространение великолепной французской культуры подождёт. Единственный интересный момент наступал ровно в восемнадцать часов, когда пекинские власти ежедневно устраивали сильную грозу, и мне приходилось покидать офис без зонтика. Скука была такой утомительной, что я решил уволиться за две недели до окончания договора. При этом за два месяца я уже достаточно понаблюдал за обществом китайской столицы и поиграл с иностранными тёлками, которые ночевали в моём хостеле. А в Париж решил возвращаться на поезде и автобусе через Москву.

«Я с тобой. Поехали к Вадиму в Москву. Надоело мне смотреть на этих обезьян», – сказал мне Марк. С этим пиндосом мы познакомились, когда я только приехал в Пекин. Высокий парень, на семнадцать лет старше меня, странная внешность – телосложение Брюса Уиллиса и мимика Джона Малковича, хороший, хотя и американский юмор, невероятный талант наблюдения и полное отсутствие политкорректности. В общем, подружились сразу. Он уже давно работал репетитором делового английского языка в бывшем СССР и Китае. И, по всей видимости, пора ему было проводить время с русскими женщинами. Утром в день моего дня рождения, то есть за два дня до поезда, он разбудил меня со словами: «Мэтт, я сейчас улетаю в Гонконг. Не спрашивай. Платят, чтобы я перевёз туда документы. Не знаю, что это, но платят так хорошо, что я и знать не хочу. Завтра вернусь. Ты точно выбросишь свой чемодан? Ок, ты правильно решил, мешок удобнее. Тогда возьму его себе, когда будем уезжать. Сегодня забери, пожалуйста, посылку на ресепшене, там двадцать килограммов шмоток поддельных брендов – маленькая услуга для одного русского друга». Сказал ему, что без проблем, только понятно, что теперь мой чемодан – его чемодан. Вечером другие гости устроили для меня маленькую прощальную вечеринку. Они также старались убедить меня, что нельзя оправляться в Москву с таким подозрительным человеком, несмотря на его харизму. Но я больше доверял ему, чем этим милым идиотам, которые хотели демократизировать Китай, устраивая вечеринки.

Итак, рано утром, после бессонной ночи собирались на вокзал. Рассул, неуловимый иранец, наполовину шпион, наполовину дебил с лицом Христа, несуразно одетый в безупречную рубашку Ralph Lauren, а не в свою вековечную грязную белую футболку, настоял сфотографироваться с ним напротив клумбы с цветами. Несколько раз. Сам этот хостел был абсурдным, загадочным романом, а Рассул не самый неважный персонаж этого романа. Но надо было ставить точку. Абсурдную точку. Затем мы наконец-то пошли на вокзал. Одна из трёх бутылок водки, которые мы купили, чтобы бодрить нашу неделю на поезде и быть в русской теме, разбилась во время досмотра багажа. Матерились. Уставшие и пьяные, приземлились в купе, где плакал один молодой жирный очкастый китаец: он ехал учиться в Москву, а семья слишком бедная, чтобы он мог навестить их во время обучения. Ничего. Вечером будет пить с нами и всё забудет.

Пересекая Монголию, глядя на степь и пытаясь отряхнуть волосы от песка пустыни Гоби, я мечтал о России, стране, которую так давно хотел узнать. В пятнадцать лет я уже частично прочитал Пушкина, Гоголя и самые важные книги Достоевского – в которых я объективно ничего не понял, особенно то, что касается русских женщин. Как хороший сынок из семьи буржуа, в конфликте со своей первоначальной средой я развивал интерес к истории Советского Союза. Что там ожидало меня? Не знал. Чёрный лес. Но я ждал этот чёрный лес, а всё, что видел пока до и после Улан-Батора, было бессмысленным зигзагом железной дороги по пустому пространству.

«Паспорт! Маттьё! Плиз, ин коридор!» Не ожидал я такого будильника в 00:00. Солдат был высоким, худеньким, узкоглазым. Если бы не его длинное пальто и огромная фуражка, я бы подумал, что мы приехали обратно в Китай или, не знаю, в Маньчжоу-Го 40-х годов. Выхожу из купе в коридор и вижу трёх солдат: этого бурята и двух русских. Бурят, видимо, главный. Ничего не понятно, но ладно, отдаю паспорт. Бурят долго смотрит на паспорт. Долго на меня. На паспорт. На меня. На паспорт. На меня. Ещё разок. Может быть, ещё чуть внимательнее? Давай. Что за цирк?.. Показывает мне мой паспорт.

– Это где ты живёшь?

– Да… а что?

И тут бурят с улыбкой показывает мой паспорт своим коллегам. Те ржут. Не могут остановиться. И вдруг понимаю: мой адрес тогда был улица Бонапарта, 75. Простой юмор российского солдата. После того, как Марк постоял с ними в коридоре, бурят, посмотрев на наше купе, указал пальцем на… бывший мой чемодан. Молодой неопытный француз занервничал.

– Что в этом чемодане? – поинтересовался бурят.

– Там просто несколько шмоток для одной из моих девушек, – ответил Марк, даже не отрывая глаз от книги. Бурят ушёл, предупредив, что мы будем ждать свои паспорта четыре часа.

На улице темнота, снега уже много. В начале сентября. Ладно. Женский голос объявляет непонятные вещи. Непонятные не только потому, что я не говорю по-русски, но и потому, что звуковая система такова, что объявления повторяются в наложении около десяти раз. Как будто объявляют, кто в ГУЛАГ, а кто нет. Скоро мимо купе прошёл другой солдат. Заметив возле меня пустую бутылку водки, с сарказмом отметил: «Ю джентльмены ар олрейди ин рашн муд», а потом, подняв глаза, увидел на верхней койке Марка: «О, хелло, Мистер Куин!» А неопытный интеллигентный француз всё больше и больше ничего не понимал. Оказалось, два года назад из-за этого солдата Марк сидел в тюрьме. Я не знал, с кем путешествую, не знал, где я и куда я еду, но на улице шёл снег, а мне этого было достаточно. Я приехал в Россию.

Утро. Тут снега нет. Что за страна? Снега нет, а вместо него сказочный взрыв осенних цветов. Пошёл в тамбур курить, чтобы восхищаться ещё больше. Восхищался долго. Потерянный в этом тоннеле тёплых разноцветных оттенков и в своих мыслях, я не был готов к тому, что вдруг деревья исчезнут, уступив место совершенно другой картине, которая останется в моей памяти и в моём сердце на всю жизнь. Оказалось, что мы проснулись возле Байкала. Ну, «мы»… Марк спал, ему было пофиг, он это видел сто раз. А я смотрел, разинув рот, на самое большое и красивое на планете пресноводное озеро, не зная, что восемь лет спустя ещё раз заеду сюда, но только зимой. Около меня стоял в пижаме один китайский продавец камушков и тоже смотрел на Байкал, разинув рот, повторяя (как я понял благодаря сорока китайским словам): «Какая красота, какая красота, у нас нет такого…» Я не мог перестать смотреть на озеро, ощущая из-за этого особого рельефа всю необъятность русской территории, какое-то шаманство вкупе с мощью страны – члена ядерного клуба и тайну, которую мне предстоит разгадать. Россия одной ногой – в Европе, одной ногой – в Азии.

