# Отсроченное завтра

Софи Мариони

Он видел красоту в трещинах асфальта и поэзию в тишине заброшенных заводов. Она искала порядок и смысл в словах. Их первая любовь была похожа на падение стеклянного шара – ослепительная, идеальная и обреченная разбиться. Он учил её видеть мир через призму боли, а она пыталась подарить ему свет. Но как спасти того, кто нашел совершенство лишь в моменте угасания?

Пронзительная история о любви, которая ранит сильнее, чем осколки, и остаётся с тобой навсегда – как шрам на сердце и тихая мелодия вечности.

## Глава 1

Пролог


Все говорят, что первая любовь похожа на вспышку молнии – ослепляет, греет, но быстро гаснет, оставляя после себя лишь воспоминание о свете и легкий запах озона. Я бы сравнила ее с падением стеклянного шара. Ты держишь его в ладонях, завороженный идеальной формой, игрой света внутри, холодной и абсолютной гладкостью. Он такой хрупкий, что дух захватывает, и в то же время кажется вечным, застывшим в своем совершенстве. Ты знаешь, что одно неловкое движение, один резкий звук – и хрупкая гармония может разрушиться. Но ты не веришь, что это возможно. Не хочешь верить. Потому что не можешь представить мир без этой хрустальной полноты в своих руках.

Его звали Лев. И он был моим стеклянным шаром. Моей первой и самой настоящей любовью. Историей, которую я пытаюсь рассказать не для того, чтобы вызвать жалость или слезы. А для того, чтобы понять саму себя. Чтобы найти в этом хаосе чувств тот самый смысл, который он так яростно искал в каждом кадре своей жизни. Чтобы доказать, что даже самое хрупкое стекло, если на него упадет свет, может рассеять его на миллионы крошечных радуг.

Это не красивая сказка. Это наша правда. Грубая, неудобная, местами невыносимая. Это история о том, как любовь становится спасением и испытанием, как вдохновение граничит с безумием, а красота оказывается другой стороной боли. Это история о том, как два одиночества нашли друг друга в холодном осеннем городе и как этого оказалось одновременно и слишком много, и слишком мало.

Он научил меня видеть красоту в трещинах на асфальте, в призрачных отсветах уличных фонарей на мокром булыжнике, в молчании заброшенных мест. Он показал мне, что мир – это бесконечная коллекция мгновений, каждое из которых можно поймать и остановить, если смотреть достаточно внимательно. Но он не научил меня самому главному – как остаться в этом мире, когда тот, кто был твоими глазами, уже не смотрит на него вместе с тобой.

И теперь, спустя время, я по-прежнему ловлю себя на том, что ищу его лицо в толпе. Вижу его профиль в причудливых изломах ветвей голых деревьев против вечернего неба. Слышу отголоски его смеха в шуме прибоя. Он стал тем самым следом, который навсегда остался в сердце и который уже не стереть, не изменив себя окончательно.

Эта история – моя попытка понять. Аккуратно, бережно, не торопясь. Посмотреть на наше прошлое при свете дня и осознать, что же это было. Искра жизни или вечное движение навстречу друг другу сквозь толщу времени?

Я предупреждаю сразу: конца у этой истории не будет. Потому что история любви не заканчивается. Она просто перетекает в вечность, превращаясь в тихий свет, который живет внутри тех, кто любил по-настоящему. А я храню этот свет. Каждое слово. Каждое прикосновение. Каждую секунду тишины, наполненную пониманием.

Итак, начнем. С самого начала. С того дня, когда осень только вступала в свои права, а я еще не знала, что значит – любить по-настоящему. До дрожи в коленях. До перехватывания дыхания. До самого сердца, готового раскрыться навстречу.

