# Птичка перелётная. Маршрут для обречённых

Елена Касаткина

Как-то он спросил: есть ли у неё болевые точки души? И сам же ответил: нет.Оказывается, есть они у неё, есть болевые точки; дотронься – больно, а если не дотрагиваются, ещё больнее. Раздражитель – синоним жизни. И она такой же человек, как и все, она тоже не может без страданий, угрызения совести, пусть даже после ледяного отрезвляющего шлепка к краю могилы.

> Любовь побеждается только бегством. Возможно это единственный способ решительно покончить с эмоциональной зависимостью.

Корректор Галина Владимировна Субота


© Елена Касаткина, 2025


ISBN 978-5-0067-9890-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Пролог

Красота! Она сидит на скамейке с книжкой, улыбается солнечным лучам и нисколько не переживает за всех ёжиков в тумане, ибо плевать, она выбирает… Ах! Ахматову!

Солнце дарит чувство блаженства. И ослепляет.

Элла на мгновение опустила взгляд в небольшой серый сборник стихов. Пробежала глазами по строчкам: «О нет! Я не тебя любила, палима сладостным огнём», и захлопнула книгу.

В точку! Хотя… надо ещё решить, кого она на самом деле любит. Конечно, официально она встречается с Пашкой, но Ромка… тоже в неё влюблён и, кажется, ей тоже нравится, но…

Б-р-р! Какой же он страшный: сломанный нос изогнут, как телефонная трубка, далеко-посаженные глаза, ну чисто камбала, и уши торчком, да ещё и заострённые, как у… Не знаю кого. Страшилище!

Однако приходилось признать, что эта некрасивость придавала ему особый индивидуальный шарм. И волновала её. Целуясь с Пашкой, она часто представляла себя в объятиях Ромки. В этом было что-то необычное, пикантно-волшебное. Даже сказочное – Красавица и Чудовище.

Сладкая истома разлилась по телу. А пусть повоюют за неё! Два брата-богатыря, одинаково подстриженные «под ёжика». Да пусть хоть в кровь передерутся, ей-то что?

Элла зажмурилась и не заметила любопытный взгляд высокого парня с противоположной стороны аллеи.

Егор пригладил кудрявый чуб и выпрямил и без того прямую спину. Старания были напрасны. Вздёрнутый нос на миловидном лице выражал полное безразличие к тем, кто проходил мимо.

Егор остановился у киоска, заинтересованно разглядывая скудную периодику, не выпуская из поля зрения спящую красавицу.

Элла открыла глаза, вздохнула, помахала перед лицом книжкой, разгоняя застоявшуюся жару, потом встала, вложила томик в сумочку, поправила пышную юбку и, цокая каблучками, направилась к остановке.

– Ну что таращишься? Брать что будешь? – гаркнула в окошко киоска пожилая продавщица.

– «Спорт-экспресс», пожалуйста. – Егор обернулся. К остановке подъезжал набитый людьми автобус. На табличке за лобовым стеклом – номер маршрута: «86».

Жёлтый автобус «Гармошка» поглощал пассажиров, как змея тушку кролика, давясь и проседая до земли железным днищем. Девушка вскочила на ступеньку переполненного автобуса, протиснулась и исчезла в разношёрстной толпе пыхтящих недовольством пассажиров.

Егор бросил на блюдце мелочь, схватил газету и припустил к остановке. Не успел он подбежать, как автобус издал шипящее «ф-ф-с-с-ё-ё», закрывая двери. На подножке задней площадки, безуспешно пытаясь втиснуться в полузакрытую дверь, толкалась старая цыганка. Что-то выкрикивая, она цеплялась грязными кривыми пальцами за впереди стоящего мужчину. Мужчина делал вид, что озабочен собственным неустойчивым положением, и слегка подёргивал бёдрами, стараясь стряхнуть с себя крючковатые пальцы.

– Освободите заднюю дверь! – крикнул в динамик водитель.

– Гей, гей, гей! – закричала цыганка, толкая плечом мужчину в спину.

– Автобус никуда не поедет! – пригрозил динамик.

– Гей, гей, гей! – закричала в спину мужчине цыганка, не сходя с подножки.

Егор бросил газету в урну, схватил цыганку за широкую талию, стянул её с подножки на землю, а сам запрыгнул на ступеньку. Освободившись наконец от настырных пальцев, мужчина надавил грудью на девушку впереди, освободив немного места. Егор приподнялся, и двери (о чудо!) захлопнулись. Автобус фыркнул на цыганку прощальным чёрным выхлопным облаком и потащил тяжёлый зад по намеченному маршруту.

– Будь ты проклят! – прошипела цыганка, провожая автобус гневным бельмоватым взглядом.

## Часть первая

### Глава 1

Сердце её нынче, как Цербер. Конечно, он ей нравится. Красивый, хоть и примитивен до зубовного скрежета. Порой остроумный и доходчивый, но это не то, что ей нужно. Ей хочется, чтоб как в стихах у Ахматовой. Но у него так не получается. Говорит, как топором рубит. А о любви так нельзя. И что тогда ей делать? Запретить ему выражать свои чувства к ней?

– Ждать-то меня будешь? – Пашка обхватил её за плечо длинной крепкой рукой и прижал к себе.

Элла лукаво улыбнулась и промолчала.

– Молчишь? Ну, ежели что, есть кому приглядеть. И доложить. – Наклонив голову, Пашка глянул на брата, который сидел по другую сторону от Эллы. – Слышь, Ромка?

– Угу, – буркнул Ромка и обхватил Эллу за талию с другой стороны.

– Только не перестарайся, – хмыкнул Пашка, проведя рукой по спине Эллы и задержавшись на выпуклости блузки в районе застёжки бюстгальтера.

– Угу, – буркнул Ромка и провёл рукой по Эллиному бедру, задержав ладонь на уровне резинки трусов.

Элла замерла в ожидании того, что будет, когда их руки встретятся. Она так явно представила себе это, что не смогла сдержать рвущийся наружу смех и прыснула, вызвав удивление и озадаченность сидящей напротив сестры.

– Ешь давай! – Элла быстро сжала пальцы в кулак, грозя сестре, и так же быстро разжала; никто, кроме Катьки, и не заметил.

– Вернусь, сразу поженимся! – Пашкина рука скользнула вниз по её спине.

Одновременно и Ромкина рука начала опускаться, обвивая мясистый Эллин зад, пока не упёрлась в сиденье. Внезапно он обхватил ладонью мягкую округлость и не отпускал, пока Пашкина рука ползла вниз. Щекотливая ситуация вызвала у Эллы странное, незнакомое чувство – смесь восторга и возбуждения. Оба брата, двое уже совершеннолетних, по сути, взрослых мужиков, хотели её, хотели одновременно, и их грубые, порой вульгарные ласки вызывали волнение, граничащее с головокружением.

Из динамика полилась нежная мелодия, зазвучал тихий голос Талькова: «Чистые пруды, застенчивые ивы».

– Пойдём подвигаемся. – Рука Пашки пригласительно обвилась вокруг её талии, и тут же Элла почувствовала грубый щипок Ромкиных пальцев.

«Вот ведь гад, умеет момент выбрать! Влепить бы ему!», – подумала она, но без злобы, и встала.

