Любовь. Разум. Месть
АлМа Max

© АлМа Max, 2025

ISBN 978-5-0067-9602-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1: «Беззвучный зов»

На город опускался сумрачный закат, окрашивая стекла окон в медовые и лиловые тона, такие же сладкие и болезненные, как старые раны. А воздух наполнился прохладой и запахом далекого дождя, пахнущим одиночеством. И это одиночество было таким знакомым, почти уютным. Таким же, как в детстве, когда ты смотришь в окно на пустынные улицы и чувствуешь себя единственным человеком на всей планете. Сердце сжалось от щемящего чувства тоски по чему-то безвозвратно утерянному. Казалось, еще мгновение – и из прошлого донесется чей-то знакомый смех, но в ответ был лишь тихий шелест листьев.

Он резко дернулся вперед, словно пытаясь догнать ускользающее эхо, но нога неуклюже зацепилась за бордюр. Тело инстинктивно выбросило руки вперед, чтобы смягчить падение. И вот он уже сидел на холодном мокром асфальте, смотря на свои сбитые в кровь ладони, и тихо смеялся. Смеялся над своим глупым, бесполезным порывом. Где-то в далике просигналила машина, зазвонил чей-то телефон, послышались обрывки чужого разговора. Мир жил своей обычной жизнью, абсолютно не замечая того, как в тишине между этими звуками рухнула целая вселенная одного-единственного человека. В горле встал плотный, горячий ком. Дышать стало нечем. Он обхватил себя руками, пытаясь сдержать нарастающую дрожь, но это не помогало. Холод, исходивший изнутри, был сильнее любого ветра. Это было физическое ощущение пустоты – словно кто-то вырвал у него самое важное, оставив лишь ледяную пустоту под ребрами. Шелест был безжалостно честным. Он не обещал возвращений и не давал ложных утешений. Он был просто звуком – легким, проходящим, абсолютно равнодушным к человеческому горю. И в этой равнодушной естественности заключалась вся беспощадная правда: прошлое умерло. Он медленно выдохнул, и вместе с воздухом из него будто вышло последнее напряжение. Плечи опали, сдаваясь под тяжестью не груза, а пустоты. Ладонь легла на шершавый, холодный камень парапета, и он почувствовал всю текстуру этого камня, каждую крошечную частичку – будто впервые за долгое время его чувства прикоснулись к реальному, а не к миражу памяти.

Где-то впереди, в спускающихся сумерках, замигал фонарь. Робкий, но настойчивый свет. Он сделал шаг. Потом еще один. Не к чему-то, а просто вперед, потому что стоять на месте, вслушиваясь в тишину после несостоявшегося смеха, было невыносимо. А ветер, все тот же, принес запах дождя, теперь уже близкого, и шелестел листьями о том, что ничто не вечно. И что нужно идти, даже если не знаешь куда. Просто идти, чувствуя под ногами твердь настоящего, а не зыбкую почву прошлого.

Глава 2: «Несделанный шаг»

А он все стоял там, на промокшем тротуаре, под тяжестью того же самого заката. Я видела, как его плечи сникли, как ладонь вжалась в шершавый камень парапета, будто он искал в его холодной твердости хоть какую-то опору. И мне стало физически больно. Больно от того, что я стала причиной этой пустоты под его ребрами. Я хотела крикнуть. Сказать, что тот смех, что он почти слышал, – он не призрак. Что он живет здесь, у меня в груди, сдавленный комом такого же горя. Что я помню каждый его оттенок. Что одиночество этого вечера пахнет точно так же и в моей комнате, где я зажигаю одинокую свечу и смотрю на отражение дождя на стекле. Я сделала шаг из тени подъезда. Мой зонт, черный и непрактичный, остался висеть на перилах. Пусть капли дождя теперь будут настоящими, а не далеким запахом. Пусть он обернется.

Еще один шаг. Асфальт ледяной под тонкой подошвой туфель. Сердце колотилось, выстукивая простую и страшную правду: я тоже не смогла уйти. Замерла в своем укрытии, прикованная к его фигуре, к его тоске, которая была зеркальным отражением моей. И вот он пошел. Не оборачиваясь. Просто вперед, унося с собой наш общий слом.