Глава 1. Белое и серое

Осень в этом городе никогда не наступала постепенно. Она обрушивалась разом, в одно неприметное утро, когда просыпаешься и понимаешь, что воздух уже не обволакивает, а щиплет кожу ледяной сыростью, а от земли тянет прелым сахаром гниющих листьев. Еще вчера мир упивался последними, поддельными ласковыми днями бабьего лета, а сегодня он был затянут в сплошной, бесцветный комок промозглой ваты. Казалось, даже звуки стали другими – приглушенными, укутанными в эту влажную пелену: голоса прохожих, гул машин, скрип веток – все тонуло в сплошном сером звучании.

Алиса ненавидела такие дни. Они напоминали ей размытую акварель, когда все краски на листе смешались в одну грязную, невыразительную лужу. Ей, всегда стремившейся к порядку и ясности, претила эта всепоглощающая неразбериха. Ее внутренний мир, такой же упорядоченный, как список дел в ежедневнике, бунтовал против внешнего хаоса.

Она бежала от станции метро к корпусу университета, вжав голову в воротник пальто и сжав в руке зонт-трость. Тот норовил вывернуться наизнанку от каждого порыва ветра, превращаясь в хлопающего надувного монстра. В ушах не играла музыка – Алиса предпочитала слушать ритм города, чтобы не выпадать из его стремительного потока. Но сегодня этот ритм сбился, превратившись в навязчивый, тревожный внутренний счет: «Успеть в деканат до десяти, лекция в пол одиннадцатого, после – редакция, черновик надо дописать, вечером…»

Мысли путались, намерзая друг на друга, как снежная крупа на асфальте. Она проклинала себя за то, что засиделась допоздна за статьей, проклинала будильник, не прозвеневший второй раз, проклинала этот город с его вечной слякотью и вечно куда-то спешащими, хмурыми людьми.

Она не смотрела под ноги. Вернее, смотрела, но не видела. Ее взгляд скользил по мокрым спинам впереди идущих людей, по запотевшим витринам, по грязным колесам припаркованных машин. Мозг фиксировал препятствия на автомате: «Лужа. Обойти. Собачий след? Перепрыгнуть. Желтый лист, яркий, как солнечный зайчик. Наступить – жалко».

Увидела большую, растекшуюся лужу у края поребрика, обошла ее, сделала не глядя шаг вперед – и не заметила низкий, скользкий, отполированный тысячами подошв бордюр.

Нога подломилась с противным, резиновым скрежетом подошвы о мокрый камень. Тело, отяжелевшее от мокрого верблюжьего пальто и набитого книгами рюкзака, резко понеслось вперед, теряя равновесие. Мир накренился, поплыл, превратившись в мелькание серого неба, черных веток и желтой листвы под ногами. Из горла вырвался короткий, подавленный вскрик – больше от неожиданности и унизительной нелепости происходящего, чем от страха. Мысль была одна, острая и паническая: «Сейчас грохнусь, как мешок, на тротуар. Все обернутся. Будут смотреть. Рюкзак откроется, все тетради в лужу. Я буду мокрая, грязная, опоздавшая. Идиотка».

Но падения не случилось.

Чья-то сильная рука вдруг вцепилась в ее локоть, резко, почти грубо, с такой силой, что больно кольнуло в мышцах. Рывок был настолько уверенным и точным, что он буквально вколотил ее обратно в вертикальность, поставив на обе ноги, как куклу. Алиса лишь ахнула, беспомощно захлопав глазами, чувствуя, как ледяная влага из лужи тут же просочилась сквозь тонкую джинсу на колене и заныла противным, липким холодком. В ушах звенело.

– Осторожнее тут, – прозвучал над самым ее ухом голос. Низкий, бархатистый, с легкой, приглушенной хрипотцой, будто его обладатель только что проснулся или много курил. В нем не было ни насмешки, ни раздражения, ни подобострастной жалости. Лишь сухая констатация факта и легкая, едва уловимая усталость, будто он только что вернулся из долгого пути.

– Спасибо… – выдохнула она, еще не видя своего спасителя, глядя на свою мокрую, испачканную землей ладонь. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Весь ее безупречный план дня треснул по швам от этого одного неловкого движения, обнажив хаос и непредсказуемость жизни.

И только потом, отдышавшись, она подняла глаза.

