Наталия Курчатова
Русь милая, люблю тебя: Донбасс накануне спецоперации

Памяти моей мамы Лилии Рассохо,

советской принцессы,

которая не успела увидеть,

как возвращается ее страна.

Серия «Уроки русского»

Иллюстрации в книге и фотографии на переплёте – Наталия Курчатова

В книге упоминаются вооруженные формирования «Айдар», «Азов», «Днепр-1» и организация «Правый сектор», признанные в России террористическими и экстремистскими организациями, чья деятельность запрещена на территории РФ.

© Наталия Курчатова

© ООО «Издательство АСТ»

От автора

Эта книга была собрана в те несколько лет до начала российской спецоперации на Украине, когда конфликт на Донбассе находился в состоянии «глубокой заморозки».

«Заморозка» при этом происходила на фоне боестолкновений между вооруженными силами Украины и республик Донбасса, обстрелов городов и поселков. Она сопровождалась потерями в рядах республиканских и – в меньшей степени – украинских военных и жертвами среди мирного населения.

Впервые меня сорвало в Донецк на фоне военного обострения начала 2017 года. Тогда были серьезные потери под Ясиноватой и на так называемой «Авдеевской промке», в том числе – среди республиканского комсостава: в конце января при попытке прорваться к своим бойцам, атакованным на позиции, погиб комбат, выходец из бригады «Восток» Иван «Грек» Балакая. Смерть эта осталась тогда за кадром.

Затем в собственном кабинете был взорван командир батальона «Сомали» Михаил «Гиви» Толстых – и вот это известие моментально облетело федеральные СМИ.

Эмоциональный мотив мой, если формулировать его прямолинейно, может показаться наивным – пока я собираюсь ехать в командировку на Донбасс, там поубивают всех ярких людей.

Люди эти даже заочно стали мне более интересны, нежели бо́льшая часть моего собственного интеллигентского круга двух столиц, включая и тех, с кем меня связывали глубокие личные отношения. Такое случается в эпоху катаклизмов. Необходимо заметить, что, отправляясь в Донецк в марте 2017-го, я была состоявшимся журналистом и литератором с изрядным списком газетных и книжных публикаций, друзьями и поклонниками в либеральных кругах, а также человеком определенно «западнического» бэкграунда. Окончив английскую школу в Петергофе и Санкт-Петербургский университет, я несколько раз посещала Западную Европу, также побывала в США. Начиная с 2014 года, мои друзья и коллеги недоумевали тому, что я частным образом высказываюсь в поддержку русских людей Донбасса, которых они считали в лучшем случае – мятежными украинцами, в худшем – взбунтовавшимися люмпенами.

Еще один принципиальный момент: интуитивно поддерживая Донбасс, я никогда не испытывала антипатии к украинскому народу и культуре Малороссии, будучи сама малороссийских корней по деду, советскому адмиралу Анатолию Ивановичу Рассохо, которому эта часть его идентичности никогда не мешала осознавать себя русским имперским человеком. В том числе поэтому мне нужно было разобраться в том, что же произошло и происходит на этой – не чужой для меня – земле. Увидеть происходящее своими глазами и понять, почему не чужие люди принялись ненавидеть и даже убивать друг друга из-за иллюзорного, на мой взгляд, «европейского выбора».

Профессиональных журналистских высказываний об этой войне – до первого визита на Донбасс – я себе не позволяла. Но в какой-то момент я должна была их позволить – и для этого необходимо было отправиться на место событий и увидеть происходящее своими глазами.

Если говорить совсем просто, я поехала на Донбасс в поисках правды.

К моменту моего первого визита в республики Донбасса здесь уже существовала довольно отлаженная система республиканской власти, работали светофоры, магазины и кафе. В то же время, прогуливаясь вечером по набережной Кальмиуса в центре Донецка, горожане могли наблюдать за рекой неизменный фейерверк артиллерийских прилетов.

А в один из первых дней в Донецке я увидела на стене граффити, которое и дало название этой книге. Там было написано: «Русь милая, люблю тебя» – и нарисованы сердечки в цветах флагов России и Донецкой Народной Республики.

После той ранней весны я видела Донецк осенью – во всём ее здесь великолепии, зимой – неожиданно мягкой для северянина, новой весной и летом; при первом главе Александре Захарченко – и после его смерти. Наблюдала, как меняется город, как возвращаются люди и автомобили на его улицах встают в первые пробки. Красила глаза для похода на эфир местного телеканала – и надевала бронежилет перед поездкой на передовую. Пыталась разобраться в том, что уже случилось, увидеть то важное, что происходило при мне, и хоть приблизительно угадать не только чаянный, но и возможный образ будущего.

Угадать доступным для меня способом – собирая, в старой русской традиции «гоголевской школы», полевые очерки о людях, событиях, традициях высокой культуры и традициях народных, домашних.

В момент публикации книги это будущее свершается на наших глазах. В своем трагизме и масштабности оно превзошло даже ожидания человека, знакомого с предысторией конфликта. Вместе с тем некоторым первым моим читателям именно знакомство с картиной событий до февраля 2022 года помогло понять смысл и горькую неизбежность происходящего.

Моя работа на Донбассе, несмотря на кажущуюся неожиданность подобного поворота биографии, была обычной деятельностью человека моей профессии. Главное, что придавало ей смысл, – даже не острота и трагизм военной ситуации, а люди, которых я здесь встречала. Те самые яркие люди, которые на Донбассе, слава богу, никак не заканчивались… И чувства, которые эти встречи сопровождали. Основным чувством, было, пожалуй, ощущение несоразмерности себя – человека, который в любой момент может вернуться в свое относительное благополучие, и их – людей, ничем по большому счету не отличающихся от нас в смысле языка, культуры, ментальности, и готовых за сохранение этих простых черт и неотъемлемого на них права пожертвовать не только благополучием, но и жизнью.

О них – эта книга.

Страницу и огонь, зерно и жернова, секиры остриё и усечённый волос – Бог сохраняет всё; особенно – слова прощенья и любви, как собственный свой голос.

В них бьётся рваный пульс, в них слышен костный хруст, и заступ в них стучит; ровны и глуховаты, затем что жизнь – одна, они из смертных уст звучат отчётливей, чем из надмирной ваты…

Иосиф Бродский

Пролог
Весна семнадцатого

Первые впечатления о Донбассе – гуманитарное поручение Андрея Бабицкого – интервью с Александром Ходаковским – разговор с Александром Казаковым и странности в ДНР – сороковины «Гиви» – Иловайск – поездка на позиции «батальона Прилепина» – День Победы и День Республики в Донецке 2017 года

Донецк, три года на войне[1]
Записки из города, который не сдается

Донбасс – регион-город, агломерация. Обширные пятна степей еще случаются на Луганщине, Донецк же, на первый взгляд, разросся чрезвычайно широко. Здесь нет густых лесов, где могут укрыться партизаны; здесь нет такой степи, по которой полдня скачет казачий разъезд. Огонь артиллерии здесь непременно затронет чей-то домик, не разбираясь, за кого или за что стоят его хозяева.

Донбасс ранней весной выглядит как картина на евангельский сюжет в исполнении мастеров готического Возрождения – буро-желтая всхолмленная степь с пятнами прозрачных дубрав и низких кудрявых сосен, прерывающаяся гигантскими правильных и неправильных форм терриконами и заржавевшими вышками шахтных конструкций. На струну трассы один за другим нанизаны шахтерские и рабочие городки: советской постройки центр со школами, магазинами, обязательным ДК, и собственно, плоть города – малоэтажная индивидуальная застройка без примет села.

После пересечения границы ЛДНР внезапно стало всепроникающее пыльное солнце, и автобус плыл в нем то по этим степным холмам с далекими видами, то между зарослями серых осокорей и статуями белых тополей, редкими невесомыми дубравами и непристойными кудрями сосен. Отчетливо показалось, что мы вышли в какой-то особенный мир, вроде мира книг Андрея Платонова, но несколько смещенный – и тут-то в легком серовато-буром по марту месяцу перелеске мелькнул этот фантастический фазан: бронзово-рыжий, с длиннющим хвостом, напоминающий сказочную Жар-птицу. С того момента Донбасс связался у меня с этим впечатлением внезапной огненной вспышки посреди степи.

Донецк, да и та часть его агломерации, что я увидела, удивительным образом сочетает в себе советское, европейское и даже американское начала обустройства. Наряду с хрущевками и памятниками единству партии и народа, не сохранившимися даже в континентальной России, здесь торжествует порядок частного городского (пригородного) домика, пресловутого белого штакетника. Может, отсюда и упорство в борьбе за свою землю – потому что это не только степи и шахты, но и личное пространство от крыльца до калитки.

Центр же города, его сердце, при всей глобализованности и даже в хорошем смысле европейскости, обладает выраженным региональным характером; первая и самая отчетливая его примета – этот город очень дисциплинирован и чтит свое трудовое и воинское советское прошлое: столько памятных досок рабочим-передовикам, инженерам, ученым, солдатам и офицерам, причем не только героям ВОВ, но и, например, воинам-афганцам я не встречала ни в одном российском городе. Даже в нынешнее трудное время Донецк очень подтянут – за минуты до комендантского часа по пустынной центральной улице идет пылеуборочная машина, помигивая оранжевыми фарами. По набережной реки Кальмиус парочка движется при свете фонарей, подгулявшая молодежная компания торопится по домам, и одновременно далеко за рекой начинаются прилеты; они слышны как сквозь вату, и поначалу очень трудно всё это совместить в голове – освещенную набережную, веселых людей и артиллерийские залпы.

Непросто совместить также еще ряд вещей: уютный, одновременно величественный и очень чистый центр города с работающими хипстерскими кафе – и полный блэкаут банковской системы (карты Республиканского банка ДНР пока не в счет). Вытащить кэш с российской или украинской карты возможно только полулегальным образом и с некоторой комиссией; и это при том, что на главной площади города красуется здание Сбербанка. Два местных мобильных оператора – «Водафон» (украинский «МТС») и республиканский «Феникс» настолько не дружат друг с другом, что звонок с «Водафона» на «Феникс» и наоборот попросту не проходит. Продукты питания и лекарства продаются по ценам, сравнимым с петербургскими и московскими, а средняя зарплата составляет от пяти до семи тысяч рублей, и это при зашкаливающей безработице. Правда, в Донецке усилиями нынешней администрации дешевая коммуналка и сверхдешевый общественный транспорт – проезд, например, на троллейбусе стоит три рубля. Но троллейбусы и весело звенящие трамваи заканчивают ходить около десяти вечера, потому что в 23:00 начинается комендантский час. А такси (тоже недорогое) после девяти скорее всего обойдется по двойному тарифу.

Донецк очень красив даже без скидки на адреналин. Он представляет собой гармоничный синтез русского губернского и большого советского города; его архитектура, в объектах которой по отдельности нет ничего выдающегося, непротиворечива внутри ансамбля и отлично чувствует холмистый балочный ландшафт. Это город, по которому приятно гулять – здесь много зелени и достаточно эффектных ориентиров. В садике возле восстановленного кафедрального Спасо-Преображенского собора орут сойки и сороки, из клумб торчат аккуратно подрезанные черенки роз. Перед собором установлена стела с Михаилом Архистратигом, подаренная киевлянами каких-то пятнадцать лет назад: да хранят вас силы небесные, написано на мове. И они, видимо, хранят. Михаил с крыльями и сверкающим мечом теперь обосновался на гербе Республики.