«Подожди, – прошептали мои губы беззвучно. – Просто обернись».

Но он не оборачивался. А я не звала его громче. Мы были мастерами этого молчаливого противостояния, где проигрывали оба. И тогда я просто пошла за ним. Не догоняя, не пытаясь вернуть. Просто шла по его следам на мокром асфальте, на расстоянии, которое могло бы вместить целую жизнь. Или одно прощение. Может быть, он почувствует мое присутствие спиной. Может быть, очередной порыв ветра донесет мой парфюм, знакомый до дрожи. А может быть, он так и не обернется. И мы будем идти вот так всю оставшуюся ночь – он от своего призрака, а я от своего. Два одиноких острова в одном бесконечном дожде. Но пока я шла, это щемящее чувство тоски по безвозвратно утерянному начало понемногу отступать. Потому что ничто не было утеряно окончательно. Оно было здесь, в нескольких шагах, такое же хрупкое и живое, как огонек свечи в моем окне, который он, будь он повнимательнее, мог бы разглядеть в темноте.

…Он так и не обернулся. Его фигура растворялась в серой пелене дождя, становясь призраком, тенью, еще одним воспоминанием, которое будет приходить по ночам. А я все стояла, и вода стекала с моих волос за воротник пальто, но я уже не чувствовала холода. Внутри было гораздо холоднее. Через мгновение, а может, через час, я повернулась и побрела обратно. Не к его дому, а к себе. В пустую квартиру, где пахло пылью и одиночеством, которое теперь имело вкус его прощённого плеча и запах мокрого асфальта.

Я зажгла все лампы, как всегда делала, когда становилось слишком тихо, но на этот раз свет не помогал. Он лишь подчеркивал пустоту каждого угла. Я подошла к окну – тому самому, из которого он, быть может, когда-то видел огонек моей свечи. Теперь там была только тьма и бесконечные струи дождя, стиравшие его следы. На столе лежала его книга, забытая им неделю назад. Я провела пальцами по корешку, но не открыла. Вместо этого взяла телефон. Набрала его номер. И удалила. Потом набрала снова. И снова удалила. Слова, которые я не крикнула ему вдогонку, теперь давили на грудь тяжелым, невысказанным камнем. Они были о том, что я тоже скучаю. Что этот смех, что он слышал, – он мой тоже. Что я ненавижу эти гордые, упрямые silences, что мы сами выстроили между собой эту стену и теперь по разные стороны лбом упираемся в холодный бетон. Но я ничего не отправила. Вместо этого я написала одно-единственное слово. Не ему. Себе. В заметки на телефоне, которые он никогда не увидит.

«Завтра, – напечатала я. – Завтра я позвоню первой».

И зажгла свечу, я осталась в темноте, прислушиваясь к тому, как дождь за окном стирает один день и, быть может, готовит почву для чего-то нового. Или просто моет улицы, смывая остатки нашего общего прошлого, чтобы утром все было чистым и без следов.

Глава 3: «Завтра будет новый день»

…Он дошел до своего дома, но так и не зашел внутрь. Рука сама потянулась к карману за сигаретой, но он передумал. Вместо этого он прислонился лбом к холодному стеклу витрины пустующего магазина, пытаясь остудить вихрь мыслей. Эта встреча была случайностью. Глупой, жестокой, ненужной случайностью. Он видел ее. Краем глаза, в темноте подъезда, мелькнул знакомый силуэт, который он бы узнал из миллиона. И тот самый запах – тот самый, что остался на его подушке и на страницах забытой у нее книги. Он почувствовал себя идиотом. Идиотом, который стоял посреди улицы, жался к парапету и разыгрывал из себя трагического героя, пока она наблюдала за этим цирком из своего укрытия. Жалость к себе сменилась жгучим стыдом. За что? За то, что не обернулся? За то, что не крикнул? За то, что позволил этой тихой ненависти прорасти между ними и отравить всё?

Он сжал кулаки. В ушах снова стоял тот самый тихий шелест листьев, но теперь ему почудилось, что в нем был не упрек, а вопрос. Вызов.

«Завтра, – внезапно и ясно подсказал ему какой-то внутренний голос. – Она позвонят завтра».

