Юрий Пульвер
Галерные рабы

Злой рок надел рабские цепи и свёл на османской галере-каторге четырёх воинов: русского казака Сафонку Иванова; бывшего монаха храма Шаолинь, мастера боевых искусств китайца Хуа То; отуречившегося грека Искандар-бега, ставшего мусульманским полководцем; военного вождя южноафриканского племени зулусов Мбенгу.Их драматичные жизненные пути, дружба и вражда, борьба за свободу и власть описаны в этом приключенческом, историческом романе, действие которого происходит с 1586 по 1607 год.

ОТ АВТОРА

Главный герой романа, воронежец Сафонка Иванов, жил на самом деле. К сожалению, мы знаем о нем очень мало. Лишь несколько точек на карте Азии и Европы начала семнадцатого столетия обозначают его одиссею.

В 1604 году он был пленен ногайскими татарами, в Азове продан в рабство. В Стамбуле отказался принять мусульманство и был отправлен на галеры. Через несколько лет его отбил испанский флот, Сафонка попал в Испанию, откуда отправился домой. Прошел через всю Европу, охваченную Тридцатилетней войной, и 22 августа 1624 года был допрошен в Москве патриархом Филаретом. Об этом сохранилось письменное свидетельство, из него мы и знаем о первом воронежце, совершившем длительное заграничное путешествие.

Прообразом другого героя-китайца послужили мастер боевых искусств Ху Вэйчуан, живший в XVI веке, и безымянные, но в реальности существовавшие жители Поднебесной – не то послы, не то разведчики, прошедшие обучение в иезуитском колледже в Макао и отправленные в Ватикан к римскому папе.

Остальные персонажи вымышлены, но читатель легко угадает за двумя из них – Искандаром и Мбенгу – черты и особенности характера известных государственных деятелей, волею автора перенесенных (в порядке, так сказать, эксперимента) в другие исторические эпохи.

Изучая то далекое время, пришлось одолеть не одну книгу. И чем больше я читал, тем яснее понимал: хотя о жизни людей XVII века написано немало художественной литературы, практически все мы, за исключением узких специалистов, совершенно не представляем себе, как же все-таки жили на самом деле наши предки.

Большинство из нас находится в плену примитивной концепции, вульгарно трактующей исторический процесс. С развитием феодализма, мол, русский трудовой народ жил все хуже и хуже, а появление крепостного права еще усугубило его и без того тягостное положение… Проецируя эту мысль на тысячелетия назад, приходишь к выводу о «золотом веке» первобытного стада человеко-обезьян, что, конечно же, не соответствует действительности.

В первоисточниках и трудах подлинно объективных, не тенденциозно настроенных исследователей содержатся такие факты, которые ломают стереотипы, сложившиеся со школьной парты, переворачивают кверху ногами представление о былом собственной страны. На рубеже XVI–XVII веков, до Смуты, как указывали иностранцы, мясо на Руси было настолько дешевым и обильным, что продавали его «не на вес, а по глазомеру». Русский рубль служил предметом спекуляции в банках и меняльных конторах Европы! Воронежский крестьянин, поднимавший целину, имел четыре-шесть лошадей, а казак – вдвое больше!

Да, случались неурожаи, голодные годы, моры и войны, но в целом-то русский народ (да и прочие тоже) размножался и если не очень уж и богател, то вовсе не оскудевал, не столь уж нищенствовал, как описывают иные «исторические» романы.

Откуда же тогда Хлопко, Болотников, Разин, Булавин, Пугачев и их менее знаменитые предшественники и последователи?

У Ленина есть гениальная мысль, что одной из главнейших причин социальных переворотов и недовольства масс является не абсолютная степень обнищания народа (пролетарий при капитализме жил все-таки лучше раба, но бунтовал ничуть не меньше), а «ножницы», разрыв между уровнем жизни «верхов» и «низов». Вот он-то веками не менялся, а то и расширялся, поддерживая классовый антагонизм…

Если мы находимся в неведении относительно материального бытия русского общества на рубеже шестнадцатого – семнадцатого веков, то что же говорить о духовном аспекте?! Способны ли мы понять до конца, как усложняли существование, как деформировали разум средневекового человека религия, суеверия, различные поверья, обычаи и традиции, о которых его потомок лишь краем уха слыхивал… Мы осовремениваем – бессознательно или намеренно – наше прошлое, пытаемся приблизить его к себе за счет нахождения сходства, а на разительные отличия закрываем глаза.

Вот почему многие из поступков персонажей, обычаев, традиций, обрядов, которые читатель встретит в романе, наверняка покажутся ему невероятными, противоестественными и отвратительными. Но ни один из них не выдуман, все существовали в действительности у разных народов примерно в то время, когда жил Сафонка Иванов, а многие продержались до конца прошлого и даже до нынешнего века. Фантазия автора лишь сложила из сонмища разрозненных отдельных фактов, как из кусочков мозаики, целостную картину «гишпанского вояжа».

Похож ли он на тот, взаправдашний? Сказать трудно. Но… Палеонтологи по одной косточке восстанавливают подлинный облик давно исчезнувших с лица планеты животных. Почему же невозможно это в историческом повествовании? И я верю: так могло быть, а может, так и было… Хочу, чтобы ты, читатель, поверил тоже.

ДИКОЕ ПОЛЕ, 26 ИЮНЯ 1604 ГОДА  1

Аркан петлей свернулся на шее, сдавил горло. Земля вздыбилась бешеным конем, встала верстовой стеной, затмевающей свод небесный. Трава, кусты закувыркались перед глазами, колючки впились в одежду, рванули кожу. Тело, как колесо тележное, промяло упругий степной ковыль. Длилось это мгновения. Кровавая пелена затянула очи, удушье вцепились в глотку, и Сафонка ушел в царство тьмы – по ту сторону боли и других чувств.

Очнулся он от сильных шлепков по щекам. С натугой размежил веки и в сизом тумане узрел над собой чужой лик: круглый, коричневатого цвета, с приплюснутым носом, ощерившимся в торжествующей ухмылке редкозубым ртом, с черными прорезями-зенками. В ноздри хлынул дух никогда не мытого тела, смешанный с запахами конского пота, бараньих шкур, овечьего сала и какими-то другими, незнакомыми. Поганый, татарин…

Ногаец еще несколько раз плюхнул по щекам, приводя пленника в чувство. Ошеломленный, плохо соображающий Сафонка попытался схватить врага и дать чику[1] в ответ, но застонал от неожиданной резкой боли: руки были стянуты спереди сыромятным ремешком.

Пинками и угрожающими окриками татарин заставил его встать, привязал висевший на шее русского аркан к луке седла и пустил коня рысью. Чтобы не задохнуться, Сафонке пришлось бежать за ним.

Голова раскалывалась, соленый пот разъедал царапины и воспаленные глаза, пересохшая глотка с хрипом всасывала обжигающий воздух, ступни немели от ударов о землю, сердце пробивало ребра и пыталось вырваться наружу. А земля все стелилась под ногами, дробь конских копыт звучала все резче, и страшному пути не видно было конца. Сафонка начал спотыкаться, уже готов был упасть, как вдруг впереди почуялись людские голоса, лошадиное ржание, лязг металла, стоны, плач. Пахнуло дымом костра, жареным мясом, кровью, потом, навозом. Лагерь…

Его подогнали к толпе полоняников, сняли с шеи аркан, привязали к общей цепи. Сафонка в изнеможении пал на траву.

Когда тело немного отдохнуло, мозг обрел способность чувствовать и думать, парень поднял глаза на товарищей по несчастью. Те смотрели на новичка с сочувствием и болью. Сафонка застонал от бессильной ярости и стыда.

Стоял день 26 июня 7112 года от сотворения мира.[2]

Сафонка был ровесником Воронежа – вернее, той первой крепостцы, которая дала начало городу и быстро сгинула. Рождения ее он не видел. Но, несмотря на малый возраст, хорошо запомнил страшный конец.

Построенная на скорую руку стрельцами и другими служивыми людьми для защиты от татарских набегов, первая крепь была скорее сторожевым постом, нежели твердыней, способной выдержать сильный штурм или правильную осаду. Внешне она отвечала требованиям, кои в те времена предъявляли к украинным – пограничным городам: располагалась на хорошо защищенном мысе у реки, в центре естественной дуги, образуемой широкими берегами, лежала выше окружающей местности. Но стены ее были невысоки и тонки. Не имелось в них особой нужды. Татары редко пытались брать крепости, а старались запереть в них гарнизон, дабы спокойно грабить и брать полон в уездах.

Верно потому воинская служба Воронежа началась с неудачи – как говорится, первый блин комом. Набежал на него в 1590 году от Рождества Христова отряд лихих людей – литовцев да казаков запорожских – под водительством атаманов Дениса Селенского, Борана и Гусака. Разбойная эта ватага немало дел пакостных сотворила на Брянщине годом раньше. Разорила и пожгла многие дворовые села, убила десятки да полонила поболе двухсот крестьян, награбила чужого добра на пять тыщ рублев. Однако воронежцы про то не ведали, поверили в мирные намерения литовцев. А те обманом вошли в город и свирепствовать почали, аки волки в овчарне. Перебили гарнизон, спалили укрепления. В сорок тыщ рублев вышел казне государевой их набег! Опричь людей сгинувших…

Сафонке ж он обошелся куда дороже: осиротел малец. Отец, казачий сотник Семен Иванов, сильно посечен был шаблюкой запорожской, чудом великим жив остался. А матушка пропала. Может, сгибла, а может, увезли с собой ватажники для продажи.

Не видать бы впредь мальцу красного солнышка, да спасла мать-сыра-земля. Скатились он и старший брат Михалка в яму, что копали под новый погреб, вжались, зарылись в осыпавшуюся землицу – и она уберегла от пистольных пуль и стрел, от пылающих головней и бревен, от копыт конских и смертоносных лезвий. Благо еще ночь помогла, литовцы ввечеру напали. А на рассвете, как ушли вороги лютые, прискакал побратим отцов, сотник казачий Качалов Михаил, и вытащил ребятишек из развалин.

Недолго обитали на пепелищах, отстроили хаты помаленьку. Исполнилось Сафонке семь годков – и почала пробиваться из земли к небесам вторая крепость на Воронеже-реке. На пажити же, пажах – разоренном, покинутом месте – вырастали, как грибы после дождя, могильные холмики с крестами.

Новая крепь оказалась счастливее первой – ей суждено было просуществовать века. Государь Федор Иоаннович повелел строить ее знатному городовому мастеру Илье Катеринину.

Как выпадала свободная от дел домашних минутка, Сафонка сбегал на стройку, любовался, как взметываются над холмом двухсаженные мощные бревенчатые стены, тын, надолбы. Над ними грозно взирали с высоты десятисаженной, коли мерить от верхней части стен, Большая и Тайницкая башни с шатрами.