Донецкие церкви – отдельная строка. Они в прекрасном состоянии, купола сверкают даже на прифронтовых храмах. Когда я спросила бойца, который вез меня в Ясиноватую, не боятся ли они давать такой хороший ориентир для артиллерии, – он только повел плечами. Казалось бы, известны специальные прилеты по церквям – но то ли фатализм дончан, то ли своеобразная рыцарская религиозность заставляет их храмы сверкать. Тут же, переваливая гребень очередной балки, мы увидели прилет на позиции ополчения под Ясиноватой – среди затишья, в которое мне повезло попасть. А в самой Ясиноватой на грохнувший издалека артиллерийский залп никто даже не почесался; позже один из местных, хозяин голубятни, сказал про своих птиц – видите, какие они сейчас спокойные… А если бы обстрел намечался, разлетелись бы!

Религиозность Донбасса – особого рода; здесь она явно сильнее, чем в «большой России», но при этом проявляется иначе, чем народное сельское православие Малороссии и Западной Украины, где чтут каждый церковный праздник недеянием. Донбасс религиозен в смысле сурового препоручения себя высшим силам – в забое, на войне, в повседневных лишениях. Праздник, не праздник – надо работать. Сколько раз я слышала здесь эту максиму: от судьбы не убежишь. Своего рода апофеоз подобного мироощущения – проходная Макеевского металлургического комбината, где заводские трубы соседствуют с церковным куполом.

Из разных точек агломерации видны огромные терриконы – черно-охристые, зачастую правильных геометрических форм. Они придают пейзажу несколько инопланетный характер.

На дверях некоторых магазинов и офисов висят перечеркнутые значки «калашникова» – это значит, что заходить с оружием нельзя. Центровой двор с балкона кафе: видны белые тополя и одна из ахметовских высоток. Можно курить, пить белое вино, в меню есть буйабес. Правда, кроме меня, меню и персонала, в кафе никого нет, вообще. На второй-третий взгляд город напоминает тщательно заправленную кровать, чей обитатель то ли в дозоре, то ли в отъезде, то ли вовсе ее более не сомнет.

Это довольно сложно уложить в голове: ты находишься в очевидно родном городе, здесь говорят по-русски, то же вероисповедание, тот же бэкграунд, тот же зеркальный новострой, провинциальный ампир и даже хрущевки те же, – но при этом совершенная Латинская Америка: вот по улице катится БТР, вот тебя задерживает патруль за фотографирование вокзала, и отпускает – при взгляде не на документы, но на сумку с гюйсом Российского флота, который, по случаю, напоминает флаг несбывшейся Новороссии.

И невозможно не осознавать, что твой третий-четвертый-тридцать четвертый Рим, как бы то ни было, за этих людей вписался, да и правда же не чужие, – но потом принялся вилять. И эти люди по-прежнему рады тебе, но радость эта уже переходит в настороженность и некоторое сложное чувство – потому что разница между тобой и ними, с одной стороны, совершенно не ясна: один язык, культурный код, можно обсудить с детьми шоу «Голос» (взрослым всё же не до этого); с другой стороны – вопиюще очевидна: завтра или через неделю ты уедешь в город, который не обстреливают, где не составляет проблемы зайти среди ночи в бар, и, о чудо, расплатиться карточкой, а если твоей маме захочется поехать отдыхать в другую страну – то с ее паспортом это возможно, и ее пенсия никуда не денется. А на Донбассе социальные выплаты перестают начислять после нескольких месяцев отсутствия – потому что мало ли что с человеком могло случиться…

И ты, в свою очередь, начинаешь испытывать ощущения тоже весьма непростые, которые составляются из близких к противоположным чувств гордости и досады, или даже стыда – потому что никак не без нашего участия – или безучастия – этот искренний и трудолюбивый город с его людьми превратился в такую латиноамериканскую окраину; и официанты в кафе извиняются, что не могут принять карты Сбербанка, и, краснея, объясняют тебе, как можно обналичить деньги, звонят знакомым, чтобы найти какие-то варианты, а ты всё не можешь врубиться, как это вообще, и в итоге приезжаешь на главную площадь города, где на углу через сквер со стендом «я сердце Россия» высится офис с зеленой вывеской и логотипом, и надписью на дверях: «отделение закрыто с 2014 года», и стоишь и не понимаешь уже того, как при этом закрытом отделении еще бо́льшая часть дончан продолжает вот это – «я сердце Россия», а с рекламного бокса на тебя смотрит убитый несколько недель назад комбат Гиви и сообщает, что если ты никогда не сдаешься, то рано или поздно увидишь, как сдаются другие.

Трудно также отделаться от мысли, что интуитивная стратегия России по отношению к регионам, стремящимся к воссоединению с метрополией или хотя бы культурной и экономической интеграции с ней, де-факто повторяет вековую практику создания своего рода «казачьих окраин» с определяющей ролью в них разного пассионарного люда и неизбежно относительной законностью. Возможно, это как-то работает в сельском Приднестровье или маленькой Южной Осетии, но более чем миллионная городская агломерация в таком режиме долго жить не может. Отсюда, при всей яркости и своеобразной привлекательности идеи «народных республик», – неослабевающее ощущение подспудной катастрофы ежедневного бытия для тысяч обывателей, причем оно не исчерпывается смертями и увечьями от украинских снарядов, потому что и помимо них здесь очень трудно живется обычному человеку. Проблемой становятся самые простые вещи, которые в режиме цивилизации и относительного российского благополучия мы попросту не замечаем, воспринимаем как должное.

…С тех пор, как я вернулась из Донецка, я каждое утро просыпаюсь в тревоге и некоторое время не могу понять, где нахожусь. Вижу за окном не белые пирамидальные тополя, но березу против дома, ивняк у железки и дальние липы парка Заячий Ремиз; с ними приходит ощущение безопасности, но фоном остается еще что-то, чему сложно подобрать определение. Пожалуй, точнее всего будет назвать это чувством того, что случилось нечто непоправимое.

Избавиться от него не получается. Наверное, потому что непоправимое – действительно произошло; и вместе с тем остается еще целый ряд вещей, которые всё еще можно поправить.

Интермедия первая
Поручение Бабицкого

…Приехав в Донецк, я по совету ленинградского писателя Сергея Носова остановилась в маленькой бюджетной гостинице в центре города, она так и называлась – «Отель Эконом». Сам Носов съездил на Донбасс осенью 2016-го в составе неформальной писательской делегации, там были еще наши «петербургские фундаменталисты» – Павел Крусанов, Александр Секацкий. А в феврале 2017-го Носов внезапно собрал вещи и уехал в Донецк сам по себе, на недельку. Когда к нему в соцсети набежали с вопросами, чего это почтенный литератор забыл у «сепаров», Сергей Анатольевич просто ответил: «Мне город нравится».

Вход в «отель» находился во дворе тихой улочки с символичным названием «50-летия СССР». На первом этаже высокого лестничного марша были квартиры, на втором обосновалась какая-то протестантская церковь из тех, что можно счесть и сектой, а уже на третьем была гостиница.

Улица 50-летия СССР пересекает оживленный бульвар Шевченко рядом с одной из городских достопримечательностей – Крытый рынок, гигантское многоярусное здание под куполом, издалека можно принять за цирк. Чуть дальше находятся кафедральный Спасо-Преображенский собор, автостанция, откуда отправляются автобусы в Макеевку, Харцызск, Пантелеймоновку, а также – «на Ростов». С других автовокзалов города можно уехать на территорию, подконтрольную Украине, а также в Москву, Санкт-Петербург, Севастополь. В отсутствии дальнего железнодорожного и авиасообщения весь Донбасс передвигается на колесах.

Отправившись в другую сторону по улице 50-летия СССР, можно спуститься к реке Кальмиус по узкой пешеходной улочке; спуск кое-где перебивается ступеньками, а по обеим сторонам дорожки растут высокие тополя с толстой и нежной зеленовато-белой корой, напоминающей шкуру очень светлого слона. Позже, не раз пересекая границу Ростовской области и Донецкой республики, я каждый раз буду искать еще и границу, где серые ростовские раины сменяются такими же пирамидальными донецкими «слонятами», сверкающими вдоль трассы белыми гольфами ножек.

Набережная Кальмиуса встретила меня при параде – лавочки, горящие фонари, ни один не поврежден, не разбит. Вдоль реки прогуливались жители ближнего квартала и торопилась по домам припозднившаяся публика: минут через сорок начинался комендантский час. За рекой один за другим вспыхивали артиллерийские залпы.

На следующий день я завела себе местный номер – и сразу набрала журналиста Андрея Бабицкого, с которым мы списались еще до моего отъезда из Петербурга. Бабицкий с ходу пригласил в гости. Человек небольшого роста, в «весе пера», очень энергичный, в котором репортерская хватка причудливо сочеталась с какой-то метафизической мечтательностью.

У Бабицкого необычная судьба: отпрыск советского интернационального союза кинематографистов, отец – режиссер из Таджикской ССР, мать – московская сценаристка еврейского происхождения, он с юности вращался в столичной либерально-диссидентской среде, писал репортажи из «горячих» регионов, а к началу Второй Чеченской войны, будучи сотрудником «Радио “Свобода”», вел репортажи из подконтрольного ичкерийским боевикам Грозного. Бабицкий – единственный журналист, задержанный «федералами» в Чечне – фактически, как пособник боевиков, – и впоследствии обменянный на наших бойцов. То есть журналиста передали ичкерийским боевикам, а они нам – нескольких российских военных…

В дальнейшем, уже будучи главным редактором службы вещания «Эхо Кавказа», Бабицкий неожиданно для всех весной 2014 года поддержал воссоединение Крыма с Россией. А после – отправился на Донбасс. Там ему случилось присутствовать при эксгумации тел убитых боевиками украинского нацбатальона «Айдар»[2] гражданских жителей региона. Материал об этом он отправил в редакцию «Радио “Свобода”» – и в сентябре 2014-го был оттуда уволен. Вскоре после этого Бабицкий переехал в Донецк и в 2015 году принял участие в организации телевидения ДНР.

…В марте 2017-го мы пили виски в малогобаритной квартирке Бабицкого на одном из донецких бульварчиков – и я рассказывала, с чего это меня понесло на Донбасс. Впрочем, долго объяснять не пришлось.

– …я-то давно понял, что здесь сейчас творится самое интересное, может быть, даже для России определяющее… – сказал Андрей. – Есть у тебя мысли по сюжетам, какие ты хочешь здесь разработать?

Я сказала, что хотела бы пройти с ночным патрулем по городу и посмотреть, как соблюдается комендантский час, кого задерживают, как вообще разбираются. Андрей с ходу забраковал тему:

– Ты там не увидишь ничего интересного. Шпионов и диверсантов задерживают совсем при других обстоятельствах… Максимум, что тебе светит, – истории каких-нибудь бухариков, опоздавших на троллейбус. – Он подумал немного, полистал телефонную книжку и сказал: – Я тебе вот что предлагаю. Завтра мне нужно поехать в интернат в Лутугино, это ЛНР, отвезти им денежное пожертвование от одного знакомого; он сейчас живет в Канаде, но когда-то воспитывался в этом интернате… ну и от себя кое-что. Ты сможешь написать об интернате, хорошая социальная тема. Приезжай ко мне завтра в восемь утра – и поедем. А потом я попробую устроить тебе встречу с Александром Ходаковским: человек очень интересный, дико умен, но из-за своей независимости и амбиций не вписался в структуры республиканской власти…

Вернувшись в гостиницу, я принялась искать в интернете информацию про Лутугино и Ходаковского. В Лутугино, как выяснилось, летом 2014-го шли активные бои, контроль над городом переходил от ополчения к ВСУ и наоборот. Про Ходаковского писали разное, но образ складывался вовсе не комплиментарный, едва ли не демонический: бывший СБУ-шник, «человек Рината Ахметова», «виновник трагедии в Донецком аэропорту 26 мая 2014 года», когда погибло много российских добровольцев…

Я отправила сообщение Захару Прилепину, с которым мы были знакомы и приятельствовали с его первого успеха на премии «Национальный бестселлер» с романом «Патологии» в 2005 году. В марте 2017 года Захар служил в Донецке одновременно советником главы Республики Александра Захарченко и заместителем командира разведывательно-штурмового батальона, и я очень рассчитывала на этот контакт.