Откуда эта уверенность? Он не знал. Может, это было просто отчаяние. Может, желание. Но он поверил в это. Поверил так сильно, что выпрямился и резко развернулся, словно мог увидеть ее сейчас, через несколько кварталов, в ее освещенном окне. Он не пойдет домой. Он купит самую большую и нелепую коробку ее любимых конфет, которые всегда казались ему приторными. Он достанет с антресоли тот дурацкий свитер, который она ему связала, и который он ни разу не надел. Он будет ждать.

Не завтра. Сейчас.

Он уже бежал обратно по своим же следам, по мокрому асфальту, который стирал дождь. Он не знал, что скажет. Он знал только, что промокнет до нитки, что выглядит как сумасшедший, и что не сможет еще одну ночь дышать этой ядовитой пустотой. Он бежал к ее дому. Навстречу дождю. Навстречу своему стыду. Навстречу призраку знакомого смеха, который наконец-то должен был обрести голос… Он бежал, не чувствуя под собой ног. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с потом, и он был благодарен ему за эту маску, за возможность списать на воду все – и учащенное дыхание, и предательскую влагу на глазах.

Ее подъезд был пуст и молчалив. Только тусклая лампа где-то сверху отбрасывала желтоватый свет на мраморные ступени, по которым он поднимался тысячи раз. Теперь они казались ему горной тропой. Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом: «Идиот. Идиот. Идиот». Он замер перед ее дверью. Рука сама потянулась к звонку, но застыла в сантиметре от кнопки. Что он скажет? «Я бежал сюда под дождем, как сумасшедший, потому что мне показалось, что ты завтра позвонишь»? Звучало как бред. Вместо этого он пошарил в кармане мокрых джинсов. Нашел то, что искал. Ключ. Тот самый, что она дала ему когда-то со словами «на всякий случай» и который он так и не вернул, словно предчувствуя, что этот «случай» однажды наступит. Он вставил ключ в замочную скважину. Рука дрожала. Скрип поворачивающегося механизма прозвучал в тишине подъезда как выстрел. Дверь тихо подалась внутрь.

В прихожей горел свет. И она стояла посредине, в растерянности сжимая в руках мобильный телефон, будто только что собиралась кому-то позвонить. На ней был тот самый старый потертый халат, который он всегда воровал. Волосы были влажными от дождя. Они смотрели друг на друга несколько секунд, разделенные порогом и грузом всего невысказанного. Он видел, как расширились ее зрачки от неожиданности, как дрогнули губы.

– Я… – его голос сорвался на хриплый шепот. Он кашлянул, сглотнул ком в горле. – Я принес тебе книгу. – Это была первая глупость, которая пришла в голову. Он протянул ей смятый, мокрый от дождя том, который все это время сжимал в руке, как талисман. Она не взяла книгу. Она смотрела на него. Сначала с испугом, потом с недоумением, и, наконец, в ее взгляде проступила та самая знакомая ему до боли нежность, смешанная с усталостью.

– Ты промок, – тихо сказала она. Ее голос прозвучал хрипло, будто она тоже давно не пользовалась им. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Идиот, – прошептала она, но в этом слове не было ни капли злобы. Была только бесконечная усталость от их общей глупости и что-то еще. Что-то теплое. Что-то, что заставило его сердце, замершее в ожидании, снова забиться. Она отступила на шаг, молча приглашая его войти. И он переступил порог.

Глава 4: " Порог»

Сердце выпрыгнуло из груди и замерло где-то в горле, колотясь глухими, паническими ударами. Скрип ключа в замке – тот самый, уникальный, который не спутать ни с каким другим. Он. Вломился в мою тишину, в мое отчаянное решение позвонить завтра, растоптал все мои планы своим внезапным, грубым, мокрым присутствием. Он стоял на пороге, весь стекая водой на чистый пол, и смотрел на меня взглядом затравленного зверя. И держал в руке ту самую книгу. Абсурдный, нелепый, промокший до нитки предлог. И в его глазах читалась та же паника, что и в моей. И это странным образом успокоило.

