# Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф

Роберт А. Дженсен

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Роберта Дженсена называют лучшим в худшей работе на свете – он наводит порядок на месте авиакатастроф, терактов и стихийных бедствий с человеческими жертвами: извлекает тела, опознает останки, возвращает родственникам личные вещи погибших, находит слова утешения для обезумевших от горя людей. Для Дженсена самые мрачные заголовки газет – не просто слова. Он помогал опознавать жертв после теракта 1995 года в Оклахома-Сити, развернул мобильный морг в Пентагоне и работал на руинах башен-близнецов после терактов 11 сентября, эвакуировал тела пассажиров вертолета из джунглей Перу в 2008 году. Эта книга – не только беспощадный и пристальный взгляд Дженсена на тяжелейшую работу, о которой не принято говорить, но и вдохновляющая история о выживании, настойчивости и сострадании.

• Авария на АЭС Фукусима-1.

• Цунами в Индийском океане 2004 года.

• Ураган «Катрина».

• Землетрясение на Гаити 2010 года.

• Авиакатастрофа рейса 111 Swissair и др.

Роберт Дженсен – владелец и председатель правления Kenyon International Emergency Services, мирового лидера в области кризисного управления и реагирования на массовые катастрофы. 35 лет своей жизни посвятил реагированию на самые смертоносные аварии, теракты и стихийные бедствия, которые видел мир: теракты 11 сентября, взрыв в Оклахома-Сити, взрывы на Бали в 2003 году, взрыв штаб-квартиры ООН в Багдаде, ураган «Катрина», цунами в Южной Азии, землетрясение на Гаити, пожар в башне Гренфелл в Лондоне и множество крупных авиационных катастроф.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

> Посвящается Брэндону.

> Надеюсь, цена была не слишком высокой.

> Памяти погибших

> То, чего мы не знаем об ушедших близких, становится единственным нашим знанием.

> (парафраз Т. С. Элиота)


Серия «Служебная тайна. Неизвестная сторона известных профессий»


Robert A. Jensen

PERSONAL EFFECTS

Text Copyright © 2021 by Robert A. Jensen

Published by arrangement with St. Martin’s Publishing Group. All rights reserved.


Перевод с английского С. М. Богданова


© Богданов С. М., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

## Вступление

Обувь. Будь то землетрясение, наводнение, авария, пожар или взрыв, все вокруг всегда усеяно обувью. Порой с фрагментами ног, потому что погибшие часто лишаются еще и своих конечностей.

И ценности. После катастрофы рейса 111 авиакомпании Swissair[1] страховщики обшаривали морское дно в поисках реальных сокровищ, находившихся в грузовом отсеке: почти пяти килограммов драгоценных камней, картины Пикассо и пятидесяти килограммов банкнот крупного номинала, но я имею в виду нечто значительно более ценное. Это личные сокровища: обручальные кольца, часы, переданные по наследству, очки, паспорта, фотографии, ежедневники, книги, игрушки и любимые вещи. Материальные свидетельства того, что эти люди существовали и были любимы. Они напоминают о прожитых жизнях и позволяют бросить прощальный взгляд на погибших.

Самое главное, всегда есть те, кто остался среди нас. Это жены, мужья, дети, родители, родственники и друзья. Они ждут дома или приезжают встречать близких в аэропорт. Они видят на табло прилетов не информацию о времени прибытия, а просьбу связаться с представителем авиакомпании. Или получают эсэмэску от знакомого, который увидел что‑то в новостях. И тогда, если им довелось жить в стране, где есть система экстренного реагирования, их привозят в унылый конференц‑зал какой‑то гостиницы на встречу со мной, их проводником в новую жизнь, которую они предпочли бы не начинать. А если такой системы нет, им приходится по крупицам собирать сведения о том, что случилось с их близкими, в том числе копаясь в обломках или на местах массовых захоронений, а также создавать импровизированные мемориалы на местах разрушенных жилых домов или офисных зданий.

Бывает также, что друзьям и коллегам приходится всю оставшуюся жизнь с трудом заставлять себя ступить на борт самолета и нервничать на протяжении всего рейса. Например, после страшных катастроф самолетов «Боинг-737 МАКС» в Индонезии и Эфиопии, унесших жизни 346 человек[2]. Как и в большинстве других случаев рукотворных трагедий, их можно было избежать, но все мы люди, а людям свойственно ошибаться, причем вновь и вновь. История с самолетами 737 МАКС и реакция на это компании «Боинг»[3] могут показаться шокирующими, но подобные вещи случались в прошлом и, я почти уверен, повторятся в будущем.

Эхо трагедий слышится десятилетиями. Страдания, психологические травмы, душевное нездоровье, судебные разбирательства, негатив в прессе, недополученные доходы. Большую часть своей жизни я выезжал на места этих событий. Как глава ведущей мировой компании по предотвращению и ликвидации катастроф, которая обслуживает авиакомпании, правительства, морских и железнодорожных перевозчиков и множество других заказчиков, я работаю с погибшими. Нередко – в буквальном смысле своими руками.

Однако моей реальной целью является помощь живым. Я не могу примирить их с утратой, но в моих силах дать им возможность прийти в себя и создать все условия для перехода от былой нормальности к тому, что отныне будет для них повседневной жизнью.

Я возглавлял работы по обнаружению и вывозу человеческих останков и возвращению вещей погибших родственникам после терактов 11 сентября, после урагана «Катрина», после землетрясения на Гаити в 2010 году и после южноазиатского цунами 2004 года. Журналисты пишут репортажи по горячим следам катастроф, а я принадлежу к числу тех, кто добавляет к ним сноски внизу страницы, отдавая последнюю дань погибшим. В приемной моего хьюстонского офиса висит звездно‑полосатый флаг. Некогда он развевался над нью‑йоркским парком, где стояли авторефрижераторы с телами, извлеченными из‑под руин Всемирного торгового центра. Похожий флаг, найденный нами в ходе работ на развалинах уничтоженного взрывом представительства ООН в Багдаде, висит в штаб‑квартире этой организации в Нью-Йорке. Флаги, как и тела погибших, говорят об очень и очень многом.