Прилепин не отвечал, и я собралась в город, – но тут в дверь постучали. За дверью стоял, натурально, бурят. Я уже была в курсе историй про «боевых бурятов Путина» на Донбассе, но не ожидала визуализации подобной точности.

– Здравствуйте, – сказал бурят (позже человек оказался все-таки казахом). – Вы же из России приехали?

– Да, из Санкт-Петербурга.

– А я из Ижевска. У меня тут проблема одна… Мне не заплатить за телефон. В офисе «Водафона» эти девушки… не очень ко мне расположены. Вы не могли бы, когда пойдете в город, кинуть мне на номер пару сотен?

«Водафон» был украинским филиалом МТС, в то время эта компания еще активно работала в Республике. Позже, в момент очередного обострения конфликта, «Водафон» прекратит обслуживание абонентов ДНР, так что нелюбезность девушек в их офисе к человеку с азиатской внешностью и северным выговором была, думается, не случайной. К тому же при оплате услуг связи они требовали личные данные, что, как я поняла позже, также могло смутить моего соседа. Так или иначе, мне довольно быстро удалось найти терминал, где личные данные не требовались.

Вечером я занесла соседу чек. «Да мне уже смска пришла, спасибо!» – сообщил сосед, и пригласил меня выпить с ним коньяку. Я решила не упускать возможность выяснить, каким ветром человека занесло в Донецк (ответ – северным), и мы присели за столик у балкона: соседу повезло с номером в этом смысле, мой-то был без, и курить приходилось идти на лестницу. На столе был армянский коньяк, лимон, чай в пакетиках и вкуснейшая, очень недорогая полукопченая колбаса местного производства. Я сама покупала такую; на ценнике стоял значок «сделано в ДНР». Собеседник был немногословен, но практически всё, что он говорил, тянуло если не на закрытую информацию, то на нежелательную в то время к публикации – уж точно.

Сосед мой оказался не «отпускником», но «отставником». Родом – из Казахстана, начинал службу в Советской Армии, прошел Афганистан и обе Чеченские. В звании майора, на пенсии.

– Сидел себе в Ижевске, ловил рыбу, приглядывал за внуками… Потом по нашим каналам прошла информация, что набирают добровольцев с военным опытом на Донбасс. Я и подумал: а чем я таким занят, что мне не поехать? Я ж советский еще, мне всё понятно… Вот, жду распределения в часть.

Мы курили на балконе. Был угольно-черный южный вечер ранней весны, из-за реки погрохатывала артиллерия. Я заметила, что прошедший три войны и приехавший на четвертую майор ниже меня на полголовы.

На следующее утро я в назначенный час приехала к Бабицкому. Оказалось, что Андрей после моего ухода вовсе не закончил с виски, поэтому за руль ему нельзя. Но ехать – надо. Он подвел меня к окну и показал во дворе фургончик, «на котором мы бы поехали».

– А так – придется тебе ехать на такси. Поездку эту я оплачу. Ехать вам придется через обстреливаемый район, ну да заодно и посмотришь… специфику.

Так я оказалась в машине шофера Дмитрия, который раньше возил бригады тележурналистов и многое мог порассказать, с крупной суммой денег от Бабицкого, который видел меня второй раз в жизни, по дороге из Донецка на Луганщину.

Команда «Россия»[3]
Очерк о поездке в Лутугинский интернат

Дети и война – такого, сочетания, конечно, быть не должно. Но оно вновь случилось на нашей земле. Как мы это допустили? – один вопрос. Другой – как дети с этим справляются?

Давая мне поручение отвезти в коррекционный интернат городка Лутугино пожертвование от своего канадского знакомого и подарки – от себя, журналист Андрей Бабицкий предупредил, что ехать придется через обстреливаемый район. Но в этот день на исходе марта о войне здесь напоминают лишь патрули на дорогах да редкие следы «прилетов» – трудолюбивый и домовитый народ Донбасса ремонтирует всё на удивление быстро.

– А дороги на Луганщине и до войны были ужасные, – комментирует бывалый таксист Дима, в свое время возивший по районам боевых действий и российских тележурналистов, и наблюдателей ОБСЕ.

Дима развлекает меня фронтовыми байками – о том, как украинцы через сомнительный источник заманили русских журналистов на горячий сюжет и обстреляли из минометов, о том, как два БТРа из добробатов держали под прицелом танк ВСУ, заставляя экипаж стрелять по поселку, а как только ополченцы спалили одну машину и прогнали другую, «танк, вы представьте, сразу развернулся и уехал!».

Бабицкий рекомендовал подарки – фрукты, конфеты, сок – купить в Лутугино, а не в Донецке: выйдет, мол, дешевле. Добравшись до городка (18.000 жителей, градообразующее предприятие – комбинат, изготавливавший валки для металлургической промышленности, производства резины, бумаги и даже размола муки и соли, главой города какое-то время был второй знаменитый доброволец из Ухты после Арсена Павлова «Моторолы», Егор Русский), заходим в местный супермаркет. Вход в магазин – через кафе-столовую, на диво чистую и современную. В самом супермаркете тоже всё блестит, включая полупустые полки. Цены не особо отличаются от донецких, но местный рынок в два часа дня уже закрыт. Мы скупаем почти весь сок и конфеты в магазине, а также берем те фрукты, что поприличнее, – нет, гнилья нету, но всё очень вялое, будто это не южный край, где местные яблоки лежат в погребах до весны, а какая-то всамделишная Ухта. Продавцы с энтузиазмом принимают в нас участие, притаскивают со склада коробки, чтобы удобнее всё упаковать.

– Вы всю войну работали? – спрашиваю я женщин.

– Да… Мы, было время, даже сами хлеб пекли… Сейчас-то с поставками поприличнее.

– И что, постреливают у вас до сих пор?

– Сейчас уже гораздо, гораздо меньше… Но бывает.

Лутугино летом 2014-го несколько раз переходило из рук в руки, были сильные разрушения. На сентябрьском ролике из ютуба видна целая колонна сожженной техники ВСУ и разбитые площади комбината. Сейчас центр городка производит вполне мирное впечатление – если бы не некоторое безлюдье. Обстрелы, как правило, начинаются вечером, поэтому весь Донбасс живет в первой половине дня.

В интернате разговариваем с завучем Любовью Владимировной Потынной. Директор – Любовь Павловна Шаменко – находится в больнице в Луганске (сердечный приступ). Но, как настоящий командир своего маленького подразделения, отвечает на телефонный звонок. Голос слабый. Рассказывает, как летом 2014-го всех воспитанников, девяносто восемь детей, вывезли в Одессу. К лучшему, потому что вскоре начались активные бои. Сейчас, правда, дети пишут сообщения «ВКонтакте», просятся обратно.

После возвращения города под контроль ЛНР в сентябре 2014-го здание интерната оказалось серьезно повреждено. Нам показывают следы минометного обстрела, а также тщательно заделанную дыру в фасаде:

– Стояк был поврежден, здание просело, три классные комнаты разрушены. Стреляли из танка прямой наводкой, – рассказывает Любовь Владимировна.

– А кто стрелял-то?

– Да кто теперь разберет! Может, и ополченцы, когда отбивали. А ВСУ когда заходили, то кинули в подвал гранату. Наша ночная воспитательница спряталась там с семьей, еще кто-то из поселковых там укрылся от обстрела. А они дверь подергали – закрыто, да и закатили гранату в подвал. Парня одного сильно ранило, в реанимацию увезли, все остальные с осколочными, и собаку, что с ними была, контузило. ВСУшники потом хватились – це місцеві, це місцеві… Мол, думали, что «боевики». Ночная наша, как вернулась домой, увидела, что у них тоже подвал раскурочен – так что не эта, так та граната в любом случае бы их нашла.

Один из эффектов войны – люди мобилизуются вопреки всему. Сколько подобных интернатов и на Украине, и в России влачат жалкое существование, но Лутугинский – во многом, как говорят сотрудники, энергией своего директора, – был восстановлен менее чем за полтора месяца.

– У нас был раньше исключительно сиротский профиль, но еще в мае-апреле мы начали оформлять документы, чтобы брать и других ребят. Ведь во время войны многие семьи оказались в тяжелом положении. Поэтому после восстановления мы набрали не только сирот, но и детей из неполных семей, потерявших кормильца или дом, или просто в тяжелом материальном положении. У кого-то, например, нет денег угля или дров купить, топить нечем, и в доме зимой холодно. А у нас тепло, хоть и всего три котла, а нужно вообще-то четыре… Все дети у нас с диагнозом ЗПР – задержка психического развития, интернат всё же коррекционный, тех, кто может учиться в общеобразовательных заведениях, мы не можем брать. Но практически все дети у нас начинают общаться, читать-писать и так далее. До войны почти все воспитанники поступали в техникумы, некоторые и в вузы.

Интернат открылся заново 17 октября 2014 года. Сейчас в нем учится 128 детей с четырех до шестнадцати лет, есть дошкольная группа и классы с первого по девятый. Красивый танцевальный зал, библиотека, в классах – цветы. Во дворе – футбольное поле, теннисные столы. Бегает маленькая темно-серая собачка.

– Не та, которую контузило?

– А, вы знаете, сколько их у нас!

Небольшой садик: тополя и туи.

– Все деревья инвентаризованы. Некоторые, правда, были утрачены во время боев. И на футбольном поле были воронки.

В вестибюле – довоенное еще панно с запорожскими казаками.

– Закрашивать будете? – в шутку интересуюсь я.

– Мы что, больные?

К Украине как государству после войны отношение, мягко говоря, сложное. Но завуч Любовь Владимировна – преподаватель украинского языка – говорит, что до сих пор думает на двух языках. И ненависти у этих женщин нет. Есть – непонимание.

В маленьком музее – поделки воспитанников и уголок боевой славы, мундиры ветеранов. Еще не этой войны, а более ранних – Великой Отечественной и Афганской.

– Как сказывается на детях война?

– Они какие-то более серьезные становятся. Дети, которые пережили горе, которые были под бомбежками, они знаете сколько видели? Вы такого не видели… Некоторые боятся громких звуков. Одна девочка стала бояться высоты – всё время ходит и за стенку держится. Да вы сейчас сами посмотрите. Большинство разъехались по домам, сейчас же каникулы, остались те ребята, кому некуда…

Татьяна Николаевна – классный руководитель 1 «Б»:

– Тут, понимаете, есть такие истории – мама, например, с детьми в четырнадцатом выехала в Россию спешно, бежали буквально, документы утеряны, считаются без вести пропавшими и пособий не получают, пока восстановят, пока то-се… Трудное положение. Есть и дети ополченцев. Многие прошли обстрелы, сидели по подвалам – один мальчик, например, не может слышать даже звук лопнувшего воздушного шарика. И еще история с ребятами, которых в Одессу увезли, – они очень хотят вернуться, особенно те, кто постарше. У кого-то здесь остались опекуны, бабушки в основном. Но с той стороны пишут – не отдадим, мол, детей сепаратистам.

Две воспитательницы приводят группу первоклассников. Единственное их отличие от детей «обычных» – то, что они какие-то очень тихие. Не шумят, не бегают.