«Ты промок», – прозвучал мой собственный голос, хриплый и чужой. Голос, который не использовала для чего-то важного целую вечность. Он кивнул. И в этом простом движении сломленного, уставшего человека было столько правды, что все мои обиды и вся моя гордость вдруг показались бутафорскими, картонными декорациями. Мы оба были несчастны. Мы оба стояли по разные стороны стены и молчали. И только он нашел в себе дурость или смелость – я еще не поняла – эту стену сломать.

«Идиот», – выдохнула я. И это было самое нежное слово, что я говорила ему за последний год. В нем было прощение. Ему. И себе. За всю нашу глупость. И я отступила. Приглашая. Сдавая все свои оборонительные рубежи без единого выстрела. Потому что иначе – нельзя. Потому что иначе мы так и будем ходить кругами по мокрому асфальту, слушая шелест чужих листьев. Он переступил порог. Капля воды упала с его волос на пол, и этот тихий звук прозвучал громче любого слова. Дверь закрылась. Мы остались одни в свете прихожей, в четырех стенах, где витали призраки нашего общего прошлого.

– Я не смог уйти, – прохрипел он, не смотря мне в глаза. – Я дошел до угла и… не смог. Я кивнула, сжимая и разжимая пальцы. Я знала. Я ведь тоже не смогла.

– Сними мокрое, – сказала я вместо ответа, поворачиваясь и идя на кухню, чтобы сделать хоть что-то нормальное, обыденное. Чтобы не расплакаться тут же, не броситься к нему и не начать бить его кулаками по груди за все эти дни тишины. – Я поставлю чайник.

Это был не просто чай. Это было белое знамя. Перемирие. Предложение начать все с этой простой, бытовой точки – с горячего чая в холодный вечер. И я затаив дыхание ждала, примет ли он эти условия. Или мы снова начнем ломать друг друга.

…Тишину нарушил лишь мерный гул закипающего чайника. Он стоял посреди гостиной, оставляя на полу мокрые следы, и смотрел на меня так, словно боялся, что я вот-вот растворюсь в воздухе. А я, не в силах выдержать этот взгляд, хлопотала у раковины, доставая чашки, делая вид, что в этом внезапном визите после месяцев молчания нет ничего особенного.

– Вот, – я протянула ему большое банное полотенце. – Вытрись. Простудишься.

Он взял его машинально, пальцы едва коснулись моих, но даже это мимолетное прикосновение заставило меня вздрогнуть. Он скинул мокрую куртку, и под ней оказался тот самый дурацкий свитер. Тот, что я связала ему на день рождения, который он тогда снял через пять минут и больше не надевал. Я отвлеклась на чай, заваривая его слишком крепким, как он любил. Когда я обернулась, он сидел на краю дивана, насухо вытертый, с влажными волосами, и молча смотрел на свои руки.

– Я не знал, как позвонить, – вдруг сказал он, не поднимая глаз. – Каждый раз я набирал номер и сбрасывал. Боялся, что ты повесишь трубку. Или того хуже – ответишь таким ледяным тоном, что я умру на месте. Я поставила чашку перед ним на стол. Пар поднимался от нее ровной струйкой.

– А я боялась, что ты не возьмешь трубку, – тихо призналась я. – Или скажешь «алло» таким безразличным голосом, как в тот последний раз. Мы снова замолчали. Гул чайника стих, и в комнате воцарилась та самая звенящая тишина, которую мы когда-то заполняли смехом и разговорами ни о чем.

– Этот свитер… – я не удержалась.

– Он греет, – он наконец поднял на меня глаза, и в них было что-то беззащитное, детское. – Оказалось, очень греет.

Я села напротив, обхватив ладонями горячую чашку. Мы пили чай. Горячий, горьковатый. Он обжигал губы, но это было приятно. Это было чувство. Настоящее, а не призрачное.

– Знаешь, что самое дурацкое? – сказал он, ставя пустую чашку. – Я бежал сюда, придумывая громкие речи, оправдания, объяснения. А сейчас все они кажутся ненужными. Просто… просто я скучал. Каждый день. До тошноты.

Я смотрела на него, на знакомую линию губ, на ту прядь волос, что всегда падала ему на лоб. И стена, что росла между нами все эти месяцы, вдруг дала трещину. Не громкую и драматичную, а тихую, почти невесомую.