И мир, уже перевернутый было падением, перевернулся снова. Окончательно и бесповоротно.

Первый взгляд упал на его руку. Она все еще сжимала ее локоть, и Алиса почувствовала, как сквозь ткань пальто и свитера передается странное, почти электрическое тепло. Длинные, узловатые пальцы пианиста или художника, темная кожа, проступающие под ней тонкие, но четкие сухожилия. И черная, матовая, туго застегнутая манжета рубашки, выглядывающая из-под рукава темной, немаркой куртки. Рука была не просто сильной. Она была… выразительной. Каждой линией, каждым движением говорящей о скрытой, сдержанной энергии и какой-то глубокой, внутренней работе.

Алиса медленно, почти нехотя, повела взгляд выше. Темные, почти черные, слегка потертые на коленях джинсы. Простая серая куртка без каких-либо опознавательных знаков. Темный шерстяной шарф, небрежно намотанный на шею. Худощавое, аскетичное тело с резкими, почти угловатыми линиями плеч. Худощавое лицо с резкими, четко очерченными скулами и упрямым подбородком. Темные, почти иссиня-черные волосы, собранные в короткий, небрежный хвост у самого затылка, отчего скулы и линия челюсти казались еще острее, почти высеченными из камня. И глаза…

Боже, его глаза.

Они были цвета старого, выброшенного морем стекла – зеленовато-серые, прозрачные, бездонные. В них плавали золотистые вкрапления, словно песчинки, пойманные в толщу льда тысячелетия назад. Взгляд был не бегающим, а тяжелым, сконцентрированным, впитывающим. И сейчас он смотрел на нее без особого любопытства, скорее с легким, отстраненным интересом, как рассматривают внезапно появившийся узор на стене или причудливую трещину в асфальте. В этих глазах отражался весь этот промозглый, неуютный, мокрый мир, но почему-то казалось, что видят они что-то другое. Что-то далекое, скрытое за пеленой дождя, недоступное и невидимое для обычных людей.

– Все цело? – спросил он, и его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на раскрасневшейся щеке, перешел на мокрое, темное пятно на колене, оценивая ущерб с холодноватой точностью реставратора.

– Да, – Алиса сглотнула комок в горле, чувствуя, как по щекам разливается предательский, горячий румянец. Ей вдруг стало дико стыдно за свою неуклюжесть, за растерянность, за этот взъерошенный вид. – Просто неловко… Не смотрела куда бегу. Спасибо вам.

– Со всеми бывает, – произнес он, и его губы дрогнули, наметив призрак улыбки, которая так и не добралась до глаз. Они оставались серьезными, все теми же глубокими озерами. Он наконец разжал пальцы, отпуская ее локоть. На рукаве осталось мокрое пятно от его прикосновения, а на коже – призрачное, теплое ощущение его руки, которое будто впиталось в саму кость. Ей на мгновение стало странно холодно и неуютно без этой неожиданной опоры.

Он молча, без лишних слов, наклонился – движения его были плавными, экономичными, без единого лишнего жеста, – подобрал ее зонт-трость, упавший в самую гущу лужи, и протянул ей. Алиса машинально взяла его, чувствуя, как холодная вода с ткани перчатки просачивается к коже.

– Бегите, – сказал он, и в его низком голосе прозвучала не то чтобы настойчивость, а скорее… констатация. Констатация того, что время не ждет, что жизнь продолжает свой бег, несмотря на мелкие происшествия. – А то на пары опоздаете.

Он кивнул, коротко и без лишних слов, развернулся и пошел своей дорогой, не оглядываясь. Его высокая, чуть сутулая фигура быстро растворялась в серой, спешащей толпе у главного входа в университет, становясь ее частью, еще одним штрихом в размытой картине утра.

Алиса замерла на месте, сжимая в пальцах ручку мокрого, грязного зонта, с мокрым коленом и бешено колотящимся, сбитым с ритма сердцем. Она провожала его взглядом, пока он совсем не исчез в здании, и только тогда перевела дух.