– Дети, вам привезли подарки. Давайте сфотографируемся, – говорят воспитательницы.

Никто из малышей не торопится хватать конфеты и яблоки. Светловолосому Виталику дают в руки торт, он улыбается и поднимает его над головой.

Я снимаю. Мне неудобно, но нужно для отчета.

Две девочки стоят с куклами, действительно очень серьезные.

– Как зовут твою куклу? – спрашиваю я.

– Давай будет Алиса, – подсказывает воспитательница; девочки молчат.

Мальчишки немного более оживлены.

– Ребята, мне сказали, что у вас сегодня футбол. С кем будете играть?

– С другой командой! – раздаются голоса.

– С ребятами из поселка, – поясняет одна из воспитательниц.

– Со старшаками! – мальчики.

– Хорошо. А как называется ваша команда?

– Россия! – хором отвечают несколько пацанов: Женя, Сережа и беленький Виталик.

– …У нас несколько воспитанников в ополчение ушло. У кого как сложилась судьба… Те, кто живы-здоровы, заходят иногда или присылают подарки, молодцы, не забывают, – говорит Любовь Владимировна. – Хорошо бы, конечно, поскорее всё это закончилось.

Детей уже увели воспитательницы, они помахали мне и шоферу Диме на прощанье и пригласили «приезжать снова»; рядом крутилась маленькая серая собачка – не та, которую контузило, а какая-то еще.

Интермедия вторая
Дарджилинг у Ходаковского, пирожки с горохом в Ясиноватой и карп в ресторане «Пушкин»

Вернувшись из Лутугино, я отчиталась Андрею о поездке расписками за деньги и чеками на продукты, а когда незадолго до комендантского часа вернулась в отель, освободившийся номер моего соседа из Ижевска уже убирала горничная.

Приходит сообщение от Прилепина: он находится в Греции с неким дипломатическим поручением от Захарченко. Также мы созваниваемся с Рамилем Замдыхановым – помощником Ходаковского; тот сообщает, что его патрон готов встретиться со мной завтра утром.

Интервью с Александром Ходаковским устраивается по нехитрым, но всё же конспиративным правилам: после ряда созвонов и рекомендаций меня встречают у гостиницы, при этом машина останавливается не прямо у отеля, а на небольшом отдалении. Происходит визуальный контакт, автомобиль подъезжает.

По пути я закидываю посредника вопросами о его отношениях с шефом и о ситуации в Республике. Паранойя дончан, обычная для прифронтового города со специфическим правовым статусом, при некоторых навыках коммуникации заканчивается через пятнадцать минут беседы. Выговориться хочется всем.

В этот раз мой собеседник настолько увлекается, что сворачивает на улицу с односторонним движением. Пока мы сдаем задним и выезжаем дворами, он рассказывает подходящий случаю анекдот – про водителя, который слышит по радио объявление о сумасшедшем, едущем по встречке, и комментирует: «Да если бы только один такой придурок! А ведь их тут десятки!». Не могу отвязаться от мысли, что примерно так на сей момент устроена политическая жизнь в непризнанных республиках. Остается вопрос: кто именно едет по встречке?

Первый разговор с Александром Ходаковским – о проблемах переходного периода, в ожидании здоровой российской бюрократии и Анны на шею[4]

Войну на Донбассе – или на востоке Украины, терминология может различаться в зависимости от точки зрения, – называют «гибридной», и как раз насчет этого определения разногласий нет. Между тем в непризнанных республиках существует еще и обыденная, и общественная, и даже некая политическая жизнь – при том, что, как настаивает руководство ДНР, политики в классическом смысле слова при военном положении нет и быть не может. Как бы то ни было, эти стороны жизни при взгляде из России лежат в густой тени: заинтересованный читатель или зритель неплохо осведомлен об обстрелах и боестолкновениях, скорее всего знает в лицо и по именам наиболее известных командиров ополчения, но и процессы гражданского строительства, и повседневную экономику, и даже быт жителей Донбасса – представляет смутно.

К политической жизни (коль скоро собственно политики в регионе нет) мне случилось зайти, так скажем, с запасного хода – первой встречей, определившей повестку дальнейшего информационного поиска, была встреча с Александром Сергеевичем Ходаковским.

Бывший министр госбезопасности ДНР в правительстве Александра Бородая, основатель и командир знаменитого батальона, затем бригады «Восток», до войны – начальник отдела Центра спецопераций СБУ по Донецкой области, донецкой «Альфы», сейчас[5] Ходаковский – лидер общественного движения «Патриотические силы Донбасса»; также он называет себя «конструктивным оппозиционером» администрации Александра Захарченко.

Благожелательные источники характеризуют его как человека умного, принципиального, но крайне амбициозного и непредсказуемого, менее расположенные подозревают в тесных связях с Ринатом Ахметовым и «реакционными кругами в Москве», а кто-то даже напрямую называет «врагом Республики». Дончане тоже говорят разное – одни ценят его как достойного и грамотного командира, но упрекают в «отжимах» собственности, другие, наоборот, замечают, что Ходаковский за время войны ничуть не обогатился и «живет в том же доме, что и раньше, построенном из каких-то шпал».

– Мою позицию по отношению к руководству ДНР я бы охарактеризовал как конструктивную, – скажет мне чуть позже Ходаковский. – Руководство республики нуждается в том, чтобы у него были системные, конструктивные критики. Моя позиция – ничего личного, из субъективного – лишь отголоски старых симпатий, не более того. Ключевая точка нашего расхождения – разная ментальность. Весь мой жизненный опыт построен на том, что я – правоохранитель, сатрап, человек, который выступает за общественный гомеостаз, за стабильность: вся власть, что не от Бога, – это не власть.

Штаб Ходаковского расположен в небольшом здании в частном секторе, бывшей базе батальона, затем бригады «Восток», которому он был и основателем, и командиром. Обстановка – военная. Кабинет хозяина не назовешь ни скромным, ни роскошным, скорее он функционален. Единственная явная печать личности – прикладное и религиозное искусство. Герб России (не ДНР) за креслом хозяина, картина с изображением памятника Минину и Пожарскому на фоне собора Василия Блаженного, а также многочисленные иконы. Ходаковский ловит мой взгляд и объясняет:

– Это не демонстрация моей религиозности, хоть я ее и не скрываю. Просто люди дарят, и человеку приятно, когда подарок – на виду.

У Ходаковского – правильное лицо конфуцианского военачальника: крупный лоб, умные и пристальные темные глаза, орлиный нос. Только в нижней части лица, выраженных носогубных складках и мрачноватой линии рта есть что-то безотчетно напрягающее. Как будто человек подспудно ожидает от мира чего-то плохого.

Пока же этот человек просто спрашивает – чай или кофе, и с некоторым даже удовольствием принимает мой выбор чая. Теория о понимании людей по принципу чай-собака-Пастернак в этом случае очевидно работает. «А где вы собираетесь опубликовать этот материал?» – спрашивает Александр Сергеевич, доставая чашки. Я сообщаю, что есть несколько вариантов. «Сомневаюсь, что у вас получится, – без видимых эмоций сообщает он. – Впрочем, давайте поговорим».

– То, что интересует меня более всего – стабильность, спокойствие. – Наливает чай. Дарджилинг. – Даже когда у нас был период вакханалии 14-го года, и городские светофоры работали в мигающем режиме, – мы старались соблюдать правила, пусть в этом, казалось, и не было необходимости.

Всё верно, думаю. Милиционеры, тем паче «безопасники», – бывшими не бывают. Впрочем, на «типичного силовика» Александр Сергеевич не похож; по крайней мере, я никогда не встречала раньше силовика, который говорил бы столь длинными, почти безупречно логически выстроенными периодами.

– А те парни, что сейчас представлены во власти, – они являются носителями другой ментальности. На мой взгляд, она слишком вольная с точки зрения трактовки правил общественного устройства. Они не законники точно. Из этого коренного отличия и вырастают наши разногласия. Например, я формирую свое окружение на таких принципах: я считаю, что люди должны абсолютно безотчетно и самоотверженно отдаваться делу, гореть идеализмом, думать в первую очередь об общественном благе, а о личном – во вторую, потому что о нем тоже не думать нельзя… А многие люди из окружения Александра Захарченко, на мой взгляд, думают прежде всего о личном благе. Отсюда такое количество жалоб и нареканий от людей, которые даже самого главу Республики вынуждают признавать коррумпированность нашей власти. Происходит это в том числе от того, что на определенном этапе опорой власти стал ряд представителей так называемого системного криминала – скорее всего, это было обусловлено попыткой справиться со старым криминалитетом Донбасса руками новых приближенных того же типа, но принцип «лечи подобное подобным» здесь не сработал, потому что эти люди, оказавшись приближены к власти и получив некий ресурс, продолжают общение и с гражданами, и с бизнесом – традиционными для них методами. Что касается самого Александра Захарченко, то мне сложно оценивать его роль на нынешний момент, потому что в этой должности и в нынешней ситуации он скорее жертва обстоятельств и отчасти заложник своего окружения, он не может позволить себе такую роскошь как достижение собственных принципиальных задач, а вынужден реагировать по мере развития событий.

– У вас же были с Захарченко товарищеские отношения, сохранились ли они?

– У нас были общие задачи, которые нас объединяли, и на этой почве, безусловно, возникали товарищеские отношения… Хотя бы потому, что над нами каждый день висела угроза быть смятыми наступающим противником и обращенными в режим уже партизанской войны. Это объединяло: срабатывали естественные законы, когда ты на правом фланге, он на левом, и любой прогиб линии обороны под воздействием внутренних проблем приведет к тому, что проиграют – все. Так что тогда вопросов не было. Потом… пошло разделение на своих и чужих.

После паузы добавляет:

– Я поклялся… что никогда не ударю ему в спину.

– Прозвучало слово «вольная» по отношению к нынешней властной ментальности ДНР. Честно говоря, у меня первое впечатление несколько иное: впечатление закрытости власти даже в тех моментах, которые не касаются напрямую военных дел. Да и горожане зачастую говорят о том, что затевали народную республику, а появились, мол, новые паны́.

– Это именно то, о чем я говорю: основным принципом устройства элиты стала личная преданность, и вольность для своих сочетается с закрытостью от общества. В моих, например, отношениях с ближайшими соратниками и даже друзьями нет принципа, когда им в обмен на лояльность позволено преступать правила. Нормы поведения должны быть более-менее общими для всех… К тому же есть определенный кодекс поведения, который именно военные люди, обладающие властью, должны соблюдать с особенной четкостью. Либо правила существуют снизу доверху и для всех, без возможности спекуляций на личных отношениях, либо начинается вот эта практика выборочной неприкосновенности, телефонных звонков и прочего – тогда и формируется узкая каста, которой позволено многое, и остальные, которые в этот формат не вписаны и живут по другим правилам. Отсюда рост уровня напряженности и дезориентированности в обществе, а он, в свою очередь, еще более стимулирует закрытость элиты и от народа, и от несанкционированных журналистов, которые могут невыгодно осветить состояние внутренней атмосферы. К сожалению, для замкнутых систем вроде нашей – небольшая территория в условиях уже довольно долгой войны – это обычное явление. Поэтому я представляю, что по приезде из России, где, конечно, своих проблем хватает, но всё же это огромная страна с рядом отлаженных механизмов, которая может позволить себе достаточно высокую степень плюрализма, наша ситуация выглядит герметичной, душной, невентилируемой.

– Знаете, из России у сочувствующих республикам людей на фоне ряда убийств популярных командиров складывается ощущение как раз какой-то беспечной вольницы, которая не может защитить себя от натасканных НАТОвскими инструкторами спецов из СБУ. Но когда видишь здесь эту закрытость, слышишь разговоры о всесильном МГБ ДНР, то становится совсем непонятно, как же такое стало возможным.