Такие события служат важными уроками, которыми стоит поделиться. По собственному опыту я знаю, что к подобным кризисным ситуациям никто не бывает готов – ни бизнес, ни власти, ни СМИ, ни экстренные службы, ни родственники. Каждый реагирует на них по‑своему, и не только во время трагического события, но и после того, как опасность миновала. Кто‑то паникует, а кто‑то молчит и делает вид, что ничего не произошло. Некоторые хотят увидеть все своими глазами, но как бы украдкой. Они ужасаются и не могут отвести взгляд, понимая, что ничто уже не будет так, как прежде. Лично я не отворачивался никогда. В четырнадцать лет я попал в автокатастрофу. За рулем была моя мама, которая злилась, что мы с сестрой опоздали на школьный автобус и ей пришлось отпроситься с работы якобы по болезни, ведь ее совсем не радовала перспектива везти нас в школу через городок, где ее могли увидеть. Разволновавшись, она перепутала газ с тормозом, и машина врезалась в чугунный фонарный столб, который даже не пошевелился. Мои ноги зажало под приборной панелью, но это было не самое плохое. Значительно хуже было то, что мою голову и лицо изрезали осколки лобового стекла, превратившие мой лоб в лохмотья. Осколков было столько, что некоторые из них обнаруживаются в моей коже до сих пор и время от времени врачам приходится удалять их. Когда спасатели наконец‑то вскрыли машину, я кое‑как встал и пошел к носилкам. Я навсегда запомнил, что при виде меня большинство очевидцев отвернулись или опустили глаза, а другие продолжали смотреть. Никто из них не был готов к такому зрелищу. Но им повезло – они могли отвернуться.

Те, кто выживает в случаях массовых катастроф, не могут этого сделать. Некоторые пытаются, но со временем и им приходится иметь дело с последствиями. На какое‑то время эти люди выпадают из обычной жизни. Насколько долгим и трудным будет этот период, во многом зависит от системной работы с ними. Будем надеяться, что им удастся вновь обрести душевное спокойствие. Новый мир, что они построят на руинах старого, будет другим, но их собственным.

Повсюду, где мне приходится бывать, разговоры о роде моих занятий превращаются в долгие рассказы. Интерес к тому, что я делаю, не угасает. Это редкая возможность выйти за рамки газетных заголовков и посмотреть, что происходит за ограждениями, окружающими место происшествия. Отчасти эти ограждения предназначены для защиты мира не затронутых трагедией людей, поскольку то, что находится в их пределах, способно навеки изменить восприятие действительности. Но это же может быть и истинным шедевром организации изнурительного труда, который способен проводить общество через самые тяжелые испытания.

Разрешение неразрешимых проблем и привнесение порядка в хаос требуют уверенного руководства. В стрессовых ситуациях, пытаясь справиться с невыносимым горем, ответственные лица не всегда поступают разумно, в том числе принимают неверные решения с далеко идущими последствиями или дают заведомо невыполнимые обещания. Порой мне приходится говорить «нет» неверному решению. После теракта в Оклахома-Сити[4] от меня потребовали распилить пополам труп морпеха в парадной форме, застрявший в руинах и заметный снаружи. Я отказался, поскольку это было бы абсолютным неуважением к погибшему.

Впрочем, иногда мне приходилось соглашаться с трудновыполнимыми, но необходимыми требованиями. Например, я договаривался с партизанами на блокпостах в охваченных войнами странах. Однажды мне пришлось сообщить детям погибшего, что анализ ДНК показал, что на самом деле тот не был их отцом. Еще раньше, на исходе холодной войны, я служил в армии и отвечал за запуск ракет «Першинг-2» с ядерными боеголовками. В случае, если бы мне отдали приказ, каждая такая ракета могла оборвать тысячи человеческих жизней.

Из увиденного мной ада я вынес понимание того, что людям свойственно фокусироваться на неподконтрольном и упускать из виду реальные возможности. Есть целая куча вещей, о которых мы попросту забываем. Время от времени это дает о себе знать. Кое‑что относится к разряду мелких неприятностей вроде отмененных авиарейсов или проливного дождя в праздничный день, а другие потрясают, угрожают жизни или действительно отнимают ее – авиакатастрофы, теракты, школьные шутинги или такие стихийные бедствия, как разрушительные наводнения и бури. Ничто из этого не ново, нужно просто помнить об этом. Все живут, и все умирают. Главное – жить хорошо. Нужно проживать каждый день, а не существовать, размышляя о возможной смерти.

Большую часть своей жизни я имел дело с внезапными, непредвиденными и часто насильственными смертями в масштабах, постичь которые дано очень немногим. Вспомните о любой крупной катастрофе трех последних десятилетий, и, скорее всего, окажется, что я был на месте происшествия и лично занимался ликвидацией последствий. И проводил там не денек‑другой для проформы, а множество дней, месяцев или даже лет.

Эта книга о том, как обходиться без подавленности, как видеть положительные стороны ситуации, как решать проблемы и как помогать людям переходить из их прошлой жизни в будущую.

Для большинства людей жизнь течет обычным порядком, словно ежедневные поездки по одному и тому же шоссе. А потом это шоссе внезапно разверзается прямо перед ними, и там, где было дорожное полотно, возникает широкая бездонная пропасть. Моя задача состоит в том, чтобы иметь план, инструменты и ресурсы для строительства моста через эту пропасть. А задача пострадавших, которым мы оказали помощь, родственников и друзей погибших – в том, чтобы пройти по этому мосту и жить дальше. Насколько хорошо мы построили этот мост, во многом определяется количеством людей, прошедших по нему. Но это удается не всем. И эта книга в том числе о строительстве моста и пути по нему.

А еще она о том, какой след остается в жизнях строителей таких мостов. Один из моих бывших коллег, британский судмедэксперт, не может слышать звон кубиков льда, падающих в стакан. Перед его мысленным взором сразу же возникают глыбы льда, которыми обкладывали тела погибших на таиландских прибрежных курортах во время цунами 2004 года. Как руководитель, я отвечаю за своих людей. Поэтому я обязан сделать так, чтобы они понимали пределы своих возможностей и научились разбираться в себе. После каждого происшествия мы становимся другими людьми. Трудно сказать, насколько мы отличаемся от себя прежних, потому как это сильно зависит от человека, но это происходит всегда.

И касается меня в том числе. Но разве кому‑то есть дело до меня и моих переживаний? Честно говоря, я не знаю. Никто не принуждал меня заняться этой работой, мне она нравится, и получается у меня неплохо. Мне кажется, у меня вполне оптимистичный взгляд на жизнь, который может показаться неожиданным для человека моей профессии. Но полностью нормальным меня не назовешь. И однажды я остановлюсь, чтобы обрести спокойную жизнь без катастроф и страданий. Я всегда был поклонником творчества группы Duran Duran, и, оглядываясь на прожитые годы, я часто вспоминаю строки из их песни:

Есть обычный мир,
Который, так или иначе, я обязан обрести.

Многовато всего для одной книги, но, опять же, и повидал я немало.

