# Ловкач. Том 1

Ник Перумов, Валерий Гуров

Вчера я был архимагом, сегодня проснулся в теле вора.

Первая ночь в Петербурге – и охота уже началась.

За мной идут безликие убийцы и князья, жадные до власти. Им нужен город, а вместе с ним и сила, что скрыта здесь. Но я знаю её лучше всех: в моих руках память архимага и тело, привыкшее к улицам.

Чтобы выжить, я должен вернуть утраченную мощь и решить – защищать Петербург от чужой власти или самому подчинить его своей. Ошибки здесь не прощают.

# Ник Перумов, Валерий Гуров. Ловкач. Том 1

## Глава 1. Псы и фонари

Улицы Петербурга – не место для прогулок после полуночи. Так думал тот, в чьем теле я оказался, а теперь так думал и я.

Не место и не время гулять, особенно если за тобой гонятся двое, чья походка напоминает размеренную работу часового механизма, шаги их отдаются болью в ушах, а дыхание разит сожженной серой.

Не знаю, кто они – люди ли, машины, духи из детских кошмаров или нечто ещё похуже…

Не знаю, что это за мир, в котором я оказался.

Но знаю точно: останавливаться нельзя.

Я перемахнул через чугунную решётку, зацепившись ботинком – неловко, да. Инстинкты мои пока ещё не перестроились на новое тело. Вот и сейчас приземлился – и потерял равновесие, чуть не соскользнул обратно на камень, мокрый и скользкий, как лёд, хоть на календаре и июнь.

Газовые фонари потрескивали с неясным выражением обиды, будто им задержали жалованье. Один из них – как по заказу – мигнул и потух, открыв мне полосу тени. Я юркнул в неё без лишних колебаний, как будто знал заранее, что там – дверь, приоткрытая ровно настолько, чтобы мог проскользнуть человек моего роста и моей комплекции.

То, что там есть дверь, знал не я. Вернее, не совсем я. Это он – тот, в ком я сейчас бегу. Его ноги, его лёгкие, его память, его страх. У меня осталась разве что память – и то частично, моя ирония и смутное ощущение, что я тут временно. Как квартирант, который вселился ночью, ключ получил от привратника в чёрном сюртуке, а домовый распорядок до утра так и не объяснили.

Да и мне всё равно приходится поддерживать реципиента, делясь тем немногим, что оставалось со мной.

Он хромал – очевидно, только что сломал ногу; в правом локте порвана связка, надо снять боль и вообще сделать, чтобы я хоть рукой мог двигать. Сейчас моих сил хватило лишь кое-как срастить кость и заживить связку. Это у меня получилось, но, проклятие, как же больно!.. Словно иголкой в больной зуб.

Я помню, кто я такой. Я из тех, кто отдаёт приказы, а если исполняет – то свои собственные. У меня за плечами спасённые и уничтоженные миры. Я привык работать с высокими энергиями, это моё слово повелевало косной материей, а не наоборот.

Я помнил последнюю операцию, мой шедевр. Катившиеся от полюсов орды мы разобрали на мелкие запчасти. Лапы к лапам, когти к когтям, хвосты, крылья – всё по местам.

Дело было сделано, я должен был возвращаться. Возвращаться, сбросив то тело, в котором работал – финальный аккорд, последняя жертва. Очень эффектно и эффективно.

Но тут что-то пошло не так.

Ботинок громко стукнул о люк, вышло звонко, точно выстрел. Переулок узкий, и звук полетел сразу в обе стороны, словно кинули камень в колодец.

Я затаился за ящиками, рядом с мусорной бочкой; из бочки тянуло тухлой капустой и прочими прелестями переполненной помойки. На безымянном пальце левой руки – простое гладкое кольцо; интересно, откуда оно такое у бывшего обладателя этого тела? Штука-то явно не простая, я ощущал дремлющую в глубине золотого ободка искорку привычной силы. Слабую, едва заметную, но – вполне реальную.

Так. Уже лучше, но разбираться пока что некогда.


Ветер донёс шаги – тяжёлые, размеренные, без суеты. Охотники точно знали, что добыча никуда не денется. Им нет нужды бежать. Дистанцию сокращают медленно, шагают так тяжело, что под ногами у них должен крошиться гранит.

Один из них произнёс:

– Он рядом. Чуешь?

– Чую, да. Чую кровь плюс остаточное касание печати, – голос был сухой, как пергамент, и при этом чужой, как не из человеческой гортани.

Я сглотнул и попятился, стараясь не шуметь. Я прежний разобрался б с этой парочкой за один удар сердца. А теперь что – теперь брать придётся хитростью. Неизвестно, насколько я здесь застрял; и неведомо, вернутся ли прежние возможности.

Во внутреннем кармане пальто что-то звякнуло – не запомнил ещё, что именно там лежит. Наверное, Ловкач знает. В конце концов, это его пальто. Его ловушки. Его уловки. Ничего, было ваше – стало наше. Но очевидно, что этот парень шел на дело подготовленный.

Я сорвался с места, нырнул в проход между домами, где, как показалось бы кому иному, не было ничего, кроме кирпичной стены. Но проход там имелся. Узкий, словно крысиная нора, скользкий, залитый холодным светом от фонаря, дрожащего на длинной латунной цепочке. Фонарь? Какой болван его тут подвесил?!.

Проход оказался не просто узким – он сжимался. Кирпичная кладка будто наваливалась на меня с боков; это может и задержать, если застряну, как пробка в бутылке.

Но тело Ловкача – гибкое, жилистое, оно знает, как сворачиваться, как сжиматься в невозможные позы, будто тренировалось не на улицах, а в каком-то воровском цирке. Хотя, кто знает, может, и там; и потому я просто позволил ему двигаться, как оно уже умело, не вмешиваясь, точно пассажир в машине без руля.

Выскочил в двор-колодец. Высокие кирпичные стены, штукатурка кое-где отлетела, окна тусклые. Грязный снег в углах даже в июне – словно здесь он и не тает, как у меня дома, а умирает медленно, превращаясь в нечто чёрное, непонятное.

Где-то капает вода. Кошка перебегает двор, но не мяукает, а как будто шипит – не на меня, а в пустоту за моей спиной.

Я не оборачиваюсь. Никогда не оборачивайся, если не хочешь узнать, что именно у тебя за плечом, когда лучше довольствоваться верой – это громила, шпик, полицейский… Кто-то нормальный.

На стене – пожарная лестница. Верхние прутья проржавели, но пальцы Ловкача цепляются будто бы сами. Вверх, два пролёта, глухой балкон. Отсюда видно половину колодца. И уже достаточно хорошо видно, как входят они.

Медленно, неспешно. Один – в длинном пальто с высоким воротом, с лицом как у куклы: гладким, без волос, с глазами, в которых ничего не отражается; этого я, само собой, видеть с высоты не могу, но чувствую. Второй похож на монаха, но на спине у него – что-то вроде футляра или ранца. Оттуда торчат трубки, сверкающие тусклым алым светом, точно уголья.

Они принюхиваются.

Как собаки. Как псы. Только что не вываливают языки.

Я пригнулся, затаился в тени, сердце бухает, словно паровой молот. Вдох. Выдох. Слабак ты, Ловкач, хоть и вправду ловок. Боишься. Ишь, что в голове-то у тебя колотится: мол, «тихо, тихо сиди, может, ещё пронесёт» – выслушав, я отбрасываю эти остаточные мысли реципиента.

Хватит убегать, пора действовать.

Руками ощупываю край перил, вытаскиваю тонкую проволоку с двумя крючками. Тело противится, но либо оно начнёт мне доверять, либо… никак.

Позволяю ему перекинуть проволоку над карнизом – что-то щёлкает, точно взводится ловушка. Где-то внизу – ага, это над дверью, из которой те двое вышли – раздаётся треск, вспышка, хлопок. В фонаре взрывается газ – чёрт его, реципиента, знает, как он это учудил, заряд туда заложил заранее, что ли.

Или это один из его заготовленных путей отхода? Фокус не из сложных, но для местных сойдёт.

По-хорошему – надо атаковать, сейчас! Но рано, у меня может не хватить сил.

Я бегу, не дожидаясь и не зная, добился ли чего-то взрывом. Балкон, лестница, крыша. Мокрое кровельное железо – скатываюсь как с горы, едва удерживаюсь на выступе. Прыжок; подо мною двор. Удар, стук, боль в пятках. Звук выстрела – не в меня, просто предупреждение: «Мы рядом, не балуй!»

Крыша внизу казалась ниже, чем была на деле. Прыжок получился чуть короче, чем хотелось, – я влетел боком в медный желоб, ударился, скатился и только чудом не улетел в пропасть между домами. Зацепился пальцами за ржавый штырь низкой оградки – и, клянусь, он тихо пискнул, как недовольная крыса.

Некогда мне тебя слушать. Подтянулся, взобрался и встал.

Однако они оказались уже рядом.

Первый из них, безволосый, чьё лицо показалось мне кукольным, с глазами, как у засохшей рыбы – и точно, ничего в них не отражается. Появился из-за трубы сразу весь, будто вынырнул из дыма. Не прибежал, нет; он словно был тут всегда.

– Привет, – сказал я. Голос звучал чуждо.

Преследователь промолчал. Он просто шагнул вперёд – слишком быстро. Слишком резко.

Я ударил первым.

Я знал, куда бить – в горло, под подбородок, по восходящей, ладонью с разворотом.

Удар получился что надо – но ощущение, будто хлопнул я по деревянной доске. Тварь даже не отшатнулась. Просто… слегка наклонила голову вбок, как собака, услышавшая свист.

Ответный удар – прямой, в солнечное сплетение. Меня согнуло. В краткий миг я увидел тёмное небо, облака, упирающиеся в них трубы, петлю бельевой верёвки, и только потом понял: лечу. Меня отбросило, но я успел перекувырнуться, упасть на колено и вскочить.

Прыжок – с локтем вперёд, мечу в висок. Захват запястья, выкрут, рывок. Хруст – и рука твари повисла под странным углом.

Но он не закричал. Просто посмотрел на меня с сожалением. Как учитель на глупого ученика, не выучившего таблицу умножения.

– Клеймо не сработало. Он другой, – сказал он куда-то в сторону.

Сказал абсолютно спокойно, словно и не торчала теперь нелепо его рука, задранная под странным углом.

Чего? Что он несёт уже второй раз подряд? И что же, он боли вообще не чувствует?

Второй был уже рядом; монах с ранцем за плечами и торчащими трубками.

Я заметил, как он подобрался. Услышал шаг – один-единственный. Но телу этому, увы, было ой как далеко до желаемого. Я прежний такого бы не допустил, но…

Светящиеся алым трубки полыхнули все разом, и я на миг потерял ориентиры.

Врагам этого хватило.

Кулак – перчатка чёрной кожи, с латунными вставками – врезался мне в висок.

Мир накренился.

Накренился, но всё-таки не упал.

Я рухнул на четвереньки – в грязь, на ржавую жесть, в совсем не летний холод. Сквозь гул в висках пробилось что-то похожее на ярость. Рефлекс и остаток воли.

Я вскочил и, прежде чем они успели взять меня в клещи, ударил «монаха». В грудь, с разворота, под дых.

Тот не ожидал. Его отбросило на трубу, он ударился спиной – и у него, кажется, хрустнуло где-то в районе позвоночника. Хорошо. Очень хорошо. Но – недостаточно.

Я сделал шаг вперёд, но кое-как срощенная лодыжка вильнула. Секундная потеря равновесия – и почти сразу получил в лицо. А-а! Демоны б побрали это хилое тело!..

Второй враг – безволосый, с кукольным лицом, с теми самыми глазами, в которых ничего не отражается – вынырнул сбоку, ударил одной рукой. Только одной. Вторую-то я ему вывернул раньше – но, похоже, он этого не заметил. Или заметил, да не придал значения. Смог не придать.

Его кулак грянул, словно маятник башенных часов. Я отшатнулся, едва уклонился от следующего удара. Противник не спешил – он играл, как кошка. Как убийца, у которого весь вечер впереди. Ну погоди, ещё посмотрим, у кого он впереди окажется…

Я шаг за шагом отходил, скользил по мокрому металлу, щупая взглядом пространство за спиной. Готовился. Примерял удар – в пах, в горло, в переносицу. Нужен ведь всего один – точный и смертельный. Даже если у этого типа и вовсе нет внутренних органов – всё равно найдётся уязвимое место.

И тут монах, уже поднявшись, снова вступил в бой. Дёрнул за рычаг на своём ранце, из трубок вырвалось алое сияние. Не как вспышка, не как огонь. Оно лилось – точно сироп или стухшая кровь, словно зараза. Прямо в воздух. И сам воздух сделался липким, вязким.

Я чувствовал, как утекают силы, которыми я и так с усилием поддерживал это тело – не бурно вырываясь, а словно кто-то медленно вращает винты тисков. Медленно, но верно.

Тиски эти сжимались, выдавливая из меня силу.

Нет. Слишком рано. Слишком рано для финала.

Я аккуратно пятился, отыскивая более выгодную позицию.

Двор, переход, парадная. Сквозняк из открытой двери. Я ныряю туда, несусь по лестнице, потом через балкон – в новый двор-колодец. Подвальное окно – и вот я уже внутри, ползу каким-то каменным лабиринтом. Воняет сыростью, кошками, углём.

Снова наверх, сквозь пролом в стене – на чердак. Через чердак – в следующую парадную. Петербург, как ты хорош, когда нужно запутать след. И как ты жесток, когда сил почти не осталось – проносятся в голове шепотки памяти Ловкача.

Враги не отстают. Им тоже досталось, но они идут. Я чувствую их.

Однако я, увы – на исходе.

Выскакиваю из дверей – проклятье, тупик; вижу люк в середине, сдергиваю крышку, но нет, вниз не уйти, колодец завален. Вверх тоже не получится – голые стены. Можно попытаться вскарабкаться, однако новое тело это не потянет. Оно тренированное, но ресурса ему не хватит, даже с моей помощью. И без того остатков моей собственной магии едва хватает, чтобы оно хоть совсем не свалилось. Сломанная нога тянется, скрипя кантом ботинка по брусчатке, наспех залеченная рука бессильно повисла, ее тоже не тронешь.

Остаётся дверь, единственная дверь – наверное, дворницкая, подсказывает память Ловкача.

Я стучусь. Громко. Три раза. Потом ещё. Потом кулаком. Потом ногой.

Ловлю себя на мысли, что ведь понимал же, куда иду…

Смотрю через плечо – и вижу их. Они уже совсем рядом, не торопятся, не спешат. Им ни к чему спешить. Преследователям я нужен живым. Точнее, почти живым… Почти – потому что так проще.

У меня ещё осталась искра. Во мне самом и в моём кольце. Я ещё могу ударить, сжечь и себя, и их, и этот темный двор-колодец. Всё исчезнет в алой вспышке, в моём последнем плевке в лица охотникам.

Но если я сделаю это сейчас – это будет жест отчаяния.

Признание того, что я проиграл. Что не смог, что не справился, что слаб.

А я слабаком не был. Никогда.

Стискиваю зубы, кладу пальцы на дверь пониже ручки, где замочная скважина. Когда-то я открывал такие не глядя и даже не думая, но не сейчас.

И всё-таки успеваю нащупать вырезы с выступами, вставляя незримый ключ. Мысли путаются, в глазах всё двоится. Я отдал слишком много сил, поддерживая это тело во время погони.

– Клеймо не сработало, – раздается голос монаха.

Я поднимаю руку – дверь троится, множится перед глазами. Предательски подгибаются колени, тело непроизвольно заваливается вперед… Последнее, что я вижу – как передо мной распахивается дверь.

Я делаю шаг – и падаю прямо в открывшийся проем. Прямо над ухом раздаётся непонятное:

– Он нестабилен. Нужна срочная транспортировка!..

Потом – темнота.

## Глава 2. Уют и хозяин

Сознание возвращалось неохотно – как замерзший и негнущийся палец в неразношенную перчатку. В ушах гудело, в недрах черепа что-то постукивало, и я первым делом понял, что одно веко у меня приоткрыто больше, чем другое. Деталь мелкая, но… сразу не моя. Не я. Не так должно быть. Значит, тело осталось то же… этого, как его – Ловкача.

Я лежал на чём-то мягком, но не утопая в нём, не как в пуховой перине. Ощутив это, я открыл глаза полностью.

Потолок был высокий, белый, в штукатурных розетках. У стены стояла ширма с витражными вставками – геометрические узоры, красные, синие, золотые, не то чтобы церковные, не совсем светские. Толстое стекло, за ним горел явно искусственный свет, что-то холодное, не свечи и не лампы, неизвестно что. Рядом тикали часы, и каждый тихий звук отдавался, будто в пустой церкви. И тишина эта была не успокаивающей, а напряжённой, словно накануне выстрела.

Что ж, может, я и окажусь этим выстрелом.

Враг достаточно беспечно предоставил мне и время, и возможность восстановиться. Не бросил в ледяной и сырой каземат, не приковал пудовыми цепями. Кровать, одеяло, тепло – что может быть лучше?

Лучше, конечно, ещё добрый обед, но желать этого было б уже чересчур.

Я мысленно перебирал доступные этому телу средства и ресурсы, готовясь к контратаке.