– Вот тут как раз не надо за уши притягивать, просто представьте: человек, который командует подразделением в боевых условиях, управляет боем и постоянно подвергает себя предельному риску, не может возвращаться по месту дислокации – и там принимать какие-то беспрецедентные меры безопасности. Это просто психологически невозможно. То есть или ты не ездишь на передовую и посвящаешь себя сохранению собственной персоны, или, если уж ты воюешь, то живешь в режиме риска и некоторого фатализма более-менее постоянно. У Арсена «Моторолы», например, хоть и была личная охрана, но подъезд не охранялся специально, и осуществить там закладку для профессионала не составляло труда. И если бы я, в свою очередь, занимался нейтрализацией всех рисков, то просто надо было бы в подвале закрыться и умереть там в итоге от удушья. Выбор сделан, и надо просто заниматься какой-то продуктивной работой. Что касается свободы и волеизъявления людей, то для меня похоронами для нашей атмосферы народного подъема 14-го года стало постановление года 15-го о запрете на митинги и вообще массовые собрания. Только состоялся «Минск»[6], относительно стабилизировалась ситуация… Вся эта «русская весна» и случилась-то благодаря массовым собраниям, шествиям, – и тут этот запрет. Хотя что изменилось? Люди перестали желать добра Республике? Ополчились против нее? Нет. Так наоборот, нужно всё это приветствовать, причем не в формализованном стиле. Но что получилось? – собрания запретили, а вместо этого создали какой-то конструкт в виде «государственных общественных организаций», – только вдуматься, как это? Государственные они – или общественные всё же? Добровольные объединения граждан стали госпредприятием, и шаг за шагом настоящее живое тело стало превращаться в манекен. То, что дышало и рождало какую-то энергию, какие-то смыслы, пусть и разнообразные – одни за Российскую империю, другие за православное государство, третьи за Советский Союз, четвертые вообще за анархизм, пятые просто мотивированы – хотели быть с русскими, с Россией, и без навязанного украинства, последних, кстати, большинство, но всё это двигалось в нужном направлении. И задача адекватная была: просто из этой неуправляемой реакции сделать управляемую. Но в итоге сейчас происходит по принципу Чернобыля: надели герметичный чехол, и что-то там под ним кипит и вроде бы контролируется, но на самом деле в любой момент может рвануть. И я, как человек, который понимает эти тенденции и скрытые угрозы, ощущает, какая сила заключена в народном порыве, потому что сам это пережил и отчасти даже возглавил, – прекрасно осознаю, что будет, если это состоится. Что делать тогда? Выгнать казаков с саблями и рубать людей на улицах, как в пятом-седьмом годах? Но если мы себе это позволим, то я буду первым, кто положит оружие и скажет, что за подобное мы точно не боролись. Чтобы этого не допустить, мы сегодня не расшатываем публику, а тыкаем власти в какие-то ее недоработки, потому что каждый день, вы не поверите, я пролистываю почту и читаю сообщения людей – из аграрного сектора, а у нас положение фермеров очень бедственное, от шахтеров и так далее. И сообщения примерно такие: да мы же свои, мы же за Республику, но зачем же с нами так? Приезжает какой-то хлыщ, который еще неизвестно где был в четырнадцатом году, и начинает строить людей, иной раз с матюками. И вот люди, которые верили, чувствуют, что на них перестали обращать внимание. За последние четыре часа вот поступило – шахтеры пишут: соседняя шахта им. Скочинского за тридцать метров проходки получает двадцать пять тысяч, у нас при норме восемьдесят метров предлагают шестнадцать. То есть норма выше в два с половиной раза, а оплата почти вдвое ниже. И нам даже не говорят, что мы эти деньги получим в полном объеме! Или вот – забрали шахту, национализировали. Поставлена задача выработать всю лаву, а проходку делать дальше не собираются. А ведь эти процессы синхронны: ты вырабатываешь лаву – и одновременно делаешь проходку, задел на будущее, но, когда ты ее делаешь, ты вкладываешь, а не получаешь, там пустая порода выходит, не продаваемая. А если ты проходку не делаешь, то мало того, что завтра добывать будет нечего, ты еще и нарушаешь технологический цикл, не говоря о том, что шахта взрывоопасная и это попросту нарушение техники безопасности. А шахтеры ведь небезразличные люди, им даже не столько деньги важны, а то, что будет с шахтой завтра. И виноваты-то кто? Отдельные конкретные исполнители, которых нахватали по принципу лояльности, но у которых нет ни малейшего представления о том, что с людьми нужно работать как с живыми вообще-то, что люди имеют свое сознание, притязания, представления о том, как правильно… А они думают, что достаточно сослаться на распоряжение сверху, и все должны взять под козырек. Но это же тебе не военная уже организация, это гражданские структуры, гражданское общество, и у каждого шахтера ведь есть семья, близкие друзья, которые перенимают настроение, возникающее в его трудовом коллективе…

Слушая Ходаковского, я подспудно ищу бреши в его рассуждениях – информационный контекст, неоднозначная репутация собеседника не могут не сказываться на восприятии. Тем не менее, проблемные зоны, на которые он указывает, действительно существуют не только в его воображении, но и в восприятии жителей региона. В один из вечеров на центральной улице Артема я заметила пожилого мужчину, который шел и бормотал что-то себе под нос. По профессиональной привычке я прислушалась; прохожий ругал местную власть. Поймав мой взгляд, он обратился ко мне: «А вы что, разве так не думаете?» Я промолчала. «Не можете не думать, – уверенно произнес мужчина, – Я же вижу, у вас глаза умные». Пьяным прохожий не выглядел, разве что слегка сбрендившим. О Ходаковском нельзя было сказать и этого. Тем не менее я спрашиваю:

– А вы не боитесь, что подобными дискуссиями льете воду на мельницу противника? Потому что ведь не только у вас, но и в России есть разные мнения по поводу Донбасса: и брать / не брать, и кто вы здесь вообще такие, либеральный сектор придерживается мнения, что здесь сплошные бандиты окопались, и тут они получают этому дополнительное подтверждение…

– Об этом задумываются только те, кто формируют общественное мнение; люди же в массе не мыслят подобными категориями. Местные, кстати, вообще плохо понимают распределение общественных мнений в России – и полагают, что вы там, за исключением узкой прослойки либеральной оппозиции, практически единодушны в отношении нас. У нас же в свое время встала дилемма: мы долгое время не выносили на люди свое отношение к происходящему, за редкими случаями вроде упомянутого запрета на собрания, но системной критике администрацию мы не подвергали, наоборот, я писал, что у нас есть какие-то проблемы и язвы, но мы не патологически больны… Со временем мы поняли, что от молчания становится только хуже. К тому же, когда мы называем вещи своими именами, мы не будоражим стабильное и гармонично существующее общество, а просто говорим то же самое, о чем люди говорят на кухне за граненым стаканом или за чашкой чая. Тем более, что, как отчасти родоначальники существующего порядка, мы несем за ситуацию свою долю ответственности – и общественную, и персональную. Если учесть, что мы считаем выбранную в 14-м году позицию объективно правильной и не разочарованы в том, что ее заняли, а в первом правительстве Бородая я возглавлял госбезопасность, моя правая рука был министром[7] налогов и сборов, левая – вице-премьером[8] по экономике, а сам Бородай жил одно время у меня дома, плюс недюжинный военный ресурс, достаточно дерзости и амбиций, – то можно предположить объем власти, который мы могли либо отдать, либо не отдать. Есть процессы, скрытые от широкой публики; когда Сурков Владислав Юрьевич сделал ставку на Захарченко по рекомендации Бородая, и здесь формировалась вертикаль власти, то помочь ей сформироваться и помочь запустить процессы можно было не только тем, что ты будешь перетягивать на себя кусок власти, но и тем, что ты от власти откажешься, просто чтобы окончить период семибоярщины. Отойти в сторону и дать тому, на кого, можно сказать, пало благословение, построить модель управления по своему усмотрению. Есть необходимость в определенной жертвенности. А ведь был период, когда именно мы стабилизировали ситуацию – существовали три мощные группировки, которые были, прямо скажем, не мирны между собою: Безлера, Захарченко и наша, и это я еще не принимаю во внимание Стрелкова, потому что он вышел в Россию. И мы чаще всего занимали миротворческую, третейскую позицию: когда между Захарченко и Безлером возникали пиковые разночтения, мы давали понять, что присоединимся к той стороне, по отношению к которой будет проявлена агрессия. Просто потому, что если перед лицом противника возникнет дестабилизирующий фактор, то придется занять сторону тех, кто остается на статичной позиции. И мы предполагали, что в дальнейшем получим причитающуюся нам долю админресурса и будем продолжать стабилизировать ситуацию… Я и Суркову в свое время так ответил на вопрос, какой я вижу свою роль в Республике, – мне всё равно, кем я буду, мне важно продолжать выполнять свои функции. Затем уже, после того, как Захарченко не подписал подготовленный закон о Совбезе, стало ясно, что есть задача концентрации власти в одних руках, которая серьезно осложнит выполнение мною этой функции по стабилизации обстановки. Было инициировано расследование в моем отношении, и я вот сейчас первый раз вам скажу… Мои хакеры вскрыли ящик, созданный для жалоб населения по моему адресу, – ну любопытно же, будут ли люди писать, как в 37-м году… И обнаружили там лишь одно письмо, в котором коллектив донецкого завода «Топаз», который выпускал военную технику спецназначения, сообщает о том, что при подходе украинских войск мы забрали у них систему «Мандат», которая предназначена для радиоэлектронной борьбы. Это несколько оборудованных машин, которые способны глушить весь радиообмен по фронту противника на девяносто километров, а в глубину на шестьдесят километров, – то есть представляете, что бы было, если б этот «Мандат» достался противнику? Все, кому следует, прекрасно знают, что эта наша акция была санкционирована, никаким самоуправством мы не занимались. Поэтому расследование закончилось ничем. А в тех грехах, что имели место в 14-м, мы давно уже покаялись – да, мы забирали транспорт, какие-то производственные, ремонтные мощности, снимали с разбитых и брошенных заправок оборудование… Недавно спросил у одного своего товарища из «Патриотических сил Донбасса» – скажи, мы хоть одну заправку отжали? А он человек глубоко верующий, поэтому подумал-повспоминал – и отвечает: нет, может где-то компрессор сняли, еще что-то, но в основном мы брошенные заправки ремонтировали и запускали обратно в работу. Или вот забрали мы на предприятии «Доратранс» ремонтную технику – но потом всю, что уцелела после боевых действий, вернули обратно, ничего не присвоили. И те, кто понимает, что мы без этого не могли в тот период, когда военные подразделения нуждались в хозяйственном блоке, они без осуждения к этому относятся; главное – называть вещи своими именами. Поэтому мы какой-то авторитет сохранили, и, пользуясь им, пытаемся не расшатывать ситуацию, как я надеюсь, а все-таки по-прежнему ее стабилизировать – потому что многие вещи, которые мы превентивно озвучиваем, не дают усугубиться негативным тенденциям. Например, мы сорвали закон о перераспределении заповедных земель, обозначили, что группы лоббистов хотят протащить через Народное собрание закон о возможности продажи заповедных земель в частные руки. Похожая ситуация была с законом о коллекторской деятельности – потому что как это? Представьте, в нынешней тяжелой ситуации уже были попытки вытребовать кредиты украинским банкам, причем некоторые чиновники нашего МинЮста были в этом замешаны, а тут это могло встать на официальные рельсы. Если подытожить, то несмотря на то, что мы иной раз выглядим этакими провокаторами, на самом деле и по преследуемым целям, и по результату служим стабилизации обстановки в Республике.