Они вышли из-за стола и прошли в центр комнаты. Он прижал её к себе так, что она почувствовала сквозь лёгкий шёлк юбки всю твёрдость его намерений.

– Ты так и не ответила, ждать-то будешь? – дыхнул Пашка в ухо смесью бражки и селёдки.

– Буду, – поморщилась Элла и демонстративно отвернула лицо.

– Смотри мне… – Пашка коснулся липким ртом её уха, захватил губами мочку и стал причмокивать.

– Перестань, люди смотрят, – Элла попробовала отстраниться, но обхват был крепким; не зря же Пашка по вечерам отжимал штангу в подвале их дома.

– А то они не знают про нас… – Пашка обвёл осоловевшими глазами родственников, собравшихся по случаю его проводов в армию. – Наверное, думают, что у нас уже всё было.

– Вот и не надо давать им повода так думать. – Элла нахмурилась.

– Ну, ладно, ладно… – пошёл на попятную Пашка.

Долго молчать он не умел, потоптавшись десять секунд в танце, он вновь прилип к уху Эллы.

– Может, всё-таки дашь? Тебе так легче ждать будет, и мне спокойней.

– Нет. – Элла остановилась и убрала руку с его плеча. – Я же сказала: после свадьбы.

– Ну ладно, ладно… чё ты? – Пашка вернул её руку на своё плечо. – Так спросил… На всякий случай… Вдруг тебе нужны доказательства моей любви, вдруг ты захочешь проверить напоследок мои чувства.

– Я их уже чувствую, – Элла вильнула бёдрами, отталкивая упирающееся ей в ногу доказательство любви Пашки.

Он снова наклонился и стал страстно шептать ей горячими и влажными губами о будущем, срывающимся дыханием рисуя картину их первой брачной ночи и всех последующих ночей, обещая бесконечное блаженство и удовлетворение.

Элла не слушала, она думала об учёбе в музыкальном училище, о работе в школе, о долгих скучных вечерах в ожидании возвращения Пашки. И о последующих таких же скучных вечерах после замужества. Замужество в её душе всегда обретало уютное, вполне домашнее значение. Хотела ли она его? Да. Да! Хотела ли она замуж за Пашку? Вопрос оставался для неё открытым.

Тальков допел про пруды, но музыка ещё продолжала звучать чистыми мелодичными переливами.

Ромка опрокинул стакан, допивая остатки самогона. Вылезая из-за стола, толкнул ногой лавку, та перевернулась и с грохотом упала на пол.

– Нудятина какая-то! – рявкнул Ромка, подходя к магнитофону. Короткий толстый палец с застрявшей под ногтем грязью упёрся в кнопку. Музыка оборвалась.

– Эй, малой, ты чего? – Пашка грозно посмотрел на брата.

– Сам ты малой, – буркнул под нос Пашка и включил перемотку. – Поминки, что ли?

Несколько щелчков кнопками, и из динамиков понеслась разухабистая песня популярной группы. Ромка выпрыгнул на середину комнаты и задёргался, выбрасывая вперёд поочерёдно то ноги, то руки. Его движения были порывисты и слажены. Элла и Пашка отошли в сторону, чтобы не мешать. Ромка упал на пол спиной и закрутился волчком. Элла не сводила с него глаз.

«Крошка моя, я по тебе скучаю», – допел динамик. Ромка поднялся, отряхивая штаны сзади. Ритмичная мелодия сменилась спокойной, немного грустной песней.

– Здо/рово! – восхитилась Элла.

– Со мной потанцуешь? – Ромка протянул руку.

Элла на секунду растерялась и даже покраснела.

– Иди, чего? – подтолкнул Пашка. – А я Катюху пока покручу.

Ей вдруг стало невыносимо стыдно, словно она нарушила все мыслимые табу, но в то же время было во всём этом и что-то безумно весёлое. Ромка медленно и плавно изгибал её. Его руки… их касания были трепетно-нежные и даже трогательные, а в глазах светились страсть и похоть. Он тяжело дышал, но сбивчивым дыхание было не от танца, а от близости с ней. Она догадывалась.

«Потому что есть Алёшка у тебя…» – тоскливо пропел динамик, Ромка вздохнул.

– Будешь его ждать?

– Буду.

### Глава 2

Тонкие нити дождя тянулись из почти упавших на землю серых облаков. Целуя асфальт, рассыпались на тысячи молекул, которые, сливаясь в общую массу, неслись потоками по тротуару.

Больше тянуть нельзя. Сейчас закроются двери, и она, оставшись одна в запертом вагоне, вместе с электричкой отправится в депо. Люба перекинула через плечо ремень от сумочки и выскочила из вагона. Дверь тут же закрылась, едва не прищемив подол платья. Люба охнула и побежала.

До остановки метров шестьсот, она вымокнет, простудится, заболеет. Мама говорила: возьми зонт. Так нет же. Таскать его ещё. Кто ж знал? Мама знала. Мама всегда знает. Вечно суёт ей зонт, она берёт, дождь не идёт. А вот не взяла и пошёл.

Дождь серыми штрихами мелькал перед носом. Она фыркала и бежала, а вода заполняла трещины асфальта, стекала с поникших ветвей, хлестала по пустым скамейкам. У помойки жалась к контейнеру тощая чёрная собака, дрожа от холода. Люба тоже дрожала. Собака жалобно смотрела на неё. Она на собаку.

Последние сто метров. Остановка. Ни стены, ни навеса, только столбик с огромной буквой «А». Рядом со столбиком мужчина. Квадратная спина, толстая короткая шея, вместо головы – огромный чёрный зонт.

А для Любы из всех укрытий только тощий клён с маленькой круглой кроной-головкой. Кто-то додумался остричь дерево «под горшок». Её так стригла в детстве мама. Люба до сих пор упрекает её за это.

«Так ты же косы заплетать не давала. Орала, что больно», – оправдывалась мать. – И никакой это не «горшок», а «шапочка».

Люба прижалась к стволу. Крона не защищала, стекая с коротких веточек вода попадала ей за шиворот и бежала по спине. Сейчас она была похожа на ту псину у контейнера, такая же тощая, мокрая и жалкая. Люба зло посмотрела на зонт в руках мужчины. Зачем одному такой огромный зонт? Да под ним четверо легко спрячутся. Вот же дубина, стоит истуканом, хоть бы обернулся, предложил под зонт встать.

Словно прочитав её мысли, истукан обернулся и, приподняв зонт, с любопытством посмотрел на Любу. Несколько секунд рассматривал, то ли оценивая, то ли решаясь на что-то. Наконец, крикнул:

– Может, под зонт? – Он приподнял ручку повыше, как бы приглашая её, и двинулся навстречу.

В ответ Люба смахнула с носа повисшие капли и сердито тряхнула головой, разбрасывая по плечам мокрые пряди. Он остановился в двух шагах от неё.

– Идите сюда, не бойтесь.

Только сейчас Люба подумала, что, наверное, ей следовало, если не испугаться, то хотя бы быть осторожней. Темнеет, на улице никого кроме неё и этого мужлана… Все, кто вышел из электрички, уже уехали, а она пропустила рейс из-за того, что боялась выйти под дождь. Предпоследний рейс. Вот дура. А что, если автобуса больше вообще не будет?