С доступными средствами не очень. Если не считать кольца с искрой силы… кстати, а где оно, отобрали? – нет, вот же, где всегда, на безымянном пальце; если не считать его, то в наличии разве что хитрость с ловкостью. Что ж, попробуем что-нибудь из арсенала меня прежнего. Это будет хорошей проверкой – возвращается что-то или нет.

Надо мной жужжала пара мух. Из тех отвратительных, жирных зеленоватых тварей, что нагло лезут в глаза и рот. Я вскинул руку – одна из мух оказалась у меня в кулаке, вторая гадина ловким маневром уклонилась.

Так. Кое-что вернулось. Пусть не всё. Однако динамика положительная.

Я аккуратно сел.

И только теперь обнаружил, что сломанная лодыжка плотно перебинтована. Не гипс, а бинт, да и отека не видно, словно и не было там никогда никакого перелома. Рука тоже работает, словно и не случилось разрыва связок. Хм. Не знаю, куда я вляпался… да и знать пока что не хочу. Для начала надо понять, что происходит.

Никто мне не мешал. Никто не озаботился даже связать мне руки. Но я чувствовал – за мной пристально наблюдают…

Смотрите, смотрите. За погляд денег не берут.

На глаза мне попалось зеркало в резной роговой оправе. Из него на меня мрачно уставился подтянутый человек, молодой, судя по абрису. Широкие плечи, плоский живот. Хотя насколько всё же молодо это моё тело, судить не берусь. В отражении нет лица, в прямом смысле этого слова. Вместо него – размытое пятно, только два глаза поблескивают тёмными огоньками.

Я невольно вздрогнул. Неприятная картина.

– Очнулись, сударь, – сказал голос.

Из-за витражной ширмы вышел человек в наглухо застёгнутом сюртуке цвета свинца, с высоким стоячим воротником. Лицо – гладкое, ухоженное, с глазками стряпчего или помощника присяжного поверенного. А вот пальцы явно не бумажного человека – нет, это ловкие пальцы часовщика. На лацкане – эмблема в виде перекрещенных перьев и длинного тонкого бура, над ними – всевидящее око в три четверти оборота.

На пальце правой руки у этого типа поблескивал перстень: чёрный металл и овальный камень насыщенного изумрудного цвета. Изумруд, хотя это был явно не изумруд, играл и переливался, только не светом, а силой.

Силы было много. Свою я почти утратил, но в других – и в людях, и в вещах, ощущал её сейчас особо остро.

Может, именно потому, что силы мне сейчас так не хватало.

– Надеюсь, сон ваш был достаточно приятным, – добавил новоприбывший. – Хотя сейчас на приятности любого рода я бы не сильно рассчитывал.

– Где я? – спросил я.

Голос – хриплый, не мой, ощущение, будто в глотке сидит что-то чуждое, жестяное.

– В безопасном месте, – с улыбкой сказал мой пленитель. – Для нас, во всяком случае.

Он присел на край стола; извлёк из кармана нечто вроде записной книжки, но страницы её были из металлизированной фольги, и когда он их перелистывал, раздавался мягкий звук, как шелест флагов на параде. В пальцах правой руки у него возникло что-то вроде стального стилуса, наверное, на фольге и впрямь легче не писать, а выдавливать буквы со знаками.

– Позвольте мне задать вам несколько вопросов, господин… Ловкач. Не против, если я буду обращаться к вам так? Заметьте, я даже не спрашиваю, каково ваше подлинное имя.

Я промолчал.

– Во-первых, – продолжал он, делая вид, что не замечает молчания, – контактировали ли вы за последние семь дней с кем-либо из группы, известной под кодовым названием «Детский Хор»?

Я неосознанно вскинул бровь, но всё ещё молчал.

– Нет? – Голос его не менялся, но я понял, что это было уже вторым вопросом. – Хорошо. Тогда: участвовали ли вы в передаче нестабилизированной рукописи, помеченной литерой «Ш», некоему господину с титулом профессора?

Что? Какой «хор»? Какая «литера „Ш“»?! Какой «титул профессора»?

Кажется, внутри меня изумился даже Ловкач.

Чиновник – я не знал, кто он такой, на сюртуке никаких знаков отличия, кроме того странного значка, так что решил называть его так – отложил книжицу из фольги, спрятал стилус в передний карман сюртука, туда, где франты носят обычно платок паше, соединил пальцы домиком, склонился чуть ближе:

– Я не враг вам, Ловкач. Мне просто нужно знать – сознаёте ли вы, с кем – или с чем – связались. Или, точнее… кто связался с вами.

Всё внутри меня сжалось. Тело Ловкача хотело бежать. Ужасно хотело. И это было плохо. Я не знал, куда и к кому попал, но Ловкач, похоже, знал отлично. Честно скажу – я едва удержал себя в руках. Еле-еле.

– Понимаете, – продолжил человек в сюртуке, откинувшись к стене, – мы ведь не случайно вас вытащили. Точнее… не совсем случайно. Имелась заложенная вероятность, что появится некто вроде вас. Кто заложил эту вероятность и на каком уровне – уже другой вопрос.

Он вновь взялся за свою книжицу, перелистнул очередную металлическую страницу.

– Уточним: сегодня вечером, в восемь часов двадцать три минуты, вы повернули с Большого проспекта Петербургской стороны на Лахтинскую улицу. Там вы оставили первый след. Ваш собственный, вполне нормальный. Нам пришлось немало постараться, чтобы заполучить его, этот след. А через девять минут вы оставили второй… уже не след, но оттиск, назовём его так, соответствующий обнулённой сигнатуре. И это уже редкость. Очень большая редкость – и столь же большая опасность.

Он поднял глаза, поймал мой взгляд.

– И что же случилось за эти девять минут, милостивый государь?

Я молчал – просто потому что не знал. Потому что не я был тем, кто туда вошёл. И не совсем я – тем, кто вышел. Но, если бы и знал, мне совсем не хотелось отвечать на вопросы этого странного типа.

– Хорошо. Идём дальше. Вы можете объяснить, откуда на вашей одежде фибриллы низшей астральной спирали? Простым языком – ворсовое загрязнение третьего порядка. Фибриллы эти обычно находят либо в моргах, либо на кафедре экспериментального богословия.

Будь я проклят, если хоть в малейшей степени понимал, о чём он вообще.

Он улыбнулся, но не как человек – как сапёр, который знает, где спрятан заряд, и его одолевает любопытство, а не рванёт ли заряд этот прямо под вами?

Мило, очень мило.

– То есть, – произнёс я медленно, – меня обвиняют в том, что я пролез на эту вашу кафедру… экспериментального богословия, так? И что-то там на меня налипло?

– Мы никого не обвиняем. Мы вникаем.

Мой визави снова заглянул в блокнот.

– Следующий вопрос. Вам знакома женщина по имени Ванда Герхардовна? Княгиня из рода Ланских. Двадцати восьми лет. Волосы цвета старой меди, правый глаз чуть косит. Обычно носит перчатки, даже в помещении. Мы предполагаем, что она – сильный менталист.

Я покачал головой. Княгиня? Менталист? Вот так по крупицам я собирал знания о новом мире. Выходит, здесь действовала иерархия аристократов и при этом использовалась магия. Нечто подобное мне уже приходилось встречать в иных мирах, так что общее понимание о законах этого общества у меня присутствовало…

– Странно, – он откровенно наблюдал за мной, словно за блохой через лупу. – Не можете припомнить? А вот княгиня, судя по всему, знает вас. Очень даже неплохо знает.

Он встал. Прошёлся по комнате, как учитель, дающий ученику передышку перед самым трудным вопросом.

Я смотрел ему вслед, невольно прикидывая, кто он, и пытаясь угадать по походке; не чеканит шаг, не выпячивает грудь, как любой служака, не стелется, мягко скользя по паркету, – скорее всего, всё-таки не чиновник. Походка была уверенной, полной достоинства, но при этом… мне показалось, что он сам, будь его воля, ходил бы совсем не так, ничего своей походкой и осанкой не показывая и ничего не утверждая. Забавно, что он вообще счел возможным повернуться ко мне спиной и открыться. Мне, конечно, вчера изрядно досталось, но тело это они подлечили. Весьма неосторожно с его стороны, должен сказать – ничего же не стоит сейчас дотянуться до него одним броском. Хотя нет, это явно проверка. С его кольцом мне не совладать, пока что я ничего не смогу ему противопоставить. А сил задушить его у меня попросту нет.

От перстня его, подобно туману, расползалась сила, способная стереть меня в порошок, и было это совсем не похоже на моё скромное кольцо…

Но все, что надо, я разглядел. Из переднего кармана его сюртука по-прежнему торчал всё тот же стилус. Прочный, металлический, с заостренным концом.

Он ещё несколько секунд стоял ко мне спиной, словно давая последний шанс. Потом медленно повернулся.

– Последнее. Вы когда-нибудь чувствовали… нечто чужое внутри себя? Как будто вы идёте – а кто-то уже решил, куда вы свернёте? Как будто вы говорите – а слова как бы и ваши, но слегка сбились с привычной вам интонации?

Я хотел сказать «нет». Хотел. Но – задержался на долю секунды, и он это заметил.

– Я понимаю. Вы пока ещё… в пути. Но имейте в виду, некоторые двери открываются только изнутри.

Он подошёл ближе. Опустился на корточки напротив меня, заглянул в лицо – не грубо, не дерзко, а, скорее, с деловитым вниманием, как хирург, осматривающий рану, на которую только что наложил повязку.

– Мы можем работать вместе, господин Ловкач. Вы нам подходите. Почти.

И вот тогда я понял главное.

Меня не допрашивали, меня оценивали.

Словно инструмент, отвёртку или гаечный ключ.

И, кажется, размер подходил. Вот только не получится ничего, как бы этому господину ни хотелось обратного.

Визави мой поднялся, отступил. Слегка улыбнулся.

– Прошу прощения, любезный Ловкач, я ведь не представился. По чину – коллежский советник, звать можете Сергием Леонтьевичем.

– Что же до вас, сударь, до вашей личности… я не знаю, кто вы вообще, но знаю, кем вы являетесь сейчас, – советник несколько мгновений глядел на меня изучающе. Потом опустился на стул и продолжил с ленивым интересом, будто вспоминая детали из старого анекдота: – Ловкач… Широко известен в узких кругах. Были слухи, мол, некто с таким прозвищем разгуливал некогда по хранилищам ювелиров с коллекционерами, как по Невскому. Сейфы, ловушки, часовые механизмы – всё словно само рассыпалось при его приближении. Многие выдают себя за Ловкача, но… это ведь вы, верно?

Я пожал плечами – как бы небрежно. Мол, не пристало хвастаться.

Советник улыбнулся. Губами, не глазами.

– А вот был ещё и такой случай… Несколько месяцев назад, кажется. На Большом Сампсониевском. Эталонный замок Кольмара, три ступени, четыре сигила, шестикратно резервированная защита. Открыт за одиннадцать минут. Без следов… Так что… всё-таки, кто вы сейчас? Уголовник? Беглец? Или, может, что-то совсем иное?

И он скосил глаза, глядя на моё кольцо.

Я прищурился.

– Может, и что-то иное, – хрипло произнес я.

Поманил пальцем советника к себе, касаясь пальцами горла, показывая, что мне пока что тяжело говорить и я хочу, чтобы он приблизился.

Он встал, приблизился, нагнулся.

– Сейчас?.. Сейчас я сижу на койке, и в глаза мне светят лампой, – зашептал я, глядя Сергию Леонтьевичу прямо в глаза.

Мгновение.

И я резко выпрямился, одной рукой хватая советника за грудки, а второй вжимая острый кончик его стилуса в его же сонную артерию.

Тот дернулся, и я почувствовал, как вспыхнул силой его перстень. Но я всё равно бы успел.

– Тише… у тебя ровно пять секунд на ответ, или я тебя продырявлю, и даже с твоими силами рану ты закрыть не успеешь. Вопрос таков: где я нахожусь? И какого демона тебе от меня надо?!

Советник не дёрнулся, не попытался кричать или звать на помощь. Только неотрывно глядел на меня, и глаза его вспыхнули восторгом, словно у ребёнка, у которого исполнилось заветное желание.

– Вы и о демонах слыхали, голубчик…

И в тот же миг стилус в моих руках начал нагреваться. Настолько сильно, что ещё через мгновение его пришлось бросить на пол. Задымился ворс ковра, запахло паленым, стилус начал терять форму, оплавляясь. Вот же гад! Похоже, магия здесь еще сильнее, чем показалось на первый взгляд.

Кольцо на пальце советника вдруг тоже вспыхнуло, и я почувствовал запах жженой кожи. Он попятился, поднимая руки.

Я бросился к нему, но тотчас отшатнулся, едва не впечатавшись в барьер чистой силы. Преграда попыталась отбросить меня, опрокинуть даже; остановить смогла, но не опрокинуть, я устоял.

И что-то дрогнуло внутри, поползло, словно ослабли тесёмочки, удерживающие маску. Что-то лопалось, рвалось, разъезжалось, это было болезненно, но и странно приятно, как бывает, когда вскрывают застарелый нарыв или с зажившей раны спадает засохший струп. Что-то странное творилось с моим лицом, оно менялось, я повёл плечами и челюстью, язык коснулся неожиданно острого клыка. Взор затянуло алым, словно глаза наполнились кровью, но в тот же момент я и видеть стал куда лучше.

Что такое? Что происходит?

Советник отшатнулся, лицо его исказилось. Он вскинул руку, выставляя сжатый кулак с надетым на палец перстнем; зелёный камень быстро пульсировал.

У меня вырвалось глухое рычание. Ничтожество, он смеет идти против меня!.. Проклятый перстень, если б не он, я бы уже прикончил этого вырядившегося хама, осмелившегося меня допрашивать!..

Сергий Леонтьевич осторожно отступал, пятился по направлению к дверям, по-прежнему держа перед собой перстень с зелёным камнем. Незримая преграда перед мной сделалась совершенно непробиваемой.

– Спокойно, сударь, спокойно! Зла вам никто не желает, совсем напротив! И насильно вас здесь никто не держит, – торопливо проговорил он.

Его собственное спокойствие дало трещину.

Ага, отступает!.. И при этом косится на своё кольцо, во взгляде явное удивление. Видать, понял, что долго барьер такой мощи ему не удержать. Я понимал это не хуже него. Он продолжил уже тише:

– Превосходно, я в вас не ошибся, – у него хватило характера улыбаться, сохраняя лицо и не расписываясь в поражении. – Мы с вами ещё потолкуем, сударь; невредно будет помнить, что в первую очередь это нужно даже не мне, а вам. Отдыхайте, приходите в себя, ни о чём не думайте. До встречи, милостивый государь Ловкач.

И он, весь покрывшись испариной, выскочил из комнаты как угорелый.

Хлопнула дверь, щелкнул замок.

Тоже мне, «отдыхайте, приходите в себя»! А еда где? Стол накрытый? Тут, пожалуй, отдохнёшь!..

Мне всё это, конечно же, донельзя не нравилось. Не пойму, что здесь вообще происходит и чего от меня хотят. Но надо уходить. Надо было раньше и надо было сразу.

Я остался один. Или, может, они хотели, чтобы я так думал.

Первым делом – окно. Поднялся, подошёл. Рама тяжёлая, деревянная, вся в старинных бронзовых скобах на углах, но – забита наглухо. Шпингалеты опущены и словно бы даже оплавлены.

Стекло матовое, узорчатое – «витражное», кажется, называется. Сквозь него не видно ни улицы, ни домов напротив, только свет, а откуда он там идёт – сверху, сбоку, сзади? Всё размыто, как будто смотришь на мир изнутри бутылки. А за толстенным стеклом смутно виднеются прутья решётки.

Не похоже, что «насильно вас здесь никто не держит».

Так выйти не получится.

Начнёшь разбивать, ломать – шуму не оберёшься, а толку никакого. Значит, не вариант.

Следующий шаг – дверь. Массивная, но без украшений. Я подошёл, проверил ручку. Ясно. Не сдвинулась ни на миллиметр. Ни щёлочки не оставлено, и запереть не забыли – всё чётко. Охрана тут, похоже, любит порядок.

Я вполголоса выругался себе под нос.

Ладно. Что там брякало у меня в кармане пальто? Кстати, удивительно, что эту штуковину у меня никто не стал забирать…

Пальцы нащупали знакомый тонкий стальной футляр – на ощупь как портсигар, только в нём не папиросы, а маленькие пружинные отмычки, «стрелочки», «крючки», «два креста», «турецкая борода»… знакомо. Родное. Руки сами знают, что с этим делать. Осталось только…

Стоп.

Что-то ещё там было. Я не помню, что, но знаю – было. Что-то металлическое, чуть более тяжёлое, чем этот футляр, с характерной гранью. И оно исчезло, пока я был без сознания.

Все-таки гостеприимные хозяева меня обыскивали.

То ли изъяли эту штуку, то ли проверяют, хватится ли «объект». И отмычки оставили, скорее всего, как приманку; это ведь приглашение к ошибке, к действию.

Меня опять проверяют, может, хотят узнать, нарушу ли я правила.

Да пусть хотят что угодно! И к демонам осторожность, пусть слышат!.. Придётся и разбивать, и ломать.

Оставаться я здесь не собираюсь. Потому просто подошел к столу, смел с него все, что было, и проломил окно вместе с решеткой.