## 1. Противоположное значение

Фасад административного здания имени Альфреда П. Марра срезало, как будто это был кукольный домик, и он превратился в бесформенную груду обломков высотой в несколько этажей. Черные лестницы в задней части здания остались целы, но шатались. К ним можно было пробраться через подземный паркинг, пройдя через плотную завесу пыли в свете гаснущих фар автомобилей, чьи владельцы уже никогда не вернутся. Этажом выше ты попадал в грохот отбойных молотков и визг болгарок, разрезающих искореженную арматуру при свете мощных дуговых ламп. Трупный запах чувствовался, но не слишком сильно: бетон эндотермичен, то есть поглощает тепло, энергию и жидкости. Если поместить в него труп, он ссохнется, практически мумифицируется.

Трагедия в Оклахома‑Сити преподнесла мне один из первых и важных уроков относительно внезапных масштабных катастроф: в такие моменты не стоит рассчитывать на здравомыслие. Не рассчитывай, что кто‑либо понимает, куда идет и что делает, – это относится и к авторитетным лицам, и к сотрудникам экстренных служб, и к близким погибших, и, как это ни печально, даже к представителям исполнительной власти. Хотя редкие примеры выдающегося руководства и существуют, обычно политики больше озабочены политическим резонансом. Смерть не имеет смысла – она делает все возможное, чтобы разрушить его. Мы, оставшиеся в живых, пытаемся оставить наследие, которое выдержит атаку смерти.

К моменту моего прибытия в Оклахома‑Сити в качестве командира 54‑й квартирмейстерской роты сухопутных войск США, главного похоронного подразделения нашей армии, поиски выживших уже завершились. Временный морг был устроен в поврежденной церкви рядом с разрушенным федеральным зданием. Не потому, что она подходила для морга, а потому, что оказалась первым местом, где потрясенные спасатели могли оставлять тела погибших, прежде чем вернуться в здание на поиски выживших. Там мы и расположились. В конце концов, мертвым случается пройти через места похуже, чем церковь.

Вокруг царил хаос. В Оклахома‑Сити привыкли к торнадо, но смертоносный террористический акт? Никто не ожидал подобного. Это был 1995 год, и Америка жила в уютном коконе того, что политолог Фрэнсис Фукуяма ошибочно назвал концом истории. Холодная война закончилась, экономика процветала, все было хорошо. В спокойные времена люди забывают, что плохое порой просто случается, или же начинают верить, что плохое случается только с плохими людьми, которые так или иначе навлекли на себя беду. А потом, как гром среди ясного неба, происходит худший в истории страны акт внутреннего терроризма.

Массовая гибель людей парализует сознание – это то, о чем мы обычно не смеем и думать. Должностные лица не знают правил и процедур действий в катастрофических ситуациях, и лишь очень немногие из них решаются посмотреть в глаза пострадавшим. Практически в любой стране мира люди сталкиваются с ужасом подобного масштаба первый и последний раз в жизни. В этом им везет.

В первую очередь людям следует усвоить, что главного начальника нет и в помине. Кто‑то отвечает за один участок, кто‑то – за другой, и их действия влияют друг на друга. Но нет никого, кто осуществляет общий контроль. Никогда. И это создает возможность для воцарения хаоса.

У здания Марра была еще одна проблема. В США погибшими занимаются местные власти. В каждом штате устроено по‑разному: где‑то это общая система на уровне штата, где‑то это относится к компетенции округов. Исключение составляют смертельные случаи на федеральных территориях или военных сооружениях. Здание Марра было федеральной собственностью и, следовательно, не относилось к юрисдикции штата. В американском законодательстве вопросы ответственности каждой юрисдикции за уголовные расследования и расследования по факту смерти регулируются достаточно неплохо. Проблема состоит только в наличии ресурсов для выполнения этой работы. Поскольку должности «федерального судмедэксперта» не существует, обстоятельства смерти обычно устанавливают местные органы власти. Как правило, проблем по этой части не возникает. Однако в политически значимых случаях или при большом количестве погибших появляется масса нюансов. Местные органы власти получают необходимую помощь, когда они перегружены, но контроль над ситуацией остается за ними. В этой связи, даже при отсутствии сомнений по поводу подведомственности здания Марра, масштаб события сделал принятие решений относительно погибших сущим кошмаром. Разумеется, поисково‑спасательные работы в федеральном здании могли выполнить военные (отсюда и ожидания общественности, касающиеся роли армии в чрезвычайных ситуациях вроде урагана «Катрина» или пандемии; вот только военные не могут проводить спасательные операции в частных домовладениях и зданиях, не относящихся к федеральной собственности). Поразительно, насколько часто вопрос подведомственности вкупе с борьбой амбиций чиновников, ажиотажем в СМИ и страданиями родственников затрудняет проведение поисково‑спасательных операций.

Таким образом, 54‑й роте следовало ожидать проблем. И они действительно были. В рамках повседневной деятельности наше подразделение занималось получением останков военнослужащих, погибших при исполнении служебного долга, предоставлением их на экспертизу армейским патологоанатомам и дальнейшей отправкой на родину. Приняв командование ротой, я, 30‑летний капитан с определенным опытом прошлых ошибок, начал поощрять моих подчиненных за активное участие в работе и получение знаний в области судмедэкспертизы. Наряду с этим я занимался налаживанием информационного потока, стараясь убедить командование в необходимости ускорить прохождение информации с поля боя к более высоким командным звеньям и в конечном итоге родным военнослужащих. Я считал, что тем самым мы не только поможем семьям, страдающим от отсутствия сведений о случившемся с их близкими, но и усовершенствуем процесс принятия решений по всей командной вертикали. Жить, не зная о судьбе отсутствующего члена семьи, тяжко. Но получить неверные сведения – еще хуже.

Так, в ходе одной операции я получил тело солдата, подорвавшегося на мине. Командование собиралось представить его к награде за героизм. Он действительно был героем: добровольно оставил дом и семью, чтобы служить делу мира. Но погиб он не потому, что задел ногой замаскированную противопехотную мину, как было сказано в рапорте. Характер ранений (осколки изрешетили внутреннюю поверхность бедер, грудь и лицо) указывал на то, что солдат сидел на корточках перед взрывным устройством. Чисто случайно я поинтересовался у его сослуживцев, было ли у него прозвище. Услышав от них – Макгайвер (так звали секретного агента из телесериала, который постоянно выискивал какие‑нибудь тайны), я усомнился в правдивости рапорта еще больше.