– Ну же. – Он кивнул и снова приподнял зонт.

Люба колебалась: мало ли что. Стоит ли становиться под зонт к незнакомому мужчине? Кто он такой?! Что, если преступник, насильник, например, стоит тут, поджидает одинокую девушку. А она сама к нему в лапы. И вообще, стоять так близко, почти вплотную с незнакомцем. Мама бы ей сказала на это…

– Автобус только ушёл. Я, к сожалению, не успел добежать. С зонтом бегать неудобно… А вам какой?

– Восемьдесят… седьмой, – соврала Люба и мысленно чертыхнулась.

– А такой разве бывает? – Мужчина улыбнулся. – Восемьдесят шестой маршрут, вроде, последний.

Она вдруг почувствовала, как сильно замёрзла. Спина ледяная. В туфлях хлюпает вода. Ну всё, как минимум, тонзиллит обеспечен.

– Я ошиблась. – Люба выпрыгнула из-под шапочки клёна и нырнула под зонт. – Мне восемьдесят шестой.

– И мне. Значит, нам по пути, – обрадовался мужчина. – Вы совсем промокли, так и заболеть недолго.

– Да и вы, хоть и под зонтом, а брюки мокрые, – парировала Люба.

Мужчина опустил голову, разглядывая мокрые по колено штаны.

– Это я, когда бежал в выбляну… выеблину… выебуну… – мужчина стушевался, испуганно глядя тёмными, почти чёрными под нависшими веками глазами в круглые, светло-зелёные, похожие на плоды крыжовника, глаза. Набрав в лёгкие воздуха, мужчина наконец справился с трудным словом: – Выбоину попал.

Люба прыснула. Лёгкий заливистый смех смешался с его басовитым хохотом и растворился в шуме дождя.

Бывают встречи случайные, на уровне смелого, дерзкого взгляда. В считанные секунды активизируется фантазия и начинает яркими мазками бывалого художника рисовать продолжение. Кажется, только шевельни бровью, улыбнись, сделай шаг…

– Меня Николай зовут.

– Меня Люба.

Из-за поворота выехал автобус с огромной цифрой «86» на табличке за лобовым стеклом.

В автобусе было пусто и тепло, в кабине водителя звучал душевный романс, по лобовому стеклу, стирая пунктиры дождя, швыркали «дворники». Они сели напротив друг друга, стыдливо соприкасаясь мокрыми коленями. Сложенный зонт он положил на сиденье рядом. Говорят, любовь – это не смотреть друг на друга, а смотреть вместе в одном направлении. Они смотрели друг на друга и ехали в одном направлении.

– Удивительно, я каждый день езжу этим автобусом, но ни разу вас не видел.

– Ничего удивительного, обычно автобус набит битком, видишь только чужие спины.

– Это да. Однажды в этой толчее у меня похитили портмоне.

– И много денег в нём было?

– Вся зарплата. Только получил.

– Да. Печально. Но сегодня автобус пустой, и вы можете не бояться за свой кошелёк. Никто ничего у вас не украдёт.

– А вы?

– Я?! – Люба развела руками. – Мама говорит, что руки у меня не из того места растут. Так что…

– Вы уже украли, – сказал Николай и покраснел.

Она вопросительно подняла бровь.

– Что я могу у вас украсть? – спросила, пристально глядя ему в глаза. И, уже зная ответ, ляпнула первое, что пришло в голову: – Зонтик?

– Душу.

Теперь смутилась она и отвернулась к окну. Небо неожиданно посветлело, разнузданный дождь закончился.

– Кстати, к душе и прочим достоинствам имеется жилплощадь… Правда, с окнами на свалку, но зато во дворе есть место для барбекю; не знаю, что это такое, но слово понравилось, в кино слышал.

Она повернулась и в недоумении уставилась на него.

– Вы что, сватаетесь ко мне?

– Ну да.

– Вот так сразу?

– Ну поспешил, согласен, просто боюсь, что вы сейчас выйдете, и я вас больше не увижу.

– Мне через одну…

– Вот видите. А мне через пять. – Он тоже глянул в окно. – И дождь кончился, теперь у меня нет повода вас проводить. Люба, поехали ко мне, роскошный ужин не обещаю, ибо коплю деньги на аккордеон – мечта детства. Но!.. Развлечение в виде кидания камушек из окна в лужу гарантирую.

– Завидное предложение, от такого трудно отказаться.

– А вы не отказывайтесь. Что бы ни говорили опытные и мудрые про подумать, взвесить, а потом решать, делать или не делать глупости, я знаю одно: о несделанном жалеется всегда гораздо дольше и мучительней. Вот так! Или не так?

Люба вздохнула, именно про взвесить и подумать перед тем, как решать, ей всегда говорила мама. И мама всегда оказывается права.

Они вышли через пять остановок. Вместе. Оставив зонтик на сиденье автобуса.

### Глава 3

Это было неожиданно. Он подкараулил её у школы, налетел, схватил, прижал к стене и впился горячими губами. Она даже пикнуть не успела, и вообще что-либо сообразить. Поцелуй был изощрённым, сложным в чисто физическом плане. Пашка так не умел, Пашка просто засовывал свой огромный, как лопата, язык и шарил им по всем закоулкам её рта. Хотелось вытолкать его собственным языком и выплюнуть. Такие поцелуи не доставляли ей никакой радости. Этот же был совсем другим. Этот она чувствовала всем телом и не хотела, чтоб он заканчивался. Но если нутро хотело, то голова сопротивлялась, голова отключилась лишь на несколько секунд, а потом снова включила здравомыслие.

Элла попыталась оттолкнуть навязчивого ухажёра, но руки не слушались, наоборот, обхватили его голову, пальцы сцепились на затылке. Он понял, что она чувствует, и с неуловимой лёгкостью разъединил их губы. Откинул голову и ухмыльнулся. Она опустила руки.

Они стояли под фонарём. Бледный свет освещал его чёрную шапочку, и накладывал странные тени на и без того некрасивое лицо.

– Тебе понравилось? – Ромка отпустил её, но не отошёл. От него пахло влажной хвоей. От Пашки всегда пахло приторно-сладкой смесью одеколона и пота.

– Ты с ума сошёл! – Элла толкнула его в грудь, но не настолько сильно, чтоб он отошёл хотя бы на шаг.

– Давно уже, и ты это знаешь.

– Я Пашку жду.

Ромка снял шапку, стряхнул капельки растаявшего снега, снова надел.

– Зачем?

– Затем.

– Потому что он красивый, а я страшный?

Она промолчала. Ей нечего было сказать ему, она и сама не понимала, зачем ей ждать Пашку, ради чего. Скучала ли она по нему? Вряд ли. Жила без него ничуть не хуже, чем при нём. А может, даже и лучше. Тот темп жизни, который она выбрала, не оставлял времени на грусть и тоску. Музыкальное училище, подработка в школе, книги, танцевальный кружок, теперь ещё вот школьный ансамбль, всего этого ей вполне хватало, чтобы чувствовать себя востребованной и счастливой.