Несмотря на запрет, Сафонка с дружками частенько залазил на самый верх, чтобы окинуть взором раскинувшееся на левом берегу приволье лесное, поглазеть на хитрые снасти, на умельство плотников.

– Комяги-то зачем? – любопытствовал Сафонка у мастеров, кивая на большие деревянные сосуды в форме ладьи, стоящие на башне.

– Скоро уж отрок, инда ума не нажил. Пораскинь-ка сам… Осада, пожар ли приключитца – запас водный нужон. А вообще-то ходи отсель, не можно тутай людям сторонним быти…

Окнами в окружающий мир открывались в крепостных стенах ворота – Проезжие, Ильинские, Пятницкие и Затинные. Служивые, охраняя рубежи царские, садились в слободах, обрабатывали наделы, даденные им за службу, торговали, ремесленничали.

Надвое делился Воронеж: детинец – воеводский город – и посады. Каждая часть имела свои церкви. В крепости, скажем, стояли Троицкая, Соборная в честь Благовещенья пречистой богородицы с пределом Николы-чудотворца, да Никольская. Святого Николу в те поры почитали Христа пуще, посему в посвященной ему церкви колокольню развели на четырех столбах шатром, на ней же восемь колоколов – два поповых и шесть мирских.

Раскинулись в крепости воеводский двор, съезжая изба, осадные дворы для служивых людей, две житницы с хлебом, два зелейных – пороховых – погреба, оружейный сарай.

Посад мог похвастаться Пятницкой и Космодемьяновской (Воскресенской) церквями, обнесенными стеной, торговой площадью, многочисленными лавками да ларями.

Семен Иванов за заслуги воинские приписан был к детям боярским,[3] земельный надел имел. Обитал в Казачьей слободе, предпочитая жить со своими – и людишки знакомые, и при сполохе, коль беда нагрянет, легче до крепостных стен пробиться.

Вокруг нарождались слободы поменьше и победнее: Пушкарская, объединявшая десятки хозяйств пушкарей, Затинная, населенная стрелками из затинных пищалей, Напрасная. Тут же держали дворы иные воронежские помещики. Жили они в уезде, однако при набеге вражьем скрывались в городе.

Странным показался бы воронежский посад далеким потомкам Сафонки – нам, например, живущим четыреста лет спустя. Малый числом жителей, сравнительно большой площадью: ведь при каждом хозяйстве своя угода – сад, огород, выгоны, а то и луг, и пахотный надел. Дома прятались в глубине дворов, улиц в современном понятии не существовало. Они появились лишь после того, как по государеву указу здания стали ставить «у лица» двора, по ниточке – один обок другого. А тогда это были узкие коридоры в лабиринте плетней, палисадов и заборов, змеями петляющие промеж дворов, от храмов к городским воротам и раз от разу упирающиеся в тупики.

Город рос вместе с Сафонкой. Оба испытали в детстве и радости, и муки. Враждовали люто воевода Иван Кобяков с казачьими головами Иваном Арсеньевым и Борисом Хрущевым. Запретил воевода пушкарям, затинщикам да воротникам – ворот стражам – в стройке участвовать. Плотникам жалованье не платил – те и сбежали. И пошел в стольный град Москву царю Федору Иоанновичу донос: «…без плотников, государь, козаки и стрельцы города рубить не умеют, а городовой мастер Илья Котеринин на Вороножи живет без дело».

Паны дрались, а трещали чубы у холопов. Положил царь гнев на ослушников воли своей и указал воеводам воронежскому, михайловскому, пронскому да тульскому «беглых плотников, всех сыскав и бив батоги, за поруками выслать с сотником казачьим с Михаилом Качаловым». Побратиму помогал и Семен Иванов.

Плотников учили батожьем за самовольство, а потом выплатили им жалованье и дали припасы съестные.

Сафонке день расправы над беглыми запал в душу навсегда. Да и можно ли забыть свист кнутов, вопли истязуемых, тупые чавкающие удары кожаных ремней о человеческие тела, острый запах крови и смертного пота, от которого шарахались лошади… Отец на что ратник крепкий, ко всему привычный. И воевать приходилось, и людишек воровских ловить, государеву волю исполняя. Крови и смерти не страшился, жизнь свою готов был положить в час любой, а потому и чужого живота не жалел. Но поставлять жертв палачам не нравилось ему. И запил в ту ночь Семен люто, по горло набрался хмельной браги – чтобы только не слышать стоны и проклятья тех, кого словил он и отдал на катованье.

Глядя, как жестко, по-взрослому сжав губы и нахмуря чело, смотрел Сафонка на бичевание, решил про себя Семен: пора мальцу к делу воинскому приучаться, нечего порты на полатях протирать.

Тяжко далась наука бранная, но десять лет, проведенных в поте лица, не прошли даром. Скакал Сафонка на лихом коне не хуже бывалых казаков, саблей и пикой владел играючи, метко стрелял из завесной пищали. Даже к пушкам его подпускали пушкари: и к ним на выучку отдавал сына сотник.

В пятнадцать лет принял Сафонка первый бой с татарами, стал мужчиной, впервые убив врага. К осьмнадцати годам силу недюжинную накопил: немного было казаков, матерых даже, кто бы в борьбе на кушаках или в схватке кулачной мог его одолеть. Читать умел следы звериные, птичьи и человечьи, мог сметить татарскую сакму – выбитый конницей след в степи, в набеги ходил и без добычи-дувана не возвращался, государеву службу в отцовой сотне справлял исправно. Грамоте был горазд, не обделили его книгочиевой мудростью: Семен гонял его к дьячку, чтобы поделился тот с отроком толикой знаний своих.

И собой был Сафонка виден: росту – сажень, плечи – сажень же косая, красен обликом, русоволос. Не одна девка, проплывая мимо, алела маковым цветом и украдкой поглядывала на добра молодца, не одна женка, отданная старому да богатому, плакала о Сафонке поздней бессонной ночью.

И друзья-товарищи любили его: не давал он их в обиду, не бросал в беде. Куском хлеба последним делился, на коня своего раненых да уставших сажал, а сам бежал рядом, за стремя держась.

Ан все равно выпала ему тягчайшая на свете доля…

1.      Дать чику (рус.) – ударить.

2. Дети боярские – в центральных уездах России мелкопоместные феодалы, служивые люди; в Воронежском крае в конце XVI – начале XVII веков – однодворцы, жившие в основном в поместьях, в селах и деревнях, но обрабатывавшие землю своим трудом. Они были обязаны нести военную службу.

3. 1604 года. Все даты далее даются по старому стилю христианского летосчисления.

ВОРОНЕЖ, 30 МАЯ 1604 ГОДА            

2           

В украинную степь службу сторожевую справлять выезжали спозаранку.

Во дворе воеводском стояла еще полутемь, разрезаемая светом чадящих смоляных факелов. Переступали с ноги на ногу кони, потихоньку перетаптывались казаки, стараясь, чтобы не звякнула сабля или шпора, не скрипнул ремень. А станичный голова Григорий Коробьин чел указ государев шести людишкам, коим черед выпал идти в составе дальней станицы, подвижной сторожевой заставы, в Дикое поле – смечать сакмы кочевников, набегавших на Русь. Воронеж тогда находился посередине между Ногайским и Кальмиусским шляхами – любимыми дорогами потомков Чингиза.

Станичные головы ответ держали перед воеводой за большие участки границы, под рукой имели отряды до полутораста сабель. Зато и бремя ответственности на них лежало непомерное.

Коробьин чел Устав не торопясь: поспешишь – людей насмешишь, а тут дело важное. Из града столичного весть пришла, будто крымский царь Казы-Гирей на своей правде, на чем шерть дал два года назад, не устоял, разорвал с государем русским. Вперед миру быть не хочет, а намерен идти на государевы украины. Из иных польных городов гонцы бают, что-де на поля ходят крымские татарове и станичников и сторожей громят, а татарове конны и цветны, и ходят резвым делом, одвуконь, и чают их от больших людей.

Ногаи тоже воруют. Государь Борис Федорович поддерживает распрю внутри Большой Ногайской орды, доставил туда из Москвы Янарослана-мурзу, наиглавнейшего соперника князя Иштерека, и велел им жить в мире и кочевать вместе. Оттого Иштерек на Русь злобствует и саблю точит. Войско не шлет, ан ватаги разбойные подбивает за дуваном на земли государевы бегать. Не зря Разрядный приказ вызвал из градов и собрал на границе две с половиной тыщи казаков. Так что без станичников теперь – как без ушей и глаз. Вдруг охулка выйдет, да узнают, что плохо объяснил проведчикам, как службу нести – не миновать опалы! Береженого и бог бережет.

«По государеву, цареву и великого князя Ивана Васильевича всея Руси приказу, боярин князь Михайло Иванович Воротынской приговорил… о всех украинных о дальних и о ближних, и о месячных сторожех, и о сторожех из которого города к которому урочищу станичникам поваднее и прибыльнее ездити, и на которых сторожах и из которых городов и по скольку человек сторожей на которой стороже ставити, которые сторожи были б усторожливы от крымские и от ногайские стороны… чтоб воинские люди на государевы украины войною безвестно не приходили…»[4]

Казаки помоложе, коим внове было выбираться на простор степной, внимали с радением: пригодится. Опытные же позевывали в кулак, но так, чтобы голова не заметил. Семен Иванов брюзжал про себя: ехать уж больно не хотелось. Шутейное ли дело за две седмицы одолеть полтыщи верст по глухой степи в поисках ворога лютого. Тяжко. Да и сердцем болеть стал он, жаба грудная все чаще дышать не дает.

«Стояти сторожам на сторожах с конь не сседая. А станов им не делати, а огни класть не в одном месте. Коли кашу сварити, и тогды огня в одном месте не класти дважды. А в коем месте кто полдневал, и в том месте не ночевать, а где кто ночевал, и в том месте не полдневати… Сзади крымских людей на сакмы ездити и по сакмам и по станам людей исмечати, да с теми вестми и в другой раз отослати ж своих товарищев в те городы, в которые ближе, чтоб перед воинскими людми в государевы украинные города весть была ранее…»

…Ох, не надо б сейчас в станицу ехать. Гибельно. Худые дела на Руси долгонько уж творятся. Недород, людишки три лета подряд гинули от глада и мора, треть царства Московского вымерла. Отряды разбоев, у коих головил какой-то Хлопко, объявились да побиты в прошлом годе были. У ляхов, глаголют, убиенный царевич Дмитрий Иоаннович воскрес, возжаждал войной идти на незаконного царя Бориса, отцовский престол возвертать. И служба охранная пограничная справляется ныне с небрежением. Ратников мало, припасу боевого и того меньше, жалованья служивым не платят. Не шлют из Москвы ни пополнений, ни хлебов, ни денег. Не до того.