В нос ударил резкий запах влажной шерсти и земли. Где-то просигналила машина. Кто-то толкнул ее плечом, пробегая мимо. Жизнь, которую его внезапное появление будто поставило на паузу, снова нажала на play.

И тут ее осенило. Она даже не спросила, как его зовут. И не сказала своего имени. Эта простая, банальная мысль почему-то вызвала прилив досады, смешанной с чем-то похожим на тоску.

Она встряхнулась, попыталась отряхнуть колено – бесполезно, джинсы были мокрыми насквозь, – и, подхваченная новой волной спешащих студентов, поплыла к входу.

На лекции по философии она не услышала ни слова. Профессор что-то говорил о диалектике Гегеля, о единстве и борьбе противоположностей, но слова пролетали мимо ее сознания, не задерживаясь в нем. Перед ее внутренним взором стояли те самые глаза. Прозрачные, как стекло, и глубокие, как омут. В них было что-то неуловимо знакомое, какая-то глубинная, затаенная боль, и в то же время – абсолютно чуждое, незнакомое, пугающее своей отстраненностью. Что-то, от чего по коже бежали мурашки, а в груди поселялось тревожное, щемящее чувство, похожее на то, что испытываешь, стоя на высокой крыше и глядя вниз, в головокружительную пустоту, – страх и непреодолимое, магнетическое влечение одновременно.

Она машинально открыла блокнот, на чистой странице вывела дату и тему лекции. А потом, сама не понимая зачем, обвела стержнем капли дождя на окне, за которыми медленно угасал серый свет ноябрьского утра. Она пыталась поймать тот момент, то чувство, то странное, выворачивающее душу наизнанку ощущение встречи.

Она не знала тогда, что это и есть то самое чувство. Предчувствие падения. Неосознанное знание, что в ее упорядоченный, безопасный мир только что ворвалась стихия. Начало истории, которая навсегда разделит ее жизнь на «до» и «после». На «было» и «стало».

До звонка оставалось еще двадцать минут. Алиса оторвала взгляд от окна и посмотрела на свою ладонь. Там, где он держал ее за локоть, все еще чувствовалось призрачное тепло.

## Глава 2


Глава 2. Отражения в лужах

Лекция кончилась внезапно, словно кто-то перерезал невидимую нить, на которой держался низкий, монотонный голос профессора. Студенческий ручеек, ленивый и густой, как патока, медленно потек из аудитории в коридор, унося с собой шепот, скрип стульев, зевки и щелчки закрываемых ручек. Алиса еще несколько минут сидела на месте, словно пригвожденная к стулу инерцией тишины, что осталась после шума. Она смотрела в испещренный записями блокнот, где среди аккуратных конспектов о диалектике Гегеля бессмысленными, судорожными загогулинами змеились ее собственные рисунки – капли, линии, контур чьих-то глаз, которые упрямо не желали становиться чьими-то конкретно. Она чувствовала себя так, будто ее встряхнули за плечи, и все внутреннее содержимое – мысли, планы, привычный распорядок – перепуталось, вывалилось наружу и отказывалось укладываться обратно в аккуратные ящички сознания.

Собрав вещи с ощущением, что совершает какую-то ритуальную, лишенную смысла деятельность, она выплыла в шумный, бурлящий коридор. Здесь пахло по-другому – не пылью знаний и старой меловой доской, а жизнью. Резкий запах дешевого кофе из автомата, сладковатый дух пончиков, терпкий аромат влажной шерсти и кожи сотен курток, энергия молодых тел, сталкивающихся в одном тесном пространстве. Она пробиралась сквозь толпу, автоматически улыбаясь знакомым, кивая на приветствия, отвечая что-то на вопросы о семинаре, но ее сознание было где-то далеко, отключено от реальности. Оно, как неуправляемый дрон, витало где-то у главного входа, выискивая в толпе высокую, чуть сутулую фигуру, темный хвост волос, знакомый изгиб плеч. Безуспешно.