Ромка сопел, но не отходил. Смотрел на неё. Она не отводила взгляд, ей нравилось рассматривать его лицо, оно заставляло мозг интенсивно искать пояснение несуразности линий и форм. Словно где-то наверху произошёл сбой программы. Словно эскиз будущего лица доверили нарисовать недоучке, который изогнул прямые черты, и выпрямил те, что должны быть изогнуты. Не лицо, ошибка. Прекрасное своей неправильностью и очевидной уникальностью. Широкий кривой нос, прямые чёрточки бровей, щётка редких волос над узкой верхней губой, прижатой к широкой нижней. Губы… Взгляд остановился – ей вновь захотелось испытать то же чувство, что и минуту назад.

Он понял и теперь уже спокойно и нежно, обняв её лицо широкими ладонями, стал наносить короткие точечные прикосновения губами по линии её рта. Потом, облизнув, разомкнул языком уже приоткрытые для него губы. Она не сопротивлялась, она ждала проникновения. Его язык, расслабленный и трепещущий, горячий и терпкий, вошёл в неё мягко и уверенно. Всё повторилось. Она млела. Она теряла волю. Движения языка становились всё требовательней и яростней. Его ладони, мягкие, горячие, опустились, стали гладить шею, незаметно пробрались под воротник пальто.

Ей нравились его ласки, её это трогало, завораживало, и она отвечала на них несопротивлением, податливостью, прижималась, изгибая тело так, чтобы ему удобней было расстегнуть пальто, обхватить грудь, гладить мягкую выпуклость кофты, усиленно сжимать заострившиеся бугорки. Она непроизвольно издала чуть слышный стон, и он резко остановился.

– Тебе же нравится, – сказал он, не отводя взгляда.

Она вздрогнула и отстранилась. Да, ей действительно нравилось.

– Нет, ты не должен… Это насилие.

– Тебе нравится, – повторил он с нажимом.

– Ну хорошо, допустим. Но это ничего не значит, – она попыталась уйти от ответа.

– Это всё значит, – он обиженно отвернулся, отошёл на несколько шагов и сплюнул в сугроб. – Он никогда не сделает тебя счастливой. Он не умеет. Ему бы только брать.

– А ты? – Элла посмотрела на него серьёзно и внимательно.

– А я сделаю тебя счастливой. Я умею. Я хочу отдавать, а не брать, – его голос звучал уверенно.

– Рома, тебе только недавно исполнилось восемнадцать, ты мне по возрасту не подходишь и вообще… ну да, целуешься хорошо, но в остальном… мне не это нужно, – она покачала головой.

– А что тебе нужно? – он прищурился, пытаясь разгадать её мысли.

– Основательность, надёжность, – она ответила твёрдо. – Чтобы как за каменной стеной.

Ромка достал пачку сигарет, покрутил её в руке, но так и не открыл.

– Красивая ты, Элка. И умная, чересчур. Практичная и расчётливая. Красота твоя вызывает у всех восторг. Ты это знаешь, и потому можешь выбирать. Но Пашка – плохой выбор. Он красивый, а красивый мужик, сама знаешь…

– А ничего, что это, так на минуточку, твой родной брат. Если узнает, что ты такие разговоры со мной о нём ведёшь…

– Так ты ж не скажешь? – Он сжал пачку, из надорванного края выпала сигарета. – А и скажи… Я не боюсь.

– Рома, ты техникум закончишь, и так же, как Пашка, в армию отправишься. Мне опять ждать?

– А я не пойду.

– Как так?

– Скажу, что у меня энурез.

– Это правда?

– Нет. Но как они проверят?

– Ну и ради чего ты позориться будешь?

– Ради тебя.

– Рома! – Она покачала головой. – Какой же ты ещё ребёнок. Хоть и совершеннолетний, но ребёнок.

– Ребёнок?! – он отшвырнул пачку и накинулся на неё. Сжал в объятиях, стал целовать: неистово, и самозабвенно. Она расхохоталась. Она сдалась. Она подставляла лицо.

Ну и пусть, пусть. Пусть.

### Глава 4

– А-а-а… – Черноглазая брюнетка согнулась, держась за живот. – А-а-а…

Люба попыталась повернуться на спину, но раскладушка скрипнула и поехала вперёд.

– Помогите… кто-нибудь! – морщась, вопила брюнетка, прижимая руки к животу.

Люба попробовала вытянуть ногу, но затёкшее бедро отреагировало резкой болью.

– А-а-а… – тихо, гораздо тише, чем Сантана, вскрикнула Люба.

– А-а-а… – закричала во всё горло Сантана, – вызовите скорую.

Страшная боль от поясницы до пупка пронзила живот. От боли закружилась голова и перед глазами замелькали мошки.

– Что, Люба? – из смежной комнаты выбежал Николай.

– Не знаю, что-то кольнуло, я чуть не потеряла сознание от боли. Может, схватки начались

– Я вызову скорую?

– Нет, вроде прошло. Помоги встать, я в туалет хочу.

– А-а-а… – снова закричала Сантана. – Скорую… скорую…

– Тьфу, ты! – Николай обернулся на исходивший из телевизора крик. – Не разберёшь, кто кричит. Она-то чего орёт?

– Сантана ждёт ребёнка от Сиси.

– Сиси? Это что, имя такое?

– Ну да, Коля, я же тебе рассказывала. Сиси хочет получить опеку над Ченнингом…

– Хорошее имечко для мужика.

– Он миллионер. Сантана ждёт от него ребёнка, но у неё… выкидыш, представляешь, – Люба кивнула на телевизор и приподнялась.

– Да уж! – Николай протянул руку.

Люба попыталась опереться о боковину, но раскладушка взвизгнула и накренилась.

– Осторожней! – Николай подхватил перекладину, выпрямил и подал жене руку. – И не надоела тебе эта «Санта-Барбара»?

– Ты что!.. – Опираясь на руку мужа, Люба сначала села, а потом встала на ноги. Раскладушка благодарно пискнула. – Это же так интересно.

– Пойдём, я провожу тебя до туалета.

– Постой, – Люба отодвинула рукой загораживающего экран мужа. – Джулия и Мэйсон возвращаются в особняк!

– Тебе терпеть нельзя. Пошли.

– Ну подожди, подожди, – Люба скривилась, терпеть действительно стало невмоготу, но пропускать эпизод с любимым героем не хотелось. Она обожала Мэйсона. Люба сжала ноги. Кадр резко сменился и на экране появилась стройная блондинка в купальнике.

– «Херболайт»! – восклицал голос за кадром. – Секрет вашей стройности.

Люба погладила одной рукой поясницу, другой живот.

– Пойдём, пока реклама.

За последние три недели живот стремительно вырос до размеров «пора рожать», хотя срок был только через месяц. Любе же хотелось поскорее родить. Из-за многоводия и поперечного положения плода вокруг пупка вытягивались уродливые бледно-фиолетовые растяжки. Живот продолжал расти, превращаясь в зеркало и, кажется, не собирался останавливаться. Она переживала, что однажды кожа лопнет от натяжения; успокаивали только заверения врача.

Кроме этого, Люба не могла спать на диване: огромный живот давил на желудок. Пришлось взять у родителей раскладушку и огромную пуховую подушку. Люба подпирала подушкой спину, проваливалась в растянутый брезент раскладушки и в таком, почти сидячем положении, спала.

– Ладно, я сама. – Люба отвела руку мужа. – А ты лучше сходи мусор выброси, а то меня от запаха этого мутит уже.