Не люба Семену поездка эта, да поджиться хочется: оскудел он. Казак – и не крестьянин, и не дворянин. Сеет мало, времени нет из-за службы. Слуг на служнем наделе али деловых (для дел), людишек кабальных не имеет. Живет государевым пожалованием. Промыслы рыбьи ли, охотничьи, добыча с боя – единое подспорье хозяйству. А жалованье какой год казна зажимает. Службу же исправлять воевода заставляет и на десятинной пашне барщину нести. Триста десятин отрезали из земельных дач местным казакам и стрельцам, так и пришлось их пахать всем миром. Когда же свои десятины обрабатывать?

Сторожам же воевода хошь не хошь сразу платит из царева кошта. А если дары ему поднести, то совсем не худо платит. Устав приговаривает: «…станичным головам, которые ездят на поле в станицы, давати проезжего по четыре рубли, а детем боярским, которые ездят с ними в станицы, …по два рубля человеку».

Сам-четыре я с сыновьями восемь червонцев-лобанчиков[5] обрету, да за коников ишшо… Семен спрятал довольную улыбку под окладистой бородой, вспомнив о выгодном дельце, которое сумел провернуть. Станичники нуждались в отличных конях, поэтому воеводам украинных городов предписывалось «смотрити накрепко, чтоб у сторожей лошади были добры и ездили б на сторожи о двуконь, на которых бы лошадех мочно, видев крымских людей, уехати, а на худых лошадех однолично на сторожи не отпущати». Служивых, не имевших своих хороших скакунов, обеспечивали станичные головы.

Григорию Коробьину, приятелю давнему и испытанному, поднес Семен мзду, дабы тот повелел выдать добрых коней, яко безлошадным, сотнику Иванову и трем сыновьям его, кои в станицу вызвались ехать. Сделал Коробьин вид, будто не ведает, что своих-то двух жеребцов, мерина да трех кобыл Семен загодя продал с выгодой.

Ан еще задумку обсудил с головой Семен. Третьего дня перед отправкой на границу весьма дорого оценил ему Коробьин имущество, которое Ивановы с собой брали.

Имелась в Уставе зацепка хитрая: «А на которую станицу или на сторожей разгон будет и лошади их и рухлядь поемлют, и за те лошади и за рухлядь по воеводским отпискам и по ценовным опискам платити деньги». Так что Семен кое-какое оружие и одежду-лопотину, что держал для продажи, включил в списки, но с собой брать не стал, а тут же сбыл. Коробьин обещал оплатить потом из государева кошта все добро, якобы утраченное при вражьем разгоне.

Не к лицу бы сотнику казацкому, верному слуге цареву, испытанному ратоборцу, казнокрадствовать. Дак ведь попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй. Все берут на лапу, тем и живут. Всяк подьячий любит калач горячий, земля любит навоз, лошадь овес, а воевода принос. И в столице государевой в приказ любой не ходи с одним носом, ходи с приносом. Тот добр дворянин, что ездит не один, а с дарами. Ибо золотой молоток и железные запоры отворяет, серебро и булат переедает.

Вона сколько пословиц народ придумал, потому как жизнь правдиво описывают…

А я-то, скажи на милость, не за безделку лобанчики получаю, не чужой кровушкой живу, свою собственную пролить готовлюсь. В Дикое поле иду в самое опасное время – в разгар лета.

Навершные (верховые) дозоры обычно разъезжали по украйне с апреля по ноябрь. Однако, бывало, срок продлевали «доколе и снеги укинут», потому что лишь глубокий и устойчивый снежный покров уменьшал опасность набегов.

Сторожи стояли с весны шесть недель, с осени по месяцу. Станицы бороздили Дикое поле с апреля по декабрь по две недели каждая, а то и дольше.

Коробьин закончил честь Устав, кивнул Иванову – мол, прощевай, сотник, все будет, как уговорились, и ушел в избу. Поджидавший поп благословил станицу, дал каждому приложиться к иконе и распрощался. Исповедывать, отчитывать молитвы не стал. Все уже накануне вечером побывали в церкви, за ночь вряд ли грехами обрасти успели, разве что плотским, да за этот господь простит…

Можно было бы отправляться, и все же Семен не торопился. Оглядел свою ватагу. Трое сыновей – Глебка, Сафонка, Михалка – и двое чужих, Матфейка Афанасьев да Ширяйка Ржевский, чада старых товарищей-казаков.

Еще раз тщательно обследовал снаряд воинский, корма. Каждый ехал одвуконь, имел во вьючных мешках толченое просо, свинины соленой изрядный кус, узелок с драгоценной солью. У Ивановых, кои в Воронеже считались не из бедных, соль была смешана с перцем. Войлок для защиты от дождя и ветра, топор, огниво, ремни, медный горшок, запас лука, чеснока, сухари и мука. Ее можно намешать с водою, и получится тесто-толокно, которое едят сырым. Немного овса – для лошадей, а при нужде можно и себе сварить. Лучины еще наскепали-накололи. Пригодится.

Особо проверил оружие. Саадак-лук с налучником и колчан со стрелами. Стрелы разные – с ромбическим железным жалом, двушипные (шипы мешают выдернуть наконечник из тела) или двурогие: рога расширяют рану.

Колчан висел справа. На левом боку, рядом с налучником – сабля. У самого Семена – похожая на турецкую, с елманем – расширением в нижней части клинка. У остальных обычные, с крестовиной лопастями или с шариками. Пики с железными наконечниками. Длинные продолговатые кинжалы в ножнах.

Кольчуг и щитов не брали, ехали налегке. Серьезной схватки с татарами все равно не выдержать, а если утекать от погони придется, железный доспех только утяжелит бег. Для защиты от стрел на излете захватили тегиляи – стеганые кафтаны с высокими воротниками и рукавами по локоть, сшитые из кожи и крепкого холста, с набитою внутри ватою. У Ивановых там были еще и металлические прокладки. Ехать в тегиляях потно, сейчас они лежали свернутые, но в Диком поле – жара не жара – придется париться в них.

Огненный бой у казаков тоже есть. Сотник взял два редких по тем временам немецких пистоля, его сыновья – по долгому самопалу, ручной пищали с кольцевым замком, сработанной тульскими оружейниками. Запас пороха и пуль содержался в отдельных мешках.

Семен остался доволен осмотром: все как полагается вою. Спохватившись, осмотрел еще и кожаные сапоги: не прохудились ли? Сбрую: не сопрела ли, не перетерлась?

Михалка и Сафонка, уже бывавшие в походах, нетерпения не выказывали. Понимали: в украинных степях не то что ремешка, сучка подходящего порой не сыщешь.

Матфейка, Глебка и Ширяйка нетерпеливо мялись с ноги на ногу. Скорее бы уж…

По древнему обычаю присели на завалинку перед дальней дорогой. Помолчали, подумали, отвлеклись от дел мирских.

Встали, вскочили на коней и тронулись. По домам заезжать не стали – с бабами уже простились «конечным целованием», зачем лишний раз слезы женские видеть.

Миновали ворота, надолбы, ров, выслушали добрые напутствия дежурных воротников. За чертой города у росстани – перекрестка дорог – слезли с седел, сняли шапки с голов, сотворили еще раз молитву, в пояс поклонились стороне родимой. Снова по коням – и на юг.

Каждый просил бога, чтобы явил милость, позволил вернуться домой целым да невредимым.

4. Здесь и далее цитируется Устав сторожевой службы от 16 февраля 1571 года, который определял порядок охраны Руси от татарских набегов.

5. Лобанчик (рус.) – червонец, рубль.

ИТАЛИЯ, ОКРЕСТНОСТИ НЕАПОЛЯ, ЛЕТО 1591 ГОДА     

3         

Порывистый северный ветер-борей сорвался со снежных вершин Апеннин, с ревом пролетел над зеленой долиной Кампании, разбил спокойные зеркала трех озер-сестриц Ликолы, Литерны и Ахерузии и вырвался на Флегрейские поля – страшное с древности место. Вулканические кратеры, горячие серные источники, булькающие гейзеры охраняли здесь мрачные пещеры, откуда, как утверждали местные жители, темные ходы вели прямиком в подземное царство.

Колючие кусты у подножия холма, особенно густые со стороны, обращенной к морю, почти закрывали тропинку, которая вела наверх, к развалинам античного храма, некогда известного на весь считавшийся тогда цивилизованным мир – к обители оракула кумской Сивиллы. Тирренское море, как и тысячелетия назад, покорно лизало подножие холма, увенчанного короной былой святыни – увы, разрушенной. Игра бликов на морской воде в свете солнца, стоящего в зените, напомнила Александру сверкание мечей в битве, увиденной с далекой горы. Небо начинало хмуриться и темнеть от гнева.

– Буря идет, – не то утвердительно, не то вопросительно молвил его учитель Андроникос, плотнее заворачиваясь в плащ. – Плохое предзнаменование. Может, уйдем?

– Для того ли мы проделали долгий путь из родных Афин сюда, в Королевство обеих Сицилий,[6] чтобы повернуть назад в страхе перед простой грозой? Я не узнаю тебя, учитель, ты никогда не боялся капризов погоды.

– «Не судите опрометчиво», – рекомендует Святое писание. Я не дождя опасаюсь, а твоего визита к гадалке.

– Она не простая прорицательница, а пифия, Андроникос. Этот оракул предсказывал судьбу Периклу и Александру Великому, Цезарю и Траяну. Таинственное искусство Сивиллы открывать смертным их будущее родилось раньше Христа и Магомета! И не исключено, что переживет эти религии, как пережило олимпийских богов! Подумай сам: в астрологию, хиромантию, некромантию и прочие тайные науки верят все без исключения – католики и протестанты, англикане и православные, мусульмане и евреи, язычники и огнепоклонники, даже те, кто и в богов-то никаких не верит! Да ты и сам не отрицаешь ведь могущества секретных знаний древних?

– Потому-то и не хочу, чтобы мой Александр узнал свое будущее! Вспомни Экклезиаста: «В большой мудрости много горечи, и кто умножает познания, умножает свои печали». Вполне возможно, ты отравишь себе всю оставшуюся жизнь, проведав, что тебя ждет.

– Я ничего не боюсь. Пусть даже мне, как Ахиллу, суждено умереть молодым! Неизбежно мне было прийти сюда! Ты ведь сам еще при моем рождении заказал мне гороскоп, где сказано, что я родился под знаком Марса! Ты привел ко мне уличную гадалку-цыганку, и она предсказала: умрешь, не побежденный никем! Ты отвел меня к персу-хироманту, возвестившему, что я – третий Александр. Ты положил много усилий, чтобы найти путь к кумской Сивилле, величайшему из оракулов с тех пор, как навеки замолк оракул Аполлона в Дельфах! Почему Андроникос вдруг перестал верить в мою звезду?