М-да… в удар пришлось вложить последние крохи энергии, остатки моей былой силы… Но, наверное, мне бы всё равно не удалось, если б вдруг не помогло кольцо. Подбросило ту самую соломинку, что и сломала спину верблюду.

Зато теперь в стене зиял целый проход.

## Глава 3. Трущобы и тень

Я сбежал. По обломкам кирпичей, подвижным под ногами, быстро спустился на улицу. Не высоко – второй этаж; дом назывался «Окружным судом» (это мне услужливо подсказала память Ловкача). Астрал – или то, что от него во мне осталось – послушно впустил меня в город.

Ночь, горят газовые фонари и на мокром булыжнике отражается их бледный призрачный свет. Я огляделся – никого. Глухой час, когда спит даже стража.

Уноси ноги, Ловкач.

Я заметил, что называю себя именно так – прозвищем своего носителя, с которым, надо понимать, случилось что-то не сильно хорошее. И ещё я понял, удивительно холодно и отстранённо, как рядовой факт, что не помню собственного имени. И не знаю, как на самом деле звали бывшего обладателя этого тела.

Другой бы запаниковал, задёргался в такой пустоте, но только не я. Маг Астрала, мастер творения призрачных сущностей любое обстоятельство использует к своей выгоде. Моё прошлое отрезано, значит, надо мной не довлеют старые привычки, предубеждения и прочее. Начинаем с чистого листа – это будет даже интересно.

И сейчас я позволил ногам Ловкача нести меня, куда они сами решат. Понимал, что тело поведет меня в место, которое оно само будет считать безопасным. Туда мне и надо – настроиться, принять здешний Астрал и, наконец, разобраться, что происходит. Перво-наперво я должен найти ЕГО.

Узел.

То, ради чего я и оказался здесь. Вернее, одно из.

Блестели рельсы, убегавшие в сгустившийся мрак, и я пустился рысью – всё-таки остатки моей магии многое смогли, в частности – полностью залечить плечо и ногу.

Я знал, что улица эта именовалась Литейным проспектом и вела, в общем, куда мне нужно. Я поднял воротник пальто повыше и ускорил шаг. Сейчас я почти ничем не отличаюсь от простого смертного, и это хорошо – буде кто попытается меня выследить через Астрал, его ждёт разочарование. Таинственный маг, взламывающий стены, исчез, просто растворился в ночи.

Я сейчас жадно втягивал, вбирал в себя, так скажем, аромат здешнего Астрала. Астрал – он повсюду, и везде являет себя по-разному. Маг, владеющий его секретами, часто оказывается слеп к малейшим, легчайшим колебаниям – сила имеет обратную сторону. Но сейчас я шёл, лёгок и свободен, и дышал полной грудью, пусть даже и сырым ночным воздухом, полным миазмов. Шёл и слушал, слушал и искал.

Чтобы слушать, надо молчать, а мастер Астрала слишком привык всё время говорить.

Я не был лишён сил – я обретал новые.

Сейчас я шагал, совершенно не думая, ноги сами вели в нужную сторону. Я чувствовал, как тело, которому я пока не принадлежал, вспоминает маршрут – и позволяет мне идти вместе с собой, словно пассажиру в повозке.

Мы миновали широкий проспект – «Невский», подсказала чужая память. Ветер Астрала, неощутимый прочими, едва коснулся моих щёк; где-то в этом городе, не так далеко, вполне можно дошагать, прятался узел. Я отчетливо чувствовал его.

Совсем небольшой, наверное, ещё очень молодой, не успевший далеко распространиться. Где-то на окраине этого города, в бедных кварталах, там, где в нищих халупах и домишках часто гостят нужда с горем.

Узел. Или – судя по размерам – пока только его проекция – астральный фантом, который не нашёл себе плоти, но уже заявляет о себе. Я не мог сказать точно. Но Лигуор уже посылал сигналы. Что-то здесь явно начиналось.

Лигуор. Имя, прозвание, определение чего-то великого, неописуемого, необъятного. Космического, протянувшегося от края и до края сущего. Я был с ним. Я… был… его… воином?.. Воином, да. Но сейчас я помнил только лишь самые общие основы, ничего конкретного. Есть Лигуор. Есть Астрал. О нём я помню больше, он мой рабочий инструмент, так сказать. Но в памяти очень многое стёрто, исчезло, улетучилось. И я должен верить, что так надо – для вящей славы Лигуора и исполнения нашего долга.

Лигуору нужно отчаяние, нужна беда, чтобы прийти и пообещать утешение. Не словами проповедников, не поучениями, да и вовсе не словами. Но – ощущениями, смутными надеждами. Узел начнёт разрастаться, и всё больше и больше местных станут… сомневаться.

А потом придём мы.

Что ж, таков закон вещей. Что-то зарождается, растёт, расцветает, а потом наступает его время – и является Лигуор. Необходимая часть великого цикла, так, во всяком случае, я себе всегда говорил.

И не сомневался.

Время шло, вокруг меня текла ночь, проспект обернулся улицей, поднялись высокие и не слишком ухоженные доходные дома, и Ловкач подсказал мне – пора сворачивать.

Сенная площадь. Здесь, между ней и рекой Фонтанкой, лежит рынок. А возле него, ближе к набережной – знаменитая Вяземская лавра, район, где уже давно укоренился самый лихой народ. Углубил и без того глубокие подвалы, соединил их, где надо, устроил выходы в подземные коллекторы – и получился настоящий лабиринт, точнее, настоящая крепость, которую можно пройти насквозь, ни разу не показываясь на улицах города.

Именно туда ноги и несли Ловкача, по одному ему известному адресу. И я следовал этим путём, в этом сейчас и состояла моя цель – оторваться от погони, запутать им следы. А потом, когда всё более-менее успокоится, выйти в Астрал. Отчего-то я не сомневался, что тогда прояснится многое, если не всё. Сейчас я просто использую своего реципиента, и – уверен – именно таков и был план. Всё, что сейчас происходит – наверняка часть моего собственного плана.

…Я свернул в узкий проход, заваленный мусором. Впереди – трёхэтажные краснокирпичные флигели, стоят телеги, и, в отличие от всего остального города, тонущего во тьме – в окнах то тут, то там горит свеча.

Вот и нужная дверь. Стучу три раза, потом два и ещё три. Тишина, а потом дверь отворяется.

…Кто видел одно злачное место, видел их все. Тут темно, воняет чем-то кислым, и из темноты на тебя пялятся настороженные взгляды.

Это был не «Малинник», главный и самый знаменитый здешний трактир, а какая-то частная «чайная», только для совсем уж своих. Ночь уже должна была катиться к утру, но здесь этого будто не знали – горели свечи, а за несколькими грязноватыми столами шла азартная карточная игра. Публика… ну, чего ждать от посетителей подобных заведений? Всё предсказуемо – мрачные бородатые мужики, хлыщеватые молодые люди с претензией на элегантность, развязные девки, зарабатывающие тяжким трудом свою копеечку…

За стойкой, где пыхтел двухведёрный самовар, возвышалась монументального вида матрона, настоящая бордель-маман, бандерша, короче – явно главенствующая тут тётка неопределённого возраста, а рядом с ней – пара молодцов, косая сажень в плечах, двое из ларца – одинаковы с лица, со взглядами совершенно тупыми, но, что называется, «в полной готовности».

– О, Ловкач! – услыхал я. – Глянь-ка, жив курилка!.. А болтали, что, мол, спекли тебя лягавые!..

– Не родился ещё лягаш такой, – небрежно бросил я. Сейчас надо было позволить отвечать Ловкачу, это его мир.

И он, похоже, точно знал, что надлежит сделать. Пусть себе, я наблюдаю – потому что Лигуор тут ощутим особенно сильно. Интересно… здесь уже действуют его агенты?

Так или иначе, я небрежно облокотился на стойку, кивнул бабище.

– Привет, Марфа-посадница, поздорову ли?

– Поздорову, – она чуть помедлила. – Что стряслось-то, Ловкач? Ты хвоста за собой ко мне не притянул?.. А то ж и впрямь болтали…

– Враки, – уверенно заявил я.

И тотчас заметил странный взгляд, что Марфа бросила в угол. Кто-то там сидел, кто-то важный… Хотя Ловкачу, которому сам чёрт не брат, тут бояться некого и кланяться тоже некому.

– А коль враки, так говори, чего нать, – слегка нахмурилась Марфа.

– Ключ нать, – я понизил голос. Точнее, понизил изначальный, первый Ловкач. – Ключ давай. Время пришло.

– Клю-у-уч? Ну лады, даю, даю…

Железка брякнула о тёмные, многочисленными ладонями отполированные доски. Ключ с затейливой бородкой. Ловкач оставил его здесь на крайний случай; и вот он – крайний – как раз и наступил.

Теперь следовало отыскать крошечную каморку, снимаемую Ловкачом под самой крышей. И там…

– Смотрите-ка, – сказал вдруг кто-то, голос этот был низкий, с лёгким южным акцентом, и при этом неожиданно спокойный. – Кто бы мог подумать. Ловкач. Явился-таки.

Марфа молчала, но взгляда от меня не отрывала. Словно ждала чего-то.

Проверяют на вшивость, так тут это называется?

Я остановил жест, ладонь замерла на стойке. Все взгляды в комнате обернулись ко мне. Игроки опустили карты, девки перестали елозить у клиентов на коленях. Кто-то замер, кто-то, наоборот, усмехнулся.

В дальнем углу поднялся человек. Я его узнал – точнее, узнал Ловкач. Что-то внутри меня напряглось.

Человек был смуглым, с изломанным, но красивым лицом. Чёрные волосы волной ложились на плечи. Пальто – потёртое, но носил он его с форсом. И на меня глядел слишком уж внимательно.

– Ловкач, – произнёс он, и в этих двух слогах прозвучали и насмешка, и недоумение. – Вернулся, никак? Или… тебя вернули?

Я не ответил. В памяти зиял провал, эта часть оказалась словно выжжена. Я чувствовал, что должен знать этого типа, обязательно должен! Но… не мог. Тот, кого я заменил – знал его до меня, а я нет.

И он это понял.

– Не признал? – он усмехнулся и шагнул ближе. – Бывает. Сломали тебя крепко, раз даже меня забыл.

– Ой, а это кто? – пискнула какая-то девка, совсем ещё молодая. Видать, новенькая у Марфы.

– Дурёха, та то ж Мигель-цыган, – ухмыльнулся бородач, на коленях у которого она устроилась. – С Ловкачом у них давно контры.

«Мигель»? Для Ловкача это многое значило. Для меня же оставалось пустым звуком.

– Что, приятель, скверно делишки пошли, что у Марфы, хозяюшки ласковой, подрабатывать приходится? – я не полез за словом в карман.

Сейчас неважно, что говорить, лишь бы говорить.

– А ты, Ловкач, видать, и в самом деле всё позабыл, – Мигель покачал головой, словно и не заметив моей насмешки. – Ну… что ж, ходи, пока…

Он хотел сказать что-то вроде «пока можешь», но мой взгляд заставил его осечься.

Да, это он зря. Ловкач – и прежний, и я – не забывает ни обид, ни насмешек. И всегда возвращается за своим.

Я пожал плечами.

– Пока собака лает, караван идёт. Прощевай, приятель, у меня дела.

Я ожидал, что он загородит мне дорогу, и уже готовил прямой в горло – свой коронный удар, мой собственный, не своего предшественника – но этот Мигель вдруг посторонился, давая мне пройти.

– Еще встретимся, – с ядовитой усмешкой на губах бросил он.

Публика разочарованно зашумела. Здесь, похоже, ожидали доброй драки.

– Благодарствую, Марфа, благодетельница, – я слегка кивнул и вышел в серое, с явным трудом разгорающееся утро.

⁂

Мигель уступил. Уронил авторитет, не вступил в бой. А по законам этого места – почти что потерял лицо. Отчего же он так решил?.. И что у них там было с Ловкачом?..

Впрочем, неважно. Важно то, что память Ловкача вдруг дала сбой, и случилось это явно неспроста. Мы с ним, выходит, как два брата-акробата – помним, что было раньше, но выборочно, который что.

Но вот насчет того, что Мигель уступил – совсем нет. Он, видимо, просто не захотел устраивать разборки внутри чайной.

Я пробирался по узким и кривым проходам меж флигелями, когда из-под ближайшей арки на меня вывалилось трое. Судя по виду – обычный мелкий сброд, промышляющий кто чем, даже не порядочные карманники. Эти, самое большее, пьяного раздеть способны или отобрать последнее у девки из притона Марфы. Хотя нет, Марфа такого не спускает.

Я шагал прямо на них, спиной ощущая устремлённый мне вслед взгляд. Чужой взгляд. Зуб даю, это Мигель.

Один с резкими, дергаными движениями, явно под дурью. Второй – ниже ростом, одолеть было бы легко, но на пальцах тускло блеснул кастет. Третий – просто здоровенный громила, крупнее и выше всех. Наверное, бывший грузчик, теперь, скорее всего, долги выколачивает. Или просто вышибала.

– А ну-ка, стоп, светило ночное, – проговорил самый низкий, тот, что с кастетом. Остальные слаженно рассыпались полукольцом, отрезая пути отхода. – Разговор есть!

Главное действующее лицо ждать долго не пришлось – из ближайшей подворотни вышел Мигель, с беззаботно-фасонистым видом перекладывая револьвер из руки в руку. Пижон чёртов.

– Здорово, Михрютка, – ухмыльнулся тот. – Думаешь вот так спокойно уйдешь?

Михрютка. Значит, в этом мире моего реципиента звали Михаилом. Так себе имечко. Да и вообще, по законам воровского мира блатного зовут так, как зовут. Прозвищем. Ловкач не зря стал так зваться. И назвать его «Михрюткой» – хуже, чем пощёчину дать.

И тут Мигель вдобавок смачно сплюнул мне под ноги.

Второе оскорбление. Он меня провоцировал, этот цыган с испанской кличкой. А сам-то, небось, какой-нибудь «Яшка» или что ещё попроще.

Я не ответил. Просто чуть отступил назад, позволяя спине коснуться стены. Хорошо. Пусть думают, что зажали, что я испугался. Ловкач, конечно, ловок, но работа у него тонкая, с механикой и механической магией, а здесь требовалось кулаком, коленом, ребром ладони.

– Молчишь, Михрютка-холоп? Объясниться не хочешь? – спросил Мигель, светя револьвером. – Говорить со мной, значит, не желаешь? Али в русскую рулетку сыграем?

Он демонстративно вытащил из барабана револьвера все патроны, кроме одного. Защелкнул барабан обратно и наставил дуло на меня. Я не отводил взгляд. Что за чепуха? Он что, идиот – самому разоружаться? Или настолько в себе уверен, что считает – троих громил более чем достаточно, чтобы я и не рыпнулся? Но если я такое ничтожество, что всё стерпит, зачем вообще всё это? Тот «Михрютка», что не ответил бы на оскорбления Мигеля, уже бы всё рассказывал, обливаясь слезами и соплями. И вообще, каких «объяснений» этот хам хочет? Если б я что и помнил, то объясняться бы не стал.

Но то ли Мигелю собственная идея о русской рулетке уж очень понравилась, то ли посчитал, что я уже совсем «готов» и трясусь от ужаса. Так или иначе, он кивнул своим дружкам.

– Держите его!

Ну, наконец-то. Я тебе покажу «Михрютку»!

Первый, который дёрганый, рванулся вперёд, словно стараясь взять на испуг. Но такие на испуг возьмут лишь такую же шушеру; я чуть отшагнул в сторону и просто выставил кулак, метя в горло – жёстко, без замаха, коротко. Он захрипел и осел на землю.

Второй, что с кастетом, пошёл уже серьёзно, вместе с громилой. Ложный замах, кастетом на разворот, снизу вверх. Я ушёл нырком, извернулся, достав его локтём в висок. Сухой хруст – и кастетный, взвизгнув, упал на колени. Добивать его времени не было, потому что кулачище третьего уже летел мне прямо в затылок.

Я извернулся вторично, но громила оказался неожиданно шустр. Я блокировал удар, хоть и с некоторым трудом; не давая тому опомниться, вошёл в клинч, апперкот снизу в челюсть, а потом ещё коленом в пах.

Громила повалился, завывая и хватаясь за промежность. На мгновение мне показалось, будто остался доволен сам Астрал.

Я выпрямился. Отряхнул пальто. Показно оглянулся.

Прямо на меня смотрело дуло револьвера. Мигель не побежал – как ему следовало бы, но пока и не стрелял. То есть чего-то хотел, чего-то добивался… но у него в барабане всего один патрон – дофорсился, пижон.

– Ну что, Мигель, объясниться не хочешь? – я ухмыльнулся ему прямо в глаза.

Палец его надавил на спуск. А в глазах мелькнуло… что-то странное. Ибо если он пришёл завалить меня (как выразился бы мой реципиент), то чего медлил и зачем форсил?.. А если ему от меня что-то было нужно, то зачем стрелять?..

Мысли эти пронеслись в моём сознании куда быстрее, чем поднявшийся курок револьвера сорвался, ударяя по бойку.

Кольцо на моём пальце сделалось вдруг холодным, как лёд – нет, куда холоднее льда. Настолько холодным, что обожгло.

И я уже знал, что сделать.

Выстрел. Взлетает облачко сизоватого, мгновенно рассеявшегося дымка.