– Я тоже, – выдохнула я. И эти два слова прозвучали громче любого признания.

Он медленно, будто давая мне время отстраниться, протянул руку через стол. Его пальцы коснулись моих. Сначала осторожно, потом увереннее. Его ладонь была теплой. Теплее чая. Теплее всех одеял на свете. Снаружи все так же шел дождь. Но теперь он не стирал следы. Он омывал город, готовя его к новому утру. К новому разговору. К новому взгляду.

Мы сидели так, не говоря ни слова, просто держась за руки через стол, как два корабля, нашедшие наконец друг друга в самом сердце шторма. И этого было достаточно. Пока что достаточно.

Глава 5: " Язык прикосновения»

Ее пальцы были холодными. Холодными и такими хрупкими в моей руке. Я боялся сжать их сильнее – казалось, косточки хрустнут, и она снова отстранится, уйдет в себя, в ту броню, которую я же и заставил ее надеть. Я сидел и не мог оторвать от нее взгляд. Каждая черточка ее лица была прошита в моей памяти огненной иглой, но сейчас она казалась другой. Более уставшей. Более настоящей. Без того защитного слоя иронии и сарказма, которым она всегда отгораживалась от мира. И от меня. Тишина в комнате была не неловкой. Она была… исцеляющей. Как будто мы оба наконец выдохнули после долгой задержки дыхания под водой. Мы просто пили чай. И она не отнимала свою руку.

Я видел, как она смотрела на свитер. На этот дурацкий, нелепый свитер цвета увядшей травы, который она мне связала, а я тогда сдуру поморщился и сказал что-то про «не мой стиль». Я носил его тайком все эти месяцы. Спал в нем. Он пах ею. И он правда грел. Не тело, а что-то глубже.

«Я скучал. Каждый день. До тошноты».

Слова сорвались сами, без моего разрешения. Грубые, неуклюжие, как и все, что я делал по отношению к ней. Но это была правда. Самая чистая и единственная правда, что у меня осталась.

И она сказала: «Я тоже»

Все. Больше ничего не было нужно. Никаких оправданий, никаких долгих объяснений. Эти два слова разорвали последние путы у меня внутри. Я почувствовал, как что-то каменное и тяжелое, что годами сидело у меня в груди, рассыпалось в прах. Я не помню, кто двинулся первым. Кажется, это было одновременно. Она потянулась ко мне, а я – к ней. Чашки остались на столе, остывая. Мы не целовались. Нет. Мы просто обнялись. Так крепко, как будто пытались впитать друг в друга через кожу все потерянные дни, всю боль, всю тупость и гордость, что нас развели по разные стороны баррикад. Я прижался лицом к ее шее, в то место под челюстью, где пульсировал ее ритм жизни. Она вся дрожала. Или это дрожал я.

– Прости, – прошептал я в ее влажные от дождя волосы. – Прости меня, дурака.

Она не ответила. Просто обняла еще сильнее, вцепившись пальцами в мой дурацкий свитер, как в спасательный круг. Ее дыхание было горячим у меня на шее. И мы сидели так, качаясь в такт нашему общему дыханию, пока за окном дождь не начал стихать, превращаясь из ливня в тихий, убаюкивающий шепот. Мир за стенами этой комнаты перестал существовать. Остались только ее руки вокруг меня. И понимание, что это – единственное место, где я по-настоящему дома. Я знал, что завтра нам предстоит все обсудить. Выговорить все обиды, все претензии, попытаться все начать заново. Но не сейчас. Сейчас нужно было просто молчать. И держаться. И слушать, как ее сердце бьется в унисон с моим.

Глава 6: " Общее дыхание»

Они сидели на полу, прислонившись спиной к дивану, уже не помня, как оказались там. Пустые чашки стояли рядом, забытые. Ее голова лежала на его плече, а его пальцы медленно, почти невесомо перебирали пряди ее влажных волос. Дождь за окном окончательно стих, оставив после себя лишь тихие, размеренные капли, падающие с карниза. Тишина между ними была уже не гнетущей, а мирной, наполненной целой симфонией неуловимых звуков: их синхронного дыхания, биения сердец, успокаивающихся после бури, тихого скрипа его свитера при каждом движении. Он первым нарушил молчание, но на этот раз его голос был тихим и спокойным, без прежней хрипоты и отчаяния.