– Твоя звезда – кровавый Марс, мой мальчик. Мне страшно за тебя. Тем, кому покровительствует эта планета, не суждено личного счастья. Ты еще не достиг возраста эфеба, новобранца-воина, а уже живёшь только войной. Не растрачиваем ли мы зря твой талант? Никогда я не встречал людей столь способных. Я знаю тебя с пеленок, но с каждым днем удивляюсь тебе все больше и больше. Решения принимаешь молниеносно и никогда не ошибаешься. Любую книгу запоминаешь строчка в строчку с первого прочтения. На равных ведешь диспуты со зрелыми мужами-софистами, прославленными ученостью и мудростью. А ведь тебе еще не остригли кудри в честь совершеннолетия! Ты станешь любимцем муз, коли возьмешь в руки научные инструменты, лиру или перо-стилос. А ты выбрал оружие. Почему?

– Я много раз отвечал тебе, почему. Когда бряцают мечи, кифара смолкает!

– Честолюбив ты не в меру… Вдобавок природа наделила тебя телом атлета, которое твой отец и я развили гимнастическими и воинскими упражнениями. Впору ли тут думать о мирных ремеслах…

– Учитель, я чувствую, как во мне бурлят страсти! Душа моя разрывается от переизбытка желаний и стремлений, от обилия сил! Помнишь Рустама из «Шах-намэ» великого Фирдоуси? Рустам попросил небо забрать у него излишек силы и сохранить, пока не понадобится в суровый час. Вот бы и мне так! Македонец Александр Первый в шестнадцать лет был наместником своего отца Филиппа. Албанец Георгий Кастриот в шестнадцать лет успехами при дворе султана укрепил положение своего отца Гьона, из заложника стал любимцем падишаха и вскоре получил почетное прозвище Искандар-бег, Александр Второй, которое его соотечественники переделали в Скандербега. А я, которого гадатель назвал третьим Александром, в шестнадцать лет… помогаю отцу в торговых делах! Я недостоин своих великих тезок! Прозябаю в безвестности!

– Ты прочитал и изучил столько, что старцу не под силу…

– Да, я знаю на память тысячи книг, я помню воинские хитрости-стратегемы всех полководцев, планы всех знаменитых битв в истории. Внутренним глазом своего разума я вижу грядущие войны, не похожие на прежние да и на нынешние; я ведаю наверняка, что в новых войнах буду победоносным…

И все же меня страшит расставание с мирной жизнью, прыжок от домашнего очага в седло коня или в полевой шатер. Я стою на распутье, не знаю, куда идти, перед ногами моими стелются мириады дорог, как перед кораблем в море, но нигде не видно путеводного маяка. Пусть моим маяком станет предсказание Сивиллы!

– Ты так ей доверяешь?

– Да. Уже то, что она до сих пор пророчествует тут – само по себе чудо. Кумы древнее Рима, в шестом веке после Рождества Христова были разрушены в войнах между остготами и византийским императором Юстинианом. Сивилла же пережила свой город, Римскую империю, Византию. Сменились религии – она осталась. В этих испанских владениях правит суд страшная инквизиция – а осколок язычества, оракул, смеется и над ревнителями католицизма, которые любят сжигать еретиков на кострах, и над солдатней испанского императора. Уцелеть в таких условиях может лишь тот, кто очень нужен людям, кто приносит им несомненную пользу. А раз так, то пифия предсказывает правду! Логично?

– Как ты умен, мой мальчик, как логичен, но как еще книжен, как далек от жизни. Больше всего на свете люди обожают идолов, которые им лгут, ради них они не щадят своей плоти и крови. Таких истуканов они даже сами для себя создают! Думаешь, зря пророк Моисей призывал: «Не сотвори себе кумира!» И наоборот, толпа ненавидит тех, кто открывает ей горькую правду. Но тебя бесполезно уговаривать, ты всегда поступал, как хотел. Иди! Не забудь, Сивилле можно задать всего один вопрос…

– Я никогда ничего не забываю. Меня беспокоит, достаточно ли точно я продумал свой вопрос, чтобы ответ не оказался слишком туманным.

– Тут я тебе не советчик. Собственную судьбу каждый должен испытывать сам.

Александр примерился взглядом к еле заметной тропке меж колючих кустов, бегущей в грот Сивиллы. Две тысячи лет назад здесь толпились бы сотни жаждущих попасть к прорицательнице греков, этрусков, сабинян, римлян, персов, египтян, карфагенян, представителей многих других ныне забытых народов. Нового пришельца встретили бы жрецы Аполлона и, взяв плату, определили бы ему место в длинной, как мифический змей Тифон, очереди. Тут звенела бы многоязыкая речь, сновали бы, обслуживая паломников, торговцы из близлежащих Кум – оплота эллинизма на италийской земле.

Кумы сровнены с землёй тысячу лет назад, об Аполлоне, боге Серебряного Лука, из всех жителей планеты помнит лишь горстка избранных. Но вот жрецы-то наверняка остались. За пифией кто-то ухаживает, охраняет ее и богатые приношения. Должна быть целая сеть осведомителей, стражей, берегущих оракул от шпионов инквизиции и грабителей. Наконец, нужны запасные убежища, где Сивилла могла бы переждать опасные дни. И самое главное, необходимы наводчики, проводники и посредники, которые обеспечивают постоянный приток желающих попасть к оракулу – причем делают это тайно. Интересно, какие изломы судьбы привели в их ряды греческого астролога, который за непомерно высокую цену – сто турецких золотых – указал мне путь сюда?

Размышляя, Александр взбирался на вершину, пока в скале перед ним не отверзся зев тоннеля – старого, изъеденного ветрами и временем. Высотой в десяток локтей, длиной в сотню, он имел необычную форму. Нижняя треть была квадратной, в верхней части стены наклонялись внутрь, так что крыша оставалась узенькой полоской. Свет проходил из боковых галерей трапециевидного сечения, которые прорезали холм с правой стороны. Большинство из них были забиты осыпавшейся землей и скальной трухой, но через равные промежутки некоторые галереи были очищены от завалов, так что идти можно было без факелов.

Каменный коридор вел в зал для приемов – большую прямоугольную комнату. Рубила и молоты рабов-каменотесов помогли преобразить в нее естественный грот. Зал освещался лишь огнем, полыхавшим в большом открытом очаге. Раньше, учили древние книги, свет солнца спускался сюда через колодец в потолке, выходивший на самую макушку холма. Теперь колодец был засыпан.

Во всем остальном, коли манускрипты не лгали, святилище не изменилось за двадцать веков. Налево виднелся вход в личные покои прорицательницы. В центре зала на причудливо сделанном дубовом троне сидела пожилая женщина, почти старуха – большая, крепко сложенная, завернутая в черную шерстяную накидку. Ее седые космы торчали во все стороны, как змеи на голове Медузы Горгоны.

У входа Александр заметил-таки одно новшество – медную чашу для даров. В античные времена приношения отдавались жрецам еще у подножия холма.

Юноша бережно положил в чашу припасённый кошель с сотней золотых. Как только драгоценный металл звякнул о медь, тьма за очагом сгустилась, заколебалась, извергнула из себя огромного роста мужчину в темной хламиде.

– О Сивилла, – прогудел по-гречески жрец-толкователь, – Александр, сын купца Хрисанфа из Афин, пришел просить прорицания о будущем.

Александр затрепетал: откуда он знает мое имя? Потом сообразил: астролог-наводчик наверняка предупредил сообщников. И на душе у него стало скучно и слегка гадостно от слишком легко развеянной тайны.

Жрец зажег от очага восковую свечу и поднес ее к висевшей на груди женщины маленькой ладанке, почти невидимой на фоне плаща. Содержимое ладанки ярко вспыхнуло, белесый дымок потянулся вверх – прямо к ноздрям пифии. Воздух в зале сразу сделался дурманящим, огонь в очаге заплясал сильнее, сумрачные тени запрыгали по углам. Острые пронзительные глаза Сивиллы вдруг покрылись пеленой.

– Спрашивай скорее, юноша, и учти, что вопрос может быть только один и должен быть краток и ясен! – проревел жрец страшным басом.

Александр глубоко вздохнул, собрал волю в кулак и звенящим от напряжения голосом выпалил:

– Суждено ли мне стать никем не побежденным властелином мира?

Веки прорицательницы упали, дыхание почти остановилось, затем убыстрилось. Она оскалила зубы, с хрипом втянула в себя воздух, забилась, задышала часто-часто. Из нее потоком полились слова. Говорила она высоким резким тоном на древнегреческом. Как многие образованные европейцы, да и азиаты, Александр знал этот язык, тем более что на нем изъяснялись его предки, но уловил только обрывки фраз.

Отчаяние охватило его. Неужели все напрасно? Неужели я так и не пойму смысла прорицания?

И тут же он успокоился, вспомнив о толкователе. Как бы в унисон его мыслям жрец торжественно изрек:

– Вот прорицание Сивиллы!

Лишь Смерть – властелин мира истинный.

 Лишь ее никто победить не может.

 Лишь она одолеть тебя сумеет,

 Повторившего судьбу великих халифов:

 Твой меч остановят четыре стороны света —

 Южный Слон, Северный Медведь,

 Западный Волк, Восточный Дракон,

 Хотя в схватке с тобой им не избегнуть урона.

– Не понимаю! – потряс головой Александр. – Не может ли прорицательница объяснить?

– Сивилла никогда ничего не объясняет, – рассудительно ответил жрец. – Не она говорит, через нее прорицает тот, кто все видит. Наши предки, эллины, называли его среброблещущим Аполлоном, иные – Гермесом, египтяне, строители пирамид – богом мудрости, ибисоголовым Тотом. Ныне европейские и азиатские алхимики дали ему имя Гермеса Трисмегиста, покровителя тайных, то есть герметических знаний. Именно он позволяет нам глазами пифии заглянуть через туманную полосу времени. Но мы сами должны определять, что именно увидели в подсмотренном будущем. А теперь прощай навеки. Никому не открывай путь сюда, ты в этом клялся. Если захочешь помочь надежному человеку встретиться с Сивиллой, направь его к тому астрологу, кто прислал тебя.

…Снаружи шел ливень. Спускаясь, Александр промок до нитки, но не обращал внимания – настолько пал духом.

Гора породила мышь, бормотал он удрученно. Как грозная туча была чревата не могучей бурей, а заурядным дождем, так и поездка в Италию, на которую я столь уповал, принесла не радость, а горькое разочарование. Что-то скажет учитель?