– Вроде не пахнет, – пожал плечами Николай, но ослушаться жену не решился, зная, что у беременных бывают причуды и похлеще.

Николай достал из ведра пакет, вышел из дома и направился к мусорной площадке. Сбрасываемый жителями трёх домов мусор горкой возвышался над контейнером и частично растащенный собаками валялся рядом на земле. Николай размахнулся и швырнул пакет в мусорную возвышенность. Вслед за пакетом в гущу останков человеческой жизнедеятельности отправилось и обручальное кольцо, слетевшее с безымянного пальца Николая.

– Чёрт! – выругался Николай и поморщился. Кольцо было ему великовато, но носить его на среднем пальце Люба не разрешала, считала, что это плохая примета. Ослушаться и тем заставить беременную жену нервничать Николай не смел.

Он стоял в растерянности, не зная, как поступить, пока к площадке, громыхая металлическими сочленениями, не подъехал оранжевый мусоровоз. Николай отошёл в сторону и стал наблюдать за тем, как железные пальцы вцепились в бортик переполненного контейнера и, рассыпая излишки мусора на дорожку, подняли его ввысь. Доставив контейнер до кузова, механическая рука вывалила содержимое в барабан машины. Загрузившись, машина сложила железную руку и погромыхала обратно.

Николай подошёл к пустому контейнеру, заглянул в него, подвигал ногой рассыпанный по площадке мусор. Глупо было надеяться – кольца не было. Люба расстроится. Как ей сказать?

Он грустно посмотрел на окна второго этажа. В одном из них мерцали отсветы экрана телевизора. Николай вздохнул и побрёл домой.

Когда он вошёл в комнату, Люба всё так же лежала на раскладушке и смотрела любимый сериал.

– Пробка вышла, – не оборачиваясь кинула Люба.

– Что? – не понял Николай и посмотрел на экран.

«Возможно, Пробка – это имя одного из персонажей», – предположил он. – «Кто их знает? Раз есть миллионер Сиси, то и Пробка вполне может оказаться какой-нибудь санта-барбарической дамой». Но дам на экране не было, только молодой симпатичный мужчина потягивал из бокала виски.

– Слизь такая, защитная. Она выходит перед родами.

– Ого! – Николай обошёл раскладушку и стал перед Любой, закрывая экран. – Тогда я звоню в скорую.

– Подожди, хочу досмотреть. – Люба выгнулась, заглядывая за фигуру мужа. – Отойди.

– Люба! Какой сериал? Тебе рожать… У тебя преждевременные роды, а скорая пока доедет… – Он стал заикаться от волнения.

– Досмотрю и поеду, – Люба выгнулась так, что алюминиевая ножка согнулась и брезент под ней опустился, коснувшись пола.

– Совсем с ума сошла со своей «Санта-Барбарой»!

– Так схваток нет, успею.

– Всё, я пошёл вызывать скорую!

Николай решительно направился к двери, и не напрасно. Когда Любу привезли в роддом, осматривающий её врач, покачал головой:

– Да у вас, деточка, матка уже на пять пальцев раскрыта, рожать пора. Почему так поздно приехали?

– Так у меня схваток не было… и нет.

– Совсем? – нахмурился врач.

– Ну, одна была вроде, и всё.

Врач положил руку ей на живот:

– Вот пошла схватка, чувствуете?

– Нет, – пожала плечами Люба.

– Так, – вздохнул врач. – Поперечное положение плода, плюс коррекционная родовая деятельность. Будем резать.

### Глава 5

Жара сгустилась в огромный желеобразный ком и, прикинувшись облаком Магритта, зависла над городом. Элла хорошо переносила зной, но, как назло, автобус застрял в пробке. Для их небольшого города пробка – явление редкое, но что-то случилось: то ли машина сбила велосипедиста, то ли велосипедист налетел на автомобиль, и движение остановилось.

В салоне автобуса мгновенно стало нечем дышать, положение не спасали даже раскрытые окна и люки. По просьбе задыхающихся пассажиров водитель открыл двери. Недолго думая, Элла выскочила из салона и пошла пешком. За ней выскочили ещё двое: высокий молодой человек спортивного телосложения и широкоплечий мужчина «под сорок».

Элла пошла прямо, молодой человек двинулся за ней, а мужчина свернул направо.

День близился к завершению, но жара продолжала плавить сухой, наполненный взвесью пыли воздух. Пройдя три квартала, Элла нырнула в фойе театра. Молодой мужчина остановился у афиши, посмотрел на неё и направился к кассе.

В полупустом фойе было немногим прохладней, чем на улице, зато не было пыли. Раздался первый звонок, и топтавшиеся в фойе люди направились к дверям, ведущим в зал. Элла подошла к зеркалу, достала из сумочки расчёску и причесала тёмно-каштановые пряди. Волосы были её гордостью: длинные, густые, блестящие, доходящие до линии талии. Элла никогда не заплетала их в косу, не накручивала и не закалывала, предпочитая носить их распущенными и гладко-причёсанными.

Чтобы избежать толкотни и позволить зрителям занять дальние места, Элла простояла перед зеркалом до третьего звонка и только после него отправилась в зал. Когда она вошла, свет в зале начали гасить, но это её не смутило; своё место Элла знала хорошо, нашла бы его даже с закрытыми глазами. Она всегда покупала билет во второй ряд, третье кресло от прохода. В этот раз Элла тоже купила билет заранее – второй ряд, десятое место, но оно оказалось занято. На её месте сидела необъятных размеров дама со взбитой мочалкой на голове и, аппетитно чавкая, дожёвывала купленную в буфете плюшку.

– Извините, вы заняли моё место, – негромко произнесла Элла, чуть склонившись над дамой.

– Да? – приподняла та нарисованную бровь. – Ну садись рядом, свободно же.

– У меня десятое… – Элла протянула билет.

– А у меня девятое, – не глядя на билет, чередуя слова с чавканьем, произнесла дама.

– Тогда садитесь на своё.

Дама проглотила остатки плюшки и уставилась на Эллу.

– Какая разница?

– Я хочу сидеть на своём месте, – сказала Элла приглушённо, так как с заднего ряда на неё недовольно зацыкали.

Свет в зале погас, занавес разъехался, а она всё ещё стояла в проходе.

– Освободите место, пожалуйста, – Элла старалась держать себя в руках, но чувствовала, как лицо её наливается краской гнева.

– Не буду я скакать, у меня колени больные. – Дама опустила голову, выдавив на кружевной воротник второй подбородок, и принялась стряхивать на пол крошки с обширной груди.

– Пересядьте, – не уступала Элла.

– Не мешайте смотреть, – изрыгнула дама в её сторону капустной отрыжкой.

– Пересядьте…

– Не мешайте, – недовольно зашикали с заднего ряда.

Элла плюхнулась на свободное сиденье. Настроение было испорчено, она смотрела на сцену, но боковое зрение не выпускало из виду наглую соседку с пышным жабо на груди. Через десять минут женщина достала из сумки плитку шоколада, развернула её, шурша обёрткой, и начала есть. Откусывая шоколад, она таращилась на терзающегося раздумьями Гамлета и качала головой. Её лицо отражало глубокие переживания, словно вместе с принцем датским она искала ответы на философские вопросы о бренности жизни, смерти и неизбежности конца.