Но тут меня разбудил желудок. Пора есть. Первый урок путешествия на поезде по России – научиться жить без часов, без времени, ритм вашей жизни диктует живот. Второй – терпение: терпеть других, отсутствие дел, скуку, себя, голод. И третий урок – созерцание. Как долго я созерцал эти электрические столбы, наполовину утопающие в болотах, эти мрачные бедные деревеньки, погружённые в туман сумерек, где только несколько освещённых окон и дым из труб указывают на то, что, да, далеко-далеко от всего жизнь есть… Ландшафт-колдун. Я ещё не приехал в Москву, а уже хотел обратно к этим деревенькам. Оказалось, что мои первые пять дней в России я проводил в поезде. Если оглядываться назад, это было хорошее введение: великолепные пейзажи, очарование, экзистенциальное сомнение, молчание, терпение, желание двигаться дальше и открывать для себя что-то новое. Лучше такое введение в эту страну, чем прилететь в Шереметьево и сразу поехать кутить с какими-то тёлками. Хотя в поезде девушки не помешали бы.

Прибыли в Москву. На вокзале нас ждали крошечная кореянка и гигантский (по крайней мере, мне так казалось) серьёзный русский парень. Я ещё не успел понять русские размеры, а сам я не большой. Не знаю почему, но, когда вижу какого-нибудь большого русского человека, он для меня всегда Олег, не Иван, как обычно считают на Западе, а именно Олег. Посмотрев на меня и мои старые штаны, порванные сверху донизу после семи дней в поезде, кореянка перешла к делу: забрала чемодан с поддельной одеждой, отдала Марку сто баксов и, видимо, в соответствии с их договорённостью, спросила, куда нас отвезти. Русский медведь, водитель-телохранитель этой крошки, не произнёс ни единого слова. Итак, после того как первый раз в жизни я увидел статую Ленина, с Ярославского вокзала мы поехали на модном «хаммере» в сторону Домодедовской, где жил Вадим, друг Марка. На ТТК невозмутимый Олег, резко маневрируя, отправил в ограждение шоссе старика, который уже две минуты мешал ему со своей старенькой «Ладой». Кореянке всё было нормально. Марк даже не заметил. Я молчал. Мы оба устали, воняли, а серое московское небо не помогало чувствовать себя в цивилизации. После семи дней в поезде, где китайский проводник каждый день мыл пол, туалет, ручки и краны одной тряпкой, мы ждали, когда наконец можно будет принять душ.

На следующий день, понятно, показали мне Кремль. Храм Христа Спасителя. Центр столицы. Мумию маленького гиганта. Большой памятник Церетели Христофору Колумбу Петру Первому. «Музеон» (который тогда был какой-то помойкой, но где я мог любоваться статуями Сталина, Дзержинского и других). Рынки, где число людей с золотыми зубами хорошо показывало, какие они бедные. Невероятное метро. Дегустировали «Крошку Картошку» напротив отеля «Националь», как бомжи. После Пекина у меня кружилась голова из-за красоты архитектуры и женщин. Всё это было замечательно, при этом я чувствовал, что Париж, мой родной город, просто деревня. Вадим выглядел абсолютно не так, как я ожидал. Маленький, тёмненький, с длинными чёрными волосами и длинной бородой. Какой-то карлик из хеви-метал-версии «Властелина колец». Ему было только двадцать три, а мне казалось, что он старше меня лет на десять. Он бросил институт и только путешествовал – пешком или автостопом. Побывал почти на всех континентах. После нашей большой экскурсии он хотел показать мне, что такое спокойный русский вечер. Купили с Марком на рынке большой кусок чечила и три бутылки водки. Ели, пили. Был ещё один русский парень (его имя я забыл), который провёл с нами вечер, а потом отправился из Харбина в Тибет на рикше. Когда я спросил у Вадима, какой самый интересный опыт автостопа у него был, он долго думал. Докурил и в итоге сказал: «Наверное, это когда американский танк забрал меня в Афганистане в 2003 году». А я готовился учиться в парижском политическом институте. Такое чувство, больное, когда понимаешь, что ничего не знаешь о жизни. Мне надо было пить дальше. Вадим встал и пошёл из кухни в единственную комнату, где он устроил нам кровати на полу, и открыл типичный застеклённый советский шкаф, где хранились книги и безделушки из другой эпохи. «Ты, видимо, любитель истории. Это квартира моего дедушки. Он воевал, дошёл до Берлина. Как многие солдаты, он хотел отправить домой много чего из Германии. Но по дороге всё сломалось, всё, кроме этого». Он положил на стол пепельницу. «Это пепельница Евы Браун. Он всю жизнь очень гордился». Правда, неправда, кто знает. Пепельницу мы не использовали. Не трогая, я долго смотрел на неё, размышляя об эмоциях простого солдата, возвращающегося домой, пройдя ад, с трофеем от жены заклятого врага. Вадим положил предмет обратно в шкаф.

Хотя ребята с удивлением замечали, что я чертовски хорошо пил, несмотря на мои габариты и происхождение, мне нужно было ложиться спать. Не потому, что я был особенно пьян, а потому, что надо было пить, пока был чечил, и есть, пока была водка. Водка и копчёный сыр… организм должен привыкать, это не шабли и эпуас – прекрасный вонючий французский сыр…

Мне удалось провести в Москве всего три дня. Моя виза была транзитной, и я должен был добираться до Парижа через Прибалтику, поскольку не успел оформить визу в Белоруссию. Марк и Вадим проводили меня до автовокзала. Вадим побежал купить мне в дорогу соки, пиво, странный пористый шоколад. Марк крепко пожал мне руку, он не сомневался, что мы ещё увидимся. У меня было впечатление, будто он разрешал мне, как будто своему сыну, уехать заняться своей жизнью. Когда автобус был уже далеко от Москвы и пока показывали фильм со странным одноголосым дубляжом, меня охватила щемящая тоска. Я покидал настоящего друга, людей, с которыми мне хотелось познакомиться глубже, и огромную страну, сотканную из туманов и занавесок, где люди казались и старше из-за опыта жизни, и моложе из-за жизненной энергии, чем люди моей родины. Впрочем, какой родины? У меня было такое странное чувство, что я покидал дом, чтобы отправиться в чужую страну.

2. Эта странная планета видна издалека

Я не могу предсказать действий России – это головоломка, завернутая в тайну, завёрнутую в загадку.

Уинстон Черчилль

Да, всегда трудно составить представление о стране, не побывав в ней. Но случай с Россией несколько особенный для француза. Тем более для образованного (то есть отформатированного) француза. Нельзя забывать, что Россия была могильщиком наполеоновской империи. Нельзя забывать, что мы были по разные стороны во время холодной войны. Нельзя избежать уроков в школе и в университете, касающихся ГУЛАГа, Ивана Грозного, сталинских чисток, ГУЛАГа, происков КГБ, шпионажа, диссидентов, Чернобыля, не забывая, конечно, о ГУЛАГе. Короче говоря, варварская, холодная и подлая тюрьма, которая время от времени становится агрессивной.