Согласно установленному порядку, перед отправкой на родину тела погибшего его подвергают рентгеновскому контролю, чтобы убедиться в отсутствии во внутренностях неразорвавшегося боеприпаса, который может сдетонировать в полете или во время обработки останков. В данном случае я исследовал тело покойного и обнаружил, что в его лоб вошел снятый с поясного ремня многоцелевой карманный нож. Солдат попытался обезвредить заметную мину и случайно подорвал ее.

Я доложил об этом командованию, чтобы там проследили, что родственники узнают правду. Кроме того, следовало исключить возможность создания медиасобытия, как впоследствии произошло с трагической гибелью звезды американского футбола Пэта Тиллмана, убитого огнем своих. Честность не умаляет ни тяжести потери, ни доблести погибшего. Она всего лишь предотвращает боль, недоверие и раздражение, которые появляются с раскрытием правды.

Именно такую исследовательскую жилку я старался прививать вверенному мне личному составу. Когда Тимоти Маквей[5] привел в действие самодельное взрывное устройство в кузове арендованного грузовика, я направлялся в Пуэрто-Рико проводить учебные занятия с резервистами похоронных команд. После приземления в аэропорту Майами мой пейджер (дело было до широкого распространения мобильных телефонов) буквально взбесился. Я нашел телефон‑автомат и позвонил в Вашингтон. Мне рассказали о взрыве. Я спросил, насколько все серьезно. «Как в Бейруте», – ответили мне. В дополнительных пояснениях я не нуждался: в 1983 году взрыв грузовика, врезавшегося в казарму морских пехотинцев, унес жизни 241 американского военного, 58 французских миротворцев и 6 гражданских лиц. Хотя до этого мне и не приходилось иметь дело со столь массовой гибелью людей, я знал, что нам понадобится и чего следует ожидать. По крайней мере, мне так казалось.

Многие старшие офицеры считали моих солдат бестолковыми и неспособными на что‑либо большее, чем «паковать в мешки и вешать бирки». Требования для зачисления в похоронную команду были самыми низкими в армии, и туда часто отправляли тех, кто не подходил для работы в других подразделениях. На первый взгляд – классическое сборище неудачников, но на самом деле это было далеко не так. Некоторые оказались неудачниками в силу очень специфических причин. Например, несколько моих солдат не справились с очень сложной программой обучения иностранным языкам в разведывательных подразделениях, и армейское начальство просто не знало, куда их пристроить. Только представьте: люди, свободно говорившие на китайском или арабском, занимались обыском карманов погибших бойцов. Я верил, что они способны на большее.

Мы расставили патолого-анатомические столы в пострадавшей церкви рядом с федеральным зданием. Снаружи мы разместили авторефрижераторы (сокращенно рефы), предназначенные для хранения тел до передачи их судмедэкспертам штата. После извлечения тела из руин мы должны были изъять личные вещи – они способствовали предварительной идентификации и сохранялись для дальнейшей передачи родственникам и завершения оформления документации. Каждый раз, когда спасатели приближались к телу, к груде (такое прозвище быстро получили руины здания) отправлялась наша группа с каталкой и землеройным оборудованием. Время от времени по громкой связи раздавалось предупреждение о сходе завала или обрушении руин, и тогда полагалось или замереть, или найти себе убежище, если оно было в поле зрения. Мы работали в угрожающе шатких руинах на высоте десяти‑пятнадцати метров, а земля была усыпана битым стеклом и обломками металлических балок. Мы аккуратно пробирались наверх, стараясь не подвергнуть опасности работающих внизу. Это был неторопливый и напряженный труд.

В случаях обрушения зданий мы используем поэтажные планы, чтобы разобраться с расположением офисов, ведь снаружи трудно отличить развалины одного искореженного помещения от другого. То, что было аккуратным офисом армейского призывного пункта, Управления по борьбе с наркотиками (УБН) или Службы социального обеспечения, теперь представляло собой месиво из обрывков проводов, кусков утеплителя, обломков бетона и арматуры, неотличимое от офисов Бюро по контролю за оборотом алкоголя, табачных изделий и оружия или налоговой службы.

Через пять дней после взрыва у нас сформировался предварительный список пропавших без вести, и мы примерно понимали, где их обнаружим. Это нельзя было считать точным поисковым планом, поскольку некоторые погибли не в своих офисах – кого‑то мгновенно убило взрывом, кого‑то придавило обломками, – да и сам список был, вероятно, полон неточностей. В то время не существовало надежных систем контроля, позволяющих определить, находятся ли работники на своих местах, а потому люди могли покинуть разрушенное здание и находиться у себя дома в шоковом состоянии. В то время как их родственники, не зная об этом, заявляли об их пропаже без вести.

Некоторые погибшие так и остались за своими столами. Взрывное устройство сработало в 9:02, когда люди только устраивались на рабочих местах, чтобы приступить к трудовому дню. Мы обнаружили тело женщины с кроссовком на одной ноге и туфелькой на каблуке на другой. Очевидно, в момент взрыва она присела сменить обувь на рабочую. Вполне возможно, она осталась бы в живых, если бы опоздала на несколько минут и в момент взрыва поднималась по черной лестнице. Порой людям просто не везет.

Бомбы убивают людей по‑разному. Молниеносно распространяющиеся из точки детонации газы способны разорвать человека на части или изрешетить тело осколками. Одной только взрывной волны бывает достаточно, чтобы нарушить работу жизненно важных внутренних органов и убить человека даже при отсутствии внешних повреждений. Чаще всего это происходит вследствие разрыва легких, но в случаях, подобных теракту в Оклахома‑Сити, встречаются и травмы с размозжением тканей – на человека падают обломки стен или других элементов здания. Иногда такие травмы тоже бывают внутренними и едва заметными на первый взгляд, но в большинстве случаев это более очевидно. В том здании мы обнаружили в числе прочих тело, голове которого упавшая балка придала форму равностороннего треугольника.

Нашу ситуацию осложнило поручение найти… ногу. Она принадлежала женщине, которая, к счастью, осталась жива, но для того, чтобы немедленно отправить ее в больницу, потребовалось ампутировать конечность на месте. Это был единственный способ сохранить ей жизнь. Частью нашей работы является обнаружение и извлечение максимально возможного количества человеческих тканей. Это делается как для того, чтобы надлежащим образом захоронить их, так и во избежание сложных юридических проблем в тяжбах, которые всегда возникают после таких разрушительных катастроф.