«Зачем? – сурово и безжалостно допрашивала она сама себя, ловя на себе любопытный взгляд одногруппницы. – Поблагодарить еще раз? Сказать, что забыла представиться? Звучит как дешевая, дурацкая отмазка пятиклассницы, втюрившейся в старшеклассника. Он уже все забыл. Сказал же – «со всеми бывает». Один случай из тысячи».

Рациональная часть ее мозга настаивала на этом. Но под рациональным слоем копошилось что-то другое – тревожное, настойчивое, щемящее. Ощущение, что эта случайная встреча была не просто точкой, а некой развилкой. И она, сама того не зная, уже свернула с привычной, наезженной дороги.

Она решила пойти в библиотеку. Это было ее проверенное убежище, келья, где всегда царил свой, предсказуемый порядок. Там можно было прийти в себя, укрыться от внешнего хаоса и наконец дописать тот самый проклятый черновик статьи. Уйти в работу – ее старый, надежный способ навести порядок в собственной голове, расставить все по полочкам, загнать непокорные эмоции в логические цепочки предложений.

Университетская библиотека была ее тайной любовью. Это была не просто комната с книгами, а отдельный мир, живущий по своим законам. Здесь царил особый, священный полумрак, нарушаемый только теплыми, уютными кругами света от старомодных настольных ламп с зелеными абажурами. Воздух был густым, сладковатым и пыльным, пропитанным наркотическим запахом старой бумаги, кожзама переплетов, тления времени и тишины. Но тишина здесь была особой – не отсутствием звука, а его глубинной, насыщенной формой. Она состояла из шелеста переворачиваемых страниц, скрипа стула, сдержанного кашля, далекого гула системы вентиляции и собственного учащенного сердцебиения, которое вдруг становилось слышно очень отчетливо.

Алиса прошла между гигантскими, уходящими под потолок стеллажами, затерянными в лабиринтах которых можно было пропадать на целые дни. Она нашла свой привычный столик в самом дальнем углу, заваленный фолиантами по искусству XX века, которые, казалось, никто не брал уже лет десять и которые стали ее молчаливыми, пыльными друзьями. Достала ноутбук, подключила зарядку, устроилась поудобнее в кресле с просевшей пружиной, которая всегда больно упиралась в бок. Она сделала несколько глубоких, сознательных вдохов, пытаясь втянуть в себя эту умиротворяющую атмосферу и сосредоточиться на тексте о проблемах современного урбанизма. Но слова на экране упрямо не складывались в связные предложения, распадаясь на отдельные, бессмысленные буквы. Перед внутренним взором снова, как навязчивая кинопетля, встала та картина: блик на мокром асфальте, его рука на ее локте, его взгляд, холодный и оценивающий, как луч прожектора в темноте…

Она с силой тряхнула головой, будто отгоняя навязчивую муху. «Соберись, Алиса. Ты ведешь себя как девочка-подросток. Это просто парень. Случайная встреча. Миллионы таких случайностей происходят каждый день в метро, в очередях, на улицах. Он уже давно забыл. И ты забудешь. Сейчас допишешь абзац и забудешь».

И в тот самый момент, когда она с новым решительным видом уткнулась в экран, пытаясь силой воли вогнать мозг в рабочее русло, ее периферийное зрение зафиксировало движение в одном из проходов между стеллажами. Что-то знакомое в силуэте, в манере держаться.

Медленно, предательски замедляясь, ее взгляд пополз вдоль длинного ряда полок с философией и кинематографом.

И замер.

В проходе, спиной к ей, стоял Он.

Сердце ее совершило в груди один болезненный, громкий удар, замерло, а затем принялось колотиться с такой бешеной частотой, что ей стало душно. Он был поглощен изучением корешка какой-то толстой, солидной книги в темном кожаном переплете. Он снял куртку, небрежно закинул ее на одно плечо. Из-под закатанных до локтей рукавов простой серой футболки виднелись тонкие, но с проступающими сухожилиями запястья и предплечья. И на смуглой коже рук она разглядела то, чего не заметила утром – множество мелких, тонких, почти белых шрамов-царапин, хаотичную паутинку давно заживших порезов. Они были повсюду, от запястья до локтя, как будто он много лет подряд продирался сквозь колючие проволочные заграждения или разбитое стекло. Эта деталь почему-то показалась ей пугающе интимной и заставила содрогнуться.