С другой стороны, все помнят, что генерал де Голль – единственный французский политик последних ста лет, у которого всё ещё есть авторитет, всегда хотел поддерживать нормальные отношения с Россией (он почти никогда не использовал термин «Советский Союз»). При этом, когда растёшь в семье, любящей культуру и искусство, Россия не та страна, которую можно игнорировать. Отношения между Францией и Россией неоднозначны, и, мне кажется, лучше всего иллюстрирует эту двусмысленность история графини де Сегюр. Большинство французских детей (до моего поколения, когда окончательно стала преобладать американизация) учились читать по рассказам этой знатной француженки, дочери московского губернатора, вышедшей замуж за племянника адъютанта Наполеона… Ну а ещё французы любят пить, а пьяный белый парень, танцующий с медведем под аккордеон в окружении хорошеньких девушек, – довольно привлекательный концепт. В воображении француза русский – дальний родственник, немного чокнутый, дружелюбный, интересный, но опасный. А парижский буржуа так себе любит риск.

Тот факт, что я никогда не был в России до того, как мне исполнился двадцать один год, можно легко объяснить: отец мой – фанат Италии. К двадцати годам я был в Италии уже семнадцать раз. Конечно, чтобы порадовать мою маму, мы ещё побывали и в Марокко, Испании, Египте, Лондоне, Праге… но без этого мои каникулы вне Франции, несомненно, были бы исключительно итальянскими. Три церкви и один музей утром, один музей и три церкви днём. В своём фанатизме этот культурный мужчина считал толстых итальянок в леопардовых платьях «очаровательными», а в старости с волнением рассказывал о пицце, которую ел на Амальфийском побережье тридцать лет назад. К счастью, жена всегда рядом, чтобы отвлечь своего мужчину от его навязчивых идей. Но у жены тоже есть свои навязчивые идеи. А у неё была такая: «Сынок мой дипломатом будет». Я. Дипломат. До сих пор смеюсь. Поэтому вполне естественно я двигался в обратном направлении от того, что предлагали родители. Я повернулся лицом к востоку и заинтересовался всем, что уводило меня от их мира. Классика.

Русский язык не учил, никогда. У меня были конфликтующие интересы: хотел учить и русский, и японский. В итоге ничего не учил. Но я изнурял себя чтением русской литературы и советской историей. В политическом институте и потом на работе смотрели с подозрением на меня и на мои книги о русском обществе в царскую эпоху, о культурной истории Санкт-Петербурга, о жизни Сталина, об убийстве Кирова… Но всё это было очень смутно: так же, как я не мог понять Грушеньку Достоевского, я не мог представить себе Россию. Короткая поездка в 2006 году, очевидно, не повлияла на моё восприятие. Всё, что я читал, только усиливало загадочность, никоим образом не поднимало занавесок, никоим образом не рассеивало туманов. Я не мог представить себе страну, породившую Чайковского и Берию, страну, где сосуществовали Менделеев и Распутин. Единственное, что я мог понимать или, лучше, чувствовать: Россия – нация крайностей, экстремальных температур и эмоций, любопытная нация, одновременно истеричная, как Грушенька, и невозмутимая, как льдина.

В июне 2010 года, психологически истощённый глупой работой в кинокомпании, я решил улететь с другом на большие выходные в Москву. В этой поездке я ничего не узнал. Только новые кадры, Москва в другой погоде. Что делают два молодых иностранца-идиота на выходных в России? Они кутят. Вот так. Просто. Занавески и туманы остались, бесили. Но что делать? Не принуждать же мне друга к экзистенциальным поискам. Каждый день мы долго гуляли под изнуряющим солнцем от Третьяковской галереи до Новодевичьего монастыря, от Театральной площади до парка Победы, потом пили и продолжали прогулку до утра, когда ночи короткие и женщины слегка одеты. Во время этой поездки я познакомился с квасом. Вот и всё. По крайней мере, так мне казалось до последнего вечера. Инна, девушка, которая работала в хостеле, где мы остановились, долго беседовала с нами, а затем со мной, когда мой друг ушёл спать. Мы продолжали болтать, пока чистили зубы. Как будто невозможно было прекратить разговор с этой спокойной и, видимо, скромной девушкой. Никакой Грушеньки я не видел. Не понял. Как это может быть? На следующий день она, не говоря ни одного слова, проводила нас до вокзала. И, прежде чем проститься с нами, долго молча смотрела на меня. Я познакомился со льдиной. Я тогда пока не знал, что подо льдом спала Грушенька и что это было начало моей русификации.

Несколько месяцев спустя, как будто Бог точно очень хотел отправить меня домой, в Россию, я познакомился в Париже с подругой моего дедушки – Натальей, историком искусства, сотрудницей Эрмитажа, с которой он работал в 1980-х, когда писал диссертацию о французском художнике Даниеле Дюмустье. Обедали втроём в ресторане «Ротонда», где обычно встречались, когда Наталья была в Париже. Очень быстро, на идеальном французском языке с русским акцентом и еврейскими манерами она пригласила меня в Питер, где жила с сыном Мишей, великолепным кинокритиком и историком. Погодите, Наташа, собираю чемодан!

Так началась моя любовь к Петербургу. Более «европейский» вид города устроил мне ловушку. Италия в морозильнике, с кирпичными дворцами, превращёнными в фитнес-клубы, суши-рестораны, коктейль-бары. Позже я вернусь к этому, но Питер, несмотря на все необоснованные претензии его жителей на то, что они «ближе» к Европе, чем москвичи, – это загадка в загадке. Многократные прогулки по городу в одиночестве позволяли мне глубже погрузиться в туман, но я, конечно же, оставался за пределами этого мира, за которым мог, в зависимости от обстоятельств, только наблюдать с удовольствием, недоумением, увлечением, беспокойством. Мне казалось, что после того, как я попал в семью франкоязычных русских интеллектуалов, всё становилось яснее, что тесный контакт с русскими позволил мне составить более точное представление об этой стране. Да. Но на самом деле нет. Не буду лгать: из-за этих петербуржцев я открыл для себя много удивительных красивых вещей. Эти люди мне всё объясняли лучше, чем любая книга, отправляли меня в необычные места, давали мне почувствовать, как живёт небогатая (интеллектуальная, да, но очень простая) русская семья. Художественные беседы с Натальей, кинематографические и политические разговоры с Мишей, исторические разъяснения о городе с его женой Мариной и, конечно, – этакий роковой штрих к опыту жизни в России – непонятные эмоции и отношения с дочерью Марины. Захватывающий, радикально иной взгляд на мир. Только солёная овсяная каша на воде Натальи в восемь утра была проблемой. Как можно есть такое с удовольствием? Я почувствовал Россию, ничего о ней не понял, наверное, потому что всё ещё слишком приземлённо мыслил.