Кстати, одна из найденных в Оклахома‑Сити отрезанных ног была впоследствии неправильно идентифицирована и захоронена вместе с телом, у которого сохранились обе ноги. В общей сложности после теракта было похоронено восемь тел без левой ноги. Факт того, что одна человеческая нога осталась неидентифицированной, имел серьезные последствия. Это позволило адвокатам Тимоти Маквея строить догадки о том, что «настоящий» террорист погиб во время взрыва, сея тем самым сомнения в виновности их клиента. Кроме того, это оказало серьезное воздействие на родственников погибших, поскольку им было больно думать, что часть тела их близкого может оставаться неопознанной.

Одной из погибших была молодая служащая ВВС США Лакеша Леви, которую также похоронили без левой ноги. Она была лаборанткой близлежащей авиабазы Тинкер и приехала в Службу социального обеспечения получать новый номер социального страхования. Вдобавок к трагической гибели Лакеши родителям пришлось пережить еще и эксгумацию тела дочери с целью отправки на анализы, так как требовалось подтвердить принадлежность пресловутой лишней ноги.

Анализы показали, что это действительно нога Лакеши. В свою очередь, это породило проблему принадлежности ноги, с которой ее похоронили изначально, что могло стать дополнительным аргументом для адвокатов Маквея. Ситуация усугублялась тем, что эксгумированная нога была забальзамирована, что означало невозможность проведения анализа ДНК. В конечном итоге ее перезахоронили вместе с другими неустановленными останками в мемориальном парке у городского Капитолия.

Лакеша была последней из военнослужащих, извлеченных из‑под руин. Я обследовал ее останки и раскладывал личные вещи по пронумерованным пакетам, когда мне сообщили, что место происшествия посетил военный министр Того Уэст, который хочет зайти поздороваться. В разговоре с министром Уэстом я, недолго думая, спросил, не хочет ли он отдать дань уважения Лакеше. Он согласился, и я на минуту оставил его наедине с телом. Я переживал, не поставил ли его в неловкое положение, ведь он находился на месте происшествия с официальным визитом – зрелище трупа молодой женщины, пусть даже и военнослужащей, может заставить любого содрогнуться. Но он почтил ее память, и сделал это совершенно искренне. Позднее тем же вечером мне позвонили из Объединенного комитета начальников штабов и сказали, что министр был глубоко тронут.

Мне часто задают один и тот же вопрос: «Что вы чувствуете, когда ищете в развалинах погибших или осматриваете тело в поиске личных вещей?» Дело в том, что на работе у меня не хватает времени предаваться философским размышлениям о мимолетности человеческой жизни. У нас есть вполне конкретные задачи, и часто мы находимся в психологически и физически трудных и опасных условиях, требующих полной сосредоточенности во избежание ошибок. При желании можно задаться этими вопросами позже, но я не делаю этого по целому ряду причин. Во‑первых, у меня не настолько длительные паузы между заданиями, чтобы этим заниматься. Во‑вторых, я не вижу в этом смысла. Еще на раннем этапе своей жизни я понял, что это вызывает лишь опустошение и негативные эмоции. Мне не хочется показаться холодным или бесчувственным, но я не могу вернуть этих людей к жизни, освободить их от страданий или сделать их смерти исполненными особого смысла. Порой жизнь наносит удары, но ты поднимаешься и идешь вперед. Мне кажется, кое‑что у меня получается. Я представляю, как было бы прекрасно избавить мир от подобных происшествий, и иногда делаю секундную паузу, чтобы мысленно выразить надежду на то, что умершие обрели покой, который ускользал от них в земной жизни. Это не чувство, а скорее просьба к высшей силе или духу. Разумеется, я опасаюсь, что однажды все эти негативные эмоции – страх, печаль и боль – вырвутся на свободу и накроют меня.

Я всегда памятую о судьбе Айрис Чан, автора выдающейся книги «Изнасилование Нанкина» о зверствах японцев в оккупированном Китае во время Второй мировой войны. К сожалению, она покончила с собой, и многие считают, что отчасти к этому ее подтолкнули работа в архивах и беседы с очевидцами в процессе работы над книгой. Зверства и массовое уничтожение людей, которые описаны в книге, сопоставимы с нацистскими лагерями смерти в Европе. Именно поэтому моя миссия состоит в том, чтобы сосредоточиться на живых, помогать тем, кому я способен помочь, и не задерживаться на том, что я не могу изменить.

Когда у меня плохое настроение или выдается тяжелый день, я совершаю велосипедные или гребные прогулки. По своей природе я активный человек и потому обычно справляюсь со своими переживаниями именно так. Физические нагрузки и эндорфины – мое наслаждение, отлично помогающие успокоиться. Но это исключительно мой способ.

Меня также спрашивают, какие личные вещи я нахожу в карманах. Всё очень просто. Загляните в свои собственные, и вам всё станет понятно. Подавляющему большинству людей неизвестно, когда случится трагедия.

Не всегда видеть смерть – самое трудное в моей работе. Так должно быть, но часто это связано с бюрократией и реакцией властей. Во время операции в Оклахоме я получал массу звонков из Вашингтона. Как я писал выше, меры реагирования находились в ведении федерального правительства, но очень многое зависело и от властей штата. Если мы занимались извлечением тел, то их идентификацией руководил главный судмедэксперт штата доктор Фред Джордан. Как‑то раз мне сообщили, что командующий Национальной гвардией Оклахомы выслал целую команду переговорить со мной о ходе операции. Ко мне приехали два бригадных генерала и несколько полковников. Они взяли меня с собой на обход госпиталя и сказали, что губернатор Фрэнк Китинг подумывает передать контроль над операцией от доктора Джордана к Национальной гвардии. На это я ответил: «А кто будет руководить?» «Вы и будете», – сказали они. Я объяснил, что играю вспомогательную роль и в любых подобных обсуждениях обязательно участие судмедэксперта, поскольку именно он оформляет свидетельства о смерти. Возможно, какие‑то вещи я делал бы иначе, но в данных обстоятельствах считал, что судмедэксперт Джордан справляется хорошо и не должен беспокоиться о политике. Однако массовая гибель людей – это всегда политика.

Во время работ в здании Марра я получил один из самых неадекватных и при этом политических запросов за всю мою карьеру. На шестом этаже располагался вербовочный пункт морской пехоты США. Как и все остальные офисы, он был разнесен вдребезги. Внутри на виду у всех лежало тело морпеха в синей парадной форме, намертво застрявшее под бетонной глыбой. Убрать его было нелегко, особенно с учетом того, что этажами ниже продолжались работы по зачистке завалов и извлечению погибших. Именно поэтому я был удивлен, когда мне поручили подняться туда, разрезать тело пополам и убрать его видимую часть. Они объяснили это так: «Из уважения к родным погибшего, которые могут его увидеть». Я отказался наотрез: «Мы не разрезаем ни тела американских военнослужащих, ни человеческие останки вообще, если только это не единственный способ извлечь их. И откровенно говоря, я не припоминаю, чтобы это было необходимо». Со всем уважением я отказался выполнять задачу, поставленную перед моим подразделением. Вместо этого группа моих людей поднялась туда накрыть тело, пока не появится возможность переместить его достойным образом.