Пуля ударила меня в грудь. Точнее, во что-то плотное, неведомо как оказавшееся во внутреннем кармане моего летнего пальто. Толкнула, но совсем не так сильно, как я ожидал; а я сделал шаг к Мигелю, усмехаясь и протягивая руку:

– Как там насчёт русской рулетки, Мигель? Жалеешь, небось, что патрончиков-то не осталось?..

Лицо его дронуло, но не от ужаса, как можно было ждать. Мигель словно увидел нечто… ожидаемое. Маловероятное, но возможное. И сейчас он, не вдаваясь в объяснения, вдруг повернулся и кинулся прочь.

Причём не просто наутёк, а мигом шмыгнув в какую-то щель; я оказался там мгновением позже, увидав разве что массивную, хоть и узкую дверь, железную, словно в банке. Реципиент умел с ними управляться… но именно, что умел. Я ощущал, что могу разнести её сейчас, эту преграду, но… стоила ли она последней искорки силы, что жила в моём кольце?.. Оно уже не было ледяным, медленно теплело, словно отходя от тяжкой работы.

Рука моя коснулась груди, ощущая твёрдый прямоугольный предмет во внутреннем кармане.

Футляр. Железный футляр с отмычками. Он принял на себя пулю. Но… как он оказался тут? Я ведь точно помнил, что лежал он в брючном кармане!.. И почему на нём нет отметиныы от пули?..

– Спасибо, – негромко сказал я кольцу.

Видать, поистине непрост был мой реципиент, что носил такую штуковину…

Так или иначе, а пора двигаться дальше. Мигель со своими громилами моих проблем не решат.

Но всё-таки хорошо, что на крайний случай есть и такие резервы.

Я шёл по грязному переулку к своей каморке под крышей, и тень узла Лигуора на горизонте пульсировала уже не дальним эхом, а ударами сердца, пусть пока ещё и слабыми. Тень ждала, как ждут семена дождя.

## Глава 4. Память и свет

Человек со смуглой кожей и длинными чёрными волосами, делавшими его похожим на испанца, через крошечное подвальное окошечко смотрел, как уходит тот, кого он пренебрежительно назвал Михрюткой. И уходит после того, как разобрался с тремя подручными Мигеля, которым, увы, сегодня не повезло. Уходит после того, как получил – должен был получить – пулю в грудь. Досмотрел, отвернулся, зажёг бледно-желтый электрический фонарик и быстро зашагал сквозь лабиринт подвалов Вяземской лавры, спрятав револьвер. Все, чего Мигель хотел – у него получилось. Никаких сомнений не осталось.

Сенной рынок уже просыпался к жизни, бесчисленные возы выстраивались прямо на площади, дюжие ломовики, зевая, подгоняли новые. Шум, гам, брань, каждый норовил занять местечко получше и оттереть соседа.

Мигель их игнорировал. Быстрым шагом прошёл по Садовой к Невскому, свернул направо, миновал садик с памятником Екатерине, Аничков дворец, перешёл Фонтанку и свернул налево, по Литейному.

Сюда выходили зады роскошного дворца, фасадом своим глядящего на реку. Мигель черной кошкой скользнул вдоль вереницы телег – на кухню доставлялось необходимое. Приказчик со стражником, препиравшиеся с возницами у ворот, воззрились на него с подозрением.

– Ты! Чего надобно?

– Его милость Константина Макарыча надобно, уважаемый, – льстиво пропел Мигель. – С весточкой я для него. Ты уж позови, не затруднись, добрый человек, – и Мигель поспешно сунул в подставленные ладони по двугривенному.

На кривые усмешки он привык не смотреть. Эти люди были просто дверями – деревянными полотнищами.

– Лады, тута жди, – приказчик ушёл, пыжась от важности.

А немного погодя Мигель уже сидел в дворницкой, и мажордом Константин Макарыч, прищурившись, глядел на него.

– Токмо его светлости? Самолично его княжеской милости? Мне никак?

– Никак невозможно, милостивец! Его светлость тебе потом подтвердит.

– Тута жди, – тучный управитель поднялся. – Ох, грехи наши тяжкие…

Мигель послушно ждал. Правда, недолго.

…Его ввели в кабинет, более напоминавший додревние боярские палаты. Колонны поддерживают сводчатый потолок, стены покрыты яркой росписью – птицы Сирин, Алконост и Гамаюн, пардусы, гепарды, медведи…

За огромным столом, разгораживавшим кабинет надвое, боком к окну, сидел старик, сухощавый, совершенно седой, в богатом кафтане, какой не увидишь нигде, кроме как в театре… ну или в этом дворце.

– Ваше сиятельство, – Мигель отбил поясной поклон. Иных хозяин кабинета не признавал.

– Сияю, сияю, – буркнул старик, откладывая перо. – Чего у тебя? Чего шум поднял, управителя моего смутил? И обращайся как положено.

– Видел, господин мой княже, сегодня зело преудивительное…

Князь Иван Михайлович Шуйский слушал молча, сведя кончики пальцев вместе, и под немигающим этим взглядом Мигелю стало совсем не по себе. О том, что в подвалах Шуйского люди исчезали бесследно, на дне Петербурга шептались уже давно. Но он продолжал говорить, будто сказитель пел.

– Вот, значит, как… – проскрипел старый князь, когда Мигель замолчал. – Ну, молодца, молодца, что ко мне пришёл. Кому ещё сказывал?

– Никому, княже, вот истинный крест, ни единой душеньке!

– Обратно молодца. Теперь ступай, Куракиных оповести, Гедиминовичей этих, подлюк подлючих. Молчи! Не возражай. Ведаю, что и они тебе платят.

– Ва-ваше си-сиятельство… да я… я ж всецело вам… всей душой… живота не пожалею…

– Пожалеешь, – сухо сказал князь. – Отбивался, значит, этот Ловкач твой, как никогда раньше б не смог?

– Именно так, княже и господине! И… чуял я это в нём, как есть чуял!.. а еще…

Мигель вдруг чуть подался вперед и зашептал на ухо Шуйскому. И едва ли не с каждым его словом брови аристократа поднимались всё выше.

– Ты осторожнее с тем, что чуешь, – посоветовал Иван Михайлович, когда Мигель закончил.

Он явно задумался над услышанным, на висках проступили бисеринки пота.

– Девка у этого Ловкача имелась? – наконец, спросил Шуйский.

– Никак нет!

– Значит, сыщешь. Толковую найди. Вот тебе на траты, – длинные стариковские пальцы открыли шкатулку, выудили и пододвинули к Мигелю столбик монет. – Бери да помни, за всё спрошу строго. Пить-гулять потом станешь, как службу исполнишь. Значит, понял ли? Куракины и девка. Завтра с докладом явишься.

– А… ваше си… то есть господин мой князь Иван Михайлович… а Куракиным-то мне что сказать?

И весь, до носков обувки, замер в ожидании. Ждать Мигель умел едва ли не лучше всех.

– Скажи, – князь пожевал бескровными губами, словно древний сом в омуте, – что явился сюда сильномогучий чародей. Им сие зело-о интересно будет, – он вдруг хихикнул. – А мы поглядим, поглядим, как они заскачут-завертятся… Ну, ступай теперь. Куракины и девка. Утром жду тебя. Кланяйся теперь, да пониже, пониже, спины не жалей!..

⁂

Князья Куракины жили совсем иначе. Их особняк, стоявший на Мойке возле самой Дворцовой площади, переоборудован был по последнему писку моды: колонны, зимний сад в застеклённой галерее, электрическое освещение, бронзовые дверные ручки в виде виноградных лоз. Внутри – лепнина, гобелены, кресла в стиле Людовика XV. Здесь вставали поздно, и до визита в особняк Мигель даже успел перехватить яичницы с колбасой в аустерии на Конюшенной площади.

В приёмной играла музыка – кто-то разучивал модный этюд на фортепиано.

Мигеля ввёл молодой камердинер в строгом фраке. Проводил до гостиной, где в кресле у камина устроился князь Владимир Александрович Куракин, в модном парижском сюртуке, нацепив пенсне, в котором, по правде говоря, совершенно не нуждался. Рядом его младший брат, Михаил, в неизменном светло-сером костюме, курил тонкую изящную пахитоску.

Мигель поклонился, но уже совсем не так, как старику Шуйскому, а манерно, даже ножкой шаркнул.

– Какие гости к нам пожаловали, редкие, – лениво бросил младший князь. – Что за пожар, Мигель, любезнейший?

– Надеюсь, редкость посещений моих не сделает визит сей менее полезным, – склонился Мигель. – Есть весточка. Видел тут кое-что, сегодня ночью, самолично. Решил, что вам, ваши сиятельства, знать надо.

– Светлости, – резко бросил Владимир Александрович. – Мы от правителя Гедимина род свой ведём, не от каких-то князюшек, в Орде на карачках ползавших, ярлыки на княжение вымаливавшиих!..

– Виноват, ваша светлость, – Мигель склонился ещё ниже, но масляной улыбки с лица не убрал. – Так вот, строго веления ваши исполняя, доношу – явился некто с немалой с силой. Самолично видел, как троих громил как есть раскидал-покалечил.

Старший Куракин чуть приподнял бровь.

– Ну и что?

– Я, ваша светлость, типчика этого, что громил раскидал, знавал, как есть знавал, – зачастил Мигель. – Мишкой звать, а Ловкач у него кликуха. Медвежатник опытный, чего сказать, везучий, чертяка. Но хлипкий паря, соплёй перешибёшь. А тут за секунду троих положил, да так, что те уж и не встали. В общем, теперь говорю вам, ваши светлости – в городе появился кто-то… иной. Мишка, вроде, но… – Мигель перевёл дыхание. – Кто-то в его теле, но другой совсем. И воля другая, и сила. Как бы не из Старших. Или из тех, кто оттуда. А я-то слова ваши помню, что, коли чего такое увижу, вы заинтересованы будете. Зуб даю, что это и есть… Ловкач.

– Мы заинтересованы всегда, когда появляется игрок без флага, – ровно сказал старший князь.

– Да, и ещё, ваша светлость, – торопился Мигель. – Мишка этот, который не Мишка, или не тот Мишка, он ведь не только тех троих завалил. Он ещё и вот что сделал…

И Мигель, как и в разговоре с Шуйским, наклонился к уху Куракина и что-то зашептал.

– Где он? – резко спросил Куракин, едва Мигель закончил.

– Да где ж ему быть-то, болезному, в лавре Вяземской. Там у него лёжка. Но действовать уже начал, подниматься. Боюсь, не один я его углядел, ваши светлости. Но многое он не помнит, по тому судя, что меня, грешного, забыл. А настоящий Мишка нипочём не забыл бы.

Михаил усмехнулся:

– Забыл… То есть для нас материал удобный. Пока не разобрался, что к чему, его можно подтолкнуть… куда следует.

И посмотрел на брата.

– Не люблю я тех, кого подталкивать надо. Я бы решил просто – убрать. Пока не поздно, – сухо возразил князь Владимир. – Эй, Мигель!.. Пара молодцов у тебя найдётся?.. Таких, кому доверить деликатное дело можно?

– Найтись-то найдутся, ваши светлости, как не найтись!.. А только драться он и впрямь силён.

– Вот дурак-то, Господи прости, – вздохнул Владимир Александрович. – На кулачках драться вздумал!.. Есть такая вещь, винтовка называется. Слыхал? Которая издалека бьёт, уж коли он вблизи такой… ловкий.

Мигель покраснел.

– Виноват, ваша светлость. Сущеглуп есмь!..

– «Сущеглупым» у выжившего из ума Шуйского каяться станешь, – отмахнулся Куракин-старший. – Всё ли понял?..

– Брат, брат, погоди, – запротестовал Михаил. – Ещё ничего не известно, а ты уж «куля в лоб, так куля в лоб». Кулю в лоб всегда успеем. К тому же, если он из Старших… А вот взять его по месту – было б невредно.

Мигель повёл плечами, вроде, почтительно втянув голову, и проговорил негромко, медоточиво, но…

– Виноват, ваши светлости, не моего ума то дело, однако не стал бы я пытаться Ловкача сейчас по месту брать. Неведомо, что это за Ловкач, что, если и впрямь Старший? Неладное выйти может!..

– Ты тут ещё прекословить нам будешь?! – вскинулся Михаил, и Мигель поспешно ссутулился, съёжился как только мог.

– Виноват, ваши светлости. Виноват, простите великодушно, не моего ума то дело, я весть доставил, и пора мне теперь…

– Куда ж это ты так поспешаешь, приятель? – прищурился старший князь.

– Девку ему подсунуть думаю. Девка в нашем деле – первое дело, простите, каламбур-с…

Смеяться на это, конечно, здесь никто не стал.

– Ну, подсунь. Не помешает, – кивнул Куракин-младший. – А ты, брат…

– Виноват, – вновь принялся кланяться Мигель. – За вами выбор-то, господа князья. Я весть доставил. А теперь мне девку искать надо. Значит, найду.

– Ищи. И нам докладывать не забывай, – Куракин-младший протянул Мигелю несколько ассигнаций.

Мигель поклонился. И ушёл, как вошёл: мягко, без следа, только его и видели. И едва он повернулся спиной, по губам на миг скользнула улыбка. Но ни Шуйский до того, ни Куракины сейчас ничего не заметили.

Гостиная вновь наполнилась тишиной. Князья переглянулись.

– Начинается, – тихо сказал младший.

– Уже началось, – поправил его старший. – И надо быть первыми, кто дотронется до узла.

– А если это и впрямь Старший?

– Чепуха. Мигель – дурак, хоть и ловкий. Узел едва наметился, едва ещё наши астралоходцы его обнаружили. Старшим ещё рано.

– Но ты сказал – пристрелить?..

Договорил он совсем тихо, недоверчиво. А ответ прозвучал ровно.

– Сказал. Потому что Старшего так всё равно не убьёшь, а все остальные нам помешать могут.

– А если это настоящий Старший окажется?

Куракин-старший вздохнул.

– Учу тебя, Мишель, учу… в балеринках да во всяческих инженю ты разбираешься отлично, а тут… Ладно, стрелять не будем. Возьмём по месту, как ты предлагаешь. Если это настоящий Старший, я объясню, что убирали мы фантома, подменыша, импостера. Старшие поймут. И поддержат.

– О! – Младший брат с уважением глянул на старшего и повторил: – О! То есть мы им скажем…

– Что мы их же и защищали.

Михаил молча склонил голову.

Князья вернулись к своим бокалам.

Снаружи над Невой занимался утренний петербургский свет – тусклый, пепельный, предвещающий день, который не обещал никому ничего хорошего..

⁂

– Ну что ж…

Я вытащил сундучок. Но крышку не открывал, медлил. Стоял, крепко зажмурившись, отстранившись от всего, что только может помешать или отвлечь – от грязной каморки, от доносившегося с улицы пьяного шума, наконец, от самого реципиента, его проблем и тревог.

Я не рефлексировал и не сомневался, я размышлял чётко и спокойно.

Я помню, кто я. Помню главное. Ведь даже моё собственное имя, сейчас забытое – по сути, ничто. Имён может быть много, как и одежды, как и личин. Прошлое? Воспоминания? Я найду способ их вернуть. Ничто не исчезает бесследно, когда имеешь дело с магией.

А сейчас мне нужно дотянуться до Астрала. Восстановить силы, сделать это тело своим оружием, полноценным, а не какой-то урезанной версией. На громил и пулю от Мигеля сил хватило – да и то с помощью чужого кольца – но этого недостаточно. Я должен был уложить их всех куда скорее.

Но столь же важно, если не важнее, понять, где именно, на каком моменте обрываются мои воспоминания. Что вычищено из них, что нет – это поможет постичь намерения проделавшего это, кем бы он ни оказался. Был ли это его план или случилось всё спонтанно? Скажем, какой-то магический катаклизм? – в последнее, правда, я не сильно верил.

Причём этим загадочным «он» вполне мог оказаться и я сам. Да-да.

Короче, достаточно уже защищаться, пора наступать. Я провёл тут достаточно времени. Хватит тыкаться слепым щенком да таскаться по грязным притонам, куда меня вели ноги да остатки памяти моего реципиента.

То, что я не знаю – пока – своей задачи здесь, не беда. Значит, она должна раскрыться постепенно. Значит, я так её себе поставил. И секрет тут прост: частичная потеря памяти могла послужить сохранению тайны, чтобы враги – любые! – не узнали бы моих планов и намерений. Враги эти, значит, весьма серьёзны, если скрыть от них нечто можно лишь собственным незнанием.

…И вот тут остановился бы кто-то иной, но не я. Я стал тем, кем стал, не потому, что бездумно выполнял приказы – а потому что сам их отдавал, даже и самому себе; и это были правильные приказы. Воин – лишь тот, кто умеет принять решение мгновенно, без сомнений и колебаний, и дальше твёрдо того держаться.

А если не можешь – то тебе нет места средь воинов великого начала, вселенского Лигуора.

Думай быстро, решай стремительно, действуй молниеносно.

Лигуор – это не благотворительность. Это именно решительность и действенность. Стал ли я более действенным в нынешнем своём виде?.. Нет. Разве не был бы я более эффективен, обладая всей полнотой знаний? Почему я не вооружён всей своей силой?.. Разве это меня не сдерживает?

Что ж, всё нуждается в проверке. Я дознаюсь, я добьюсь истины. А для этого мне нужен Астрал. То, что я нынешний помню и знаю во всех подробностях.