А вернулся из этой первой поездки в Питер с двумя задачами: написать статью о российских фильмах, посвящённых убийству Кирова, с французской точки зрения и прочитать «Петербург» Андрея Белого. Всё становилось ещё более смутным. Как будто я второй раз смотрел «Зеркало» Тарковского, а ещё меньше, чем первый раз, понял, о чём всё это. Поэзия берегов Петропавловской крепости под снегом восторжествовала над моей аналитической способностью. Мои долгие прогулки на Васильевском, на Петроградке, в Кронштадте, в «Красном треугольнике», ритмизованные невероятными моментами, казались мне срежиссированными каким-то русским Линчем. У меня было странное чувство, – если учитывать то, что на Западе говорят о России, – что я находился на земле, неизмеримо более свободной. Я, кажется, жил вне реальности. Может, русская истина находится в каше на воде…

Мои поездки по России становились всё более частыми, мои отношения с этими друзьями из Санкт-Петербурга и с Инной в Москве углублялись, с множеством непониманий и искушений, мой взгляд на сцены повседневной жизни на улице, в транспорте, в пригороде, на берегу Ладожского озера стал более точным. Когда я был во Франции, я скучал, хотел обратно. И вдруг понял, что Россия ведёт себя как девушка. С тех пор, как вы познакомились, она подсознательно соблазняет тем, что никогда не раскрывает себя полностью, практикуя то, что по-французски называется «шотландский душ» – чередование горячего и холодного, описанное в «Википедии» следующим образом: «Иносказательно, яркое чередование ощущений, событий или эмоций, впечатления, которые резко переходят от положительного к отрицательному». Другими словами, бессознательная техника женской природы сводить мужчину с ума, сводить с ума от любви и заводить его. Россия тогда действительно казалась мне женщиной, и поэтому было вполне естественно, что ею должен управлять мужчина. Вот ещё одна маленькая мысль, из-за которой эта книга не будет опубликована на Западе.

3. Трудности перевода

Все события и персонажи не вымышлены.

2012 год. Девушка решила провести неделю отпуска в Нью-Йорке. Отлично. Ещё одна возможность для него поехать в Россию. Приехав в Москву, Маттьё встретил Инну на выходе со станции «Третьяковская», где находился хостел, в котором они познакомились. В последнее время они проводили много времени в «Скайпе». Уроки русского языка. Да-да. Друзья в Париже подозрительно смотрели на тот факт, что он вдруг так часто стал пропускать аперитив с ними. Но его русский язык не превышал двадцати слов, зато их отношения немного углубились.

Инна пришла со своим парнем. В летнюю жару этот Миша был одет в тройку. Оказалось, что он был безработным и, видимо, думал, что благодаря тройке работа появится. Инне надо было всё переводить, так как он по-английски не говорил, а Маттьё хорошо чувствовал, что всё равно Мише на него было пофиг и что Инне было пофиг, что ему пофиг. Русские заказали очень много разных блюд, и, несмотря на то, что у Миши не было зарплаты, угощал он. Так хорошо угощал, что его ждал невероятный на посошок от ресторана. Пока он пил, на улице Инна и Маттьё делились радостью от встречи, как два играющих щенка, как два друга, которые не виделись пять лет и ждали только этого момента. Инна обняла его и поцеловала в уголок губ, когда Миша вышел.

– Ну-у-у-у-у… Спасибо за ужин. Хорошо, вот, так… Я в хостел. Созвонимся завтра?

– То есть завтра? Нет, нет, нет, вечер не закончился, давай, ты с нами. Продолжаем в квартире, где мы с Мишей живём, это немного далеко, но поедем, давай.

– А, что… ты уверена?..

– Давай, давай, через не хочу!

Ну что, Маттьё же в отпуске, никто не ждёт его. Поймали машину, поехали до Речного вокзала. На кухне какого-то панельного дома Инна и Маттьё выпили и болтали на английском, обсуждали всё, «переделывали мир», как говорится по-французски. Два родных человека, которые, хотя и плохо знали друг друга, как будто полностью поняли друг друга, то есть смотрели в одном направлении. А где «тройка»? Они вдруг заметили, что «тройка» пропал уже минут тридцать назад. Смотрел телевизор в комнате? Нет. Курил на лестнице? Нет. Нет, «тройка» заснул, пьяный в доску, в туалете. Они перенесли его на кровать и пошли курить на лестницу. Именно тогда произошло то, что должно было произойти. Их губы встретились, льдинка растоплена, то, что могло произойти двумя годами ранее, произошло на лестнице многоквартирного дома в Подмосковье. Чуть не сломали стол на кухне, раковину в ванной. На следующее утро, проснувшись на диване и увидев, что Миша встаёт, Маттьё посмотрел на Инну, сказал себе, что он наконец-то прибыл в место назначения, хотя пункт назначения будет сложным, и что он счастлив тому, что всё ещё жив. Днём прогулка втроём была, так сказать, неудобной. А ещё надо было подумать о запланированных в Питере выходных, «тройка» же хотел поехать туда с ними…

И тогда Бог ещё раз помог. Оказалось, что у Миши внезапно появилось собеседование. Не мог с ними. Может, через день. Ага. А что «тройка» сделал после собеседования? Очевидно, уверенный, что его возьмут на работу, он отправился отдыхать, полежать на берегу Москвы-реки, где солнце его буквально поджарило. Бедный лобстер три дня не мог встать. Год назад, во время белых ночей, они так же гуляли рука об руку, Инна открыла своё сердце, Маттьё не сдался, но теперь природа выиграла, плотина прорвалась, и Санкт-Петербург стал ареной первых дней отношений, которые должны были состояться. Когда они вернулись, Миша, без сомнения, слишком гордый собой, абсолютно ничего не заподозрил. В этой уверенности было что-то трогательное. Особенно в «тройке».

Но плотина была так прорвана, что Маттьё, вернувшись во Францию, всё выложил своей девушке. Несколько предметов пролетели через всю комнату, а на следующий день он обнаружил, что некоторые связанные с Россией вещи были порваны, сожжены, сломаны, выброшены в мусорное ведро. Начался увлекательный период парижского скитания между разными квартирами друзей и решением административных проблемам, чтобы окончательно разорвать эти отношения и чтобы быстро вернуться в Москву. Ему надо было сообщить об изменении программы своим друзьям, семье. Инне нужно было избавиться от своего костюма, а это было нелегко, поскольку он утверждал, что может модернизировать компьютерную систему хостела. Хорошо, что в жизни есть административные вопросы, иначе было бы скучно. После двух месяцев, в течение которых они томились, как романтичные влюблённые девятнадцатого века, в то время как технологии помогали общаться 90 % времени, Маттьё вернулся в Москву.

Она ждала его в аэропорту. Для него это было трогательно, так как до этого единственная история, связанная с аэропортом и девушкой, была в тот день, когда его первая любовь улетела домой, не сказав ему ни слова. Инна решила показать ему район Таганки, где она когда-то жила несколько лет. Ужинали в ресторане «Семь пятниц» на Воронцовской улице – прекрасное заведение с красивой старой мебелью, приятным сервисом и богатым меню, далёкое от современных неоновых огней, извещающих о том, что здесь вы найдёте шаверму с начинкой из суши. Это место она посещала со своими родителями, и, скорее всего, Инна забронировала там столик, чтобы подсознательно продолжать эти отношения девятнадцатого века. За несколько недель до этого брат Инны сказал ей, что не собирается принимать всерьёз эту историю с иностранцем, пока не увидит у неё на пальце кольцо. Француз тогда хорошо понял намёк, но не собирался жениться. Он хотел с ней детей, и это объясняло те чувства, которые они испытывали во время знакомства. Но, считая себя правым анархистом, он не мог не вспомнить песню Жоржа Брассенса:

Поверь, любимая: не стоит
грозить бродяге Купидону
его же собственной стрелой.
Так многие уже пытались,
да только не у дел остались
за свой кощунственный настрой.