Дело в том, что достоинство – единственное, что можно обеспечить покойным, помимо установления их имен. Всего остального они уже лишены. И ты стараешься выполнить свою работу максимально быстро и хорошо, чтобы можно было отправить тело близким и дать им возможность начать переход от их былой реальности к совершенно новой. Конечно, это печально, но твоя печаль ничего не изменит. Эти люди не должны были погибнуть. Они не сделали ничего дурного или, во всяком случае, ничего заслуживающего смерти. Но так уж вышло, и ты либо занимаешься ликвидацией последствий, либо нет.

Мне очень не нравится вывозить тела в мешках. Они проседают, и кажется, что это скорее багаж, а не человек, который всего несколько часов или дней назад жил своей жизнью, надеялся и мечтал. При возможности мы всегда используем каталку и вывозим тело ногами вперед – как человек ходил при жизни, так и войдет в мир мертвых. Каждый раз, когда мои люди вывозят тело, все, кто работает на завалах, останавливаются на минуту‑другую, чтобы молча отдать дань уважения.

Обычно специфика работы дает о себе знать, когда нечто в погибшем человеке напоминает о каком‑то аспекте своей собственной жизни. Суровый, повидавший виды полицейский внезапно теряет самообладание при виде мертвого ровесника его собственного малыша. У пожарного екает сердце при виде старушки, похожей на его покойную мать. Вынос тел юных и пожилых людей дается тяжелее всего, поскольку именно их общество клянется оберегать. Мы окружаем заботой детей, понимая, что, когда станем старыми и немощными, они позаботятся о нас. И их гибель всегда воспринимается особенно остро.

Наряду с федеральными учреждениями в здании Марра был детский сад. На суде Маквей утверждал, что не знал о его существовании, хотя подробно изучил здание перед терактом. Его самодельное взрывное устройство сработало в непосредственной близости от игровых комнат и убило девятнадцать детей.

Однажды вечером мы вынесли последнего ребенка, погибшего в результате взрыва. Это была девочка, тело мамы которой мы вынесли из офиса Службы социального обеспечения ранее в тот же день. Обычно мы работали совместно с представителями местных властей, но в тот день они, как и мои солдаты, дошли до полного изнеможения: у всего есть предел. Я сказал, что останусь и займусь этим ребенком сам.

Уже стемнело. Здание Марра и нашу зону работ освещал желтый свет прожекторов. Слышался гул генераторов – обычный звуковой фон районов боевых действий и зон бедствия. Его дополнял шум работающих отбойных молотков и гудки приезжающих и отъезжающих самосвалов и спецавтомобилей. Я работал под этот привычный аккомпанемент, когда мне позвонила из Вирджинии моя на тот момент жена Тереза. Она была дома, вероятно в комнате нашей дочери. Тереза сказала, что трехлетняя дочурка хочет поговорить со мной перед сном.

Я не смог. Сказал Терезе, что занят и в данный момент не могу говорить, а потом продолжил обследовать лежавшее тело девочки, почти ровесницы моей дочки, лежавшее передо мной в полуразрушенной церкви рядом с руинами здания Марра. Она должна была быть дома с родителями, но судьба распорядилась иначе. Тело ее матери мы уже передали судмедэксперту, и он вот‑вот позвонит ее бабушке и дедушке сообщить, что оно найдено.

По‑моему, нет особого смысла рассуждать о том, почему моя дочь была в полной безопасности, а другая маленькая девочка умерла внезапной и страшной смертью. Наверное, в моей работе людей в первую очередь страшит своенравие катастроф. Смерть может внезапно настичь людей и лишить возможности сделать то, что они планировали или откладывали. Именно поэтому столь многие живущие мучатся горькими сожалениями о том, что не сказали покойным слова, которые могли и должны были сказать, ведь такой возможности уже не будет. Когда близкий человек очень стар, болен или находится в хосписе, у вас есть время загладить вину и что‑то исправить. Но если человек уходит внезапно, это невозможно. Уже очень давно, почти тридцать пять лет назад, я отдалился от своего отца, считая, что он не очень хороший человек, да и родителем был плохим. Тем не менее девятнадцать лет назад я попытался восстановить с ним связь. Когда я звонил, он рассказывал о вещах, которые мы могли бы делать вместе. Я преисполнился надежд. Но сам он не звонил мне никогда – это всегда приходилось делать мне. После всех этих звонков я кое‑что понял. Порой до меня доходит довольно медленно, и еще до своей попытки мне следовало понимать, что люди не меняются, но я, помимо прочего, еще и неутомимый оптимист. Я скорее попробую и ошибусь, чем не попробую вообще. Сейчас у меня нет ни малейшего желания возобновлять общение с отцом. По крайней мере, когда он покинет этот мир и возможность наладить связь исчезнет навсегда, я не буду жалеть о том, что даже не попытался.

Нам не суждено узнать последние мысли людей, попавших в катастрофу. Когда я работаю с их телами, мне остается лишь надеяться на то, что они обрели покой и не будут страдать из‑за несказанного и несделанного в их преждевременно прервавшихся жизнях. Но, к несчастью для многих, я не уверен, что это действительно так.

## 2. Везение и время

Это не первая необычная работа, в моей жизни бывали и другие. Например, студентом колледжа я подрабатывал в калифорнийском Бюро по борьбе с наркотиками[6], чтобы оплачивать учебу. Мы ловили крупных плантаторов марихуаны[7] и прочих наркодельцов. Для меня, студента 22 лет, это была прекрасная работа, но афишировать ее не хотелось. С одной стороны, большинство студентов терпеть не могут полицейских вообще, а уж сотрудников службы по борьбе с наркотиками – тем более. С другой – кое‑кто очень не рад потере своих многомиллионных доходов и хочет найти и убить тебя. Поэтому, когда меня спрашивали, где я был и что делал, я говорил, что подрабатывал в Службе охраны лесов или просто отдыхал на природе в глуши, стараясь сменить тему. Надеюсь, это объясняло мой неопрятный вид и припаркованный у дома зеленый пикап с государственными номерами.