Я иду.

Мгновенная мантра, жест, послушно погасшие на миг мысли, шаг…

Через Астрал, увы, нельзя ходить. Ты исчезаешь в своей реальности, появляешься в Астрале, в самом верхнем его слое, и возвращаешься в то же самое место.

Но я не шагнул в Астрал. Меня словно что-то очень сильно толкнуло в грудь, так, что я спиной врезался в стену. Стена сотряслась; хорошо ещё, что устояла. Да и вообще – сотряслось всё здание, от подвалов до чердака и крыши. Грохот раздался такой, словно на пол рухнул пятипудовый сундук, окованный железом.

Народ всполошился, само собой. Каморка моего реципиента ближних соседей не имела – он стремился к понятному при его профессии уединению, но примчались соседи дальние, затарабанили в дверь.

Только этого мне и не хватало.

– Эй! Эгей! Что тут творится?! – раздались голоса.

Тьфу на них. Но лучше успокоить сейчас, чем возиться потом с последствиями.

– Ничего тут не творится! – рыкнул я, распахивая дверь. – Чего лезете?!

Сбежалось их, наверное, с десяток, заполнили весь узкий коридорчик.

– Ничего, гришь? – дюжий бородач, кого я запомнил по «чайной» Марфы, бросил взгляд мне за спину.

На такой мякине меня не купишь. Прежде, чем обернуться, я отступил на шаг, разворачиваясь вполоборота.

Так, интересные дела – на стене, там, где я впечатался в неё спиной, стена обгорела. Здоровенное пятно гари в форме человеческого силуэта. Вот как выглядит “ничего не творится”…

## Глава 5. Память и сила

Астрал отбросил меня с такой силой, что от кого иного, послабее, не осталось бы даже пепла. Но – не от меня.

– Ничего. А ты что думаешь? – я надвинулся на бородача и тот попятился. – Давай-давай, не мешай!.. И на стену нечего пялиться – было так. Чего смотришь? – пахнет тут гарью? Нет! Ну так и ступай, добрый человек.

Уф. Вытолкал, наконец. Захлопнул дверь, задвинул засов. Перевёл дыхание.

Да, интересно. Я должен был легко скользнуть в верхние слои Астрала, а вместо этого стою тут, перед обожжённой стеной.

Что за чепуха? Почему мне не прорваться? Кто ставит мне преграды, кому я оторву башку, кого сожгу и чей пепел развею на семи астральных ветрах?

Ведь я-прежний входил в тонкий мир играючи, почти не замечая. Правила? – это не для меня.

– Ну, давай же, – прошептал я, едва шевеля губами.

Я вновь попробовал войти, как встарь: шагнул, и уже там. Когда-то это было так же легко, как вдохнуть воздух. Но теперь дверь захлопнулась. Лишь тупая боль в висках и злой стук крови в ушах, вот и весь результат.

Короткий путь, мой коронный, не сработал. Это тело не знало их. Или не помнило какой-то мелочи —

Стоп!

Оно не помнило, да. Я ощутил это вдруг с особенной, режущей ясностью, словно по глазам ударил слепящий луч. Не помнило какую-то малость.

Тот, кто избирательно почистил мне память, позаботился обо всём.

– Бред, – прошипел я сквозь зубы. Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Впрочем, Ловкач никогда не отступает.

Честное слово, это имя мне нравилось.

Я задержал дыхание. Попробовал снова – тьма, пустота. Словно весь мир стал глухим и мёртвым.

Ладно, если гора не идет к Магомеду, значит, Магомед идет к горе, как говорят местные.

Да, я этого терпеть не мог – первые практики, те, ещё из ученической поры. Те, что казались тогда скучными, как сидение в келье при монастыре.

Проклятье, это я помню, а то, что нужно – нет!

Но сейчас старое должно сработать.

Три вдоха.

Три выдоха.

Тридцать три удара сердца.

Руки сложены в старую мудру, глаза закрыты.

Я – пуст.

Я – никто.

Прямо сейчас я старался повторить всё то, с чего начинал когда-то свой путь.

Приходилось тогда сидеть неподвижно – буквально часами, пока ноги не немели, а в позвоночнике до предела не нарастала тупая боль.

– Смотри в темноту под веками, – говорили нам. – Там твоя дверь.

Мы считали удары сердца и слушали собственное дыхание, пока не начинало казаться, что вдыхаешь не воздух, а свет, холодный и безжалостный.

Я тогда ненавидел это. Другие уже умели вызывать низшие астральные сущности, составлять простейшие конструкты или формировать огненные стрелы, нам же приходилось повторять всё то же: погружение, счёт, растворение в ничто.

Я считал это пустой тратой времени.

Я хотел силы, не пустоты.

Но именно эти шаги привели меня в Астрал, я вступил в него, прошёл куда глубже других, увидал его сияние, услыхал музыку, которой ещё не существовало. Впервые ощутил мощь Лигуора.

Мир изменился. Вот оно. Старые пути оказались вернее новых.

Я усмехнулся, озираясь.

Так, что у нас тут – Верхний Астрал, самый легкодоступный, залит вечным светом, он не солнечный и не огненный – скорее, поток прозрачной воли, хрустальной и холодной. Цвета и формы здесь колеблются, меняются, перетекают одно в другое, словно ряженые на деревенской ярмарке, прячущие за яркими масками бледные бескровные лица.

Они ждут того, кто взнуздает свободно текущую силу, кто подчинит её себе.

Я сделал шаг, другой. Глубже, мне надо глубже – сила здесь разрежена, собирать её у самой поверхности – всё равно, что воду решетом таскать. Глубже – туда, где Астрал становится куда плотнее, где каждый вдох – словно глоток холодной ключевой воды в жару.

Здесь, наверху, спокойно и безопасно. Но погрузись в глубь Астрала, и свет начинает меркнуть, формы становятся жидки, текучи, неопределённы. Там уже охотятся астральные твари, и иные из них весьма кусачи.

Появление их означает, что близится Граница. Она – словно кипящая поверхность зеркала, вздувающаяся исполинскими пузырями. Будь осторожен, путник, лопающиеся пузыри эти способны вышвырнуть тебя обратно в «реальный мир», и хорошо, если только туда.

У Границы есть свои стражи, большие и малые, иные огромны, иных почти невозможно разглядеть. Мало кто из астралоходцев бросает им вызов, большинство довольствуется тем, что найдёт в верхних слоях.

Большинство, но не я.

Я иду дальше.

Граница, а за ней – Астрал Срединный, ещё дальше – Глубокий, и, наконец, страшное Чрево, где сходит с ума даже бывалый менталист – путешественник по тонким мирам.

Но сейчас мне так таких глубин не требуется. Мне бы набрать достаточно силы, чтобы…

Сила сгущается, я делаю глубокий вдох, с наслаждением ощущая, как заветная прохлада течёт по жилам, тотчас оборачиваясь своей противоположностью, жарким незримым огнём.

Как же хорошо!.. Так мучимый жаждой путник припадает к лесному ключу.

Я пью – но там, в глубине, где рассеивается холодный свет Астрала, рождается стремительное движение. От границы поднимается какое-то существо, форму не определить, оно постоянно меняется, словно в калейдоскопе, угловатые грани каждый раз складываются по-новому, рождая иные очертания.

Я не знаю, как это называют, память вновь подводит. Но инстинкт не обмануть – это опасно. Очень.

…Оно поднимается быстро, слишком быстро. Сначала кажется, будто волна, потом – будто жгут, потом вдруг вырастает в зубастую пасть, затем вновь оборачивается волной, составленной из бесчисленных изломов с росчерками, только уже нависающей прямо над головой. Грани складываются и вновь распадаются, словно бесконечный калейдоскоп, но все эти превращения направлены только на одно: сбить меня с толку, а самому подобраться поближе, ухватить меня, впиться в самую мою суть, в незримую суть мага.

Я чувствую, как оно тянется – не к телу, не к оболочке, а прямо к душе. К тому, что делает меня мной. Оно хочет не просто ударить или разорвать – оно хочет вырвать моё астральное сердце, оставить меня пустым сосудом.

– Не выйдет, – сквозь зубы произношу я.

Я знаю, что делать – с такими тварями не шутят, и сложные построения здесь не проходят.

Я делаю резкий шаг вперёд, собирая воедино всё, что уже втянул в себя. Сила стекает в руки, обжигает ладони невидимым пламенем. Я бросаю её, как копьё, и оно бьёт в сущность.

Тварь взрывается на миг десятками форм – глаза, щупальца, клыки, рога, чешуя. Каждая чешуйка – это зеркало. И в каждом отражение – моё, искажённое. Она копирует меня, чтобы отнять ещё.

В груди усиливается огненная боль. Я знаю это ощущение: тварь сомкнула на мне незримые челюсти, впилась в мою искру, в то, что делает меня магом. Секунду – и она перетянет меня в пустоту.

Потому что я никогда не отпущу свою искру.

Я рычу. Силы мало, но я не слабак. Никогда не был. Я выворачиваюсь из её захвата, пинком отбрасываю фантомное зеркало, заставляю зверя сожрать собственное отражение. Оно завывает, бьётся, словно в падучей, но приём сработал. Подраненная моим пламенным лезвием, тварь пожирает самое себя и сама себя разлагает.

Вспышка. И всё кончено.

Я остаюсь стоять один. Но и силы – нет. Всё, что я успел втянуть в себя, ушло в этот бой. Победа досталась ценой полного опустошения.

Я дышу тяжело, меня будто выжгли изнутри.

И вдруг понимаю. Это не случайность. Это не безымянная тварь из глубины. Это ограничитель, проверка и предупреждение. Кто-то поставил мне предел, провёл красную черту: «Не больше этого. Сюда можно, дальше – нельзя».

Я сжал кулаки.

– Пределы? Мне? – хрипло усмехнулся я. – Да чтоб вас…

Даже дрожь пробрала – не от страха, от ярости. Кто-то дерзнул указать мне, что дозволено, а что нет. Ставить мне границы, как мальчишке-ученику!

Что ж. Если это и вправду так – я найду руку, что держит накинутый на меня поводок. Найду и отрублю по самое плечо.

Сейчас надо вернуться. Я уже понимаю – обрести полную силу мне не дадут. Что ж, значит, воспользуемся тем самым решетом.

Я делаю одно движение, словно подныривающий под волну пловец – и вновь оказываюсь в каморке своего реципиента.

Если не работает Астрал, значит, надо посмотреть, не сыщутся ли подручные средства в этом простецком мире.

Я не забываю о Мигеле, держу под контролем дверь и ведущий к ней коридор. Только разбираться с громилами этого типуса мне сейчас и не хватало.

Я вставил ключ в замочную скважину сундучка…

Но…

Астрал пытается не отпустить меня. Тянет ко мне незримые щупальца и пытается дотянуться если не до моей души, то хотя бы до воспоминаний.

Башни над зелёной долиной.

И она…

Девушка с тёмными глазами, полными презрения.

Да, всё так оно и было – я готовился к бою, к решающему натиску.

Я таки нащупал их – последние воспоминания перед тем, как оказался в ином мире и в ином теле. Что-то очень важное случилось сразу после этого, и я дознаюсь, я обязательно докопаюсь до истины. Что же это было? Мой собственный хитрый план, чья-то помощь или, напротив, чьи-то происки?..

В сознании послушно выстраивались вереницы образов, зародыши моей будущей армии. Каждая посланная мною мысль, каждый импульс моей воли врывались в просторы Астрала, и я чувствовал, как плотная ткань его слоёв изгибается, повинуясь моим приказам.

Решающая стадия. Мне нужны те, что пойдут на штурм, это во-первых. Во-вторых, хороший астральный щит, живой, естественно. Подойдёт сфера, собранная из пятиугольных глифов, удерживающих и перенаправляющих волю, как мою, так и вражескую; она неплоха, универсальна и достаточно крепка. В-третьих, Пожиратель Сигнатур, это мой перехватчик, его задача – рассеять вражеские формулы до того, как они воплотятся во что-то серьёзное.

Затем Скакун Логоса, это моя связь и управление полем боя. Наконец – Арбитр Излома, он двинется, когда Пожиратель нейтрализует первую контратаку.

Пожиратель, что вынырнул из пустоты, подобно змеиной твари – гибкий, безликий, гладкий, сплошной мрак. Он – идея пустоты и утраты, лишающий смысла и рассеивающий сконцентрированные намерения.

Его работа проста, но и смертельно опасна: разрушать вражеские формулы до того, как прописанные в них сущности достигнут критической фазы роста.

Я окинул взглядом свою армию – небольшую числом, но от этого не менее грозную. Вот моя истинная мощь, моё могущество, сокрытое от меня до времени. Я или сам отказался от неё – временно, конечно же! – или же меня попытались этого лишить. Думают, что я не смогу этого восстановить, пустоголовы!.. Да помогут им в этом случае все те высшие сущности, в кои они по скудоумию веруют; впрочем, нет, не помогут.

Если, конечно, это действительно враги.

А там, в моих воспоминаниях, я-прежний протянул руку – не человек, но творец, архитектор, созидатель. Конструкты мои ожили, они не задавали вопросов и не требовали особых команд, ведь все они – часть меня.

Я не швырялся огнешарами, не лупил молниями, я создавал себе иные инструменты, и они исполняли мою волю – так же, как расставленные в должном порядке буквы исполняют сами собою волю писца, нанёсшего их на пергамент.

Я ослабил короткий поводок, на котором держал Пожирателя, дал ему немного воли – и он рванулся вперед. Стоит отпустить его совсем, и Пожиратель с тем же удовольствием сожрет и моих конструктов. Но в опытной руке этот безликий зверь – незаменимый инструмент.

Впереди лежал город. А в нем – ключ, ниточка, которая вела к воспоминаниям, мной утраченным.

Ну наконец-то…

Я сделал медленный вдох, так же медленно выдохнул – пора вернуть то, что принадлежит мне по праву.

Город раскинулся над цветущей долиной, словно хищник, готовый рычать и скалить зубы, но не способный защищаться. Раненый лев, вдруг подумалось мне. Над зеленью джунглей в небо вздымаются башни, стройные, узорчатые, облицованные светло-серым камнем с вкраплениями лазурита; произведения искусства, а не укрепления. Даже магические печати, вплетённые в резьбу, больше походили на дар богине любви и красоты, чем на защиту от разрушения.

Я тогда не помнил, как его называли, этот город, кто его защищал и во имя чего. Они были против прогресса. Так мне было сказано. Я знал лишь, что моя операция – блистательный финал, завершение. До меня тут поработало множество иных – кто-то внёс зерно нового, прогрессивного, кто-то заложил медленно растущие узлы, посеял в умах должные идеи.

Однако это был не более чем труд землекопов – необходимый, чтобы пришёл истинный творец и воздвиг бы свой шедевр.

И я пришёл – поставить точку, сыграть последний аккорд.

Я выпустил пару тонких щупов-наблюдателей – невесомых, как лунные лучи, и столь же холодных. Они скользнули вдоль резьбы на башнях, проверяя на прочность вырезанные там печати, считывая ритм поддерживающих их чар.

Скакун Логоса сделал круг над стеной, рассыпал на лету казавшиеся угловатыми воздушными змеями маркеры-маячки – от них на миг вспыхнули контуры скрытых узлов, и теперь город сам выдавал мне план своей защиты. Сделано неплохо, архитектура хороша: ни излишеств, ни слабых мест. Поэтому и работать придётся аккуратно – тут нужен не лом, а скальпель.

Именно мне выпала честь довести трансформацию этого мира до конца. Открыть дорогу новому.

Но… что именно они внедрили тут, мои предшественники? Что за «новое»? Нет, не вспомнить. Видно, это было очень, очень важно…

…Я заметил их, уже приближаясь к воротам. Город был пуст, и я лишь мельком подумал, что попытка к бегству совершенно бессмысленна – от Лигуора не убежишь.

Но перед запертыми каменными створками меня встретили двое. Оба молодые. Гордо выпрямившись и преградив мне путь, застыла девушка, невысокая, хрупкая, в тунике, исписанной защитными рунами. Рядом с ней на земле, прямо в пыли, лежал молодой маг – скорее всего, тяжело раненый: пальцы его ходили ходуном, почти не слушаясь, из последних сил он удерживал остатки личного щита. Девушка же замерла меж ним и моими сущностями, раскинув руки – и не для заклинания. Она просто стояла.

Мои штурмовые конструкты по инерции всё ещё приближались, пока я резко не дал им команду «стоп». Они встали, как влитые, и вокруг них клубилась пыль. Пожиратель Сигнатур уже ткнулся в остатки щита раненого – я оттащил его назад, прежде чем он начал бы сжирать всё подряд.

Девушка не поднимала рук, и всё же воздух вокруг неё был натянут, как струна. Руна на воротничке мигнула, и по моей защитной сфере прошла тонкая волна, словно она хотела просто дотянуться, понять, кто я такой.

Я позволил волне скользнуть, не отвечая. Пусть запомнит меня «пустым». И – да, остановил атаку окончательно. Решение было принято в ту же секунду, как её взгляд вонзился мне в лицо. В глазах застыло отвращение, будто это и не честная война, а какая-то гнусная измена – с моей стороны.

Словно я её соблазнил, обманул и бросил.

Она молчала, но я услышал: «Ты бы мог поступить иначе».