Андроникос отнесся к загадке Сивиллы гораздо спокойней и серьезней, нежели ученик:

– Александр, тебе как юноше свойственны бурные приливы надежды и отчаяния. Не давай унынию овладеть твоим сердцем. В самом худшем случае ты все равно не внакладе. Поездка в Королевство обеих Сицилий была связана с торговыми делами твоего отца, мы успешно их сделали, получили большую прибыль. Лишними можно считать только затраты на проезд от Неаполя до Кум, но ведь по пути ты увидел многие исторические места! Разве об этом стоит жалеть! Впрочем, я забыл про двести золотых, уплаченных за предсказание…

– Учитель, деньги – пустяк, я же не узнал главного!

– Не согласен! В ответе пифии заключен глубочайший смысл. Возьми себя в руки, призови на помощь свой гений, который ты не всегда используешь в полную силу, примени свои обширнейшие познания в истории и логике – и тайна Сивиллы откроется перед тобой, как двери Сезама перед Али-Бабой!

– Ну, первые строчки ясны. Нельзя назвать истинно непобедимым того, кто в конце концов поддастся смерти. «Повторившего судьбу великих халифов»… Арабы сумели создать державу обширней, чем владения Кира, Александра Македонского, Аттилы, Тимурленга, не говоря уже о римлянах, Карле Великом и османах, которые захватили сравнительно немного земель. Разве что империя Чингиз-хана и его потомков была побольше халифата. Неужели мне суждено завоевать бывшие владения арабов?! Это же полпланеты – от Испании до Индии! Конечно, эта фраза может еще означать, что я умру, как и халифы…

Теперь подумаем насчет четырех сторон света, которые остановили арабов и остановят меня… В 732 году от Рождества Христова мусульманам преградил дорогу на Запад франкский полководец Карл Мартелл-Молот, разбивший их в битве при Пуатье. На Востоке, примерно в то же время, наступательный порыв наследников Магомета истощили неисчислимые полчища таинственной страны Хань. На Севере плотиной для арабского потока стали Византия, хазарский каганат и неведомые лесные народы, на Юге – пустыня и свирепые африканские племена, о которых никто до сих пор ничего не знает.

Учитель, я разгадал прорицание! Властелином всего мира мне не стать, слишком велика земля, жизни не хватит. Ведь есть еще и Америка, и страна Хань, и Русия, и острова Сипанго, и Терра инкогнита Аустралис, Южный материк, еще не открытый, но географы верят, что он существует! Зато уж остальные-то полмира мои! Я решился, учитель! Жребий брошен! Пойдешь ли ты со мной до конца?

– При одном условии: когда третий Александр разобьет проклятых османов и создаст собственную державу, он должен освободить и осчастливить своих соотечественников-греков, достичь той цели, за которую я боролся всю жизнь! Клянешься?

– Клянусь!

6. Королевством обеих Сицилий с 1504 по 1860 год называлось государство, объединявшее остров Сицилию и Южную Италию, в конце XVI века оно входило в Испанскую империю.

КИТАЙ, ПРОВИНЦИЯ ХЭНАНЬ, ВЕСНА 1583 ГОДА      

4 

На фоне облаков храм парит в небе, как гигантский воздушный змей. Его величественный вид порядком приелся полутысячной толпе мальчиков и подростков. Они ждали у его стен долгое время, их терпение иссякает. Здесь собралась из многих местностей разная молодежь – от еще малышей до тех, кому вскоре предстоит разменять третий десяток лет и надеть шапку совершеннолетия. Для вступления в обитель твердых возрастных границ не существует. Держатся все кучками – с земляками или одногодками. Юноши оживленно беседуют, иногда повышая голос. Ребятня борется в пыли, крича и дергая друг друга за волосы. Монолитная, одержимая единой целью толпа, собравшаяся тут уже давно, постепенно разваливается на отдельных личностей. Былой покой и благочиние сменяются беспорядком, переходящим в хаос.

Хуа То (впрочем, и немало других ребят тоже) сохраняет спокойствие, стоит прямо на открытом солнце и смотрит на огромный, полный тайны и обещания храм. Этим ранним утром колоссальное здание окутано пелериной тумана и оттого кажется заоблачным дворцом высшего божества Юй-ди, Нефритового Владыки.

Хуа То очень долго ждал и будет ждать еще дольше, сколько нужно. Он едва осознает, что вокруг него есть другие люди. То, что привело его сюда, настолько глубоко и лично, что он не чувствует себя хоть чем-либо причастным к окружающим. Ему нет до них дела, пусть сами решают, как себя вести. Пусть безобразничают, теряют лицо перед высоченными, в три чжана,[7] стенами – безмолвными, с виду слепыми и глухими, но на самом деле имеющими сотни глаз и ушей. Хуа То заранее предупредили: во время ожидания нельзя снимать шапку и распускать пояс.[8] И он заранее вооружился терпением и стойкостью. Вот почему он стоял здесь, как столб, и ждал, ждал, ждал, когда выйдет наставник, ведь писания утверждают, что набор в обитель начинается в день моления у текучих вод – третий день третьей луны, когда приносятся жертвы всем рекам и источникам, чтобы отвести несчастья в предстоящем году. Хуа То был, как валун. Он будет, как скала. Он с места не сдвинется.

Отворяется дверь, и с верхних уровней храма на открытый, без перил и ограды, балкончик над воротами выходит человек и глядит на толпу, жестами предлагая приблизиться. То замечает, что он молод, носит не церемониальную одежду наставника, а робу послушника. Мальчик остается на месте. Толпа, вернее, часть ее, не умеющая замечать подробности и делать выводы, кидается, как стадо баранов, ближе к балкончику.

Послушник достает из-за стены длинную метлу и начинает сметать накопившийся (а скорее, думает Хуа То, нарочно принесенный) мусор, сваливая его прямо на собравшихся внизу. С земли слышатся негодующие вопли:

– О презренный, едящий навоз дурень, у которого нет матери! Пусть отсохнут твои члены, а кишки наполнятся червями!

Послушник, как бы озадаченный случившимся, спохватывается, роняет метлу и кланяется:

– Ах, извините, уважаемые, вы вели себя так тихо, я вас не заметил. Покорнейше, на коленях молю простить меня, сирого и убогого! Но зачем столько замечательных молодых людей собралось сюда? В храме готовятся к торжественной церемонии, которая состоится через два месяца, до тех пор публика здесь нежелательна. Лучше идите к своим почтенным родителям, спрячьтесь за бамбуковыми изгородями, коими огорожены ваши деревни, и мирно почивайте в теплых фанзах.

– Мы не уйдем, не уговаривай! С места не сдвинемся! – орут снизу.

– Сейчас проверю, сдержите ли вы свое обещание не двигаться с места, – довольно склабится послушник, непристойно задирает робу и мочится прямо на толпу, стараясь оросить как можно больше людей. Снизу вверх взметывается вихревой столб проклятий и угроз. Не сумевшие увернуться от струи хватаются за камни.

Внезапно наглый юнец исчезает, дверь снова отворяется – и перед толпой стоит уже другой человек. Небольшого роста, бритоголовый, как и послушник, но в желтой одежде жреца. Занесенные для броска руки с каменьями стыдливо опускаются.

– Те, кто не умеет совладать с гневом и нетерпением, пусть идут домой, – говорит жрец.

Отвергнутыми овладевают паника и злость. Кажется, сейчас три сотни буйных юнцов кинутся на стены, взберутся на них, захватят храм приступом. Но затем что-то похожее на вздох проходит по толпе, и нерешительность ломается. Сорви-головы поворачиваются, медленно, затем быстрее и быстрее, группами и поодиночке, расходятся, спускаясь по холму, на котором стоит храм. Священник исчезает.

Хуа То улыбается про себя. Началось! Ждать экзамена осталось уже совсем недолго.

Ночью, зная, что даже всемогущие монахи – обители Шаолиня не смогут увидеть в темноте, чем он занимается, маленький То подкрадывается к демонам – стражам храмовых ворот. У подножия статуй паломники, каждый по своему достатку, оставили приношения: рисовый колобок, сушеную рыбку, мелкие деньги, вареную лягушку, кусочки нефрита. Мальчик шарит худенькими ручонками по каменным плитам, на которых стоят идолы, пока не находит съестное. Ничего другого не берет. Вырывает несколько ниток из своего дырявого халата и кладет к пьедесталу: надо что-то подарить демонам взамен.

– Простите сироту, могущественные, – шепчет он, стоя на коленях и прижимаясь лбом к земле, – но я даю вам больше, чем забираю, ибо у меня ничего нет, кроме этой рваной и грязной одежды. Дни холодной пищи[9] у меня длятся уже месяцы. Лепешка, рыбка и лягушка помогут мне продлить жизнь еще на сутки и попасть в храм. Клянусь, я отплачу добром за вашу снисходительность. Когда вырасту, никто не сумеет сравниться со мной в щедрости даров!

Спрятавшись тут же, неподалеку, чтобы кто-нибудь из ребят не увидел и не отобрал еду, То долго, крохотными кусочками, ест добычу. Затем незаметно, тихохонько подкрадывается к костру, который зажгли несколько юношей. Невежи, они и не подозревают, что выказали неуважение к храму, и теперь их не допустят в его пределы!

Ночная прохлада отнимает много сил, надо погреться у огня, если не прогонят. А может удастся немного поспать. Перед рассветом, когда костер затухнет, Хуа То сам пробудится от холода – и это очень хорошо, надо будет быстрей уйти от кострища, пока монахи не заметили, как он нежится. Вот так лютого врага – холод – можно превратить в сообщника.

То, робко, как мышка, стараясь не привлечь внимания, прячась за спины юношей, готовый отскочить, увернуться от удара или плевка, прокрадывается поближе к теплу. Это единственное время, когда он испытывает нечто вроде довольства. В желудке приятная, хоть и маленькая, тяжесть. Телу тепло. Интересно послушать разговоры старших ребят. Да еще впереди ждет несколько часов сна. Он сжимается в клубочек и затихает. Один из юношей рассказывает про «зеленый терем» – обиталище гетер и веселую историю о похождениях с хакками – лодочными проститутками. Другие сопровождают ее сочными комментариями. Воздух содрогается от взрывов смеха.

Ах, неосторожные глупые юнцы, никогда не пройти вам ворот Шаолиня, качает головой маленький То, хитренький, как старый лис-оборотень. В последний раз навостряет ушки – не слышно ли чего подозрительного. И быстро засыпает, с тоской вспомнив свой фарфоровый изголовник.[10] Ему снится, что он, выучившись в обители и став непобедимым, убивает злого Черного Дракона и вытаскивает из-под нижней челюсти чудовища волшебную жемчужину, исполняющую желания…

Когда заря окрасила небо в императорский фиолетовый цвет, который дозволено носить только Сынам Неба, мальчик уже сидел лицом к храму и предавался медитации.[11] До рассвета он успел сбегать и напиться из ручейка, что течет вниз по холму.