Жить тогда было куда проще. Понятно, что я натыкался и на мины, и на ружья, и на собак. Но мне не приходилось иметь дело с такими воспоминаниями, как сейчас.

Надеюсь, вам никогда не доведется увидеть то, что я видел, и делать то, что я делал. Я участвовал в ликвидации последствий множества крупнейших мировых катастроф. И это не считая убийств и самоубийств, на которые я выезжал в качестве помощника шерифа еще до того, как стал заниматься похоронным делом.

Дважды в жизни я приезжал на места происшествий, каждое из которых за считаные минуты унесло от 225 до 250 тысяч человеческих жизней. Задумайтесь на минутку вот о чем: как можно подойти хотя бы к планированию работы по ликвидации последствий подобных вещей? Преимущественно этим я и занимаюсь с 22‑летнего возраста. На момент написания книги мне 55. Следовательно, 34 года я работаю со смертями.

Может показаться странным, но я верю, что у всего есть свои плюсы. Я повидал мир, поработал с рядом выдающихся людей и, надеюсь, помог великому множеству людей достойно похоронить своих близких. У меня сложился взгляд на жизнь, хоть и свойственный, думаю, очень немногим. В целом я вполне счастлив и живу полноценной жизнью, занимаясь необычной и увлекательной работой. Я знаю, что у моего жизненного пути будет конечный пункт, и, честно говоря, мне все равно, когда это произойдет. Опыт говорит мне, что над этим я почти не властен.

После моего рассказа о том, чем я занимаюсь, люди обычно изумляются и задают вопросы вроде: «Как только вы не сошли с ума от всех этих ужасов? Почему вы не в депрессии? И какого черта вы летаете на самолете, если провели столько недель и месяцев, просеивая обгоревшие обломки на местах авиакатастроф в поисках человеческих останков?»

Что ж, дело вот в чем: после всего, что я видел и делал, после многочисленных жертв и масштабных разрушений, свидетелем которых был, я просто больше не парюсь по поводу того, что не могу контролировать. Это бессмысленно. И, как правило, это позволяет мне сохранять спокойствие, когда все вокруг теряют голову. Я отнюдь не фаталист: как вы увидите, можно сделать множество вещей, чтобы сгладить последствия катастрофы. Просто, проделав грандиозный путь по темной стороне жизни, ты приобретаешь адекватный взгляд на вещи.

Итальянский ученый и писатель Примо Леви выжил в Освенциме. Возможно, он покончил с собой, не сумев переосмыслить ужасы немецкого концлагеря, а может быть, просто упал с лестничной площадки третьего этажа. Точно неизвестно. Но он написал фразу, которая осталась со мной навсегда: «Жизненные цели – лучшая защита от смерти».

Такова хаотичность смерти, и именно поэтому в литературе и мифологии ее часто изображают неуловимым персонажем. Она в высшей степени непредсказуема, и пути ее неисповедимы. В колледже я сперва подрабатывал в полицейском участке кампуса. Однажды нам позвонили по номеру 911. Как оказалось, звонила моя знакомая – вместе с ее бойфрендом я проходил курс вневойсковой подготовки офицеров резерва. Она несколько раз звонила по номеру 911 и говорила, что приняла снотворное и открыла газ в квартире. Это было в 1985 году. В то время система 911 только появилась и не всегда показывала адрес звонящего.

Девушка звонила несколько раз, вешала трубку и перезванивала снова, но в конце концов нашей диспетчерской службе удалось заставить ее назвать свой адрес (на самом деле грубоватый диспетчер сказал, что, если она не даст адрес, он прекратит отвечать на ее звонки). Услышав адрес, я понял, где это, и первым прибыл на место происшествия.

Я вошел, и меня накрыло запахом газа. По сей день мне непонятно, почему эта квартира не взлетела на воздух. Девушка лежала ничком перед открытой духовкой. Я выключил газ, вытащил ее из квартиры и вызвал по рации подмогу – в загазованном помещении пользоваться электроприборами не стоит. На место поспешили спасатели и медики, и нам удалось спасти эту девушку.

Тогда мне было двадцать. Я так и не узнал, что было с ней дальше, но впоследствии мне рассказали, что мой приятель, ее тогдашний бойфренд, погиб по неопытности во время учебного погружения аквалангистов. Надеюсь, он обрел покой.

Вскоре после этого я был на тренировке в спортзале, когда один из спортсменов неожиданно рухнул с сердечным приступом. Я делал ему искусственное дыхание изо рта в рот до приезда скорой помощи, но он не выжил.

Цветущая девушка пытается покончить с собой и терпит неудачу, а парень хочет держать себя в форме и умирает на тренировке. У смерти свой собственный отсчет времени. Если твой час пробил, то бежать некуда. Не думаю, что стрелку этих часов можно обогнать, но я видел, как порой люди пытались догнать их. Иногда человеку может казаться, что ему повезло обмануть смерть, но, возможно, его черед просто еще не наступил. В Ираке я останавливался в двух отелях, куда подбрасывали бомбы, но оба этих теракта произошли в мое отсутствие. Это везение? Или просто мое время не пришло?

Это не значит, что нужно проявлять легкомыслие, беззаботность или глупость. Последствия такого поведения мне тоже хорошо знакомы. Это всего лишь значит, что ты не беспокоишься о том, что тебе неподконтрольно, и готовишься только к тому, что сможешь контролировать.

Есть некоторые совершенно очевидные и не очень очевидные вещи, которые можно делать, чтобы повысить свои шансы выжить в катастрофе. Вот одна из хорошо известных мелочей, о которых я не устаю напоминать: в самолете следует занимать место у аварийного выхода. Это дает не только дополнительное пространство для ног в полете, но еще и возможность первым выбраться наружу в случае аварийной ситуации на взлете или при посадке. При крушениях на крейсерской скорости все бесполезно. Просто позаботьтесь о завещании и не забудьте сказать родственникам, как следует поступить с вашим телом. Если произойдет худшее, это избавит их от необходимости принимать трудные решения на фоне огромного эмоционального стресса.

Я также настоятельно рекомендую обращать самое серьезное внимание на инструкцию по безопасности и ни в коем случае не надувать спасательный жилет до выхода из самолета в случае его приводнения. На местах авиакатастроф я видел трупы, плавающие в фюзеляже. Надутые спасательные жилеты помешали им покинуть салон, в то время как другие пассажиры выжили.