Рядом мучилась переживаниями Элла; впереди неё, загораживая сцену, маячила кучерявая голова какого-то парня. Парень был высоким настолько, что с её места виднелась только макушка принца датского. Элла обожала Шекспира, знала всю пьесу наизусть, но надежда насладиться в этот вечер игрой актёров окончательно рухнула. Она наклонила голову вправо, пытаясь охватить взглядом большую часть сцены, но сидящий впереди парень, тоже наклонил голову вправо. Элла сжала губы и гневно задышала ему в затылок.

Усугубляли момент мрачные декорации и приглушённый свет рампы. Гамлет, вытянув зажатый в руке череп, шагнул вперёд, остановился, многозначительно набрал в лёгкие воздух, чтобы произнести знаменитую фразу, и в этот момент дама в жабо громко чихнула. Гамлет вздрогнул, череп выпал и покатился со сцены вниз под ноги высокому парню в первом ряду.

Все замерли: зал в немом ожидании, Гамлет в испуганной растерянности.

Высокий парень наклонился, подобрал череп и, стряхнув с него пыль, громко произнёс:

– Бедный Йорик.

– Ха-ха-ха! – разразилась громогласным смехом дама в жабо, и весь зал, как по команде, рухнул дружным хохотом. Смеялась и Элла. Долго, заливисто, отпуская скопившееся раздражение.


***

Он догнал её на выходе из театра, улыбнулся.

– Как вам спектакль?

– Понравился. Особенно ваша сцена. Вот уж не думала, что из трагедии можно сделать комедию, но вам удалось.

– Я старался.

– Вы актёр?

– Я Егор.

– Это мне ни о чём не говорит. – Элла посмотрела на часики. – Извините, я тороплюсь.

– На автобус?

Элла остановилась и внимательно посмотрела в ясные серые глаза под сросшимися в волну бровями.

– Откуда вы?..

– Я тоже езжу восемьдесят шестым, часто вас вижу.

– А я ни разу вас не видела.

– Неудивительно, вы всё время смотрите в книжку. Ахматова, кажется.

– Да…

– «Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

Очертанья столицы во тьме.

Сочинил же какой-то бездельник,

Что бывает любовь на земле».

– Во мгле…

– Что?

– Очертанья столицы во мгле, а не «тьме».

– Эх, перепутал.

– Ничего страшного. – Элла посмотрела вдаль. – Вы хорошо читаете.

– Можно мне вас проводить?

– Ну раз нам по пути…


***

– Кажется, ты запуталась.

– Когда кажется, креститься надо. – Элла весело улыбнулась в ответ на замечание сестры и щёлкнула Катю по носу.

– Когда отношения не единственные, в них легко запутаться, – назидательно упрекнула Катя.

– Завидуешь?

– Чему?

– Что у меня вон сколько кавалеров, а у тебя только рыжий Сёмка. – Элла показала сестре язык.

– Что ж тут хорошего? Разврат.

– Разврат – это когда все одновременно, а у меня по очереди.

– Разве можно любить по очереди?

– А кто говорит про любовь?

Элла вынула из шкатулки нить розового жемчуга, накинула на шею, полюбовалась в зеркало. Дорогие бусы ей подарил отец в свой последний приезд в отпуск. Благодаря заработанным на Севере деньгам он мог позволить себе щедрые траты. Отец дарил подарки жене и дочерям, но для Эллы всегда находил что-то особенное. Он гордился дочерью, и не жалел средств на то, чтобы подчеркнуть её красу.

– Но ты же с ними целовалась!

– Это что, преступление?

– А разве без любви целоваться не противно?

– Не противно! – Элла нагнулась к зеркалу, чтоб подвести ресницы. – Если умеючи. Сёмка-то умеет?

– Не знаю. – Катя надула губы и отвернулась к окну.

– У-у-у… Да ты ещё нецелованная, а рассуждаешь о чём не знаешь, – усмехнулась Элла.

– Узнаю, – обиженно буркнула под нос Катя. – А целоваться надо по любви. В этом вся прелесть. Иначе это будет просто обмен микробами, бактериями и ещё кучей противностей.

– Не доросла ещё такие рассуждения рассуждать.

– На возраст кивают, когда нет убедительных аргументов в защиту своей позиции.

– Ничего себе! – Элла развернулась. – И откуда ты такие выражения знаешь?

– Слышала, как папа говорил.

– Ну хорошо, а вот если отношения по-ущербному одиноки, не намекает ли это на ограниченность во взглядах тех, кто в этих отношениях.

– Ты просто ищешь оправдание своей распущенности.

Элла положила на трюмо брасматик и присела на диван рядом с сестрой.

– Может, и так, – она вздохнула. – Но естественный отбор ещё никто не отменял.

– Ну и как ты будешь выкручиваться, когда Паша, а потом и Рома вернутся из армии. Что ты им скажешь? Как объяснишь, что теперь встречаешься с Егором?

– Не знаю. Надеюсь, что сами отвалятся, как старая засохшая болячка, – Элла рассмеялась и обняла сестру. – Катька, ты же сестра моя, должна быть на моей стороне. Ну что Пашка? Одни понты, и те незаслуженные, дурак дураком, подумаешь, смазливая мордашка, разве для мужика это главное?

– Зачем же ты с ним встречалась?

– Хм, – Элла пожала плечами. – Не знаю. Просто. Пристал, отвязаться не могла.

– А Ромка?

– Ромка? Это вообще недоразумение. Даже говорить о нём не хочу. У него самого рыльце в пушку. Только Пашка за порог, он ко мне. Вот пусть сами между собой отношения и выясняют, мне пофиг.

– А Егор? Ты его любишь?

– Егор? Егор он другой, понимаешь. Он мне больше подходит, он начитанный, хорошо разбирается в искусстве. Занимается спортом. Играет на гитаре, участвует в школьном ансамбле.

– Он что, ещё учится?

– Заканчивает, – Элла выпустила из объятий сестру. – Он младше меня на два года, хотя по нему не скажешь. Он перспективен, собирается поступать в университет, хочет стать дипломатом. Он мне интересен. Мне с ним хорошо. Это мой человек. И он хочет познакомить меня со своими родителями.

– Я не поняла, ты его любишь?

– Конечно. Я разве не сказала?

– Нет. Не сказала. Сказала, что подходит.

– Кать, ну не придирайся к словам.

– Если он заканчивает школу, значит, скоро пойдёт в армию?

– Да, – Элла поджала губы.

– Снова провожать будешь?

– Буду.

– А ждать?

– И ждать.

### Глава 6

Она пахла ванилью и корицей. Он – одеколоном «Саша» и сигаретами. Оливия Марковна и Христофор Игнатьевич внешне были похожи, как брат и сестра. Оба темноволосые, круглолицые, кучерявые, немного полноватые. Оба приветливые. Она – в лёгком нежно-голубом платье, он – в сером костюме при галстуке.

На круглом столе – немецкий сервиз «Мадонна», в хрустальной вазе – гора конфет, в металлической коробке – россыпь печений. Вокруг стола – мягкие стулья в красивой атласной обивке, ни дать ни взять из гарнитура «Генриха Гамбса». Над головой висела люстра из чешского стекла. Пол покрывал необычный ковёр с гобеленовым рисунком – такой и на стене не в каждом доме встретишь.