Заканчивается последняя стража,[12] когда маленький жрец снова появляется на балконе и жестом подзывает мальчиков и подростков. Как покупатель фруктов на рынке, наставник оценивает ребят взглядом и указывает на них пальцем. Хуа То он пропускает, у того замирает дыхание, по палец возвращается, нацеливается на него, на миг останавливается – и движется дальше. Мальчик стоит, едва дыша. Рука священника делает еще несколько десятков движений, потом наставник выпрямляется. Хуа То вдруг в наступившей тишине слышит свист: он и не заметил, как усилился ветер.

– Идите сюда те, кого я указал! – приказывает монах.

Хуа То продирается через толпу к подножию белых, сверкающих на солнце стен. Вместе с ним пробираются вперед еще с полсотни мальчишек.

– Болтуны, распутники и сони здесь не нужны!

Хуа То не оборачивается, чтобы посмотреть на неудачников. Он впивается взглядом в жреца, который торжественно кланяется оставшимся:

– Вы прождали целое время года.[13] Потерпите еще…

Монах поворачивается и удаляется в глубь храма.

Несколько ребят что-то бормочут, Хуа То хранит молчание. Ему интересно узнать, что ожидание длилось половину лунного месяца. С таким же успехом это могли быть и века. Ну ладно. Он будет ждать еще. Ему просто некуда больше идти.

Начинается дождь. Хуа То встает, как бы приветствуя его, и кланяется храму в знак уважения. Дождь – не просто вода с неба, это испытание на стойкость. Может, его послали монахи?

Крупные капли барабанят по телу. Другие ребята ищут укрытия под кронами деревьев вдали от стен, жалостно сжимаются клубочком под своими накидками. Они не понимают, что должны не замечать непогоду.

Водяные колодцы Лун-вана, дракона-бога грома и дождя, иссякают, солнце снова начинает поджаривать огромную сковородку-землю. Только что дрожавший от холода То согревается, тело начинает иссушаться жарой. Голова кружится от перегрева, боль выковыривает в коже маленькие комочки. Хуа То садится в позу медитации. Если сидеть в ней достаточно долго и ни о чем не думать, легче переносить ожидание и телесные муки.

Под вечер становится прохладнее. Десятка два мальчишек играют: кто в камешки, кто в пальцы. Юноши азартно играют в саньшилюцзи.[14] Хуа То не обращает на них внимания. Остальные, как и он сам, сидят у стен, погруженные в себя, изолированные от мира.

Внезапно ворота распахиваются, появляется жрец. Мальчишки поспешно встают и кланяются. Игроки на мгновение не замечают, что происходит, затем тоже вскакивают и склоняют головы. Монах мягко, добрым тоном, но твердо произносит:

– Азартные и непочтительные, идите домой.

Поворачиваясь к остальным, он продолжает:

– А вы следуйте за мной.

Понурые игроки уходят. Хуа То смотрит на них, испытывая слабое чувство жалости. Но один взгляд на удаляющегося наставника – и мальчик обо всем забывает. Маленький священник знает, что делает. Для него вынужденная суровость так же тяжела, как для тех, кто долго прождал впустую. Огромную ответственность взял он на свои плечи – бремя выбора достойнейших.

Ребята идут во двор. То, догнав остальных, сбоку искоса рассматривает монаха. Вблизи тот кажется одновременно и старше, и моложе, чем выглядел издали. Лицо без морщин, серьезное. В глазах – глубина знаний, человек может утонуть, погрузившись в их колодцы.

Когда за Хуа То захлопываются створки вожделенных ворот, мальчик к своему разочарованию обнаруживает, что двор еще не храм. Приказ монаха оставаться здесь, ждать послушников и повиноваться им подтверждает его догадку: главные испытания грядут. Эйии-я![15]

Еще день и ночь – но теперь, перед самым экзаменом, время влачится медленно, как улитка. На рассвете мимо сбившихся в кучку ребят (их осталось всего десятка три) не спеша шествует маленький жрец. Наиболее нетерпеливые кидаются к нему – их тут же выпроваживают.

В начале часа Змеи[16] выходит послушник и вручает каждому сухарь и небольшую чашку без донышка. При виде еды у То текут слюнки, он уже собирается наброситься на сухарь, как это делают десятка два мальчишек. Однако дырка в чашке вызывает у него смутные подозрения, он решает подождать.

Через полстражи появляется тот же послушник с чаном жидкой рисовой каши, которую он большим половником разливает по чашкам. Хуа То осеняет, он первым закрывает дырку хлебом и ловит на себе одобрительный взгляд послушника. Те, кто не съел свои сухари, следуют его примеру. Недогадливых и не умеющих терпеть голод прогоняют.

Подождав, пока дюжина оставшихся мальчишек закончит есть, послушник забирает посуду и спрашивает:

– В дар храму принесли несколько белых кроликов. Их надо зарезать, освежевать и поджарить. Кто из вас пойдет со мной на кухню и поможет? Ты? – обращается он к Хуа То.

Мальчик отрицательно качает головой.

– Наставник велел, чтобы вы беспрекословно подчинялись мне, иначе вас изгонят из обители! – сердится послушник.

– Простите, уважаемый, я сделаю для вас все, что угодно, но только не это, – низко кланяется ему Хуа То.

Напуганные угрозами, пятеро ребят отправляются за послушником, шестеро остаются с Хуа То. Он спокоен внутри: человек, способный убить белого кролика, никогда не станет монахом Шаолиня. И действительно, вместо кухни пятерку ребят отводят за ворота. Затем послушник возвращается.

– Вы прошли основные испытания. Ваша стойкость и благоразумие заслуживают награды. Каждому из вас положено по три лана[17] серебра – они немного утешат вас, если провалите дальнейшие экзамены.

В руках у То оказываются деньги – давненько он не держал их. Мальчик прячет монетки в рукав халата.[18]

Снова ночь. В конце часа Тигра[19] холод будит Хуа То – как оказывается, вовремя, потому что вслед за зарей приходит маленький жрец.

– Вчера послушник напутал, выдал вам деньги раньше срока, – мягко говорит монах. – Я хотел бы пока взять их у вас обратно.

Без колебаний все протягивают ему серебро. Наставник берет, считает, качает головой:

– Послушник вручил каждому из вас по два лана, а вы возвращаете по три. Я не могу брать с вас лишние деньги, оставьте их себе.

– Сяньшэн,[20] – возражает один из мальчиков, – нам дали ровно столько, сколько мы возвращаем.

– Этот послушник – сын богатых родителей. У него много серебра, дома остались маленькие братья. Он очень жалеет мальчишек, которые проходят испытания для вступления в храм, а потому сам добавил каждому из вас по лану. Это ваши деньги, пользуйтесь ими.

Монах протягивает часть серебра обратно. Двое ребят неуверенно подставляют ладони, пятеро демонстративно закладывают руки за спину.

– Высокочтимый, мы жаждем попасть в святую обитель, а там не нужны мирские блага. Пусть серебро, даже если оно наше, пойдет на нужды храма, – выражает общее мнение Хуа То, низко кланяясь.

Лицо монаха светлеет.

– Ты верно говоришь, малыш. Вы прошли испытание на честность, – обращается он к двум ребятам, взявшим деньги, – вернули мне ровно столько, сколько вам дали. Но забыли истину, которую только что изложил ваш товарищ. Ступайте домой.

Глотая слезы, неудачники отправляются к воротам. Остальных кормят лепешкой и супом.

В час Овцы,[21] когда жара невыносима, к ним снова выходит маленький жрец.

– Начнем первый урок, он послужит испытанием вашей выносливости. Смотрите, вот поза мабу – «лошадиный шаг».

Монах ставит ступни параллельно на расстоянии в два раза шире плеч, приседает так, что его бедра идут параллельно земле, выпрямляет спину и шею, подтягивает сжатые кулаки к поясу. Мальчики повторяют его движения. Послушник тем временем укрепляет на каменной плите свечку из ладана высотой в чи[22] и поджигает.

– Будем стоять, пока не сгорит эта курительная палочка.[23]

Хуа То внутренне содрогается: такая палочка будет гореть четверть стражи. Хорошо, что он знал про это испытание и заранее к нему готовился, упражнялся. Но все равно выстоять в позе мабу полчаса в самое жаркое время дня на солнцепеке – истинная пытка.

Под бдительным взглядом жреца нельзя ни на секунду выпрямить ноги, шевельнуться. Ступни, голени, бедра дрожат, раскаленный воздух железным обручем давит на череп, пот со лба разъедает глаза. И тогда мальчик вызывает из глубин памяти то, чего не позволял себе вспоминать, – свое недавнее прошлое, свое счастливое детство и его страшный конец. Душевная боль помогает преодолеть боль физическую.

Когда свеча почти догорает, двое ребят падают. Трое, выдержав испытание до конца, валятся на землю с криками ужаса и удивления – они не могут разогнуть колени. На помощь приходит монах: пальцами давит какие-то точки на пояснице, массирует ноги. Судороги прекращаются, боль ослабевает, хотя и не проходит совсем. Ноги делаются ватными.

Затем жрец подходит к тем, кто не выдержал испытания. Они уже оправились и растирают себе мышцы.

– Вы слишком слабы, – сурово говорит он. – Это полбеды. Но вы не до конца честны, не полностью искренни в своем желании учиться у братьев нашего храма. Ваши души и сердца не вложены целиком в стремление стать монахом Шаолиня. Вы подобны девушкам, которые уже закололи волосы шпильками, но не умеют шить.[24] Отправляйтесь домой! А для вас троих двери храма открыты.

Хуа То долго ждал этого момента, но приступ непонятного замешательства вдруг опутывает его, как брошенная сверху сеть. Шаолинь внушает трепет. В него нельзя просто так взять и войти – это предел стремлений тысяч людей. Это миллионы несбывшихся мечтаний, легендарная Страна Утраченных Иллюзий из народных сказок.

Ощущение страха и неуверенности быстро проходит, когда вслед за жрецом То оказывается в прохладе каменного строения. Он идет по слабо освещенному коридору с отполированным гладким полом. Разверзается дверь – и перед ним просторный зал. Маленький столик в центре. Свеча на нем – единственный источник света. Рядом видна фигура сидящего монаха. Мальчики выстраиваются в линию.

– Вы перед настоятелем нашего храма достопочтенным Као Минем.

Тайпан – верховный вождь Шаолиня еще крепок, но уже наверняка познал волю Неба, перейдя полувековой рубеж. Минь изучает ребят, сидя на высоком стуле, скрестив ноги, каждая ступня покоится на противоположном бедре.

На взгляд мальчика, в позе «лотос», самой лучшей для медитации, сидеть очень трудно. Однако Као Минь явно не испытывает неудобства. Его спокойствие помогает То держаться увереннее, ведь в зале все пронизано напряжением. На мгновение у мальчика подкашиваются ноги под грузом вдруг навалившейся усталости: сколько сил ушло у него за последний месяц. Он не может оторвать глаз от чайного подноса и чашек на столике.