Тем не менее потерять Инну было немыслимо. Надо было показать, что его настрой был серьёзным. Когда они сделали заказ и остались одни, он положил перед ней небольшой свёрток. Инна открыла и вынула из него серебряное кольцо шириной в сантиметр. Она мгновение смотрела на подарок с лёгкой улыбкой, а затем вернула ему этот кусочек металла. Нет, она не примет его. А он вообще ничего не понял, этот подросток.

Затем, как будто ничего не произошло, она открыла для него Химки и своих друзей. Почти никто не говорил по-английски, но некачественное пиво и водка облегчили общение, а Маттьё смог дальше наблюдать этот мир, несмотря на смутное беспокойство. Какой-то парень поспешил домой и вернулся нагруженный невероятными подарками для этого иностранца; молодая женщина, под кайфом, убрала не свою квартиру, как маньячка. Инна с радостью болтала почти только со своими друзьями, которых мало видела, так как часть года жила в Доминиканской Республике, а эта шайка из Химок редко покидала свой городок, «центр мира», как они говорили. Француз ничего не понимал в их разговорах. Впрочем, он ещё и ничего не понимал в том, что происходило, и наивно продолжал влюблёнными глазами смотреть на эту девушку, которая была таким удачливым потрясением в его короткой жизни.

Планы были, – они так много планировали за время своей короткой физической разлуки! – и на следующий день они оправились на дачу родителей Инны, на Истре. В жаре августа деревня выглядела не совсем так, как те сёла в сибирском тумане, но смесь убогих лачуг и ухоженных домов была для француза возможностью увидеть новую сторону русского мира и важной частью жизни Инны. Дом, постройка которого была начата почти двадцать пять лет назад, до сих пор не достроен, но в нём многое произошло, у него уже была история. Галина Алексеевна, мать, казалась бесконечно хорошей, Геннадий Васильевич, отец, производил такое впечатление, что было ясно, что с ним не стоит шутить. В любом случае француз мог шутить только на языке жестов…

Вечером за ужином в саду, когда солнце уже садилось, Инна вдруг перестала переводить, когда между отцом и его женщинами возникло какое-то недопонимание. Немного пьяный, Геннадий Васильевич в ярости вышел из-за стола и пошёл внутрь собирать чемодан, полный решимости уехать и всех бросить. После момента молчания, в течение которого эту сцену комментировали только птицы, Инна и её мать начали петь. По всей видимости, они достаточно привыкли и нисколько не волновались. А Маттьё, чувствовавший себя в этой ситуации таким же полезным, как фикус, надеялся, что отец протрезвеет и вернётся на следующий день. Но когда Геннадий Васильевич услышал, как пели жена и дочь, он понял, что нет, он не мог уехать, они были вся его жизнь, и он вернулся к столу. Маттьё не понял, что произошло, не понимал вообще, что происходило с Инной, тем более что спать там приходилось отдельно.

Проснувшись, Маттьё собирался выйти покурить и помедитировать о ситуации, но отец предложил ему партию в шахматы. Не было причин отказываться, даже если он играл в шахматы всего два раза в своей жизни. Фигуры представляли собой полководцев Отечественной войны, и было сразу понятно, что отец возьмёт Кутузова, а Маттьё – Наполеона. Хорошо, переиграем 1812 год. Унижение будет полным. Пока игра продолжалась, отец серьёзно смотрел на этого незваного француза.

– Что ты собираешься делать с моей дочерью? – спросил он медленно и несколько раз.

– Семья… – с трудом выговорил француз, наконец поняв вопрос.

– Точно, уверен?

– Извините?

– Точно, да? Семья, ты, Инна?

– Ах, да…

Отец возобновил игру, явно удовлетворённый ответом. Затем, когда Инна вышла из своей комнаты, он повернулся к дочери и спросил: «Он нарочно так плохо играет, что ли?»

В последующие дни в Москве Инна становилась всё холоднее и холоднее по отношению к Маттьё и в конце концов сказала ему в лоб, что ей очень жаль, что она ошиблась, что это была просто «вспышка», что ему придётся поменять билеты, чтобы раньше вернуться во Францию.

По крайней мере, таким было её желание. На самом деле Инна уже в ресторане «Семь пятниц» психологически вытащила его из своего мира, а он это только начинал понимать. Маттьё решил спать на диване, но отказался возвращаться в Париж немедленно. Пока днём она работала в хостеле с «тройкой», он бродил по улицам Москвы, испытывая это странное и сильное чувство, что потерял всё, что полностью обосрался, но до такой степени, что это было комично красиво. И вот, после того как он провёл много часов один, ему пришла в голову очередная потрясающая идея. Вечером, когда они пошли курить на лестницу панельного дома на Речном вокзале, он поставил на всё. В этой сказочной обстановке он достал из кармана шкатулку с адекватным кольцом из белого золота, открыл её и спросил:

– Инна, выди… выди меня… нет, блин… Выйдешь меня за… бл…

– Выйдешь за меня замуж, хочешь сказать, – ответила она с нежной улыбкой.

– Да, вот, вот! Точно, блин, язык такой сложный… Так, вот, Инна Геннадьевна, выйдешь за мной замуж?

– Нет.

Она же сказала: ему надо было домой. Он начал возражать, но… а как же, а что с их запланированной поездкой в Сочи? Нет, нет, нет, он не хотел возвращаться во Францию, нужно было ехать в Сочи, брать отпуск, как они говорили по «Скайпу», ей самой нужен был отпуск, чтобы сменить обстановку, у неё была каша в голове из-за него, из-за Миши, а потом билеты уже были и отель забронирован! Он не будет трогать её! Они будут там просто как друзья!

Простецкая речь была долгой, мучительной, но в конце концов Инна сдалась и согласилась.

В поезде в Сочи Инна в целом только спала, а он только курил. Он сдержал обещание: он не прикасался к ней, что было легче из-за южной жары – он всегда ненавидел физический контакт при таких температурах. Гуляли, болтали, как друзья, хотя Маттьё чувствовал себя совсем пустым. Он нашёл в себе силы только на то, чтобы отвлечь её, чтобы у неё был по крайней мере настоящий отпуск. Она чувствовала себя пустой и нашла в себе силы только на то, чтобы нормально общаться и чтобы он не думал, что приехал в Россию зря. Тем не менее день за днём нежность между ними возвращалась, а за два дня до поезда обратно в Москву они провели чудесный день, выпивая на берегу с сибиряками – фанатами Патрисии Каас, а вечер – полностью воссоединившись как пара. Наконец-то! Московские дни были просто ужасным кошмаром! На следующее утро за завтраком она объявила ему, что возвращается к Мише. «Ты со мной на вокзал? Чтобы поменять мои билеты?» Он, конечно, не пошёл на вокзал. Как зомби, он тащил себя до берега и начал пить пиво с утра, c глазами, устремлёнными на море, не видя его, держа в руках второе кольцо, от которого она отказалась.