Он был абсолютно сосредоточен, его поза выражала такую глубокую, тотальную погруженность в себя, что казалось, его окружает невидимый, но ощутимый кокон, звуконепроницаемый барьер, отгораживающий от всего остального мира – от шепота, от пыли, от нее.

Алиса застыла, не в силах пошевелиться, превратившись в слух и зрение. Теперь у нее был выбор, простой и логичный: сделать вид, что не заметила, уткнуться в монитор, сделать глубокий вдох и переждать, пока он уйдет. Вернуться в свою безопасную, предсказуемую реальность. Поставить на этом точку.

Или…

Она не дала себе времени передумать, испугаться, отступить. Словно на автопилоте, подчиняясь импульсу, сильнее голоса разума, она встала. Стул противно скрипнул по кафельному полу, звук показался ей оглушительно громким, похожим на выстрел. Она сделала несколько шагов в его сторону, ее ноги были ватными, не слушались, будто она шла не по твердому полу, а по зыбкому, ненадежному болоту.

– Здравствуйте, – прозвучал ее голос, странно хриплый, сдавленный и чужой в этой гробовой тишине.

Он обернулся. Не резко, не испуганно, а медленно, плавно, словно возвращаясь из каких-то очень далеких глубин, где время текло иначе. Его стеклянные, почти прозрачные глаза нашли ее, скользнули по ее лицу, и в них мелькнуло легкое, мимолетное удивление, быстро погасшее, уступив место привычной отстраненности. Он узнал ее. В этом не было никаких сомнений.

– А, – произнес он просто. Ни «здравствуйте», ни «привет». Просто «А». Гортанный, короткий звук. Как будто он не удивился ее появлению вовсе. Как будто это была всего лишь еще одна деталь пейзажа, которая внезапно ожила и заговорила, не нарушая общей композиции.

– Я… я хотела еще раз поблагодарить, – заторопилась Алиса, чувствуя, как по щекам и шее разливается предательский, горячий румянец. Она ненавидела эту свою особенность – краснеть по любому поводу. – Там, у входа. Вы меня здорово выручили. Я бы точно расшиблась в лепешку, будь на моем месте герой немого кино.

Он молча кивнул, принимая благодарность как нечто само собой разумеющееся, не требующее ответных реверансов. Его взгляд, тяжелый и внимательный, скользнул по ее рюкзаку, по открытому ноутбуку на столе, вернулся к ее лицу, будто считывая информацию.

– Отделались испугом и мокрым коленом, значит, – констатировал он без эмоций. В его голосе не было ни насмешки, ни снисходительности, ни желания продолжить легкую светскую беседу. Был просто нейтральный, почти механический констатация факта, как если бы он комментировал погоду.

– Да, – Алиса сглотнула комок в горле. Неловкая, тягучая пауза повисла в воздухе между ними, наполняясь лишь тихим гулом библиотеки. Нужно было что-то сказать дальше, нельзя было просто стоять и молчать. «Меня Алиса зовут», – пронеслось в голове готовой, заезженной фразой. Но звучало это слишком уж по-детски.

– Вы… часто тут спасаете неуклюжих первокурсниц? – выдавила она наконец дурацкую, идиотскую шутку, сразу же пожалев об этом. Внутренне она простонала от ужаса.

На его лице, этом малоподвижном, словно высеченном из камня полотне, впервые появилось нечто, отдаленно напоминающее живую эмоцию. Уголок его рта дрогнул, обозначив легкую, едва заметную складку.

– Нет, – ответил он совершенно серьезно, не меняя выражения лица. – Обычно предпочитаю уворачиваться. Наблюдать со стороны – куда интереснее. Вы – приятное исключение из правила.