Забавная девчонка…

Она не представляла угрозы. Я чувствовал, насколько она выложилась – наверное, ныряла в Астрал в отчаянной попытке вызвать могущественных, как ей казалось, защитников.

Но я знал тогда – в этот момент она не вызовет даже облачного котёнка.

Моя победа близка.

Ещё чуть-чуть, и я всё вспомню – или мне так кажется; надо лишь прорваться дальше, за эти ворота.

– Уходи, – сказал я, обращаясь напрямую, голосом, который разносил Астрал. – Это твой шанс. Я не убиваю слабых и беззащитных.

Глаза её были тёмными и ясными, без всякого страха. Взгляд не сломленный, но осуждающий, полный бесконечного презрения.

Как будто я не просто разрушал город, а предавал что-то, во что мы верили с ней вместе.

## Глава 6. Фигуры и тени

– Я не враг тебе, – добавил я. – Ты не понимаешь – мы очищаем, как лекарь очищает рану. Мы готовим почву. Это необходимо, чтобы…

– Я же говорила тебе, что ты не пройдёшь, – вдруг услыхал я её скрежещущие слова.

Это не было воспоминанием. Часть моей памяти заговорила иным, собственным голосом.

Врата! Ворота города, сквозь которые я пробивался тогда – и теперь они точно так же манят меня, манят памятью о моей победе.

– И теперь ты не пройдёшь.

Она смотрит мне прямо в глаза, и во взгляде её к презрению примешивается вызов.

Я смотрю ей в глаза и не двигаюсь с места. Мои конструкты застоялись, ждут команды, но последнего приказа я не отдаю. Что-то кроется в этом взгляде… за тем презрением, что я помню. Презрение – оно настоящее; а вот голод, прячущийся за ним – уже совсем иное.

Я его видел, этот голод. Совсем недавно, там, в Астрале.

Как видел тварь, что поднималась из глубины, от границы Срединных слоёв.

Девушка шагнула мне навстречу.

– Ты боишься? Меня и моего раненого брата?.. Ты пятишься, трус?..

А! Ловушка!..

Пространство начинает ломаться множеством острых граней.

Западня!.. Но нет, я вам не достанусь, рано радуетесь!..

Оно жадно тянулось к моей искре, я бы сказал – как мошкара на свет, не будь оно так сильно и опасно.

А я потратил набранное в Астрале, отражая первую атаку.

Нет!.. Меня они не получат!..

И теперь я выныривал из глубины воспоминаний, отталкиваясь от памяти, что обернулась предательством. Подделкой. Вслед мне нёсся разочарованный голодный вой.


Нет, хватит, я сильнее этого, я сильнее всего! Пусть сил осталось – даже не крохи, а исчезающе малое, почти ничто, но я ступил в Астрал, я смог!.. И, к тому же, я узнал, что память мою охраняют не просто сторожевые чары, но убийственные заклятия.

И это, скорее всего, значило, что очистил мои воспоминания кто-то другой, не я.

Тяжело дыша, я приходил в себя. После дивных красот и чудес Астрала дико было оказаться вновь в убогой каморке, над сундучком Ловкача, того, чьим телом и – жаль, частично – памятью я завладел.

– Что же у тебя в этом сундучке, приятель? – прошептал я. – На какой крайний случай берёг?

Замок негромко щёлкнул. Хорошо смазан, Ловкач о нём заботился, хотя ключ хранил в чужих руках.

Но прежде, чем открыть крышку, я невольно подумал о Сергии Леонтьевиче, странном чиновнике со значком на лацкане. Он ещё нёс какой-то вздор про «фибрильные загрязнения», про «кафедры экспериментального богословия»…

И носил на пальце перстень, заряженный силой до такой степени, что меня просто отбросило.

И ещё я вспомнил того «монаха» с жутким агрегатом за плечами. И его спутника, явно не человека, или человека очень, очень сильно изменённого.

Тут, в этом мире, шла игра по-крупному. И я уже почти не сомневался, что я в этой игре отнюдь не ферзь, как я привык, но, в лучшем случае – проходная пешка. Ой ли?

Так, неважно! – пресек я поток размышлений.

Ловкач, забирай то, за чем ты сюда пожаловал, и уходим, выполнять следующую часть плана, великого плана, доверенного мне великим же Лигуором.

Это были не мои мысли. Но кто-то очень хотел, чтобы я думал, что именно мои.

Ах вы, мелькнуло у меня. Вы постарались, вы кастрировали мне память, чтобы я поменьше размышлял, а только выполнял приказы. Но это мы ещё посмотрим, кто чьи приказы выполнять станет!..

Крышка сундучка распахнулась. Ну, да, запас правильного вора на чёрный день. Стопки золотых монет, пачки ассигнаций, довольно много. Какие-то вполне официально выглядящие бумаги, паспорта, на скверных чёрно-белых фотокарточках хмурится мой носитель. Оказался тут и тяжёлый воронёный револьвер, патроны к нему, но ничто из этого не заинтересовало ни меня, ни подсознание реципиента. Он небрежно отложил деньги и документы в сторону, не глядя, сунул куда-то вбок мешавший револьвер. Остановился.

Там лежала одежда. Одежда, которую я узнал тотчас же.

Долгополое одеяние, где ткань переливалась тусклым металлом, а капюшон падал так низко, что лицо полностью уходило в тень. На рукавах – кожаные пластины, прошитые узорами, больше напоминающими тайные знаки, чем швы. Облачение для тени, для того, кто умеет скрываться и наносить удар первым. Перчатки без пальцев, тончайшей кожи, на них закреплены странной формы металлические детали, не то руны, не то символы. На самом плаще – назовём его так – тоже навешаны амулеты, талисманы, даже настоящая цепь.

Мы одевались так, выходя на первые задания, когда дело ещё только в самом начале, когда приходится более-менее незамеченными скользить по чужим улицам.

Все эти вещицы были почти пусты. Именно почти. Силы в них оставалось по капле и… было что-то ещё, я не мог точно определить, что именно. Словно… у всех у них незримо огранили астральные отражения, сделав их там совершенно одинаковыми.

Всё интереснее и интереснее.

Но даже одеяние это померкло перед тем, что руки мои – точнее, руки реципиента – выудили что-то, аккуратно завёрнутое в белую тряпицу, с самого дна сундучка.

Да. Вот оно. Вот зачем меня привела сюда память Ловкача-изначального.

Пальцы коснулись свёртка – и ощутили знакомое биение.

Завязь.

Завязь Узла.

Я узнал её тотчас, мне даже не требовалось разматывать тряпицу. И это не просто Завязь, но Завязь замкнутая, запертая хитрыми замками, замками этого мира, непривычными мне.

Я ощутил её, ещё не распустившуюся, но уже готовую к росту. Как будто держал в ладони семечко, из которого поднимется не одинокое древо, но целый лес.

Знал ли сам реципиент, что именно он хранит на дне своего заветного сундучка?.. Я покосился на кольцо, что так и носил на левом безымянном пальце. Очень возможно, что и знал. Непрост он был, куда как непрост… Именно поэтому он и был здесь нужен.

Да, всё складывалось слишком правильно. Мой реципиент – словно ключ без замка. Не ученик, не маг, не воин, а именно взломщик.

Его руки привыкли к запорам и хитрым механизмам. Именно к этому его готовили – чтобы в нужный момент вскрыть то, что прикажут.

Хотел бы я знать, как он её заполучил – вкупе с боевым одеянием магов?

У взломщика сейфов, пусть умелого и незаурядного вора? Кто вручил её ему? Кто объяснил, что надо бережно хранить?..

Или всё не так? И судьба его отнюдь не сводилась к роли отмычки? Он должен был открыть ладанку с Завязью.

Пусть так. Хороший замысел. Хитрый план, построенный на годы вперед. Талантливый вор, не без сродства с Астралом, превращён в хранителя. Его личность, привычки и навыки – всё это не случайность, а часть задуманного.

И теперь всё встало на места.

Да, я здесь и я таков, как есть, потому что так задумано. Не неведомая магическая катастрофа, не проклятие той магички в её безумной ярости и обиде за свой город, а план Лигуора. Лигуор не ошибается. Лигуор расставляет фигуры.

Мой реципиент был подготовлен, чтобы хранить Завязь до нужного часа.

А я – чтобы завершить операцию.

Да, теперь всё ясно: вскрыть Завязь, распахнуть её, поместить в назначенное место – вот моё предназначение. Это вам не сейф с жалкими ассигнациями, а замок на целой реальности. Это большой план, с которым я спустился в этот мир.

Красиво.

Я поскреб щетину, задумавшись. Меня, словно осиным жалом, кольнула мысль: если всё так, то я поистине не игрок, не ферзь и даже не проходная пешка. Не я управляю событиями, а мною управляют… по крайней мере, тот, кто это все подстроил, думал так.

Наивные.

Я не для того учился, боролся, шёл вверх и побеждал!

Что же… пусть пока что думают, что я исполняю то, что необходимо для прогресса. Для движения вперёд, через тернии – к звёздам.

Реальность станет для них сюрпризом…

Я держал Завязь в руках, сжал свёрток крепче – и она откликнулась. Миг спустя она уже билась в унисон с моим сердцем, в точности в таком же ритме; и я перестал видеть убогую каморку, перестал слышать хриплый и пьяный гул ночных трущоб.

Перед глазами распахнулся мир – тот, каким он будет, если Завязь вырастет в Узел. Как всё начнёт меняться, сперва исподволь, незаметно – а потом всё быстрее и быстрее. Люди начнут замечать странное, то, что они привыкли звать «чудесами». Всё больше станет появляться таких, кто оставит Узлу всю свою волю, начнёт слепо исполнять его приказы, оберегать и защищать – ибо, пока не пришли мы, я и мне подобные, в полных силах, Узел уязвим.

И он приведёт их к себе, получая защиту.

Я видел, как Узел тянет к себе силу Астрала, и всё вокруг начинает подчиняться новому ритму. Любой замок раскрывался, спадала любая печать – сама реальность готова была подчиниться, стоит лишь приказать.

Это было величественно. Это было страшно.

Завязь пульсировала, и мне на миг показалось, что в её биении слышатся слова. Не мои. Не человеческие. «Открой, когда настанет час. Ты – ключ. Ты всегда был ключом».

Я едва не улыбнулся.

Да, Лигуор не ошибается. Мой реципиент не зря носил настроенное на силу Астрала кольцо. Его готовили для этого мгновения, а ремесло взломщика было всего лишь одним из необходимых умений.

Но он не смог, не сумел, или вообще, может, не должен был это закончить. Довести начатое до конца выпало мне. И для этого, для того, чтобы сделать меня послушным инструментом, моя память обратилась в решето с тщательно выверенными отверстиями.

Я аккуратно спрятал Завязь в её вместилище за пазуху. Ей больше нельзя здесь оставаться. Мне – истинному Ловкачу – требовался новый дом, об этом прибежище знало уж слишком много народу. Действовать начнём уже оттуда.

Да и старые мои пути, старые способы входа в Астрал не были защищены, я ничем не мог их прикрыть. От тех, например, кто вручил Сергию Леонтьевичу его перстень с зелёным камнем.

Я опустил Завязь обратно в сундучок, крышка щёлкнула, и всё вновь сделалось привычным, обыденным, «реальным» – вот монеты, паспорта, револьвер. Но биение всё ещё слышалось во мне, в груди, в висках. Оно не утихало.

И тогда я заметил – воздух в каморке стал плотнее. Тонкая дрожь, едва различимая, будто кто-то провёл ногтём по стеклу, издавая тот мерзкий звук, что отдаётся у нас в сердцевине костей.

Я замер. Астрал всегда отвечает на касание. Но сейчас это был не мой ответ. Это явился кто-то чужой.

Я вспомнил свои «короткие пути» – как легко было раньше входить в слои, не оставляя следа. Теперь же, когда я прошёл старым ученическим методом, тропка осталась. И кто-то её уловил.

Внутри пронеслась мысль: «Ты – ключ в связке, а связка всегда звенит, стоит встряхнуть лишь один из них».

Я тихо выругался. Значит, теперь за мной могут идти.

Астралоходцы умеют чувствовать такие резонансы. Кто-то достаточно искусный может встать на мой след, словно охотник на красного зверя. А я ещё не готов к настоящему бою.

Так что же, всё-таки Сергий Леонтьевич с его перстнем?

Или чёрный «монах» с ранцем и алым сиянием?

Может, именно такие и почуют, что здесь, в «Вяземской лавре», кто-то дерзнул вступить в Верхний Астрал без защиты.

Звериное чутьё подсказало – время уходить.

Я закрыл сундучок, вытер ладонь о колено, как будто мог стереть ощущение чужого пульса. Но оно, конечно, осталось. Оно билось в такт моему сердцу, и теперь я не мог понять – это Завязь слушает меня или уже я слушаю её.

Я поднялся. В каморке было тихо. Слишком тихо.

Пора. Ты привык играть с судьбой, Ловкач, но всегда знал, когда останавливаться.

Держа сундучок в руках, я двинулся к выходу. Разумеется, не к тому, которым сюда пришёл.

Стук. Не реальный, не в дверь. Где-то куда глубже, прямо в ткани Астрала. Будто в мою тень бросили камешек, и отражение моё заколебалось, пошло кругами – а я почувствовал.

Мы всегда ощущаем свои астральные отражения.

Понятно стало сразу: чужое касание. Кто-то уже пустился в погоню, осторожно, но неумолимо, как охотник по кровавому следу подранка.

Сначала лёгкий толчок – проверка. Потом второй – твёрже, увереннее. Я ощутил холодный укол в затылке: чужой взгляд. Сгусток враждебной воли, скользящий вдоль моего астрального следа.

Я стиснул зубы. Старые пути открыты, но они же и уязвимы. Когда-то я гордился тем, что хожу по Астралу, а он расступается и тотчас бесшумно смыкается за мной. А теперь – вот он я, с ярко зажженным фонарём в руках, заметный за версту.

Стук повторился, уже прямо в груди. Они торопятся. Они потеряли осторожность. Провоцируют, хотят понять, на что я способен; но нет, этой радости я не доставлю. Защиту поднимать не стану. И бить в ответ – тоже; до поры, разумеется. Этак я только подтвержу, что направление они взяли правильное…

Хщ-щ-щ-щ…

ХЩ-Щ-Щ-Щ…

Плоть мира начала рваться.

Вам мало той твари в Астрале?..

Сухой звук, словно… лай?..

Перед мысленным взором вспыхнули мелкие трещины-руны, как если бы кто-то с той стороны надавил мордой, принюхиваясь к моей сигнатуре.

Я знал их. Вспомнил тотчас. Гончие-конструкты.

Эти существам не требовались глаза. Им они были не нужны – гончие читали вибрации самого Астрала, брали след по биению сердца жертвы и, найдя, где «тонко», врывались в обычную реальность, впиваясь в добычу тысячами острых как иглы клыков. Я заметил их на полмгновения раньше, чем твари упёрлись в границу, и ощутил, как слой задрожал, будто туго натянутая на барабан кожа.

Кто бы ни отправил этих тварей, он опоздал. И выдал себя; теперь я знаю, что здесь, в этом мире, действуют сильные астралоходцы.

Открытый бой мне сейчас невыгоден. Нужно выйти на хозяина этих тварей.

Пауза оборвалась: одна из гончих шипела, отыскав слабое место в фактуре слоя. Старые пути обходятся мне поистине дорого.

Тварь вогнала клыки в шов, граница затрещала, словно рвущийся холст. Края разошлись на толщину лезвия, и сквозь щель потянуло холодом чужой силы.

Астралоходец здешний был или очень смел, или очень глуп. А может, и то, и другое вместе. Он подставлялся, он открывался мне, словно приглашая к атаке – а я вместо ответа лишь ждал.

Вторая тварь, не теряя времени, пришла на помощь первой, щель стала расширяться. Ещё миг, и они протиснут головы, потом ворвутся внутрь; но нет, граница не поддавалась так просто. Слой стонал, но держался, и, следовательно, ещё немного времени у меня оставалось.

Как раз достаточно для того, чтобы оставить их всех в дураках.

Я вновь проделал то, что освоил ещё в ученичестве. Остановил дыхание, замедлил сердце. Подумал о пустоте. О том, что нет меня. Нет тела. Нет имени. Только тишина. Ныряй, Ловкач, уходи на глубину. Касание замерло. Стук повторился, но уже далёкий, слабый. Пауза. Они меня потеряли. Но зато теперь они точно знают, что я – есть. И будут искать.

Однако я постараюсь найти их первым. У меня накопилось к ним немало весьма интересных вопросов.

Но пока – обострившимися, как всегда в минуту опасности, чувствами я понял, что за мной наблюдают. Из-за окна, со стены дома напротив, через узкий, словно ущелье, проход меж зданиями, ожидало нечто, прицепившееся к кирпичам.

Я рванул оконную раму.

Но засевший там наблюдатель дольше ждать не стал. Стремительная тень метнулась вверх, мигом исчезнув за изломом крыши.

Я бросился следом, быстро, как мог, понимая уже, что сейчас тварь – или человека, неважно – мне не догнать. Потому что те премилые гончие Астрала, само собой, обо мне не забыли.

…Астральный след на тёмных, кое-где покрытых мхом кирпичах ощущался совершенно чётко. За мной следил не человек, или, самое меньшее, не совсем человек.