Её поезд отправлялся вечером, поэтому пришлось проводить день вместе. Сидели за столом на берегу. Пили весь день. Он поставил напротив неё маленькую – и теперь довольно смешную – шкатулку.

– Это с собой бери.

– Нет, я…

– Ты это берёшь с собой. Это твоё, я же не собираюсь дарить такое другой женщине.

– Но я же…

– Берёшь. Кто знает, может, через несколько лет ты ко мне с ним. Может, и нет. Тогда это будет забавная история, которую ты будешь рассказывать своим внукам. «Когда у меня был идиотский поклонник-француз…»

Инна, в слезах, нежно улыбалась, но не знала, как отвечать. Она же приняла решение, а такой сувенир после этой истории теперь выглядел абсурдно. Молчала и плакала. Ему было удивительно.

– Странно, что ты плачешь. Это же твоё решение. А страннее, что я не плачу. Хотя, кажется, понимаю почему. Я в пустоте. Просто. Был бы пистолет на столе сейчас, я бы убил себя совершенно спокойно. Без страха, без сожалений, без чувств.

– Это как?..

– Понимаешь, я возлагал все свои надежды на нас. Нашёл кое-что важнее себя, хотел беречь тебя, семью, а также тем самым спасти себя.

– Себя?

– Да, себя.

Они пошли на вокзал вместе, и, рыдая, она отправилась в Москву. Он вернулся на берег один. Не зная никого, не говоря по-русски: ситуация была идеальной, чтобы созерцать в одиночестве этот феноменальный провал. Но вдруг он увидел двух негров в костюмах дикарей, которые зарабатывали, фотографируясь с туристами. Он сразу подумал, что они наверняка должны были говорить по-французски. Бинго! Он сказал им убрать своё снаряжение, пока он сходит за пивом. Они были рады выпить бесплатно, ему было интересно послушать их историю. Как он выглядел глупо со своими сентиментальными проблемами рядом с этими двумя неграми, которые с широкой улыбкой рассказывали обо всех своих несчастьях…

Тридцать шесть часов и тридцать бутылок пива спустя Маттьё прибыл в Москву, где его ждала Инна, чтобы он забрал свой чемодан на Речном вокзале. Последние три дня он провёл в каком-то общежитии, где она забронировала ему кровать, так как Миша спал в её хостеле. Когда они встретились, он заметил, что она носит кольцо. На указательном пальце. Вот так, дорогой, ты думал, что американские русские горки закончились? Нет, милый, девушка думает. Хотел свою Грушеньку, разве нет? Так сильно думала, что в итоге она ночевала с ним в общежитии, но утром пошла к Мише.

Пока Маттьё собирал свои вещи, она ему сообщила: «Слушай, сегодня твой день рождения, а мои родители хотят его отметить, они в городе». Встречу организовали в 20:00 в ресторане, где они ужинали с Мишей, в пяти минутах от хостела, где тот спал. Всю дорогу Маттьё думал, что это ловушка. Притаившись, он посмотрел на вход ресторана: Инна вошла туда одна. Он колебался. Затем решился войти, даже если это означало, что утром его труп найдут в мусорных баках за рестораном. Родители приехали с небольшим опозданием. Облегчение. По крайней мере, его не убьёт безработный украинец в тройке. Хотя… Был долгий момент неловкости. Ему хотелось исчезнуть с лица земли. Довольно быстро французу показалось, что надо было решить эту ситуацию раз и навсегда.

– Геннадий Васильевич, вот так, жениться, не знаю, что она хочет, кажется, она сама не знает, что хочет… А вы как думаете?

– Я считаю, что ты хороший человек, ты нам с Галей очень нравишься. Но понимаешь, это может быть только её решение, – ответил с удивительной нежностью отец.

Маттьё прекрасно понял. Тут уже ему захотелось плакать. Инна молчала. Как будто его вопрос был неуместным. Всё-таки отмечали его день рождения. Как будто это было уместным. Только когда они прощались напротив ресторана, Инна сказала ему: «Давай последний бокальчик выпьем».

И вот в шумном баре, пока он делал всё, чтобы не заплакать и сохранить глуповатое мужское достоинство, она посмотрела на него и сказала: «Ответ – да. Я теперь твоя».

4. Ками России

Всё видимое было создано из невидимого.

Павел, Послание к Евреям 11:3

О венчании речи никогда не было, и свадьба состоялась несколько месяцев спустя в очаровательном – в советском смысле – загсе № 4 Москвы. Но двум душам, чтобы почувствовать мощное духовное единство, действительно нужны православные иконы или тяжёлые брежневские мраморы, только если они серьёзно поражены материалистической близорукостью. Я бы даже сказал, что никакого брака не нужно, но женские желания и бюрократические требования сочетаются в прекрасной гармонии. Как говорят по-французски, чего хочет женщина – того хочет Бог Государственная администрация. Но не каждый готов жить отшельником ради того, чтобы не ходить в МФЦ.

Будь то на берегах Невы у Петропавловской крепости, в суздальских монастырях, в Кижах, созерцая шаманские льды Байкала, в гроте Симона Кананита, в храме Василия Блаженного, смотря на бабушек, ожидающих консультаций в питерском Дацане Гунзэчойнэй, во время моих наблюдений за индивидуальными судьбами, в литературе и кино, в истории и политической коммуникации, я всегда был поражён тем фактом, что моя вторая родина была бесконечно более проникнута духовностью, чем моя родная страна.

Мне рассказали историю, которая, очевидно, не поддаётся проверке. Николя Саркози в Москве. Владимир Путин принимает его в своём доме и устраивает ему экскурсию. Зайдя в часовню, Путин крестится. Саркози ошеломлённо смотрит на него и спрашивает: «Ты верующий?» Путин смотрит на него и в ответ просто говорит: «Я русский». Эту историю невозможно проверить, но дело в том, что я нигде так сильно не чувствовал присутствия чего-то «высшего», чем в России. Я мог бы, конечно, подробно рассказать о посещении Сен-Гилем-ле-Дезер во Франции, Коя-Сан в Японии, о своём изумлении на склонах Фудзи… А сколько ещё в этом мире есть чудесных мест, где я не был и о которых даже никогда не слышал. Но речь идёт о местах. Я не могу написать о Франции или Японии (особенно о Франции после Второго Ватиканского собора!) то, что пишу о России. Но пример французского монастыря и священного места Японии, где похоронен Кобо-Дайси, позволяет мне напомнить, что у России одна нога – в Европе, а другая – в Азии, что также, естественно, подразумевает духовный синкретизм.