– Я купил тебе те конфеты, – сказал он, глядя в потолок. – С миндальной начинкой. Они лежат в кармане куртки. Наверное, теперь вся растеклась.

Она тихо рассмеялась, и ее смех отозвался вибрацией в его плече.

– Дурак, – прошептала она беззлобно. – Зачем?

– Не знаю. Показалось, что это важно. Что если я приду с ними, то… все будет как раньше.

Она подняла голову и посмотрела на него. В ее глазах не было ни упрека, ни былой боли. Только усталая нежность и понимание.

– Как раньше не будет, – тихо сказала она. – Не должно быть.

Он встретился с ней взглядом, и в его глазах мелькнул испуг. Но она тут же положила ладонь ему на щеку.

– Будет по-другому, – поправила она себя. – Если… если мы захотим.

Он накрыл ее руку своей, прижимая ее теплоту к своей коже.

– Я хочу, – выдохнул он. Больше он не мог произнести ничего. Эти два слова вмещали в себя все обеты, все извинения и все надежды, на которые он был способен. Она кивнула, и ее глаза блеснули на влажных от слез. Она не плакала от горя. Это были слезы облегчения, смывающие последние осколки той стены.

Они снова замолкли, но на этот раз уже не потому, что нечего было сказать, а потому, что все главное уже было сказано – руками, взглядами, тишиной. За окном ночь окончательно вступила в свои права, но в комнате, освещенной лишь мягким светом торшера, было тепло и безопасно. Он знал, что утром им предстоит трудный разговор. Будет больно, будут всплывать старые обиды и недоверие. Но сейчас, в этой тихой комнате, под мерный стук ночных капель, он верил, что они справятся. Потому что самое страшное – сделать первый шаг – уже позади. Осталось только не отпускать ее руку.

Глава 7:" Собрать осколки»

Его дыхание выровнялось, став глубоким и мерным. Он заснул, так и не отпустив мою руку. Его голова по-прежнему лежала у меня на коленях, а пальцы вцепились в подол моего халата, словно он боялся, что я испарюсь, стоит ему закрыть глаза. Я сидела неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое чудо – его доверие, его беззащитность. В комнате пахло мокрой шерстью, дождем и им. Его знакомый, родной запах, от которого все внутри сжималось и одновременно отпускало. Мысли метались, сталкиваясь друг с другом. «Что теперь будет?», «А если он опять…», «Слишком больно…», «Но без него еще больнее…». Я осторожно освободила руку и провела пальцами по его виску, сметая выцветшую прядь. Он вздохнул во сне и прижался щекой к моему колену. В этом жесте было столько детского доверия, что все мои страхи на мгновение отступили. Медленно, чтобы не разбудить, я наклонилась и коснулась губами его лба. Кожи, которая пахла дождем и нашим общим мылом.

– Дурак, – прошептала я снова, но теперь в этом слове был весь накопившийся за месяцы разлуки страх, тоска и та безумная, неистребимая нежность, которую никакими силами нельзя было выжечь из сердца. Потом я осторожно выбралась из-под него, подложив под его голову подушку. Он хмуро пробормотал что-то во сне, но не проснулся. Я собрала с пола его мокрые вещи, развесила их сушиться. Нашла в кармане куртки ту самую коробку конфет. Целлофан был липким, шоколад расплылся причудливыми разводами. Я отломила маленький кусочек и положила на язык. Сладко. Приторно. Совершенно прекрасно.

Я стояла у окна и смотрела на просыпающийся город, на мокрые крыши, окрашенные в розовый цвет утренней зари, и медленно ела его дурацкие, расплывшиеся конфеты. И плакала. Тихо, без рыданий. Просто слезы текли по лицу и падали на подоконник, оставляя темные круглые пятна. Это были не слезы боли. Это были слезы странного, щемящего облегчения. Как будто я наконец-то смогла выдохнуть после долгого-долгого удушья. Потом я умылась, поставила кофе вариться. Звук кофемолки и аромат свежемолотых зерен наполнили квартиру новым, дневным смыслом.