Нет у меня сейчас времени гоняться за этой тварью по крышам. Я прошёл бы по следу, но – не сейчас. Нет, сейчас не наступило время для этого…

Пока мне надо подготовить позицию, с которой я начну собственное наступление.

## Глава 7. Следы и тропы

Не всякая погоня висит у тебя на плечах, орёт «стой!», свистит, завывает и мчит следом, громко топая. Не всякая погоня грозит тебе всеми карами небесными, суля «в Сибирь упечь навечно» или «запороть тебя, каналью!». С этими-то погонями неплохо справлялся и мой реципиент.

Нет. Сейчас за мной идёт пара гончих, твари Астрала чуют сквозь границу миров. Они рядом, просто невидимы, алчно выжидают момент и пытаются отыскать слабое место в границе. Теперь будут рыскать, надеясь, что дичь потеряет осторожность и попытается высунуться в Астрал.

И потом этот наблюдатель. Вполне возможно, он надеялся завести меня в ловушку, ещё одну.

И поэтому мне требовалось сменить позицию.

Я выбирался из Вяземской лавры, как это место звала народная молва, быстро, не мешкая, не оглядываясь. Слишком хорошо знал: кто озирается, тот чего-то боится, и для местных такое поведение может быть словно та самая красная тряпка для быка. Здесь чужие глаза глядят не только из каждой подворотни, но и из-за порога реальности.

Гончие разочарованно отступили, ушли вглубь, потеряв мой след, но не исчезли. Они будут ждать, пока я оступлюсь. Потом, когда поймут, что ждут напрасно, начнут действовать… Ну а пока – пусть, немного, но время у меня есть.

Я уже понимал, почему Лигуор развернул здесь такую операцию: в этом мире действовали могущественные «чародеи», как, наверное, называют их местные. Сильные астралоходцы и менталисты. И здесь, в Петербурге, слишком много тех, кто умеет искать, чувствовать и преследовать.

Погоня продолжалась – кто-то сильно, но грубо, неэлегантно стучался в мой уже успевший остыть астральный след. Чужой взгляд скользил по улицам так же, как и по границе Верхнего слоя. Где-то в вышине, над крышами, я ощущал исходящие касания, зондирующие, настойчивые, навязчивые, так что порой кололо в висках, и ловил себя на том, что потирал их стынущими пальцами. И на утренних улицах что-то было не так, не как обычно… нет, я сам ещё не знал, как здесь бывает обычно, но ощущал это по тревоге, появившейся в теле.

Тут и там на тротуарах и подле ворот торчали какие-то странные типы, на вид совершенно заурядные – то извозчик, то разносчик, то пара ломовиков, занятые чем угодно кроме своих прямых обязанностей. Впрочем, подозрение не есть уверенность, можно и ошибиться.

Ага. Первый перекрёсток – и сразу двое.

Один в затрапезном картузе и дворницком фартуке, другой в потертом пиджаке. Стоят, будто ждут кого-то. Но уж больно ровно держатся: не курят, не переговариваются, не таращатся по сторонам, как делают все честные бездельники. Застыли – и всё. Взгляд мой цепляется за неправильное.

Озираюсь. Вот! На ловца и зверь!..

Мальчишка-разносчик с лотком, на лотке – папиросы. Вышел в этакую рань, искать покупателей. Ты-то, голубчик, мне и нужен.

– Эй, малец! Поди-ка сюда!..

Подбежал рысью, заглядывает в глаза.

– Каких папиросочек желаете, барин?.. Хорошие папиросочки, и дешево, барин!

– Полтинник заработать хочешь, малой? – перебиваю его.

Аж оскалился, ухмыляется теперь от уха до уха.

– Конешное дело, хочу, барин!.. Что сделать? Весть передать? Аль на стрёме постоять?..

– Ишь ты, «на стрёме»!.. – делано хмыкнул я, уже прокручивая в голове задание для этого оболтуса. – Больно умён ты, как я погляжу.

– Виноват, барин!.. Прости дурака!.. Что сделать-то надобно?

Рожицу попроще сделал сразу, прыти поубавил.

– Так-то оно лучше. Видишь тех двоих, на перекрёстке? – я кивнул на парочку.

– Вижу, барин, как не видеть!

– Подбеги-ка до них, папирос им предложи, да так, понастойчивее. За рукав можешь подёргать. Поной, погунди пожалостливее, мол, сирота горемычная, не гоните, люди добрые, купите у меня лучше, Господь вас наградит!.. А потом сразу сюда. Вот тебе двугривенный, остальное – как вернёшься. Всё понял?

– Чего ж тут не понять, барин? – мальчишка закивал головой, как болванчик. – А жалостливо я очень даже умею!.. Вот увидите!..

Паренёк рысью затрусил, куда велено. Я же остался в подворотне, где можно было стоять, опершись спиной о стену и скрестив руки на груди, и неотрывно следить за тем, что происходило дальше. Если это то, что я думаю…

Разносчик уже подбежал к подозрительной паре, запрыгал вокруг; ага, вот он и впрямь того, что в дворницком фартуке, за рукав тянет!..

А те что? Не поворачиваются, не смотрят. Головы ворочаются медленно, словно шеи – из непропеченного теста, руки двигаются еле-еле.

Паренёк оказался, похоже, сообразительным. Попятился, потом отскочил, а потом со всех ног бросился наутёк. Двое этих даже не проводили его взглядами.

Всё ясно. Местные астралоходцы, те, что ведут за мной охоту, выставили на улицы Наблюдающих. Правильно мыслят – обычным шпикам я глаза отведу на раз-два, а вот Наблюдающие…

Прежде всего – никакие это не люди. Конструкты, астральные тени, ненадолго получившие воплощение. Потому я их и заметил – слишком недвижные, чтобы быть даже просто зеваками. Недвижное сложнее заметить, чем преследователя, но если знаешь о существовании таких, то глаз рано или поздно зацепится за чуждое. Они не умеют говорить, но зато прекрасно умеют замечать малейшие колебания Астрала.

Малейшие.

То есть, чтобы проскользнуть мимо них, мне надо полностью скрыть собственную природу, своё изначальное естество. Трудная задача, но ничего…

Мальчишка подбегает – от ухмылки ни следа на лице не осталось, весь бледный, руки трясутся.

– Б-барин… барин, я подхожу, а они ровно неживые!.. только глядят, да тут я и подумал – помру на месте, видать!.. Страшно, аж жуть!.. Барин, что ж это за сила нечистая?..

– Не бойся, – ободрил я его – Они… ну, просто не в себе. Бывает такое. Вот тебе за сообразительность, – и я протянул ему рубль. – Ступай теперь, да никому не говори, что видел!..

– Вот те крест, барин, ни полсловечка!.. Страх-то какой!.. Благодарствую, барин…

– Ступай, ступай, – я втянул ноздрями воздух, не сводя взгляд с Наблюдающих. – И носа не высовывай до вечера. Я тебе, считай, дневную выручку уже сделал.

– Точно так-с, барин, сделали!..

Мальчишка проворно исчез за какой-то дверью, и я мог забыть о его существовании.

Значит, преследование велось с двух сторон. В Астрале – глухое давление, как будто кто-то ищет не столько мой след, сколько брешь в моём щите, высматривает слабину. В реальности – тихая сеть, раскинутая по улицам.

На каждого свой окорот. Наблюдателям будем отводить глаза. Но не так, как я отводил бы обычным шпикам – тем хватило бы самого простого: вселяешь в чужую мысль образ – тощего старика с мешком, подвыпившего извозчика, кого угодно, только не себя. Экономно и не требует много силы – а её у меня по-прежнему очень мало, гончие не дали как следует запастись энергией Астрала.

С Наблюдателями куда сложнее. Вот они, серые, неподвижные. Смотришь – вроде, человек: дворницкий фартук, куртка мастерового, руки-ноги, голова, всё на месте. Но взгляд пустой, стеклянный, глаза не мигают. Не дышат так, как надо. И главное – ты чувствуешь, что смотришь не в глаза, а словно в пустую бойницу, и вот уже за нею-то и замер кто-то совсем иной.

Я попытался проскользнуть мимо, закрывая от себя самого Астрал, растворяясь в пустоте, но вовремя заметил: один из них резко дёрнул головой, прямо за мной. Будто хотел и не мог оторвать взгляд. Значит, на обманку не купился.

Эти видят своим пустым взглядом куда больше, чем шпики. Докладывают куда быстрее. Их сила в том, что они не устают. Будут цепляться за каждую подозрительную нить, за самый слабый астральный след.

Ладно, работаем по-другому. Придётся потратить ещё толику силы.

Я чуть сбавил шаг. Пусть поработает тонкий фантом.

Туманное, дымное нечто. Не призрак, не видение. Поистине «фантом».

Моё астральное отражение свернуло в ближайший переулок, и тут же Наблюдатель развернулся туда – всем корпусом, куда проворнее, чем когда прыгал возле него мальчишка-разносчик.

Клюнул, пёс смердящий, клюнул!

Хорошо. Но это только на минуту.

Пара Наблюдающих с неожиданной резвостью сорвалась с места. Да, когда нужно, они могут бегать очень быстро.

А гончие сейчас, несомненно, ждут подвижек в Астрале. Их хозяева уверены, что мне некуда деваться, что я потянусь туда за силой; наивные. Не на того нарвались!..

А меж тем память того Ловкача вела меня в глухой двор. Заборы, дровяные сараи… ага! Здесь.

Осколок зеркала, пристроенный мною на посеревших досках. Мне все отчетливее становилось понятно, что не так прост тот, в чьем теле я нахожусь, хотя вся его жизнь, словно большая улика, указывала на обратное.

Я зарядил осколок остатком воли, и стекло отразило мой «отпечаток» – живой, настоящий, словно я стою здесь, за стеной.

Через мгновение один из Наблюдателей резко остановился под аркой, вытянул шею. Для него я был уже не на улице, а в доме. Отлично. Пусть ломится в стены.

Быстрым шагом я прошёл насквозь проходным двором, оглянулся – пара Наблюдающих исчезла в доме, им на помощь явно спешили ещё четверо, но меня они не замечали – слишком далеко.

Я оторвался.

Однако с каждым шагом чувствовалось нарастающее давление сверху. Не Наблюдающие, не гончие-конструкты – что-то покрупнее. Как бы не самый главный, кто затеял всю эту охоту. Давит на слой и тут, и там, будто множеством тонких пальцев, словно пробует, где тоньше, где можно продавить щит.

Кто это может быть?..

Жаль, что Наблюдающих бесполезно допрашивать. Ничего не скажут, просто развалятся, растворятся, рассеются без следа. Нужен человек, а их-то пока и нет…

Конечно, первая мысль моя была – уж не от Сергия ли Леонтьевича привет, чиновника с перстнем, где притаился заряженный силой зелёный камень?.. Едва ли сей Сергий был особенно счастлив, узнав, что я проломил стену и исчез.

Сейчас мне надо скрыться, затеряться, никак себя не проявляя. Погасить собственную сигнатуру, побыть в полном покое. Исчезнуть.

А это лучше всего проделывать среди людей.

Я свернул к Обводному, вовремя заметив конку, что тащилась по скользким рельсам. Лошади тяжело переставляли копыта, пар клубился из ноздрей, на подножке успели повиснуть двое – обычные люди, что спешили куда-то к утренней работе. Самое то.

Я вскочил следом. Кондуктор с толстой сумкой на широченном ремне вперил в меня угрюмый взгляд.

Протягиваю ему пару медяков.

Народу, конечно, немного – да и откуда толпе взяться в такой-то час!.. Молочница в сером фартуке, трое мастеровых в рабочих рубахах и грубых башмаках; немолодой усатый околоточный при шинели и жетоне дремлет, откинувшись – видать, работал всю ночь. У Ловкача во мне пробуждается профессиональный интерес – облава была? где? на кого? кого взяли? куда свезли?..

Но мне-то, само собой, это без разницы.

Ни мастеровые, ни молочница, ни полицейский не обращают на меня никакого внимания. А вернее, даже стараются не обращать – ни на меня, ни на мою поклажу, приметный сундучок. Я осторожно просматриваю их – нет, никакой сцепки с Астралом, обычные люди.

И ещё один пассажир, вернее, пассажирка. Игривое розовое платье, глубокое декольте прикрыто шарфом. Розовая же шляпка в тон, густая вуаль опущена. Нет сомнений, чем она занималась всю ночь и как вообще зарабатывает себе на жизнь.

На ней я задерживаю взгляд чуть дольше, чем необходимо – и она вдруг встаёт.

Я напрягаюсь.

Она делает шаг ко мне, приподнимает вуаль так, чтобы никому, кроме меня, видно не было.

Молодая, тонкий прямой нос, правильно очерченные губы, высокие скулы, ореховые глаза. Под глазами синева – устала, но… судя по тому, куда она направляется, деньги ей нужны всегда.

– Не хочете ли разделить компанию?

– Ты вымоталась, – говорю я негромко, глядя прямо в ореховые глаза. – Ступай домой. Нагрей воды. Полежи в ванне. Тебе не до компаний.

– У-у, обижаете, барин! – прелестница вытянула губки. – А в ванну залезть – это вы, барин, хорошо придумали, вот давайте вместе и залезем.

Вскидываю бровь, смеряя девчонку взглядом.

– А у тебя ванна хоть большая, поместимся?

– Поместимся, коли нагишом. Безо всего этого, – оглаживает пышное платье. – Хочете? – ее глаза аж вспыхивают.

– Ты смелая… – ухмыляюсь я и киваю на полицейского в дальнем конце вагона. – Вон околоточный едет, а ты не скрываешься, промышляешь.

Она вдруг хихикает.

– Это вы, барин, про дядьку Егор Иваныча?.. Да он меня знает!.. Я ему кажинный месяц «синенькую» вручаю.

Ловкач внутри точно знает, что речь о пятирублёвке. За такую деньгу и поломаться ещё приходится.

Я вглядываюсь – уж не для того, чтобы ответить на её сомнительной ценности предложение, хоть она и хороша собой. Что-то в ней не так. Чувствует Астрал? Сильные инстинкты?.. Или очень хорошо прикрытый шпик?.. Так или иначе, от неё мне надо отделаться, хотя девчонка симпатичная, всё при ней… да. Возможно, при других обстоятельствах мы и познакомились бы поближе. Сейчас же не хочется втягивать глупышку туда, откуда она уже не сможет вырваться.

Однако девица и сама вдруг отворачивается, скорчив обиженную гримаску.

– Вовсе и зря компанию разделить не хочете, – бросает на прощание.

Не отвечаю.

Мне нельзя терять время, пора запускать обманки. Девчонка еще мнется, но всё-таки отступает, по-прежнему искоса на меня поглядывая.

В вагоне конки я сижу тихо, а вот в Астрале учиняю нечто прямо противоположное. Сбросил печать молчания, выплеснув наружу ложный след, яркий, словно местный газовый фонарь. Мой фантом устремился к Сенной, потащил за собой целый шлейф астральных искр. Пусть гонятся. Пусть думают, что я снова ускользнул в трущобы.

Наблюдатели застыли. Один «разносчик» резко повернулся, со всех ног бросившись в ту сторону и этим движением потянув за собой ещё пару. Хорошо. Значит, поверили.

Я же сидел в тесном вагоне, прижавшись к холодному окну лбом и щекой, слушал скрип колёс по рельсам, ощущая, как очищается улица вокруг меня. Наблюдатели уходили, один за другим.

И всё же давление сверху не исчезло. Кто-то очень сильный так и прощупывал слой, искал брешь, искал меня.

Видно, не купился. Может, слишком опытен.

Конка тряслась, лязгала по рельсам, скрипели колёса.

Я сейчас вновь, как и раньше, доверялся скрытой памяти своего реципиента. Он явно знал, что делать в таких ситуациях, и так же уверенно, как привёл меня к сундучку и Завязи, стремился прочь.

Однако противник не успокаивался. И сделал следующий ход.

Сначала в груди разлился ледяной зимний холод. Потом болезненно завибрировали кости, словно кто-то вёл железом по стеклу, зацепив при этом ещё и струну внутри меня. Тащил туда, куда мне совсем не нужно было.

В следующее мгновение за стеклом пронеслась тень. Стремительная, гибкая, страшная. Нечеловеческая.

Астральная тварь, Малый Охотник. Именно таких выпускают, когда нужно не просто наблюдать, а уже и вырвать добычу из толпы. Ого! Рискнули!.. Где я точно, они не знают, вот и пошли ва-банк, вдруг да и окажу себя, запаникую, попытаюсь сбить тварь на дистанции…

Но нет. Я не шевелюсь. Даже не пытаюсь отыскать бестию взглядом. Сворачиваюсь в комок, закрываюсь со всех сторон. Нельзя себя выдать.

Охотник проносится над улицей раз и другой, и третий. Наблюдающие мечутся из стороны в сторону. И – я уверен – устроивший всё это астралоходец пристально наблюдает за происходящим, ожидая моей ошибки.

Этой радости я вам не доставлю. Вы ещё не знаете, с кем связались, сосунки!..

Охотничью тварь Астрала в нашей реальности долго не продержишь, каждый миг её метаний здесь обходится вызвавшему её менталисту очень и очень дорого. Мне надо лишь немного подождать.

Я не ошибся. Пронёсшись над рельсами и столбами несколько раз, тварь издала высокий, режущий слух визг и исчезла, рассыпавшись сухим инеем.

Иней – петербургским летом.