По жесту настоятеля юные гости садятся на пол. Маленький жрец наливает душистый зеленый чай в чашки и ставит их перед Минем и каждым из ребят. Главный монах протягивает руку, показывая мальчикам, что можно пить. Хуа То сидит спокойно и не берет чашку, как остальные.

– Пожалуйста, идите домой, – вежливо говорит маленький жрец.

Ребята, уже поднесшие чай ко рту, в ужасе обмениваются взглядами. Один из них в панике спешно ставит чашку на место, обжигает ладонь горячей жидкостью, вскрикивает. В слезах оба удаляются. Настоятель пристально смотрит на Хуа То.

– Почему ты не стал пить?

– После вас, высокочтимый, – кланяется мальчик, вскакивая. – Простите, что я без шапки, не сочтите это за неуважение, просто у меня ее нет.[25]

Усадив его мановением ладони, Минь берет чашку и отхлебывает чай. Тогда и мальчик пьет, наслаждаясь каждым глотком душистой жидкости, впитывая каждую каплю в иссохшее тело – он не прикасался к воде почти целый день.

– Кто научил тебя хорошим манерам?

– Дедушка.

– Он отличный учитель!

– Благодарю вас! – снова кланяется Хуа То, чувствуя, что в этот миг решается его судьба. Полтысячи мальчиков потерпели неудачу, быть может, он разделит их участь. И все же он будет бороться до последнего.

– Почему ты отказался резать кролика?

– Белый кролик – священное животное, его нельзя убивать, тем более есть.

– Расскажи об этом подробнее.

– Достойнейший государь древности Вэнь-ван, отец основателя династии Чжоу[26] У-вана, был удельным князем западных земель при последнем императоре предшествующей Шанской династии Чжоу Сине. Недовольный возросшим авторитетом Вэнь-вана среди удельных князей, Чжоу Синь заключил его в тюрьму, а сына его Бо Икао велел живьем сварить и поднести на обед отцу под видом кроличьего мяса. Так записано в исторических книгах. Легенда же гласит: когда Вэнь-ван узнал, что потребил плоть своего ребенка, он отрыгнул съеденное, которое превратилось в белого кролика и убежало в лес.

– Ты много знаешь для своего возраста. Но ведаешь ли ты, что ждет тебя у нас?

– Кун-цзы[27] сказал: «Если знать заранее весь свой жизненный путь, стоит ли его проходить!»

– Раз ты такой великий знаток Кун-цзы, перечисли мне основы человеческих отношений согласно его учению.

– Их пять: между государем и подданным, отцом и сыном, старшим братом и младшим, супругами, друзьями. Вместе они называются у лунь.

– Учти: став одним из нас, ты разорвешь навеки три из этих отношений и лишишься четвертого. Как гражданин и как член семьи каждый ханец обязан беспрекословно подчиняться законам страны и рода. Обрив голову и став монахом, ты превратишься из частицы семьи и империи в ш'иу-шиа, слугу богов, который не принадлежит этому миру. Он признает властелином Сына Неба, однако не входит в семью, не подчиняется ее традициям. Многие считают бесчестьем, что человек оставил родных ради монастыря. Его могут вычеркнуть из фамильных списков, где прослежена история его рода, а это самое страшное наказание для мирянина. Его могут изгнать из семьи. Его потомки, потомки его потомков будут отсечены, как сухая ветка, от родового древа, лишены той семейной взаимопомощи, которая была основой нашей цивилизации пять тысяч лет. Вот что может произойти с тобой! И ты не сумеешь основать свой род, монахи Шаолиня не имеют права жениться. Слыхал про пять буддийских запретов: не убивать живых существ без причин, не грабить, не блудить, не лгать, не пьянствовать?!

– Мне это не грозит, сяньшэн. Вся моя семья пьет из Желтого источника, текущего в подземном царстве, фамильные списки уничтожены. Я не знаю даже, где похоронены мои почтенные родители, не могу совершить обряд обметания могил, посадить на месте их последнего пристанища, как того требует обычай, грибы линчжи, дарующие благополучие и долголетие. Моя душа сожжена, и мне не пристало думать о продолжении рода. Я уже сейчас если не ш'иу-шиа, то отверженный.

– Выходит, ты не можешь внести денежный вклад в казну обители?

– Увы, нет, тайпан!

– Ты должен понимать, что содержание храма требует больших средств…

– Я понимаю, все понимаю… Даже то, что я отвергнут, ведь в храм никого не принимают бесплатно, каждый отдает все, что имеет… А я могу отдать лишь себя…

– Оставь знания, себе, похвалу другим. Хоть ты и рассуждаешь, как взрослый, но всего не понимаешь, на это способен лишь Верховный Владыка. Пониманию надо учиться многие годы. Вот тебе первый урок: в любом деле должен быть начальный шаг, в любом правиле – место для исключений…

Облегчение, которое испытал Хуа То, охваченный отчаянием, явственно отразилось на его лице. Минь улыбнулся:

– Когда ты родился?

– В первый год Вань-ли.[28]

– Какие небесные и земные знаки сопровождали твое рождение?

– Родители рассказывали, что в тот день облака были окрашены во все пять основных цветов, – с гордостью сказал То.

Настоятель и наставник По обменялись многозначительными взглядами. Гадание по облакам – один из самых верных способов предсказания будущего. По тому, в какой из пяти основных цветов (синий, желтый, красный, белый или черный) окрашены тучки, можно судить о благоприятности или неудаче какого-либо предприятия, предвидеть засуху или наводнение, определить судьбу человека. Одновременное появление облаков всех пяти цветов, на которых, как известно, путешествовали небожители, – знак необычности происходящего.

– Каково твое детское имя?[29]

– Дедушка уже дал мне школьное – Хуа То.

Тайпан удивленно поднял брови:

– Ты знаешь, в честь кого назван?

– Да, досточтимый. Тринадцать веков назад[30] так звали одного из предков нашего рода, богоравного мудреца и врача-целителя, основоположника многих стилей цюань-шу.[31]

– Даже это тебе ведомо! Поистине, твой дедушка вырастил жеребенка, способного стать тысячеверстным скакуном! А может, ты лис, оборотившийся мальчиком? Дай-ка я посмотрю тебе в глаза, а ты мне расскажи, зачем я это делаю…

– Мэн-цзы[32] завещал: «Из всех частей человеческого тела нет ничего более прекрасного, чем зрачок. Зрачок не может скрыть зла в человеке. Если в груди человека все прямо, зрачок блестящ. Если нет прямоты в его груди, зрачок человека тускл. Вслушивайтесь в слова человека, всматривайтесь в его зрачки. Разве он сможет тогда скрыть свой характер?»

– Верно! Глаза есть зеркало человеческой души… Твои зрачки ясны, но в них проглядывает стремление совершить жестокость…

– Всегда правы люди, находящие в чем-либо несовершенство, ибо ничто не совершенно, – неожиданно вмешался в разговор маленький жрец.

– Ага, наставник По уже на твоей стороне, – усмехается Минь. – Ничего, жестокость – не помеха тому, кто вступает в храм, ее можно перевоспитать. Приблизься и посмотри на это, – продолжает главный жрец, закатив рукава халата и обнажая руки по локоть. На внутренней стороне запястий багровые шрамы, выжженные, по всей видимости, раскаленным железом, сливаются в рисунки – тигр и дракон.

– Каждый вступающий в храм обязан знать заранее: или он выйдет из этих стен с такими вот знаками, или не выйдет вовсе. Твое слово?

Благоговейный страх овладевает Хуа То. Он падает на колени и упирает лоб в пол.

– Я покорнейше прошу принять меня в обитель Шаолинь.

Это случилось в десятый год Вань-ли.

7. Чжан (кит.) – мера длины. 3,2 метра.

8. Образное выражение, означающее: расположиться без всяких церемоний, вести себя так, как будто ты один в комнате.

9. Дни холодной пищи – три дня в конце зимы, когда нельзя разводить огня и люди питаются только холодной пищей.

10. Китайцы пользовались твердыми подушками-изголовниками разнообразной формы из бамбука, дерева, кожи, циновок, а также керамики и фарфора.

11. Медитация – одновременно молитва, раздумие, созерцание, отречение от всего земного, самовнушение.

12. Время с 19.00 до 5.00 делилось на ночные стражи по два часа каждая.

13. По китайскому сельскому календарю каждый лунный месяц делился на два отрезка по 15 дней (до и после полнолуния), которые назывались временами года.

14. Игра в пальцы – играющие одновременно выкрикивают число и одновременно показывают при этом сколько-то пальцев. Если сумма всех выставленных пальцев равна числу, названному одним из играющих, тот победил. Саньшилюцзи – азартная игра на деньги, где выигравший получает в 36 раз больше, чем поставил.

15. Типичное китайское выражение покорности судьбе и в то же время независимости своего духа, нечто среднее между русским «Что поделать!» и «Авось пронесёт!».

16. Час Змеи – с 7.00 до 9.00.

17. Лан – 37 грамм серебра, основная денежная единица.

18. Конец широкого рукава китайского халата или немного сшивался снизу вверх по направлению к кисти, или просто ссужался к кисти: таким образом в нижнем углу рукава получался карман, где хранили мелкие вещи.

19. Час Тигра – с 3.00 до 5.00.

20. Сяньшэн – «раньше меня родившийся», обращение к учителям, ученым.

21. Час Овцы – с 13.00 до 15.00.

22. Чи (кит.) – мера длины, 32 см.

23. Курительные свечи – палочки различной длины и толщины из прессованной рубленой соломы, бумаги или опилок с добавлением ароматов (сандала и др.). Употреблялись для курения перед изображениями божества.

24. Девушки закалывали волосы шпильками в 14 лет, это считалось совершеннолетием. Неумение шить – один из самых серьёзных упрёков женщине, ибо шитьё и вышивка в Китае были неотъемлемой частью женского воспитания.

25. В китайских правилах вежливости головной убор играл особую роль. При церемонии приема китайцы надевали шапку даже в доме в знак особого почтения к гостю или хозяину.

26. Династия Чжоу – XII–III века до н. э.

27. Кун-цзы Конфуций (551–475 гг. до н. э.) – основатель конфуцианства, этико-политического учения, главной теории государства и общества в Китае.

28. Соответствует 1573 – первому году правления императора Минской династии Шэнцзуна, который царствовал по 1620 год. Со II в. до н. э. по 1911 год царствование каждого императора проходило под определённым девизом, символизирующем счастье, процветание, благополучие и т. д. Имя самого владыки воспрещалось произносить и писать. У Шэньцзуна был девиз Вань-ли.