Я не знала, что будет, когда он проснется. Не знала, сможем ли мы все починить. Но я знала одно: я готова попробовать. Не начинать с чистого листа – это невозможно. А аккуратно собрать осколки нашей истории и склеить их во что-то новое. Со швами, с трещинками, с памятью о том, что оно когда-то было разбито. Кофе закипел. Я налила две чашки. Одну – с двумя ложками сахара, как он любит. И тихо подошла к дивану, чтобы разбудить его. Чтобы начать этот новый, непредсказуемый, страшный и такой желанный день. Он проснулся от запаха кофе. Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь ватное одеяло глубокого, исцеляющего сна. Первое, что он осознал – это непривычная тяжесть и покой в теле. Второе – что он не у себя дома. И третье – тихий шелест и мягкие шаги на кухне.

Он приподнялся на локте, и одеяло сползло с его плеч. На полу, аккуратно развешанные на спинке стула, сушились его вещи. Рядом на табурете стояла чашка с дымящимся кофе и лежала та самая, немного помятая коробка конфет. Рядом с ней на салфетке лежало несколько конфет, аккуратно отделенных от растаявшей массы. Он услышал ее шаги и замер, внезапно снова почувствовав себя неуклюжим подростком. Вошел ли он вчера в ее жизнь снова или вломился, сметая все на своем пути? Она появилась в дверном проеме, опираясь о косяк. В ее руках была вторая чашка. В ее взгляде не было былой брони – только усталая открытость и вопрос.

– Я не знаю, как теперь правильно, – тихо сказала она, отвечая на его немой вопрос. – Правильно ли предлагать тебе завтрак? Или правильно – сказать, что тебе пора идти, и нам нужно все обдумать?

Он откинул одеяло и встал. Пол был теплым под босыми ногами. Он сделал два шага и остановился перед ней, не решаясь приблизиться.

– Давай начнем с кофе, – предложил он так же тихо. – А там посмотрим.

Уголки ее губ дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке. Она кивнула и протянула ему чашку. Их пальцы снова соприкоснулись, и на этот раз это не было ни случайностью, ни взрывом. Это было просто прикосновение. Обещание возможности.

– Я достала яйца, – сказала она, отворачиваясь к плите, и в ее голосе прозвучала обыденная, бытовая нота, такая хрупкая и драгоценная. – Если ты еще не разучился есть глазунью.

– Не разучился, – ответил он, и его голос наконец обрел твердость. Он сел за стол, смотрел, как она ловко разбивает яйца на сковороду, и думал, что самое сложное – не в том, чтобы прийти. Самое сложное – остаться. И не испортить все снова за один утро.

Солнечный луч, пробившийся сквозь облака, упал на стол между ними, осветив коробку с конфетами и две полные чашки. Они еще не нашли новых слов. Они еще боялись смотреть друг на друга слишком долго. Но тишина на кухне была уже не раненой, а рабочей – наполненной простыми звуками завтрака и общим, осторожным молчаливым согласием попробовать.

Глава 8: «Испытание бытом»

Она стояла у плиты, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавеску, делал ее волосы жидким золотом. Я сидел за кухонным столом и молча наблюдал за ней. За точными, выверенными движениями ее рук, за легким усилием на лбу, когда она переворачивала яичницу. Этот простой утренний ритуал казался мне величайшим чудом. Чудом, которое я чуть не разрушил своим упрямством и глухотой. Пахло кофе. Настоящим, крепким, не тем бодрящим ядом, что я варил себе последние месяцы, лишь бы не заснуть и не начать думать. А ее кофе. С едва уловимым ароматом кардамона, который она всегда добавляла. Этот запах был для меня синонимом дома. Того самого, что я сам же и покинул, захлопнув за собой дверь.

Она поставила передо мной тарелку. Идеальная глазунья, с румяными краями и нелопнувшим желтком. Рядом – ломтик черного хлеба.

– Спасибо, – сказал я. Голос все еще звучал сипло от вчерашнего.

– Пожалуйста, – она села напротив, обхватив свою чашку. Мы ели молча. Я старался не смотреть на нее слишком пристально, боясь спугнуть эту новую, хрупкую реальность, где мы снова можем делить завтрак.