Не обижайтесь, дорогие православные люди. И хотя я хорошо осознаю, что православие является эквивалентом государственной религии в России, хотя легче всего в мире меня божественно могут растрогать русские церкви, особенно когда там поют, – я неверующий. Я ещё и не атеист, но у меня есть настоящее недоверие к монотеизму. «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над зверями, и над птицами небесными, и над всяким скотом, и над всею землёю, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле». Какая наглость, какой эгоцентризм с первых страниц! Христианство, ислам, иудаизм – нет, это не для меня. После тринадцати лет обучения в католической школе и типичного французского буржуазного воспитания, уходящего корнями в христианство и основанного на чувстве вины, моё критическое мышление заставило меня усомниться в благости и красоте единого Бога, перед которым мы должны преклонить колени и который наказывает нас. Вот такие мысли вбивают в голову мальчика, хотя при этом ему весь день повторяют, что Бог только любовь. Садомазохизм, безусловно, можно рассматривать как разновидность любви. Процитирую Алана Уотса: «Здесь есть существенное различие: христианин преклоняет колени в молитве перед своим Господом и Королём, в то время как буддист сидит в медитации вместе с сидящим изображением Будды».

Я знаю об историческом признании иерархии в России, о важности вертикали власти – я вернусь к этому позже, – однако у этой страны есть духовный характер, выходящий за рамки догм. Это, конечно, связано с имперской и евразийской природой России. Столетия совместного проживания разных религий формируют умы. Помню реакцию россиян в 2015 году после теракта в редакции газеты Charlie Hebdo – юмористической тряпки, известной публикацией карикатур на ислам и пророка Мухаммеда (я всё ещё жду от них карикатур на еврейского пророка). В то время как во Франции все терялись в бесплодных спорах и претензиях на правильность и возможность публикации таких карикатур, русские постоянно просили меня объяснить им, что «смешного» в высмеивании чужой религии. Респект. Наконец-то я находился в стране, где абсурдные понятия, о которых постоянно говорят во Франции, не руководят людьми. Активная секуляризация мозгов и святое право на богохульство (только в отношении некоторых религий – если вы понимаете, о чём я). Понятия, которые я не могу не проиллюстрировать небольшой историей. После рождения моей дочери (её, кстати, зовут Вера) мне пришлось обратиться во французское посольство. В МФЦ хотели получить справку, подтверждающую, что «Маттьё» действительно является эквивалентом «Матвея», потому что я хотел, чтобы её звали «Вера Матвеевна», а не «Вера Маттьёвна». Так как милая культурная русская сотрудница посольства не знала, как делать такую справку, раздражённый консул подошёл ко мне со всем высокомерием дипломата низкого уровня и спросил, как, чёрт возьми, они могут подтвердить что-то подобное. Я спокойно ответил ему, что достаточно открыть Библию, чтобы обнаружить, что на французском языке написано «l’évangile selon Saint Matthieu», а на русском – «Евангелие от Матфея» (Матвея). Он разозлился ещё больше и возразил мне возмущённым тоном: «Месье, здесь вы находитесь на французской территории, а Франция – светская страна!» «Хорошо, гондон, – думал я, – я не свалю отсюда, пока ты не дашь мне эту справку». Самое смешное, что справку-то я, конечно, получил, но не использовал. Франция всё ещё является империей, империей дебильных идей, и она очень хорошо представлена за рубежом.

Меня также очень тронуло отношение некоторых русских, которые после смерти моей матери, хотя они, конечно, её никогда не видели, спросили её имя, чтобы поставить свечку в церкви. Почему-то я тогда подумал об уважении японцев к мёртвым. В каждом доме есть небольшой алтарь, посвящённый предкам, а на кладбищах могилы обычно регулярно украшают, например, банкой пива или саке и пачкой сигарет любимого бренда покойного. Так-так-так, а что за русская традиция с кусочком хлеба и рюмкой водки на могилах? Это не совсем похоже на безличный букет цветов, возложенный на арендованные могилы на французских кладбищах. Несмотря на догмы и преобладание православия, русская духовность – евразийский гибрид. Большая разница между священником и шаманом заключается, в частности, в том, что священник рукоположен собратьями по своей организации, а шаман становится шаманом самостоятельно, уединяясь на природе. Разве это не объясняет, почему столько юродивых было в России? Судьбу Распутина и его неоднозначную, но всё ещё актуальную славу? У Распутина никогда не могло быть такой судьбы сто двадцать лет назад на материалистическом христианском Западе.

Ещё один пример. В условиях войны американцы оправдывали продление боевых действий (лучшими примерами являются Афганистан и Ирак) уже потраченными миллиардами. Японцы во время войны на Тихом океане, даже когда поражение было неизбежным, оправдывали продление боевых действий душами уже погибших солдат. Окупаемость инвестиций vs духовное единение целого народа. «Спасите наши задницы» vs «Спасите наши души». Мне кажется, что в этом плане поведение русских находится где-то посередине, но с сильным уклоном на восток. Конечно, тут действует тот же психологический трюк, что называется «иррациональное усиление», но мне кажется, помнить о душах погибших в боях солдат более великодушно и естественно, чем сосредотачиваться на банкнотах. Это означает думать о настоящем, а не о гипотетическом краткосрочном экономическом будущем.

В общем, в своих отношениях друг с другом, увлечениях, любви и драках, отношениях с природой, в том, как они скорбят и продолжают жить, торжествах, отношениях с животными, войнах и молитвах, уважении к предкам русские, как мне всегда казалось, живут интенсивнее, чем европейцы. Общаться с миром в настоящий момент времени, а не находиться в постоянной проекции в будущее, которого не существует. Отвергая монотеизмы в пользу концепций, более близких к синтоизму, я предпочитаю продолжать свою жизнь с людьми, которые доверяют здравому смыслу и чьё отношение к жизни одновременно простое и эмоциональное, то есть в богатом богами мире, во Вселенной, с необходимой грустью и изумлением. И я с радостью оставляю европейцам их старую, лишённую субстанции духовность, коей является католицизм, и их новый мрачный милленаризм, коим является климатическая религия.

5. Тратить или не тратить, вот в чём вопрос

«НА БУХЛО» (зато честно).

Картонка одного бомжа на Невском проспекте

Но давайте вернёмся к более приземлённым соображениям. Потому что у русского человека ещё есть гораздо более материальный Бог, у него часто в глазах полно долларов (за неимением их в карманах). Вася, который воспринимается как дядя Скрудж. Но такой безденежный дядя Скрудж с затуманенными водкой глазами, в которых колеблются очень размытые доллары, похожие на мираж, на сон, который он плохо понимает. Он видит $ вместо ₽, не осознавая, что по сравнению с русской банковской системой для обывателя западные системы – это советское средневековье. Но будем здесь мыслить о русских и об их отношении к деньгам, а не о международной финансовой системе, в которой я сам разбираюсь так же, как курица в логарифмах.