– У нас по-простому. – Оливия Марковна мило улыбнулась. – Присаживайтесь. Егорушка, ухаживай за дамой.

– Ну что ты, Оличка. Называть юную девушку дамой – не комильфо.

– Я не про возраст, Христоф, я про статус. Надеюсь, Элла меня поняла и не обиделась.

– Нет, конечно. – Элла присела на отодвинутый Егором стул. – Красиво у вас.

– Остатки роскоши. Это всё из Германии, всё, что успели прихватить вместе с выводом войск.

– А я никогда не была за границей. – Элла поправила на груди жемчужные бусы. – Как там?

– Даже не знаю, как и сказать… – замялась Оливия Марковна.

– По-другому… – подсказал Христофор Игнатьевич.

– Давайте я налью вам чай, по-нашему, по-русски.

Хозяйка подхватила сервизный чайник и принялась разливать янтарную жидкость по перламутровым чашкам.

Руки у Оливии Марковны ухоженные, тонкие пальцы с идеальным маникюром, ровный слой бежевого лака на мелких, по форме напоминающих семечки, ноготках.

– Егор говорил, вы в школе работаете. У вас педагогическое образование?

– Я учусь… на заочном, а пока в школе работаю музработником.

– Хорошая профессия для женщины, – одобрительно кивнул Христофор Игнатьевич и пригубил чашку. – Благородная. Ответственная. И опасная.

Оливия удивлённо посмотрела на мужа.

– Чем же так опасна профессия учителя?

– Тем, что учитель, как кувшин: чем наполнен, то из него и польётся. Хорошо, если доброе и светлое.

– Ну у тебя и аналогия, Христоф. Сравнить учителя с кувшином! – Оливия засмеялась лёгким бархатным смехом.

– Я вообще про человека. Разве не так? Стоит только качнуть, в смысле, разозлить, и такое может политься. Я вот вчера в автобусе случайно, не нарочно, зацепил портфелем колготы рядом стоявшей женщины. Капрон порвался, а я такое в свой адрес услышал, мама не горюй. Только что не прокляла. Я от стыда готов был выскочить на первой же остановке. Пришлось ей стольник дать, чтоб она успокоилась.

– А ты не прижимайся к чужим женщинам, – Оливия театрально-строго посмотрела на мужа. – А то ещё и от меня достанется.

– Ты таких слов не знаешь… слава Богу. – Христофор Игнатьевич потянулся за печеньем.

– И что женщина? Успокоилась?

– Ага. К вышесказанному ещё добавила, что я – буржуй недорезанный, интеллигент в шляпе, думаю, что всё в этом мире купить можно. Деньги, однако, взяла. Не побрезговала. А я на ближайшей остановке вышел и пешком пошёл.

– Вот видишь, а я тебе говорила, надо было шарабан брать, сейчас бы на нём на работу ездил.

– Не шарабан, Оливушка, а Трабант. – Христофор приобнял жену.

– Шарабан, Тарабан, какая разница? Ведь всего за пятнадцать марок предлагали.

– Ну и как ты себе это представляешь? Во мне 120 кило весу и почти 2 метра роста, и я, как лягушонка в коробчёнке, в офис ездить буду? Людей смешить.

– Пф-ф… – пожала плечами Оливия, – подумаешь! Откуда в тебе это чванство? – Оливия повернулась к Элле. – Моя сестра с мужем оба под 150 весят, однако, не постеснялись, купили себе «Матис» и рады-радёхоньки, даже в Воронеж на нём из Новгорода ездили.

– Ой, – махнул Христофор Игнатьевич в сторону, предположительно, Новгорода.

– Может, нам тоже «Матис» купить? Говорят, он недорого стоит. Оставшиеся марки обменяем…

– Не выдумывай. Знаешь, как в народе этот твой «Матис» прозвали?

– Как?

– «Сумасшедшая табуретка».

– Ну и езди автобусом, – обиженно поджала губы Оливия. – Раз тебе нравится проклятья слушать.

– Если я буду ездить на машине, то рано или поздно сам скачусь до проклятий, а то и до мата.

– Ты?! – Оливия отстранилась и осуждающе уставилась на мужа.

– А чем я лучше других. Известный феномен – даже самый спокойный и культурный человек за рулём становится агрессивней, для него все вокруг – козлы, курицы и идиоты.

– Ужас какой! Не ожидала от тебя! – Оливия отвернулась.

– Ну что ты разошлась, милая? – Христофор снова обнял жену. – Тебе до магазина прогуляться – одно удовольствие.

– Я – ладно, а Егорушка на тренировку опаздывает.

– Мам, всё нормально. Мне нравится на автобусе. Ну да, тесновато бывает, зато автобус нас познакомил и объединил. – Егор обнял Эллу, копируя отца.

– Вам тоже нравится на автобусе? – в поисках поддержки обратилась к Элле Оливия Игнатьевна.

– Не очень, – ответила Элла, разворачивая конфету. – Летом там дышать нечем. Я люблю свежий воздух, всегда открываю окна, когда вхожу, и тут же на меня начинают шипеть разные старушки. Боятся заболеть. – Элла скривила губы в презрительную усмешку. – А от инфаркта они умереть не боятся.

– Вот видишь. – Оливия строго посмотрела на мужа. – А был бы шарабан, Егор возил бы на нём девушку.

– У меня прав нет, – подмигнул отцу Егор.

– А на него права не нужны.

– Как это?..

Чаепитие, организованное с целью знакомства Эллы с родителями, растянулось на три часа. Они ещё о чём-то спорили, потом дружно смеялись, потом снова спорили, говорили об обыденном и возвышенном: о кризисе, который вот-вот разразится во всём мире, о женщинах, которых любил Соломон, о погибшей орхидее по имени Матильда, об утрированных гримом эмоциях персонажей театра Кабуки.

Элла старалась поддерживать тему; она мало что понимала в кризисе, зато кое-что знала о Соломоне. Не боясь показаться глупой, призналась, что все её познания в цветоводстве ограничены геранью, растущей у неё на подоконнике, которая, как оказалось, совсем и не герань, а пеларгония. Зато про японское театральное искусство высказалась хоть и сдержанно, но со знанием дела: «В Кабуки – и маски, и музыка, и ритм, и костюмы, всё работает на создание атмосферы, вводящей зрителя в лёгкий транс».

Элла понимала, что самое первое впечатление задаёт тон на всю жизнь, и потому очень старалась понравиться родителям Егора. И, кажется, это ей удалось.

Уже стоя в прихожей, мать протянула Элле на прощание пакетик с конфетами.

– Егор сказал, что у вас есть младшая сестра, это для неё.

Элла заулыбалась.

– Она не такая уж и маленькая. Всего на два года младше меня.

– Всё равно. – Оливия передала пакет Егору.

– Такая же красивая, как её сестра? – отвесил на прощание комплимент Христофор Игнатьевич.

– Она похожа на папу, а я на маму, – уклонилась от прямого ответа Элла и, спохватившись, добавила: – Но умна не по годам. И серьёзная.

– Вы тоже неглупая девушка. Редкое сочетание красоты и ума. – Христофор Игнатьевич взял руку Эллы в свою и, галантно склонившись, прильнул к ней губами.