– Всё же – не кажется ли вам, что вся эта внутриполитическая борьба в ЛДНР серьезно осложняет перспективы интеграции региона с Россией, а ведь вы постоянно повторяете, что изначальной целью было именно это, а вовсе не полная независимость республик? Да и жители, по моим наблюдениям, надеются именно на воссоединение с Россией на тех или иных условиях.

– Абсолютно нет. Единственным по-настоящему серьезным препятствием интеграции, которое я вижу, является перенасыщенность региона оружием, которое здесь можно найти в каждом подвале. Что касается вопросов политических, то здесь есть свои сложности, и в основном это сложности метрополии – санкционный режим и неоднозначное общественное мнение у вас. Тем не менее, мы уже наблюдаем интеграцию в мягкой форме – признание наших документов, облегчение въезда на территорию РФ для наших граждан; это всё – муравьиные тропы, а вот когда произойдет полная переориентация промышленности Донбасса на Россию – то это уже будут широкие ворота, которые позволят нам быстрее двигаться в правильном направлении. И несмотря на кажущуюся половинчатость этого пути, мы всё равно сможем решить множество задач даже и без политического признания. Уставших, измученных людей интересует не формальный статус, а реальное положение вещей. Другое дело, что отсутствие политического статуса мешает нам пустить на территорию здоровую российскую бюрократию… Нет, я понимаю, что у вас тоже масса проблем… Но российское управление даст нашим людям куда больше социальных гарантий, нежели наш волюнтаристский во многом подход, – и не потому даже, что российскому бюрократу будет сверхценна жизнь и благополучие каждого гражданина ДНР, а потому, что он будет беспокоиться за влитые сюда российские деньги, за эффективность производства, и под это дело подтягивать и зарплаты, и социальную сферу. Тем более что у нас же, при всех промышленных мощностях, узкоспециализированный регион, Донбасс не производит массы продуктов, условно говоря, широкого потребления, и в изоляции мы долго не протянем: люди, которые могут работать, – уедут, останутся пенсионеры, которым некуда деваться, и мы здесь будем ходить по пустынным улицам и пинать мусорные пакеты. Никто этого не хочет, поэтому, по моим сведениям, более 70 % населения республик выступают за глубочайшую интеграцию с Россией – вплоть до присоединения. А мы, те первые, кто участвовал в инициации этих процессов, готовы в какой-то момент передать олимпийский огонь из своих корявых рук российским профессионалам; я лично говорил Суркову в свое время: дай бог, чтобы вы оставили нам кусок хлеба в виде пенсиона небольшого, медаль местного производства – Анну на шею, и довольно с нас, ведь свое место в истории – мы уже заняли. Нужно думать не о себе, а о народном благе.

* * *

В конце нашей беседы Ходаковский, узнав, что я планирую проехаться по городам-спутникам Донецка, предлагает дать мне машину и сопровождающего в Ясиноватую. Этот городок к северу от Донецка считается своего рода «вотчиной» бригады «Восток», как бы феодально это ни звучало. Подобному гостеприимству возразить трудно.

Я выхожу во двор штаба, боец по имени Виталий уже заводит «Land Rover», на заднем сидении которого привычно лежит автомат. Мы обмениваемся с Виталием номерами республиканской сети «Феникс» – на всякий, как он говорит, случай.

– Мне пристегнуться? – спрашиваю.

– Нет, лучше не надо. Требование безопасности.

– Чтобы быстро выскочить, если что?

– Ну да.

Виталий чуть выше меня ростом и лет на десять моложе, ладный, вежливый. Яркие и ясные голубые глаза.

– У вас тут разное говорят про знаменитых командиров… – закидываю я удочку, обращаясь к Виталию.

– Да, чего только не было.

– А ваш?

– С Сергеевичем всё понятно. Он жесткий, но нет… фигни. Полная ясность.

…Ясиноватая – маленький и весьма уютный советский городок. Такой может найтись где угодно на теле бывшей Империи: хрущевско-брежневские пятиэтажки, Дом культуры, парк, заводское правление. Может, пригород Петербурга, может, Урал, Поволжье или, вот, Донбасс. Очень чисто. На постаменте посреди небольшой площади стоит горнопроходческий комбайн из тех, что в свое время производил Ясиноватский Машзавод.

Здание правления завода разгрохано прямой танковой наводкой. Советский еще танк стрелял в советский завод. Это нужно уложить в голове.

В Парке отдыха Железнодорожников гуляют пожилые пары и молодые мамаши с детьми. Рядом стоит паровоз. Он – памятник и никуда не едет. С недалеких здесь позиций «бахает». Люди вокруг не реагируют.

Я интересуюсь, нельзя ли попасть на позиции. Виталий отвечает, что «таких распоряжений от командира не поступало».

Мы идем по улицам, заходим в магазины. Я вижу, что в магазинах есть еда: город живет. Пожалуй, магазины даже побогаче, чем в Донецке. В одном их них мы покупаем кофе «три в одном» и пирожки с горохом, своего рода донецкий специалитет. Виталий настаивает, что угостит меня этими пирожками.

Мы лопаем пирожки и болтаем про местную жизнь. О том, как в одночасье перераспределились приоритеты – и военные, врачи, коммунальщики продвинулись наверх по социальной лестнице. По тону собеседника я слышу, что он считает такое положение вещей совершенно правильным.

* * *

Вернувшись в гостиницу, я сообщаю Прилепину, что взяла интервью у Ходаковского – и хотела бы предложить его «Свободной прессе», где тот – шеф-редактор. Прилепин отвечает, что интервью с Ходаковским они публиковать не будут. На мои расспросы он сообщает о нежелательных связях «Скифа» (позывной Ходаковского) в Москве и в Киеве. По военному времени последнее звучит особенно круто. Впрочем, в интернете мне уже встречались версии о том, что Ходаковский – агент СБУ, и даже Моссада, поэтому я, что называется, не слезаю с Прилепина еще месяца полтора.

В следующий мой приезд Захар говорит, что постарается свести меня с советником Захарченко, Александром Казаковым, который прокомментирует «всё, что Ходаковский тебе наговорил».

«Только звони ему после одиннадцати, он работает по ночам», – сообщил Захар, скидывая мне контакт Казакова.

Встреча происходит в кафе на бульваре Пушкина, Казаков – без видимой охраны. Мой собеседник пьет кофе чашку за чашкой. Разговор идет не под запись.

Александр Казаков – человек интеллигентный и отчетливо невоенный, говорит образно, с примерами. Рассказывает в том числе известный мне уже случай о том, как Захарченко взвешивал на рынке свой пистолет, чтобы проверить честность торгующих, и о том, как после визита в один из прифронтовых поселков лично распорядился привезти старушке машину угля. О «виртуальной приемной» главы, куда сыплются обращения граждан к «Бате» (позывной Захарченко). О мужестве, проявленном Александром Владимировичем в ходе боевых действий. По эмоциональному впечатлению от слов Казакова, глава Республики на этой территории – тип культурного героя, совершающего попеременно военные и филантропические подвиги. И даже с чужих слов я заражаюсь обаянием этой личности, пусть в отношении советника к патрону и сквозит несколько наивная очарованность интеллигента – могучим, истинно народным характером.

При этом я не могу не держать в голове того, что системные недостатки республиканского менеджмента, о которых говорил Ходаковский, могут быть обусловлены как раз этой завязанностью всех нервов сообщества – на одну ключевую фигуру.

Разговор наш затягивается, а Казакову надо провести совещание с журналистами и блогерами в Министерстве информации. Едем туда. За длинным столом сидят республиканские чиновники, представители СМИ и блогеры. Обсуждают не совсем понятные мне информационные войны, идущие в соцсетях. Я слышу несколько фамилий блогеров, на которых подписана. В том числе фамилию «Манекин». Как понимаю, «войны» эти идут в основном между сторонниками Республики, у которых – просто разные взгляды на ее обустройство. Украинский фактор рассматривается скорее как неизбежный фон нежелательного влияния.

После совещания у Казакова еще одна встреча, до которой остается около часа. Он предлагает мне заехать поесть – и договорить заодно. Мы отправляемся в ресторан «Пушкин» и садимся на террасе под белым шатром. Ресторан фешенебельный, цены вполне московские; глядя в меню, я прикидываю, чего бы такого заказать, чтобы не разориться. Казаков советует мне карпа в сметане и деликатно намекает, что я, мол, гость – и могу не стесняться. Я соглашаюсь на карпа. Прикидываю, что в любом случае смогу его оплатить – в первый свой приезд мне пришлось вытаскивать деньги с российской карточки через «жуликов», полуподпольную контору по обналичке, на сей раз я еще «за ленточкой», как здесь называют границу, запаслась кэшем.

Пока ждем еду, касаемся вопроса Ходаковского (они, так скажем, оппоненты, и Казаков настроен к Ходаковскому весьма недоброжелательно). Один Александр сообщает о другом ряд подробностей, не то чтобы леденящих душу, но определенно заставляющих задуматься. Затем я задаю вопрос, который беспокоит меня едва ли не больше всего: к чему всё идет и какие, вообще говоря, цели у «проекта ДНР». Казаков молчит с полминуты, что для него нетипично.

– Могу я задать вам такой вопрос? – повторяю я.

– Конечно, можете! – наконец улыбается Александр, слегка склонив голову и пристально на меня глядя; я уже отметила эту повадку собеседника: в острые моменты разговора склонить голову и немного набычиться, сверля тебя ярко-голубыми глазами. – Но я вам попросту не смогу на этот вопрос ответить. Потому что, если я эти цели обозначу, нас просто порвут. В любом случае, это будет преждевременно. Скажу только: я – человек Империи, и выступаю за ее максимальную целостность…

Вскоре к нам присоединяется военкор с позывным «Север». Он рассказывает о том, как напросился на выход с минометным расчетом, и как после «отработки» по позициям противника они еле унесли ноги. От «Севера» хлещет адреналином.

Затем подъезжает машина, из которой выходят сначала бойцы с автоматами, осматривают ресторан и занимают периметр. Это «личка» министра доходов и сборов ДНР Александра «Ташкента» Тимофеева, с которым у Казакова и назначена встреча. Министр в камуфляже проходит за стол и пожимает руки всем собравшимся, я тоже после некоторого колебания протягиваю ладонь; у грозного «Ташкента» рука – полноватая и словно бескостная, ощущение – будто жмешь край подушки; при этом что-то в этом пожатии сообщает трепет. О Ташкенте говорят в том числе как о главной грозе донецких коммерсантов, из которых он вытрясает те самые «доходы и сборы». Казаков с Ташкентом говорят о делах, упоминается в том числе позже увековеченная Захаром Прилепиным в романе «Некоторые не попадут в ад» «вундервафля» – страшное секретное оружие Республики, разработанное под руководством Тимофеева. (В тот раз я была предупреждена, что всё, звучащее за этим столом, не предназначено для публикации. Но после романа, думаю, уже можно.)

…Попытка сделать сборный материал в виде заочного диалога между тогдашней властью ДНР и ее главным оппонентом Ходаковским, одновременно и одним из зачинателей донбасского сопротивления, в тот раз провалилась: моей осведомленности попросту не хватило для выработки хоть сколько-нибудь самостоятельной позиции. Я взяла паузу, а чуть позже узнала, что фокус не удался бы в любом случае – Ходаковский на тот момент находился в медийных стоп-листах как местного, так и федерального уровня.