О, мне нужно писать здесь в общих чертах. Я, допустим, не собираюсь тут говорить о женщинах, которым позже в этой книжке будет посвящена глава (а как же иначе!), даже если они играют в этом деле очень большую роль. Фактически эту главу можно было бы свести к одному предложению. Русский человек гонится за деньгами, он их хочет, собирает, суёт в свои карманы, вечно дырявые, а затем понимает, что ему нечем заплатить за позавчерашний вечер, поэтому он продолжает поиск банкнот. По-французски мы говорим о «проколотой корзине», то есть о транжире. Вася идёт за грибами, возвращается с корзинкой, полной грибов. Вася идёт за банкнотами, возвращается с монетами. Что ж, по пути он неожиданно сталкивается с Олегом, они видят ресторан, который строит им глазки. На первый взгляд, отношение к деньгам такое простое – для меня приятное, особенно когда я думаю о занудных, постоянно копящих французах или немцах. Но эта дихотомия «одержимость нехваткой денег/компульсивные траты» раскрывает глубокую двойственную природу русского человека и показывает, что он является кульминацией того типа, который не создаёт богатство, потому что он считает, что деньги – это и есть богатство, а не простой инструмент измерения и обмена. В итоге он крадёт. Или берёт взаймы. Небольшие повседневные ссуды, которые он выплачивает, когда он умён, но о которых он забывает, когда он глуп. Я знаю одного такого: регулярно отстёгиваю ему пять косарей, но он всегда возвращает вовремя, привязывая меня как своего надёжного кредитора.

На самом деле у русского человека никогда не бывает денег. Не кричите сразу о неравенстве, я приду к этому! Ах, эти русские и их жажда равенства и справедливости… У среднего русского никогда не бывает денег. Или, скажем так, когда они у него есть, либо он об этом не говорит, либо бабло удивительно быстро исчезает. У всех вас есть друг, который соглашается пойти в ресторан, только если у него есть скидочная карта. Да-да, обязательно найдётся один. Вечный скупердяй, эксперт грошовой экономии. Потом есть тот, кто неплохо зарабатывает, но за один вечер тратит месячную зарплату, чтобы повеселить и повеселиться, а на следующий день понимает, что у него больше нет ни копейки. Я вполне мог бы поговорить здесь о роли женщин в этом, но… нет, позже. Дальше есть настоящий богач: ему не о чем беспокоиться, он зарабатывает как дышит, поэтому он тратит, тратит, тратит. Какая разница? Вдох, выдох, вдох, выдох – счёт в состоянии равновесия. Я знаю одного такого. Однажды он, уже пьяненький, пришёл в бар и заметил, что появился новый бармен. Он заказал виски, а затем сказал ему: «Борис, видишь это? Это моя банковская карта. Если ты снимешь 50 000 и вернёшься через десять минут, эти деньги твои». Конечно, Борис вернулся через пять минут. Весёлый богач отдал Борису не всё, он дал ему 20 000, а затем раздал 30 000 другим сотрудникам бара. Через десять минут: «Борис, вот моя карта. Ты помнишь код? Иди, снимай 200 000». Он отдал Борису 30 000, а остальное распределил. Через десять минут: «Борис, вот моя карта. Ты помнишь код? Иди, снимай 200 000». Он отдал Борису 30 000, а остальное распределил. 450 000 за двадцать минут. Ему это было так же просто, как мне купить пачку сигарет. В другой вечер он объяснил мне, что каждый раз, когда он становился богаче, в этом процессе присутствовал алкоголь. Это смешно. Когда я пью, я обычно теряю деньги. Наверное, я что-то не понял в этом мире. Даже не хочу знать, как живут сверхбогатые. Вы, кстати, тоже не хотите знать, вы, кто сейчас задаётся вопросом, какого черта вы купили эту маленькую книжку, когда за эту сумму могли бы купить игрушку ребёнку или цветок любовнице.

Так что да, после такой истории я уже слышу возмущённые голоса, кричащие о неравенстве. Вы хотели равенства и социальной справедливости, вы заразились коммунизмом. Вам это не понравилось. Вы хотели пепси и «мерседес», вы их получили, но вам это тоже не понравилось, потому что их недостаточно для всех. На самом деле вы хотели бы, чтобы все получили бесплатные «мерседесы». Русский рай – это советская власть плюс бесплатные iPhone 75. Спойлер: это не сработает. Неравенство было, неравенство есть, неравенство будет. Возмущённые души не видят, что проблема в другом. Настоящая проблема в том, что сверхбогатые тоже ничего не производят: они занимаются банковским делом и продажей природных ресурсов. Россия по-прежнему является обществом сословий, а не обществом классов.

Отношение к одному из важнейших инструментов общества, деньгам, не может быть таким же, как во Франции или Англии, где произошли настоящие буржуазные революции и где промышленная революция не была проведена исключительно государством. Я бы сказал, что с точки зрения социальной организации современная Россия – это скорее феодализм плюс iPhone 14 для некоторых. И что Вася, к большому огорчению возмущённых либералов, не очень заинтересован в пересмотре своей системы. Он ждёт, когда его местный господин соизволит немного облегчить ему жизнь. Нужно смириться с инерцией большого русского кита и опасаться моментов, когда он разворачивается без предупреждения. В конечном счёте, катаясь на ките, русский человек вполне прав, зарабатывая деньги, чтобы потратить их сразу же после. Надо же наслаждаться жизнью. А далёкий от удручающей швейцарской или шведской стабильности Вася может спасаться только поиском Бога и поиском денег. Нравится, не нравится – терпи, моя красавица… а я пошёл искать деньги для тебя.

6. Изобретай себя заново, сын мой

Все болезни – от нервов.

Геннадий Васильевич

Поскольку мы говорим о Боге и деньгах, я должен написать немножко об отце моей супруги (не очень люблю слово «тесть», которое слишком похоже на слово «тесто», а у моего тестя вторая любовь – тесто, я мог бы запутаться). Он своего рода квинтэссенция русского человека. Осторожно: у меня их четыре, очень разные, которые украшают эти страницы.

Геннадий Васильевич родился в 1953 году, несколько месяцев спустя после смерти Сталина. Поскольку он невелик ростом, время от времени мне нравится представлять его с усами и думать, что, возможно, в конечном итоге теория реинкарнации… Но нет. Сталин был (официально, но у меня есть большие сомнения в этом) атеистом и никогда не стремился пополнить свой кошелёк. Очень верующий Геннадий Васильевич всю свою жизнь к этому стремился. Но какими способами!

Прежде чем я опишу жизнь этого человека, который всегда вдохновлял и раздражал меня, прежде чем нарисую портрет человека, которого я очень уважаю и который уважает меня, хотя периодически мы испытываем желание убить друг друга, я должен сказать несколько слов о том, что нас отличает и что нас сближает. Будучи вторым ребёнком в семье отца-офицера и матери-учительницы истории, он родился после войны в Тёплом Стане, районе Москвы, который в то время был таким же развитым, как и нынешняя индустрия роскоши в Чаде. Я дитя 80-х годов, второй ребёнок чиновников-буржуа, выросший рядом с Люксембургским садом. Что ж, отсюда ясно, что мы с ним так же похожи, как Штольц и Обломов, Иисус и Будда, «Гиннесс» и «Балтика». Тем не менее материальные условия – это ещё не всё, а тот факт, что мы оба выросли в семьях, глубоко отмеченных серьёзными проблемами со здоровьем родителей, несомненно, очень сильно повлиял на наши отношения. В целом можно ещё сказать, что у нас обоих тяжёлый характер, мы оба яростно независимы и нетерпимы к предписаниям современности. Но продолжим. В любом случае этот маленький портрет – это мой антипортрет почти во всём.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.