Спросите меня о любой теоретически возможной катастрофе, и я назову вам с полдюжины мелочей, которые можно сделать, чтобы повысить свои шансы на выживание. Отчасти это зависит от везения, но именно подготовленность создает возможность удачного исхода. Например, некая семья пересекает на паруснике Тихий океан, и выскочивший из воды кит топит их судно. Это чистое невезение. Они перебираются на спасательный плот, и дней через тридцать их замечает и подбирает на борт грузовой корабль. Это везение. Но то, что они были готовы к выживанию в течение достаточно долгого времени, везением не назовешь. Они сохраняли спокойствие и сосредоточенность, иными словами, создали для везения возможность спасти их.

Всегда можно понять, что ты вошел в дом семьи мормонов. Церковь Иисуса Христа Святых последних дней предписывает своим адептам делать запасы еды и воды на случай неблагоприятной ситуации. Мормоны не спеша накапливают целый склад продуктов длительного хранения и воды, который не остается без присмотра. Они используют консервы, срок годности которых истекает, и заменяют их новыми, таким образом избегая пустой траты денег. Кстати, та же доктрина предписывает еженедельно откладывать немного денег на случай невзгод. Все это полезно для обеспечения жизнестойкости в мире, который не настолько безопасен, как нам хотелось бы верить. Это дает несколько драгоценных дней, в течение которых можно будет разобраться с реакцией на неожиданное испытание, а не просто паниковать и дожидаться помощи.

Вспомним катастрофу на японском ядерном реакторе в Фукусиме во время землетрясения и цунами 2011 года. Погибло без малого 1 400 человек, и при этом только один – непосредственно от радиационного излучения.

А что же погубило остальных? Они погибли, эвакуируясь, хотя настоятельной необходимости в этом не было. Десятки тысяч пожилых, немощных и больных людей бежали из окрестностей атомной электростанции, потому что страх перед радиацией (возможно, более оправданный в Японии с учетом ее трагического опыта во Второй мировой войне) был гораздо больше, чем фактическая угроза. Как оказалось, в действительности уровни радиации в местностях, откуда они эвакуировались, едва превышали нормальные. Многие из этих людей были стариками слабого здоровья. Убежав с мест, где им могли оказать медицинские и прочие услуги, они попросту лишились возможности жить дальше.

Если бы я выводил из этого формулу преодоления катастроф, она выглядела бы так: готовься, будь внимательным, затем действуй или реагируй по ситуации. В горящих зданиях люди пробегают мимо идеально подходящего выхода, потому что ищут дверь, через которую заходили. При землетрясении вы можете ринуться к лестнице мимо массивного стола, который спас бы вам жизнь, если бы вы хоть на секунду задумались о лучших вариантах действий. Люди проезжают мимо знаков, предупреждающих об опасном затоплении дороги, думая: «Да ладно, немного водички нам не навредит».

Все эти вещи очень важны, но обязательно должны сочетаться с другим элементом, который вбивали мне в голову и в Академии шерифа, и в армии, – волей к жизни. Это способность продолжать бороться, даже когда ситуация выглядит мрачно и кажется, что ты проиграл, умение гнать от себя ощущение безнадежности и отчаяния. При любых обстоятельствах. Только воля может помочь вам пережить катастрофу, которая унесет множество других жизней.

## 3. О личном

В сгущающихся сумерках квакали гигантские лягушки. Время от времени их желтые глаза вспыхивали в свете фар пикапа, припаркованного у реки среди калифорнийских сосен. Было мило и безмятежно, и, скорее всего, молодая пара решила остановиться там именно по этой причине. Однако теперь в машине был только юноша, чей труп медленно остывал.

Ранее тем же вечером его застрелили. Девушка рассказала довольно неправдоподобную историю: они сидели в машине у реки, раздался звук, похожий на выстрел, автомобиль качнулся вперед, и ее бойфренд рухнул на руль с огнестрельным ранением в левой стороне головы. Мне было двадцать два года, я тогда патрулировал местность в качестве резервиста офиса шерифа. На тот момент рассказанная девушкой история показалась нам сомнительной, и мы задержали ее для предварительного допроса. Коронер[8] не хотел заниматься этим случаем до утра следующего дня, поэтому место преступления нужно было охранять. Вот мы с напарником и сидели там, считая часы и наблюдая, как по мере разрядки аккумулятора фары пикапа медленно гаснут.

После окончания средней школы я собирался поступить в колледж, получить там звание офицера запаса и пойти на действительную службу. Свой аттестат о среднем образовании я получил в военно‑морской школе имени адмирала Фаррагута. Два года учебы в ней я провел среди замечательных людей и обзавелся друзьями на всю жизнь, которых время от времени неожиданно встречаю в разных уголках мира. Эта прекрасная школа знаменита еще и тем, что ее окончили два человека, впоследствии высадившиеся на Луне. Я поступил в нее в шестнадцать лет, и это стало великолепным знакомством с началами самодисциплины и умения обходиться минимумом комфорта. Я хотел стать кадровым военным. Не по семейной традиции, а просто потому, что считал, что эта профессия мне подходит. Получить высшее образование я собирался в военном училище, и сначала мой выбор пал на училище береговой охраны США, но оценки в моем аттестате оказались недостаточно хороши для этого. Они позволяли быть зачисленным в четыре училища – пехотное, военно‑морское, военно‑воздушное и мореходное, – но у меня возникли трудности с переездом, и в конечном итоге я решил пойти по гражданской стезе. Я выбрал Университет штата Калифорния во Фресно, где незадолго до этого ввели курс вневойсковой подготовки офицеров резерва (ВПОР), к тому же большинство моих родственников проживали неподалеку от него.

# Примечания

1

2 сентября 1998 года самолет MD-11, выполнявший рейс по маршруту Нью-Йорк – Женева, загорелся и рухнул в море через полтора часа после взлета. Погибли 229 человек – все, кто был на борту (примеч. пер.).

2

29 октября 2018 и 10 марта 2019 года соответственно (примеч. пер.).

3

Компания с большим запозданием признала свои ошибки и злоупотребления (примеч. пер.).

4

Подрыв административного здания 19 апреля 1995 года, в результате которого погибли 168 человек и более 680 получили ранения (примеч. пер.).

5

Организатор и исполнитель теракта в Оклахома‑Сити (примеч. пер.).

6

Законодательством РФ установлена уголовная и административная ответственность за незаконный оборот наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов и прекурсоров, растений или их частей, содержащих наркотические средства, психотропные вещества либо их прекурсоры, незаконное культивирование растений, содержащих наркотические средства, психотропные вещества либо их прекурсоры.

7

Принадлежит списку наркотических средств. Изготовление, хранение, распространение, потребление запрещено на территории РФ.

8

Следователь, производящий дознание в случаях насильственной или внезапной смерти (примеч. пер.).