Интермедия третья,
о шекспировских могильщиках и превратностях войны

Возвращаясь в март 2017 года, вспоминаешь прежде всего постоянное напряжение неизвестности, и это при том, что в тот раз я даже не попала на позиции. Скажу больше: напряжение это не возникало именно в прифронтовых районах, куда я ездила по определенным делам и чаще с каким-никаким сопровождением, скорее оно было разлито в атмосфере огромного города, живущего по непонятным мне в то время законам. Как оказалось, к этому нельзя было подготовиться, читая сводки с Донбасса и комментарии очевидцев.

…Я иду завтракать в кафе на улице Челюскинцев, где работает моя новая знакомая Ольга, миловидная женщина с двумя детьми и большими проблемами. Зарплата Оли в кафе, где она выполняет работу кассира, официантки, и, как я подозреваю – еще и повара и уборщицы, составляет менее трех тысяч рублей. Правда, у нее есть сменщица, то есть она работает не 30 дней, а 15.

История Оли – очень простая человеческая история. Она жила гражданским браком более десяти лет, родились две дочери. В апреле 2014 года муж поехал в Славянск отвозить гуманитарку, машина попала под обстрел, у мужа – восемь пулевых и осколочное. Доставали с того света всем Донецком; до войны здесь очень хорошая была медицина. Выжил. Пошел воевать. Оля тоже пошла – писарем при штабе. И всё, как говорится, завертелось. В 2015-м Оля уехала с дочками в Ростовскую область, а муж нашел себе новую подругу. Вроде бы каждый выбрал свой путь. Но в России Олю и ее детей никто особо не ждал: работала на подсобных работах, жили в бараке… Заболела мама и вскоре умерла, заболел отец, Ольга вернулась. Дом – в обстреливаемой зоне. Вернулся также и муж: с подругой разошелся и на войне помотало.

– Я его не звала, – говорит Оля; потом добавляет жестче: – Он мне такой не нужен. Он ворует у детей еду.

Я видела этого человека – изящный, тихий, прихрамывает. Мы стояли на троллейбусной остановке, на мой невинный вопрос об одном из командиров ополчения он слегка присел и ответил: «Я еще жить хочу». Это был первый раз, когда я поняла, что есть люди, которым ни в коем случае нельзя сталкиваться с войной.

– Ну что, куда сегодня? – спрашивает меня Оля, пока я прихлебываю чай из пакетика с горячим бутербродом вприкуску.

Солнце уже припекает, мы сидим за деревянным столом под каштанами.

– Завтра встреча с военным одним, а сегодня проедусь на Октябрьский поселок.

– Ты осторожнее, там прилетает, да и народ пуганый, одного журналиста с камерой едва не прибили – думали, корректировщик…

Поселок, названный по имени шахты – «Октябрьская», расположен на западной окраине Донецка, в прифронтовой зоне. Это один из самых пострадавших, да и до сих пор страдающий от обстрелов, районов города. В центре «Октябрьского» позже будет открыт памятник погибшим жителям района, отдельно – погибшим детям.

Еду в сторону ж/д вокзала на троллейбусе. Выхожу и, как непуганый идиот, начинаю фотографировать забранное стеклом здание с гордой надписью «Донецк». Вскоре ко мне подходят два бойца. «Девушка, пройдемте». На шевронах – знак батальона железнодорожной охраны. Один повыше, с недостачей зубов, стремный. Второй – изящный длинноносый хлопец с мягким хрипловатым голосом.

Военные заводят меня в пустынное здание вокзала, смотрят мой паспорт, и в то же время поглядывают на сумку с гюйсом российского флота, похожего на флаг Новороссии.

– Да наша она, что ты, Дуб… – говорит длинноносый.

«Дуб» важно листает мой паспорт РФ в обложке из фильма «Deadman».

– Наталия Курчатова, о как! Санкт-Петербург! А что это у нее на паспорте мужик с пистолетом?

К нам присоединяется гражданский сотрудник железной дороги, немолодой уже дядька, что-то говорит парням. Наконец, Дуб решает:

– Я сейчас наберу военкора нашего, он тебе расскажет, как здесь себя вести…

Бойцы удаляются для звонка. С моим паспортом. Я прогуливаюсь вдоль панорамных окон, щурясь на солнце. Дяденька-железнодорожник подходит, качая головой, и говорит вполголоса и накоротке:

– Наташка, ну ты либо бесстрашная, либо совсем без башки…

Военкором, которого мне вызвонили бойцы для инструктажа, оказывается Дмитрий Гау – первый «голос Республики», что в свое время посидел на подвале, кажется, у «казаков». Сейчас Гау служит в одном из батальонов и говорит, что это «куда спокойнее, чем быть журналистом». Еще он прихрамывает – поговаривают, что на том же подвале ему поломали ноги. Гау настоятельно советует мне сделать республиканскую аккредитацию и подробно объясняет, как.

Расставшись с ним, я сажусь на троллейбус и еду в ОГА – ныне Дом правительства ДНР. Отмечаюсь на вахте, беру пропуск и поднимаюсь на лифте. Время еще не позднее – часов пять вечера. Заглядываю в кабинеты Министерства информации, на которых вместо табличек – распечатанные на принтере указатели. Кабинеты пусты. Наконец, мне везет – и я встречаю сотрудницу, которая сообщает, что «все ушли, сегодня короткий день». На самом деле, все дни на воюющем Донбассе – короткие; из-за комендантского часа жизнь сместилась на крестьянский ритм: день у всех начинается в 6–7 утра и заканчивается примерно в 22. Аккредитацию я в тот раз так и не получила.

Про «казаков» я узнаю завтра, когда приезжаю «на Прагу» – в расположение так называемого «батальона Прилепина» в бывшем отеле на берегу одного из ставков[9]. Рядом – элитный поселок; местные с иронией называют его «поселок Демьяна Бедного» – по названию одной из улиц; сейчас многие дома здесь пустуют.

Офицер в чине старшего лейтенанта, которого мне порекомендовал Захар, встречает меня на караулке. Позывной – «Варяг», высокий и красивый парень. Личность достаточно известная – один из первых активистов «русской весны» на Донбассе, которого на украинских ресурсах аккредитуют как русского националиста. Сейчас Варяг или, в миру, Александр Матюшин – скорее евразиец, из тех, кто вдохновлен идеями Александра Дугина.

Варяг занимается в батальоне в том числе и работой по сопредельной с моею специальности. Сейчас ему нужно записать интервью с бойцами, которые они выкладывают на «YouTube», – контрпропаганда. Мы садимся в импровизированной студии, Варяг опрашивает сослуживцев, я слушаю. Рассказывают в основном про зверства украинских войск.

Затем, не под запись, Варяг скажет мне:

– В этом отеле, «Прага», до нас стояли вроде бы наши, так называемые «казаки». И то, что творилось у них на подвале… Но мы это всё… вычищали, – Варяг решительно тушит сигарету; до батальона он некоторое время прослужил в республиканском МГБ.

* * *

На следующее утро, 19 марта, я отправилась на кладбище «Донецкое море», где должны быть «сороковины» Михаила «Гиви» Толстых.

В тот день шел отвратительный мелкий дождь, воинский некрополь был оцеплен бойцами «Сомали». Они сразу сказали мне, что не могут пропустить без особого разрешения – «может быть, после мы отправим к вам командира». Мне почему-то казалось важным попасть именно в этот день к его могиле, что бы ни говорили в Донецке про командиров вообще, и конкретно про «Гиви».

Для меня в то время это была своего рода русская сказка, богатырская былина про обычных людей из народа, взявших щит и меч, которые неожиданно оказались им вровень. Тридцать лет и три года они сидели на печи, парковали и чинили дорогие машины, таскали такелаж на заводах, спускались в шахту, рубились в «DOOM», покуривали травку и попивали дешевое пиво, – но в переломной точке Истории оказались смелее и масштабнее, чем большинство людей с образованием, с положением.

Я стояла под дождем довольно долго, час или полтора; мой английский бушлат промок насквозь, и в «челси» тоже вода хлюпала. Затем вышел работник кладбища и пригласил меня в сторожку.

Мы сидели в мазанке о две комнатки, куда возвращались могильщики, счищая у входа жирные комья с лопат. Сторож топил буржуйку поленьями акации, тонкими и волнистыми, с причудливым древесным узором. Могильщики и сторожа перебрасывались шекспировскими репликами и спорили, стоит ли пить сок кладбищенских берез. Весна здесь ранняя, сок уже шел вовсю.

Затем зашел офицер по безопасности батальона «Сомали», суровый дончанин с этим их типичным орлиным профилем, встал у печки – от камуфляжа шел пар, и попросил мои документы.

Донецк, три года на войне[10]
Записки из города, который мечтает о России

За время войны на Донбассе люди там выработали неписаное правило: полного доверия заслуживает только то, чему ты сам был свидетелем. Украинская пропаганда работает как бесперебойный фейкомет; прореспубликанские и пророссийские СМИ также о многом, как минимум, умалчивают; это ситуация войны в том числе информационной. Прифронтовые города насыщены самыми разнообразными слухами, и даже человек, заслуживающий исключительного доверия, может быть попросту дезинформирован. Составить хоть сколько-нибудь достоверную картину из разрозненных сведений – задача чрезвычайно непростая.

Границы

На пути следования автобус Санкт-Петербург – Донецк проходит две таможни – федеральную и республиканскую. Российский пограничный пункт в Новошахтинске по-прежнему укреплен от обстрелов – в самую горячую фазу войны сюда не раз прилетало, но всё равно производит впечатление форпоста цивилизации с присущей ей здоровой бюрократией: стандартная процедура досмотра, опрос подозрительных лиц; также вам (гражданину РФ) скорее всего дополнительно сообщат, что вы въезжаете в нестабильный регион. На таможне ЛНР ограничиваются проверкой паспортов и багажника, но вместо дам-пограничниц на вас смотрит боец в камуфляже; на долю секунды задерживает взгляд на каждом лице: с чем пожаловали?.. Ясно, что если вызовешь подозрения, то разговоры будут вестись уже в совершенно другой обстановке. Там же возникает удивительное словечко – «краснопаспортные»; касается оно россиян – людей с красной корочкой и двуглавым орлом на ее обложке. Доставая его, ты моментально ловишь на себе взгляды, в которых уважение мешается с завистью. Действительно, здесь трудно отделаться от ощущения, будто ты какой-то долбанный американец, приехавший в Мексику со своими кредитными картами и орлиным паспортом, со своей огромной и, как ни крути, в неплохом тонусе страной за спиной, – на территорию, где у людей совершенно иного порядка проблемы.

После пересечения границы пассажиры автобуса, в основном местные с Донбасса, что едут на побывку с заработков или возвращаются домой насовсем, оживляются как по волшебству. Молчавшие более суток дороги от Петербурга до Новошахтинска, дончане начинают разговаривать – и по мобильникам, и друг с другом; салон наполняется глуховато-мягким донецким говором, в котором не только южное фрикативное «г», но и вообще большинство согласных звучат слегка хрипловато. Наконец, узнаю́, что сосед едет домой в город Красный Луч, что он по специальности монтер подземных коммуникаций, на родине работал в шахте, в Петербурге нашел работу в метро, но повздорил с начальницей. Одно время в России активно обсуждали (и осуждали) молодых дончан, которые уезжали на заработки, вместо того чтобы взять в руки оружие. Немного иначе смотришь на ситуацию, когда узнаёшь, что при ценах на еду и лекарства, сравнимых с московскими и питерскими, средняя зарплата в республиках составляет 5–7 тысяч рублей; на одну российскую зарплату здесь зачастую кормится целая семья.