Каждый кусок казался мне испытанием. Вкус был знакомым до боли, и это будило в памяти тысячи таких же утр: солнечных, дождливых, ссорных, смешных. Я ловил ее взгляд и видел в нем то же самое – память о всех этих «раньше», которая висела между нами тяжелым, невысказанным грузом.

– Прости, – снова вырвалось у меня, само собой. Не как вчерашнее отчаянное признание, а как тихое, бытовое осознание. – За все. За последний раз. За то, что не слышал тебя. Она отложила вилку, не поднимая глаз.

– Я тоже не слушала, – тихо сказала она. – Я только кричала. А потом… просто замолчала. Она посмотрела на меня, и в ее глазах не было упрека. Только усталое понимание.

– Мы оба были идиотами.

Я протянул руку через стол. Не для того, чтобы взять ее руку, а просто, положив ладонь вверх, предлагая. Приглашая. Она посмотрела на мою руку, потом на меня. И через мгновение ее пальцы, теплые и легкие, коснулись моей ладони. Мы так и сидели, допивая остывший кофе, не говоря ни слова. Ее палец медленно водил по моей ладони, рисуя невидимые узоры. И в этом простом прикосновении было больше доверия и прощения, чем в любых словах. Страх никуда не делся. Он сидел во мне холодным комом, напоминая, что все может рухнуть в один миг. Что одного неверного слова будет достаточно. Но поверх этого страха появилось что-то новое. Осторожная, как первый росток, надежда. И решимость. Решимость на этот раз сделать все иначе. Не идеально. Но честно.

– Может, сходим куда-нибудь? – неожиданно для себя предложил я. – Просто пройдемся. Без планов.

Она удивленно подняла на меня глаза, и в них мелькнула тень прежней, легкой насмешки.

– Ты? Без плана?

Я хмыкнул.

– Начинаю новую жизнь. С спонтанности.

Ее губы тронула улыбка. Настоящая, чуть заметная.

– Ладно, – согласилась она. – Только давай сначала помоем посуду. А то я не могу смотреть на этот беспорядок.

И это был, наверное, самый счастливый момент за последние полгода. Мы договорились помыть посуду. Потом пойти гулять. Просто и ясно. Без драм. Без сломанных дверей и ночных побегов под дождем.

Обычное утро. Обычная жизнь. Которую мне предстояло заслужить заново.

Глава 9: “ Сахарная глазурь»

Они вышли на улицу, и свежий воздух ударил в лицо, пахнущий мокрым асфальтом и первой зеленью. Между ними сохранялась дистанция в полшага, неловкая и зияющая, как незашитая рана. Он не решался взять ее за руку, а она, кажется, не была готова ее принять. Они шли молча, погруженные в гул утреннего города. Их шаги отстукивали по тротуару неровный ритм – то синхронный, то сбивающийся. Он украдкой наблюдал за ней: как она щурится от солнца, как поправляет прядь волос, унесенную ветерком. Каждый ее жест был ему знаком до боли, и в то же время он ловил себя на мысли, что разучился их читать. Что скрывается за этим легким вздохом? Усталость? Облегчение? Сожаление?

Он хотел сказать что-то. Что-то важное и правильное, что развеяло бы последние тени между ними. Но все слова казались ему плоскими, фальшивыми, уже однажды обманувшими. Вместо этого он просто указал на скамейку в сквере, уставшую и облезлую, но залитую солнцем.

– Присядем? – спросил он, и его голос прозвучал хрипло.

Она кивнула, и они уселись, оставив между собой пространство, достаточное для третьего человека. Тишина снова натянулась меж них тугой струной. И тогда он сделал единственное, что пришло ему в голову. Он достал из кармана ту самую помятую коробку конфет, бережно вынул одну, самую сохранившуюся, и молча протянул ей. Не как оправдание. Не как мольбу. А просто как факт. Как молчаливое признание: «Я помню. Я помню, что ты любишь именно эти». Она посмотрела на конфету, потом на него. В ее глазах что-то дрогнуло – тень, трепет, воспоминание. Она медленно взяла конфету, развернула ее, обертка затрещала в тишине, звуча оглушительно громко. Она отломила маленький кусочек и положила в рот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.