Невольно я вспомнил первые свои мгновения в этом мире, погоню за собой, ту странную пару, «монаха» с диковинным его аппаратом – тогда тоже среди июня мостовые кое-где, казалось, были скользкими – их покрывал лёд…

У меня появились теперь кое-какие соображения, откуда он там взялся.

– Барин! Барин! Что это было? Господи, страшно-то как! – девушка в розовом платье вдруг кидается ко мне. – Вы ж тоже слышали, барин, да?..

Вот как? И в самом деле чувствующая Астрал?..

– Да что с тобой? – делано удивляюсь я. – Кто слышал? Чего слышал?.. Я лично – ничего.

Брови её страдальчески изломились.

– Неправду речёте, барин… слышали тоже, как и я…

– Чепуху не мели, – я решительно поднимаюсь и, не мешкая, выскакиваю наружу.

Преследователи потеряли меня. Окончательно. Иначе не выпускали бы Охотника. Это они уже… от отчаяния и от того, что не знали, что предпринять.

Отлично. Мой реципиент, несомненно, замешанный в дела с Астралом, и в самом деле знал, что делает – укрыв Завязь в одном месте, и подготовив убежище совсем в ином.

Чужой взгляд ещё пару раз касался темени, словно исполинский палец, наугад пытающийся попасть в меня; но я каждый раз уводил его – то перебрасывал на чужое отражение, то нырял в пустоту, стараясь не повторять один и тот же приём дважды.

Я теперь шёл и уже твёрдо знал: там у меня ещё одно логово. Заготовленное заранее. Вывод напрашивался простой – Ловкач, ещё при своей собственной жизни, готовился к чему-то подобному. Или – будто готовили его, зная, что придётся бежать, унося заветный сундучок. Впрочем, теперь Ловкач – это я сам. Собственное имя так и не вернулось ко мне, да оно пока не очень-то оно мне и нужно.

Я вновь позволил телу вести себя. Оно знало дорогу, знало, где свернуть, в какой двор, в какую дверь, на какой лестнице и ступеньке шагнуть мягче, чтобы не скрипнула доска. Я мог бы вмешаться, но не стал. Пусть работает память реципиента. Пусть он хоть в этом будет полезен.

Наконец, впереди блеснула чёрная вода. Обводный канал.

Тут уже совсем другой Петербург – рабочий. Угрюмые дома, грязно-песочные стены, запах угля и варёной капусты. Люди тут не интересовались чужими делами. Видели – промолчат. Слышали – отвернутся. Главное, чтобы не мешали жить и работать. Много я видел таких городов, но здесь всё было словно особой краской тронуто.

Я свернул в один из закоулков и быстро нашёл нужную дверь.

Она ничем не выделялась – скрипучая, с облупившейся краской и ржавым замком. Но тело Ловкача знало: здесь – укрытие. Заранее заготовленное, тайное, о таком никто не знает, даже в Вяземской лавре. Готовился бывший обладатель этого тела, как есть готовился, но все-таки погорел… с другой стороны, вряд ли этот пусть и элитный, но всего лишь вор, имел в таком замесе хоть какие-то шансы.

А ведь ты провалился, Ловкач, вдруг подумал я. Основательно так провалился, приятель, несмотря на все свои таланты. Тебя раскрыли – потому-то за тобой и гнались. И отнюдь не коллеги «дядьки Егор Иваныча». И не Малый Охотник, нет. Существа куда более могущественные и опасные. Один тот «монах» чего стоил, со своим аппаратусом!.. Уже столько времени прошло, а мне ещё предстоит разгадать, что это за штуковина, потому что она может оказаться опасна. Кто-то тщательно готовил моего реципиента, однако, как оказалось, недостаточно тщательно. Он провалился, и меня, похоже, срочно призвали затыкать прорыв.

Впрочем, это мы ещё посмотрим, кто для кого что затыкать станет. Я меж тем отпер замок, вошёл, задвинул засов.

Сундучок поставил в угол, сам опустился на табурет.

Внутри всё было как надо: голые стены, печка, узкая койка. Почти ничего нет, зато тихо. Узкая комната-пенал, задуманная под дворницкую. Дворников давно уже тут не держат, а помещение вот осталось. Да такое, что отыскать его можно, только очень хорошо зная, что именно надо искать.

Я закрыл глаза.

Погоню удалось сбить. Но ненадолго.

Тварь, напавшая в конце, шпики, Наблюдатели – это только начало. Если против меня вывели такую свору, значит, дирижёр стоит за ними сильный. Может быть, тот самый Сергий Леонтьевич с его зелёным камнем. Может – кто-то ещё.

Астрал отозвался во мне лёгкой дрожью.

Они знают, что я есть. И теперь они не остановятся.

## Глава 8. Свита и хор

Я растопил печку, уселся на табурет, упёрся спиной в стенку. Огонь быстро разгорался, но тот холод, что я приволок с собой из Астрала, никак не уходил.

Да, Лигуор был прав. Как всегда.

В этом мире слишком много сильных. Слишком много тех, кто умеет подниматься в Астрал и уже там чувствовать и преследовать, строить и разрушать. А это – угроза. Угроза, могущая воплотиться в том, что великий план Лигуора затормозится, задержится. Такого допустить нельзя.

Здесь действуют маги – чародеи, как их зовут местные. Сильные астралоходцы, менталисты. Их слишком много для одного города. Петербург кишит ими, будто муравейник. Одни слушают Астрал, другие насылают гончих, третьи командуют конструктами-Наблюдателями. А может, всё это проделывает один-единственный человек: сидит, просматривая слои Астрала, словно опытный лекарь, надавливает то там, то тут, норовя уловить меня.

Однако им всё равно не хватает главного.

Они держатся за свои правила. Потому-то меня и заметили, когда я вошёл в Верхний Астрал «по-старому».

А я уже знаю – всё это фикция. Прогресс не в том, чтобы беречь старое, а в том, чтобы ломать и перестраивать.

Вот зачем здесь Лигуор.

Вот почему он развернул такую операцию.

И именно здесь, в Петербурге, надо ударить. Если я справлюсь, если смогу устроить так, чтобы Завязь распустилась – мир изменится.

Да, это будет стоить многого – будет кровь, жертвы, разрушения. Но разве это не плата за очищение?

Я подумал о тех, кого видел в памяти – о городе с башнями, о девушке в рунической тунике, что глядела на меня с бесконечным презрением.

Да, они тоже считали, что защищают «красоту», «жизнь», «традиции».

И что стало с ними? Руины и пепел.

И только я остался.

Я усмехнулся.

Пусть думают, что я пешка. Что я – всего лишь ключ, которому предстоит открыть замок.

Но ключ – если знаешь, какой, и понимаешь, как устроен замок – можно повернуть в любую сторону.

Я сам решу, какой Узел вырастет из Завязи. И кому он будет служить.

В груди билось знакомое эхо. То ли сердце моё, то ли Завязь.

Я уже не различал, где кончаюсь я и где начинается она.

Что ж, я оторвался от погони – на время. Я знаю, как обращаться с силой. Даже на остатках былой мощи я всё равно куда сильнее здешних. Но и этой силы не хватит. Ведь вокруг – сети. Одни тянут ко мне руки из Астрала, другие пускают по улицам шпиков и Наблюдателей.

Победить это можно – не грубой силой, но хитростью.

В памяти всплыли уроки старых времён. Вспомнилось, как нам твердили: «Армия нужна, чтобы прикрыть тыл. Даже мастеру Астрала не обойтись без щита». Тогда я смеялся – какие глупые, грубые методы. Теперь вижу – не зря говорили.

Если в этом мире я хочу остаться охотником, а не дичью – мне нужна своя стая.

Клан. Род. Свита. Люди, что пойдут за мной не за деньги, а потому что я – Ловкач.

Я ещё не знал, кто они будут. Воры? Лихие ребята с окраин? Обычные работяги, привыкшие махать молотком, ничего не знающие про Астрал и заклинания? Неважно. Главное – они станут моими.

Я научу их смотреть и во тьму, и во свет. Научу держать удар. И они будут чувствовать меня, а я – их. Как пальцы одной руки.

И тогда пусть приходят хоть Сергий Леонтьевич со своим зелёным камнем, хоть его псы или даже монахи со странными аппаратами за спиной. Я встречу их не один.

Ловкач был вором-одиночкой, медвежатником, но даже он понимал: один – погибнешь. Воровской закон прост: нужна бригада.

А я должен сколотить не бригаду, а нечто большее. Род. Создать свиту, что будет держаться не на клятвах и присягах, а на общем пути.

И первый шаг лежал прямо передо мной.

Память Ловкача подсказала – в той же приснопамятной Вяземской лавре, возле Сенного, вертелся мальчишка, ловкий, прыткий, прозванный Сапожком.

Мелкий вор, нож за голенищем, глаза настороженные, слишком умные для его лет. Звать Саввою.

Он всегда держался рядом с Ловкачом – и просился в ученики несколько раз. Вскрывать магически запертые сейфы и замки – это ведь тоже не враз освоишь. И, кажется, мелкий и худой Савва был единственным, кто радовался, когда Ловкач появлялся в притоне у Марфы-посадницы.

Да, с него и начну.

Реципиент мой, помнится, ещё в те времена удивлялся Саввиному чутью на опасность. Но он-то только удивлялся, а вот я знаю, в чём дело.

Мальчишка инстинктивно ощущает Астрал. Он найдёт там дорогу, даже если я сам вдруг ослепну – у детей так бывает.

Что ж, торопливость, как говорят в этом мире, хороша только при ловле блох. Сундучок оставлю здесь, в новом логове, благо и тайник подготовлен. Завязь умеет пульсировать, привлекать чужое внимание. Пусть пока дремлет в темноте.

А я – в люди.

На улицы, в городской шум, к Сапожку.

Надо начинать собирать свой клан.

А попутно – использовать всё, о чём проговорился Сергий Леонтьевич, человек с зелёным камнем. Все имена, намёки и загадки.

Группа «Детский хор».

Нестабилизированная рукопись, помеченная литерой «Ш».

Фибриллы низшей астральной спирали. Они же – «ворсовое загрязнение». Встречающееся, как сказано, в моргах и на кафедрах экспериментального богословия. Бездна бы побрала их идиотскую терминологию.

И, наконец, княгиня из рода Ланских, Ванда Герхардовна. Двадцать восемь лет. Волосы цвета старой меди, правый глаз чуть косит. Сергий Леонтьевич ведь не случайно так подробно её описал. Закладочка на тот случай, что я сбегу, а потом попытаюсь на неё выйти, где меня и попытаются взять тепленьким?.. Хрена с два у них что получится, сила моя до сих пор не вернулась, но я и так умнее и хитрее их всех, вместе взятых.

Спокойно, Ловкач. Они тебя потеряли – так бы давно уже колотились в дверь. Выдохни. Ты давно ничего не ел, но тебе и не надо – пока. Сиди. Приходи в себя…

И думай, что ты сделаешь со всеми этими княгинями, «детскими хорами» и прочим.

…Теперь я никуда не торопился. Сидел у горячей печи, дожидаясь, пока прогорят дрова. Сундучок уже в тайнике под полом. Мастер делал, кстати. Не поскупился прежний Ловкач…

Не поскупился, а всё равно провалился.

За его след зацепились ищейки Сергия Леонтьевича. Ловок ты был, Ловкач, да недостаточно. Готовили тебя, готовили, а всё равно – попался. Так на чём же тебя взяли?..

Я вспоминал первые мгновения в этом мире и в этом теле. Погоню через питерские дворы-колодцы, подвалы и чердаки, преследователей, а потом —

«Фибриллы низшей астральной спирали».

Ну конечно!.. Тебя пометили, Ловкач, а ты даже ничего не понял. Ясно, что чиновник Сергий проверял, пойму я или нет.

Не сомневайтесь, Сергий Леонтьевич, я всё понял.

Я поспешно сбросил пиджак. Повёл ладонью над рукавом. «Низшая астральная спираль», надо ж такое придумать!.. Аккуратнее, помни о гончих, ровнее движения, задействуй кольцо —

И оно отозвалось, то самое «загрязнение». Небольшое совсем, затаившееся – метка. Где-то мой реципиент вляпался – скорее всего, возле Узла, там граница миров всегда слабеет. Вляпался – и его взяли на карандаш, как сказал бы он сам.

Невидимая простому глазу, метка ярко сияла, если глянуть на неё через крошечную астральную призму.

Вот оно что… Вот, значит, почему мне так не сразу удалось сбить погоню со следа!.. Ну ничего, справимся.

…Казалось бы, чего проще – смени одежду, и дело в шляпе; но астральные метки куда хитрее обычных чернильных пятен.

Я снял кольцо с пальца, металл холодил ладонь. Искра там всё ещё жила, и я аккуратно провёл золотистым ободком по грубоватой ткани.

Шипение, дым. Голубоватые струйки извиваются, словно черви в пламени. Экая пакость!..

Провёл ещё раз, медленно. Я выжигаю их, эти «фибриллы». Выжигаю осторожно и неспешно, стараясь не выдать своё местонахождение. Вот теперь ищите, господа хорошие!.. Нюхайте, гончих пускайте, монахов – ничего не вынюхаете.

Перевёл дух, снова надел пиджак.

Лето, июнь, печка жарит, словно в кузне – а мне по-прежнему холодно. И я не отрываю взгляда от пламени. В огне всегда что-то таится.

Пламя вдруг потянуло за собой память.

…Я снова видел тот город. Стёртые в пыль стены, рухнувшие башни из белого камня. И два тела на дороге. Два тела, через которые я перешагнул без колебаний – или мне тогда так казалось. Башни из белого камня рушились, расколотые барельефы с рунами пылали, словно сухая солома. Я застыл на самом верху настоящего холма, на целой горе из обломков, и казалось – победа моя. Моя! Только моя.

Я вскинул руку.

– Да здравствует…

И тут в тумане возникли они.

Фигуры, окутанные плащами, словно сотканными из дыма. Призрачные голоса – ни мужские, ни женские, что зазвучали сразу и отовсюду, исполненные жгучей зависти:

– Это не ты взял город, Ловкач.

– Мы сделали всё. Ты лишь нанёс последний удар.

– Тебе просто повезло.

Я сжал кулаки.

Ложь. Без меня они бы и шага не сделали. А сейчас что же – бунт?!

Да, это были воины Лигуора. Сражавшиеся за то же, что и я – за прогресс, за движение, против вечной недвижности золотого застоя, за которым только конечная гибель всего. Мои… союзники? Нет! Подручные! Подчинённые! Мои… мои солдаты!

– Приказы здесь отдаю я!

– В самом деле?

Тени медленно придвинулись.

– Я сильнее вас всех, – бросил я презрительно. – Не доходит это до вас, недоумки?

– Сильнее? Тогда почему тебе противостояло всего двое? Одна из которых – девчонка?

– Где остальные защитники? Кто снял их со стены, кто отвлёк, кто проломил щит?

– Ты пришёл на готовое.

– В самом деле? – усмехаюсь я. – Ну, попробуйте сами прийти на готовое. Я жду. Начинайте. Или сильны только обвинениями бросаться?

Они не выдержали. Туман дрогнул, расплылся, а из его глубины проступили их лица.

Жуткие, нечеловеческие подобия людских: кожа содрана, мускулы блестят, сухожилия натянуты, рты разорваны от уха до уха, полные игольчатых зубов. Глаза – как угли, горящие во тьме.

– Экие красавчики, – презрительно бросил я. – Пугалами на полях, пожалуй, работать сможете. Хотя, боюсь, вы и на это не способны.

Голоса ответили в унисон, как хор:

– Ты слишком усердно сражался.

– Ты впустил в себя их ярость.

– Ты стал подобен врагам.

– Кого волнуют ваши скрипы и бульканья?.. – я был готов.

Они хотят драки – они её получат.

Один из монстров шагнул вперёд. Его голос прорезал туман:

– Ты забыл, кто я? Мы начинали вместе… Я был рядом, когда ты впервые коснулся силы. Ты, … – и он назвал имя. Моё имя. Имя, которое неведомым образом стёрлось из моей памяти.

Звук растворился, я не смог ни разобрать, ни запомнить. Имя скользнуло мимо, будто струя воды, которую тщишься удержать в кулаке.

– Долго я ещё буду ждать? – бросил я.

Мой противник раскинул руки, вокруг него задрожал, заколыхался туман. Я ощущал рождение, оформление астральных конструктов – уродливые изломанные силуэты – отпорные, атакующие, отвлекающие, дозорные… Я видел, как он поднимает их одного за другим, готовя боевые порядки.

Со мной собирались биться по всем правилам.

Я не стал ждать. Не тратил время на построения. Сжал силу в себе, в одно мгновение вытянув её узким, прямым, смертельно острым клинком, словно шпага. Чистая воля, сжатая до невозможной остроты.

Дуэль? Я ударил прежде, чем существо напротив меня закончило свои приготовления.

– Нечестно!..

Чепуха. Главное – это победа.

Лезвие астрального света пронзило его алый глаз. Чудовище завыло, отшатнулось, рухнуло на колени, заваливаясь в туман, погружаясь в него, словно в трясину.

– Получил? – усмехнулся я.

Монстр поднял голову. Из пробитой глазницы стекало жидкое пламя, словно сама ярость обратилась в раскалённую лаву. Он дышал тяжело, но поднялся, шатаясь.