– Какие у вас замечательные бусы! – Оливия ревниво крутила пальчиками золотой кулон в форме буквы «О» с крохотным бриллиантом в середине.

– Это натуральный жемчуг, подарок отца.

– У… – буркнула Оливия.

– А кем работает ваш отец? – поинтересовался Христофор Игнатьевич, отпуская руку Эллы.

– Папа работает на севере. Он оператор добычи. Раз в году приезжает в отпуск. Всегда с подарками.

– У папы хороший вкус. – Ленточное плетение цепочки задевало крохотную, размером со спичечную головку, родинку на шее Оливии, вызывая раздражение и покраснение кожи. Она поморщилась и отпустила кулон.

Элла сняла с шеи бусы и протянула Оливии.

– Возьмите.

– Что ты? – смутилась Оливия. – Я не для этого…

– Возьмите, они вам больше к лицу.

Оливия взяла бусы и накинула на шею. На лице выступила улыбка удовольствия.

– Спасибо, дорогая. Я, правда, очень люблю жемчуг.

– Жемчуг приносит счастье, богатство и радость. Пусть он станет вашим талисманом.

– Спасибо.

– Ну что ж, прощайте, юная леди. Приятно было с вами познакомиться.

Отношения – тонкая льняная нить, привязанная к связке хрустальных бубенцов, стерегущих малейшее её натяжение. Достаточно только произнести не то слово и…

– Прощайте, Христофор… – она забыла отчество, она так волновалась, когда Егор представлял ей родителей, что в голове остался лишь сумбур каких-то слов. – Колумбиевич, – вырвалось непроизвольно.

Увидев вытянувшееся лицо Оливии, Элла поняла, что всё испортила. Она так старалась весь вечер, и всё пошло прахом. Элла зажмурилась.

– Ха! – грохнуло и покатилось громовыми раскатами: – Ха-ха-ха.

– Ха-ха-ха, – полилось бархатное журчание.

– Ха-ха-ха…

Элла открыла глаза.

Смех – единственная из причуд удивительного мира, дарящая ощущение полного безоговорочного счастья. Пусть и мимолётного.

### Глава 7

Живот. Она испугалась, когда впервые увидела его после родов. Точнее, после операции. Живот её теперь выглядел как огромная грушевидная складка с безобразными рубцами-растяжками. По центру тянулся красный шов. От этого уродства у неё закружилась голова, она прислонилась к стене и схватилась рукой за раковину.

В палате их было трое. Многодетная мамаша, Недотёпова Юлия, после шести неудачных попыток родить мальчика, наконец осчастливленная почти нежизнеспособным представителем мужской братии – это раз. Трижды разведенная и уже дважды рожавшая юная особа – это два. И Люба – свежеиспеченная мамаша, за одну ночь, превратившаяся из круглого шарика в плоскую дощечку.

Больничные вечера свободны от процедур, самое время для откровений, жалоб на судьбу и перемывания косточек своим половинкам.

Многодетная мамаша, побиваемая мужем-алкоголиком, всё время обреченно вздыхала и утирала слезу, жалуясь на свою судьбу.

– Почему не уходишь? – удивлялась Люба.

– Куда я с шестью девками-то? – вполне, на её взгляд, резонно отвечала Юлия Петровна Недотёпова – женщина довольно крупных габаритов. При желании такая легко могла отправить своего худосочного супруга в глубокий нокаут.

– Зачем тогда столько рожала?

– Очень мальчика хотелось.

Люба, пожимая плечами, переглядывалась с другой соседкой, Скороспелкиной Ольгой, с которой они были ровесницами. В свои 24 года Скороспелкина уже успела трижды сходить замуж и родить двоих детей. Последний муж был младше Ольги на пять лет. Каждый вечер он робко топтался под окнами родильного отделения.

– А ты по какой причине разводилась? – поинтересовалась Люба.

В ответ Ольга стала подробно и даже, как показалось Любе, с упоением перечислять недостатки своих экс-мужей, а заодно и того, что торчал под окнами.

Люба удивлённо её слушала, складывая в уме количество недостатков троих Ольгиных мужей. Выходило, что сумма недостатков троих мужей равнялась сумме недостатков одного её мужа. Хотелось тоже на что-нибудь пожаловаться.

– А у меня живот мешком висит, ужас какой, как теперь перед мужем раздеваться?

– Втянется, – заверила много рожавшая Недотёпова. – Я в первый раз тоже напугалась, а потом ничего – привыкла.

Со временем живот действительно втянулся, но не до конца, небольшая складка, разделённая швом, всё-таки ещё висела, хотя прошёл год.

Люба достала из шкафа синее в индийских огурцах платье. Приятная телу высококачественная синтетика отлично облегала фигуру, выделяя каждую складку, каждую мышцу. Чтобы скрыть выпирающий внизу живот, Люба надела утягивающее бельё. Получилось хорошо. Почти незаметно. Если роды кого и красят, то это не её случай. Хотя есть и положительные моменты – маленькая грудь после родов увеличилась до размера «65С». При её росте в 169 см выглядит потрясающе. Она нравится мужчинам, а главное – Николаю. И хотя он говорит, что ему нравится её мягкая, беззащитная улыбка, но она знает, что он лукавит. Только внешне она выглядит беззащитной и мягкой, но внутри чувствуется жёсткая, безжалостная сила, которая не остановится ни перед чем. Мужчин это почему-то завораживает.

Но что ей мужчины, для неё есть только один – Николай, нет, теперь два, теперь ещё Никитка. Круглолицый черноглазый малыш, которого она обожает больше всех на свете. Трясётся над ним и балует, как говорит Николай. Его беспокоит, что Никитка вырастит маменькиным сынком.

Вчера они снова спорили, Николай утверждал, что мальчики должны расти в спартанских условиях, что нужны строгость и твёрдость, а у них получается маятниковое воспитание, когда отец требует и ограничивает, а мать защищает и позволяет. Спорили часто, доходило и до ссор. Николай утверждал, что волнуется за будущее сына, ведь когда-нибудь он останется один на один с этим сложным и опасным миром. Но Люба заглядывать в будущее не любит: мальчику только год исполняется, так зачем думать о том, что будет, когда их не станет.

В последнем споре, прямо накануне дня рождения Никитки, она разошлась не на шутку, в конце стала говорить про смерть, да так, что это его напугало. Он закрыл ей рот рукой, и потом последовало бурное примирение, после которого ей уже не хотелось вылезать из постели, хотя она собиралась ещё испечь торт.

Пришлось встать пораньше и, выпив чашку кофе, приниматься за кулинарию.

Торт получился на славу. Огромный, красивый, украшенный кремовой цифрой «1», в которую она воткнула свечку. Они задуют её все вместе. Она, Коля и Никитка, а потом разрежут и раздадут гостям – бабушкам и дедушкам Никитки.

Они решили, что не будут устраивать застолий с выпивкой и закуской, достаточно будет – шампанского и торта. Всё-таки день рождения у ребёнка, а он ещё маленький, ему шумная компания ни к чему, напугает только. Родители и Колины, и её с таким решением согласились, пришли с подарками, сели в зале за небольшим столом, тихо-мирно беседуя под беззвучное мелькание телевизора. Тихий семейный праздник, годовщина маленького человека.