На пропускном пункте Снежное – граница ЛНР и ДНР – пассажиров встречают два рыжих приветливых бобика. Они улыбаются и яростно молотят хвостами – пушистым и гладкошерстным, в то время как водитель автобуса предупреждает, что за брошенный здесь окурок можно уехать на яму на пару суток. Не вполне ясно, шутит он или нет – бобики улыбаются, боец-пограничник расслабленно прохаживается вдоль бетонного заграждения, но все мужики на всякий случай педантично гасят бычки в жерле металлической урны, похожей на те, что стоят на входе в какой-нибудь петербургский хипстерский бар. Попутно брюзжат на тему, что понаставили мол, границ – все мечтали о Новороссии в теснейшем альянсе с метрополией, а получили две маленькие республики, границы и надолбы, остров Свободы среди степей. Это первое мое столкновение с господствующим умонастроением, и не только среди гражданских.

Гостиница «На семи ветрах»

Маленькая гостиница, которую мне рекомендовали друзья, – по российским меркам сверхбюджетная: одноместный номер, пусть и с удобствами на этаже, ниже цены за койку в питерском хостеле; по местным же – не самая дешевая, поскольку находится в самом центре Донецка. У неё, помимо очевидных плюсов вроде транспортной доступности, близости гражданских, культурных и коммерческих объектов, есть и дополнительный: в этот район последние два года не прилетает.

Контингент постояльцев обычен для прифронтового города: журналисты со всех концов света (моим соседом по коридору был высокий норвежец, разгуливавший после душа в полотенце и босиком), русские добровольцы, ждущие определения в воинскую часть, местные из городков донецкой агломерации, приехавшие в столицу по делам и из-за комендантского часа не успевающие обернуться в один день.

В смене персонала – две женщины: администратор и горничная, обе средних лет, с печатью многомесячной усталости, обе – с обстреливаемых окраин города. Угостила их тульским пряником, купленным по дороге; приняли радостно и с достоинством. Дончане вообще довольно сдержаны, самолюбивы, немногословны; эти черты удивительно роднят их с петербуржцами – и отличают не только от украинцев, но и от южных русских, например, с Кубани.

Центр и фронт

– Жизнь у нас очень тяжелая. Хочется, чтобы было как до войны. И жили хорошо, и была законность.

– Хотите обратно под Украину? – не веря своим ушам, спрашиваю я.

– Да хоть бы и под Украину, раз России мы не нужны. Жили неплохо, была законность…

После я узнаю, что это не самая распространенная, но встречающаяся точка зрения, характерная особенно для донецких обывателей из центра города, который обстрелы затронули мало, к тому же значительная часть его жителей среднего класса на время активных боевых действий выезжала кто на Украину, кто в Россию.

– Живем очень скудно, появились новые элиты, старый бизнес прижимают. При Ринате Леонидовиче лучше было. Зря Россия сюда влезла, – сообщает мне уже другая собеседница, женщина средних лет, муж которой, по ее словам, зарабатывал тем, что возил «титушек» в майданное время. – Сейчас я его пилю за это. Нам это всё воодушевление было чуждо, мы митинги 2014-го в Донецке смотрели по телевизору – и офигевали. Тогда как раз поняли, что нормальная жизнь закончилась. Посмотрели на эти залпы со своего балкона – пришлось с детьми уехать. Потом вернулись – не оставлять же квартиру, хорошая квартира, наш дом, зарабатывали на нее годами, а теперь она копейки стоит, если ее продать, то на Украине, например, и не купишь ничего. Напиши, пожалуйста, правду, – всхлипывает она, когда мы расстаемся.

Вот, пишу. Но есть и другая правда.

В один из вечеров после комендантского часа мы курим на лестнице с дончанкой с гостиничного ресепшна. Я делюсь с нею озадаченностью по поводу настроений обычных жителей, среди которых встречаются «хоть бы кто нас забрал, даже Украина, раз России мы не нужны», и «да пусть бы зашли уже хохлы и всех на фонарях перевешали – лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Собеседница отвечает, аккуратно подбирая выражения:

– Понимаешь, первые – это скорее всего центровые или те, кто вовсе уезжал на Украину: они не видели обстрелов, не теряли друзей и близких, поэтому им всё более-менее пофигу. Вторые – ну, нервы сдают у людей. Я вот живу на окраине, с нашего дома восемь ребят молодых ушли в ополчение, трое – погибли. Я их знала всех. По нашему району стреляли, как-то попали в газопровод, счастье, что не рвануло… Нет, я не хочу в Украину… – спокойно говорит она.

В этот момент в гостинице начинается скандал – и моя визави срывается его разрешать. Это хрупкая женщина лет пятьдесяти, с обычным здесь ахматовским профилем – то ли греческая, то ли армянская кровь. В гостинице есть два крыла – «приличное», подороже, с номерами на одно-два места, в котором живу я, и комнаты размещения типа хостел, куда заселяются жители области, приехавшие в Донецк по делам и не успевающие отбыть из-за комендантского часа, а также гуманитарные волонтеры и добровольцы из России, свалившиеся на Донбасс, в отличие от того моего знакомого из Ижевска, «дикарями». Я пару раз встречала этих ребят на лестнице: неформалы с пирсингом и в камуфляже, с горящими глазами; идейности и экстремального туризма в них примерно поровну.

Очевидно, что люди, непосредственно столкнувшиеся с войной, настроены наиболее прореспубликански и не готовы к воссоединению с Украиной категорически, даже на условиях федерализации. Существует также барьер между «фронтовиками» и людьми, в самый горячий период боевых действий (2014–2015 гг.) покидавшими Донбасс; первые относятся ко вторым с долей подозрительности. Особенно недолюбливают гаишников: «Где они были в четырнадцатом? Все слиняли! А теперь появились обратно, как по волшебству», – говорит шофер, проработавший в городе всю войну.

– Было время, когда город настолько опустел, что по улице Артема[11] можно было пройти в одних трусах, и никто не обратил бы внимания. Да и без трусов можно было бы, – рассказывает один из жителей, не выезжавший с Донбасса ни на день. – Я никуда не уехал даже не по идейным соображениям, а потому что здесь мой дом, а где меня еще ждут-то? Пасынка, правда, отправили мы в Таганрог. Была еще история – парня молодого с территории, которая под ВСУ, вывезли родители в Ростов, чтобы в армию не загребли. Так вот его на второй день там такой же малолетка сбил на машине, насмерть. От судьбы не убежишь.

Подобный фатализм сложно понять жителям мирных территорий; наверное, он попросту помогает не сойти с ума.

Ополчение

На кладбище Донецкое море сегодня сороковины Михаила «Гиви» Толстых.

Обратный таксист, сообразив, откуда я еду, долго рассказывает про то, как ополченцы отжимали у людей квартиры и машины. «А у вас, – заметил он, – они бы могли отобрать, как минимум, мобильный телефон! А то, и…», – протянул он, перед этим оценивающе глянув на меня в зеркало заднего вида.

– Оля, – обратилась я вечером к новой донецкой приятельнице. – Правда ли, что ополченцы отжимали квартиры-машины, вообще именно для этого многие туда и шли?

– Ты знаешь, я массу таких разговоров слышала, – но именно слышала; сама и мои знакомые с подобным не сталкивались. Но, думаю, в 14-м всякое бывало, потому и начали кое-кого потом закрывать. А насчет того, что для этого туда и шли, – люди, которые такое говорят, они, мне кажется, просто очень любят денежки, но при этом у них кишка тонка пойти в ополчение и проверить, можно ли там отжать квартиру…

Оля начинает смеяться, представляя, видимо, какого-нибудь знакомого куркуля, который идет в ополчение отжимать квартиру или бизнес у соседа.

– …В четырнадцатом был удивительный народный подъем, но и много бывало гамна, – говорит мне офицер одного из подразделений армии ДНР; «гамна» – это региональная норма, как и «ложить» в значении «класть»; за прошедшие здесь дни мне даже перестало царапать ухо. – Практически у каждого соединения была своя яма, которую использовали в соответствии с собственными представлениями о прекрасном… Кто-то диверсантов ловил, а кто-то… Вот, например, было знакомое мне «казачье» подразделение, которое занималось откровенным бандитизмом, таскало коммерсантов на подвал и прочее. Подразделения этого больше нет, но много они натворили и многое испоганили… Раньше мы тут кубанки носили, и я тоже, я же донец потомственный. Этих «казакующих» я за казаков и не считал, но пришлось от кубанки отказаться – просто чтобы не ассоциироваться. Наша паранойя нынешняя – она отчасти от этого; слишком многое приходится вычищать. К тому же националистическое украинское, да и просто правое подполье – вовсе не миф. В этом плане мы в русле европейских тенденций: у нас есть тут и нипстеры (наци-хипстеры), и Misanthropic Division, вся эта модная зараза общеевропейская из Украины, да и из России отчасти заползла – это, конечно, щенята еще, пусть и правее них только стенка. Но есть и настоящие боевые группы.

Что бы ни говорили ополченцы о себе и друг о друге – а говорят они всякое, помимо действительных грехов войны дают о себе знать и противоречия между батальонами-ватагами первого периода боевых действий, снять которые как раз и призвана военная реформа, перетасовка бойцов между подразделениями и формирование новых частей, – но столько цельных и прямодушных людей примерно в одном месте я до этого не встречала ни разу.

Удивительно отношение к противнику: жесткость до жестокости, но зачастую с долей уважения за отвагу и безбашенность – к добровольческим «нацистским» батальонам, и сочувствие с ноткой презрения – к призывникам из ВСУ.

– Мы их часто даже и не меняли, если наших пленных на той стороне не было… Накормим и отпускаем. Это ж пацаны еще, какой с них спрос.

От разных людей разного настроя приходилось слышать о том, что добробаты зачастую выполняли функцию заградотрядов по отношению к частям ВСУ. И это, по-видимому, не легенда, а одно из многочисленных преступлений постмайданных властей по отношению к собственному народу.

Легенда

В кафе «Легенда» близ главной площади Донецка собираются те, для кого нынешняя война – не только часть жизни, но и работа, как бы цинично это ни звучало: журналисты, наблюдатели, правозащитники: всякий адреналиновый люд. Заходят и ополченцы – то есть, теперь уже офицеры Народной Милиции ДНР. Кому положено – при оружии, на столах стоят пепельницы; попробуй тут не закури.

Журналисты на этой войне де-факто воспринимаются как комбатанты: их брали в плен и увозили на подвал, убивали, за ними специально охотились. Донецкий таксист, который возил несколько групп российских телекорреспондентов, рассказал, как попал под обстрел вместе с одной из них: источник сообщил, что в условленном месте в условленный час произойдет обмен важных пленных. Журналисты вскочили в машину, помчались, но подъехали с небольшим опозданием – и увидели, как по группе уже собравшихся коллег с украинских позиций отработал миномет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Впервые опубликовано на портале «Свободная пресса» в апреле 2017 года. Здесь печатается без сокращений, в авторской редакции.

Вернуться

2

Вооруженное формирование «Айдар» признано в России террористической и экстремистской организацией, его деятельность запрещена на территории РФ.

Вернуться

3

Впервые опубликовано на портале «Свободная пресса» в апреле 2017 года.

Вернуться

4

Не был опубликован – по причинам, как от автора, так и от спикера не зависящим.

Вернуться

5

Март 2017 года.

Вернуться

6

Вторые Минские мирные соглашения.

Вернуться

7

П.А.Савченко.

Вернуться

8

А.А.Семенов.

Вернуться

9

«Ставок» – «пруд» на южнорусском диалекте и украинском языке.

Вернуться

10

Впервые опубликовано на портале «Свободная пресса» в апреле 2017-го. Здесь печатается в авторской редакции без сокращений.

Вернуться

11

Главная улица Донецка.

Вернуться