Она не поняла, шутит он или говорит всерьез. Его лицо снова стало невозмутимым, но в глубине глаз, казалось, промелькнула какая-то искорка, тут же погасшая. Или ей просто показалось.

– Я Лев, – вдруг сказал он, как бы отвечая на ее невысказанную, витающую в воздухе мысль. – И вы, судя по учебникам в рюкзаке, не первокурсница. Журфак?

Голос его по-прежнему был низким, с легкой хрипотцой, и ее имя, произнесенное им, прозвучало странно – как незнакомое, диковинное слово, которое он впервые пробует на вкус, перекатывает на языке, оценивая его звучание.

– Алиса, – выпалила она, наконец-то освободившись от этого комка. – Да, третий курс. А вы? Вы старшекурсник? Судя по… – она запнулась, не зная, как закончить. «Судя по виду? По взгляду?».

– Режиссерский, пятый, – он коротко кивнул на полку с книгами по теории кино и монтажа. – Готовлю диплом. Ищу вдохновение и ответы в старых фолиантах, которые все уже забыли. Иногда они находятся в самых неожиданных местах. – Он посмотрел на нее прямо, пристально, и этот взгляд снова заставил ее внутренне съежиться, почувствовать себя объектом, экспонатом под стеклом. Казалось, он видит не ее, Алису-студентку с ее румянцем и мокрым коленом, а что-то еще. Какой-то образ, набросок, идею, которую пока только вынашивает. – Ваше падение, кстати, было очень… кинематографичным, – заметил он задумчиво, его взгляд стал мутным, устремленным внутрь себя. – Такой замедленный, почти сюрреалистичный эпизод. Мир переворачивается с ног на голову, звук приглушается, остается только визуальный ряд: летящие листья, отражение неба в луже, твое лицо… Хороший кадр. Могло бы стать началом чего-то.

Алиса не знала, что на это ответить. Комплиментом это назвать было решительно невозможно. Это была констатация факта, оценка материала.

– Спасибо, наверное, – неуверенно улыбнулась она, чувствуя себя полной дурой.

Лев наконец оторвался от стеллажа, взяв с полки не ту толстую книгу в кожаном переплете, а тоненький, потрепанный, зачитанный до дыр том в мягкой обложке без каких-либо опознавательных знаков. Казалось, он знал точно, что ему нужно.

– Не за что, Алиса, – произнес он, и снова ее имя в его устах прозвучало как нечто особенное. – Рад, что помог сохранить… кинематографичность момента. Удачи с урбанизмом.

Он собрался уходить, сделав легкий движение в сторону выхода, но на секунду задержался, его тяжелый, внимательный взгляд упал на ее открытый ноутбук, на мигающий курсор в середине незаконченного предложения.

– Работаете? Не мешаю? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучала какая-то, едва уловимая, но живая нота – легкая, почти ироничная учтивость.

– Нет, что вы! – поспешно, слишком поспешно ответила она. – Я как раз никак не могу сосредоточиться. Мысли разбегаются.

– Знакомое чувство, – он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. – Иногда лучший способ сосредоточиться – сменить локацию. Тишина здесь обманчива. Она не помогает, а давит. Слишком много призраков прошлого на квадратный метр. – Он обвел взглядом высокие стеллажи, и на его лице на мгновение появилось выражение легкой брезгливости.

С этими словами он повернулся и пошел к выходу, его высокая, чуть сутулая фигура легко и бесшумно растворяясь в полумраке между стеллажами, как призрак.

Алиса стояла как вкопанная посреди прохода, с горящими щеками и тяжелым фолиантом по сюрреализму в руках, которую она сама не помнила, когда и зачем взяла. Она чувствовала себя абсолютно обескураженной, сбитой с толку, растерянной и до странности, до дурацкой радости оживленной. В груди что-то пело и звенело.

Она вернулась за свой стол и тщетно пыталась вернуться к статье. Но слова упрямо не складывались. Теперь в голове, словно навязчивый мотив, крутилась только одна фраза: «Лев. Режиссерский, пятый курс».

И еще, то самое, от чего по коже бежали мурашки: «Вы – приятное исключение из правила».

И самое главное, то, что заставило ее задуматься: «Тишина здесь давит. Слишком много призраков прошлого на квадратный метр».

Она закрыла ноутбук, поняв, что работа сегодня явно не клеится. Собрав вещи, аккуратно положила книгу на место и вышла из библиотеки. По дороге ее взгляд невольно выискивал его в каждом закоулке, за каждым углом, но его нигде не было видно. Он растворился бесследно.

Дождь почти прекратился, небо на западе начало светлеть, разрывая сплошную серую пелену узкими полосками холодного розового и лимонного света. Лужи на асфальте стали огромными, темными, почти черными зеркалами, в которых отражалось проясняющееся небо, оголенные причудливые ветки деревьев и фасады старых домов. Алиса шла, не спеша, глядя под ноги, и в каждой луже, в каждом дрожащем отражении ей чудилось его лицо – спокойное, отстраненное, с глазами цвета морского стекла, не видящими реального мира, но видящими что-то свое, сокровенное.

Она понимала, что эта случайная утренняя встреча, этот неловкий, унизительный момент ее падения, вдруг обрели какой-то новый, странный, мистический смысл. Как будто кто-то взял обычный, заурядный кадр из ее жизни и снял его на другую, более чувствительную пленку, под другим, драматичным углом, с иным светом. И теперь она видела в этом кадре то, чего не замечала раньше – скрытую драматургию, напряжение, красоту и боль.

Она еще не знала, что это и есть самое начало. Начало того, что он сам назвал бы «монтажом реальности». А она потом, много позже, назовет «падением в другую жизнь». Падением, из которого уже не будет привычного, мягкого приземления.

## Глава 3

Глава 3. Монтаж реальности

Прошла неделя. Семь дней, которые тянулись с непривычной, тягучей медлительностью, словно время вдруг решило провести эксперимент над ее восприятием. Осень окончательно вступила в свои владения, отмыв небо до холодной, пронзительной синевы и позолотила края листьев на деревьях в университетском сквере. Воздух стал острым, колючим, пахнущим дымом из далеких печных труб и сладковатым тлением где-то в глубине дворов.

Алиса пыталась жить прежней жизнью. Ходила на пары, конспектировала лекции, встречалась с подругами в столовой за чашкой слишком сладкого, обжигающего чая. Она даже почти дописала ту статью об урбанизме, вставив в заключение пафосную фразу о «диалоге архитектуры и человека», в которую сама не очень верила. Но все это происходило будто сквозь легкую, почти невидимую пелену. Она выполняла действия автоматически, в то время как основная часть ее сознания была занята напряженным поиском.

Она ловила себя на том, что ее взгляд сам собой выискивает в толпе студентов высокую, сутуловатую фигуру. Что она задерживается взглядом на дверях режиссерского корпуса, когда проходит мимо. Что прислушивается к разговорам в курилке в надежде услышать низкий, хрипловатый голос. Это было смущающе, почти постыдно – такое девичье, наивное поведение, от которого она, казалось бы, давно ушла. Но остановиться не могла. Образ Льва – его руки, его глаз, его голоса – вписался в ее сознание как навязчивый вирус, перестраивая под себя все системы.

Он стал для нее призраком, мифом, случайным персонажем, мелькнувшим в чужом сюжете и бесследно исчезнувшим. И от этого его отсутствие становилось лишь острее, ощутимее, чем любое присутствие.

В среду у нее выдалось свободное окно между парами. Редакция газеты была закрыта на планерку, в библиотеке шел ремонт, и Алиса, побродив по коридорам, решила спуститься в самое сердце студенческой жизни – в главное фойе. Здесь всегда было шумно, многолюдно и царила особая, бурлящая атмосфера. У стены висели многочисленные афиши – приглашения на кинопоказы, театральные постановки, поэтические вечера. Группы студентов оживленно обсуждали что-то, смеялись, назначали встречи.