29. У жителей средневекового Китая постоянной была только фамилия – син, а личное имя, часто двусложное – мин – трансформировалось с течением лет. Первое – маленькое, детское или «молочное» имя (сяо мин, жу мин, най мин) ребёнок получал при рождении как ласкательное, для него подбирались поэтические слова. При поступлении в школу отец или учитель давал большое, «книжное» или школьное имя (гуань мин, шу мин, да мин, сюэ мин), которое сохранялось за человеком всю жизнь и употреблялось во всех официальных случаях. Его указывали после фамилии, Кроме того, друзья, учителя, ещё чаще родители присваивали юноше второе имя – имя совершеннолетия – цзы (типа прозвища). Образованный человек имел литературный псевдоним – хао, у знати было излюбленным почетное имя – ши.

30. Хуа То жил в 190–265 гг.

31. Цюань-шу (кит.) – дословно «искусство кулака», комплекс воинских искусств Китая, ныне известный как ушу (на Западе – кунфу).

32. Мин-цзы (ок. 372–289 гг. до н. э.) – древнекитайский философ, последователь Кун-цзы.

ЮЖНАЯ АФРИКА, 1603 ГОД          

5   

Мбенгу, подумать страшно, не позволил забить себе колышки в зад! Для народа зулу этот вопиющий поступок навеки остался примером бесстыдства и неблагодарности.

Разве горбатая Тетиве, которая из-за своего безобразия осталась нетронутой мужчиной и потому сделалась более желанной для духов, не была самой могучей ворожеей в окрестностях? Разве не ее скрюченные руки, смахивающие на птичьи лапки, поддерживали в клане равновесие между добром и злом, жизнью и смертью?

И разве не Те-Кто-Пришел-В-Этот-И-Ушел-В-Потусторонний-Мир-Раньше-Нас поведали ей: Могучий Слон и его слонята пытаются разрушить древние обычаи, значит они – отъявленные колдуны. Ведь нельзя осквернять лес, дарующий нам тень.

И разве не должен разоблаченный чародей с радостью отдаться в руки палачей, чтобы устранить зло, которое он причиняет роду?!

…Стада зулу начали редеть от неведомой болезни, как группа антилоп, попавшая в засаду, под ударами охотников. Тетиве потеряла сон. Словно корешки перед изготовлением священного снадобья, она перебирала и взвешивала каждый прожитый год, отыскивая в накопленных знаниях ответ: кто причинил мор? Что колдун, это ясно, но кто он? Приглядывалась ко всем, даже к детям. Если ты презираешь маленьких, наступи на скорпиона и сразу поймешь свою ошибку.

Вечерней порою спала жара, и зулу занялись привычными домашними делами. Решила знахарка сотворить обычный обход по окрестным кустам, посмотреть, как наслаждается молодежь «прелестями дороги». В юности, смертельно разочарованная равнодушием, которое оказывали ей парни, ревнующая ко всем девушкам-одногодкам. Тетиве возненавидела этот обычай. Старость притупила остроту чувств, и сейчас она относилась к традиции благосклонно.

Законы племени запрещают рожать детей вне брака. Но пока молодой зулу пройдёт инициацию – обряд посвящения в воины, станет защитником рода и накопит скота на лоболу, выкуп за невесту, пройдет немало лет. Если не допускать похотливых бычков к телкам, и те и другие взбесятся. «Прелести дороги» приходят на выручку: и обычай соблюсти позволяют, и напряжение в паху снять. Каждый юнец, не добившийся еще права жениться, может по согласию выбрать себе подружку, удалиться с ней на всю ночь в кусты и заниматься чем угодно – при условии, чтобы девушка не затяжелела. Иначе смерть нарушителю закона!

В таких ночных встречах складывались будущие супружеские пары, да и присмотреть за горячими юнцами и юницами не мешает. А ну как не сдержат себя – и племя лишится хорошего воина?! С плохим-то, кого не жалко, ни одна красотка не пойдет в кусты! И потом не зря зулу говорят: когда два слона занимаются любовью, они вытаптывают всю траву. Ни один отец не допустит, чтобы сын сам выбрал себе невесту.

Поэтому старая Тетиве по просьбе вождя и старейшин проверяла, как ведут себя любовники, не слишком ли резво сходятся. Быстро полюбить женщину значит быстро разлюбить ее.

К ворожее привыкли, ее не стеснялись…

В тот вечер пар оказалось мало. В деревне знахарка заметила десятка два одиноких девушек. Толстенькие – аж глазу приятно, ведь дородность – первый признак красоты зулусок. Чистые, искупанные в реке и умащенные животным жиром. Волосы украшены сияющими коронами из жучков-светлячков. Широкие бедра завернуты в ткани излюбленных ярко-алого и голубого цветов. Но почему на всех такие странные бусы? Нет ни белых стекляшек, означающих любовь, ни зеленых, символизирующих возбуждение, ни желтых, приносящих удачу… Только розовые – бедность, черные – тоска, красные – печаль, полосатые – сомнение, бурые – разочарование… Влюбленные обмениваются ожерельями, в которых сочетания цветов переводятся на язык сердец. Каждое украшение зулуски таит в себе пословицу, пророчество, намек. Что же они хотят сказать своими бусами? Почему у некоторых заплаканные глаза?

Заклинательницу охватил гнев. Это Мбенгу виноват! В набегах на соседей, которые он постоянно устраивает, его воины захватили немало пленниц. На них законы племени не распространяются, владельцы делают с рабынями, что хотят, пренебрегая будущими невестами-соплеменницами. Конечно, наложниц не надо часами ублажать, как зулусок, чтобы завоевать их благосклонность, с ними проще – удовлетворил похоть и отдыхай!

Впрочем, даже отдыхать не дает своим приспешникам презренный Мбенгу, подумала ворожея, увидев, как на окраине крааля Могучий Слон обучает своих избранных сподвижников новому, изобретенному им способу боя копьем и щитом. Тетиве осуждающе покачала головой: неизвестный предкам прием, сколько горя и бед он принес и зулу, и их соседям. Сколько крови пролилось! Не только в битвах! Вон, ноги у всех боевых бычков окровавлены. Проклятый духами чужеземец заставил воинов ходить босиком, без сандалий! Обувь, видите ли, мешает быстро бегать и прыгать. И неразумные телята слепо идут за ним, как за буйволицей – предводительницей стада.

Человек не бежит через колючий кустарник без причины: либо он гонится за змеей, либо змея за ним. Зачем они бросили невест, проливают пот, разбивают ступни, учатся, как их вожак, сеять смерть? Чтобы отбивать у других племен весь скот и не отдавать за выкуп, как приличествует, а оставлять себе! Чтобы добывать наложниц! Чтобы жить не по обычаям, завещанным предками!

Вот чем он их приворожил…

Приворожил?

Приворожил!

Как же я раньше не видела! Поистине заяц становится мудрым только в котелке.

…Следующим утром, после того, как Небесный Рыбак вытащил Солнце из-под горизонта невидимой удой, на площадке перед хижиной вождя забили тамтамы, играя сигнал сбора. Личный клан вождя, крупнейший в племени, поставляющий лучших бойцов в полк-импи, мгновенно слетелся, как рой черных гудящих пчел в улей.

Воины встали отдельно от стариков, женщин, детей, юношей и женатых мужчин, которые по возрасту или по здоровью не состояли в войске. Все были в боевом облачении. Бедра каждого облегал передник из высушенной кожи. К широкому, в ладонь, поясу из шкуры леопарда или сервала прикреплялась юбочка, доходившая почти до коленей. На шее и запястьях – браслеты из хвостов антилоп, на ногах сандалии, в левой руке большой щит, в правой – три ассегая – метательных дротика.

Даже среди этого стада отборных буйволов Мбенгу резко выделялся размерами. Он и его дружки имели иное вооружение: щиты настолько громадные, что за ними можно спрятаться целиком. Вместо ассегаев одно большое, в три локтя длиной, толстое копье с крупным листовидным наконечником. Сандалий они не носили.

– В нашем здоровом мясе завелась гниль, – коротко и мрачно объявил вождь племени Ндела. – Ее надо вырезать и выбросить! Найти ее помогут Те-Кто-Все-Видит.

На середину площадки проковыляла Тетиве. Соплеменники испуганно ахнули: ворожея оделась для вынюхивания колдунов.

Старуха натерлась смесью прогорклых животных жиров, бычьей крови и спермы, выкрасила лицо и руки белой глиной, засыпала волосы красным порошком. На шее подпрыгивало и стучало при каждом шаге ожерелье из костей, на поясе висели желчные и мочевые пузыри животных, надутые воздухом, какие-то кожаные мешочки. Тело она обернула черным покрывалом. В руке горбунья держала магическое оружие – метелку из хвостов водяных козлов, внутри которой запрятан змеиный скелет. Страшнее его нет в саванне, против него бессилен даже самый искусный чародей.

– Я принесу вам слово из мира теней, о зулу! – завыла заклинательница. – Много ночей зрачки мои не закрывались веками, пока я просила предков указать мне нечисть, которая портит наши стада. И Те-Кто-Ушел-От-Нас откликнулись на мои мольбы.

Ворожея затанцевала, подпрыгивая и кружась. Соплеменники начали подпевать ей, задавая ритм, чтобы защитницу рода скорее услышали духи предков и передали через нее своим потомкам накопленную тысячелетиями мудрость народа зулу, чтобы поскорее разверзлись ее уста и из них полились указания Тех-Кто-Живет-На-Небе-И-Кого-Надлежит-Слушаться-Беспрекословно.

Танцуя, Тетиве достала из кисета на поясе чихательный порошок, глубоко им затянулась – и так зачихала, содрогаясь всем телом, что, казалось, сейчас ее горб отвалится и упадет. Зулу приветствовали ее ликующими возгласами: духи мертвых обитают не только в потустороннем мире, но также в телах живых, громкое чихание освобождает и усиливает мощь предков.

Порошок помог быстро. Горбунья истерически захихикала, забилась, медленно опустилась на траву. Полежав и обретя чувства, она присела на корточки, сняла покрывало с плеч и положила перед собой. Открыв кожаный мешочек. Тетиве выдохнула в него наркотический, дурманящий запах трав, которые не переставая жевала с полуночи, вытащила оттуда священные амулеты – посредством их духи должны подтвердить свои указания. В таком деле, как поиски колдуна, ошибаться нельзя, не лишне удостовериться, правильно ли поняты Те-Кто-Все-Видит-Сверху.

Каждому амулету заклинательница воздала хвалу:

О лапа Свирепого Льва,

Погубителя тварей земных…

А вот в руке моей коготь

Орла, покорителя неба…

Кора Баобаба. Необъятного Древа,

Коего не сломят ни ветер, ни время…

Зуб Мамбы, Зеленой Ползучей Смерти.

От укуса ее никто не спасется…

Покажись, кусочек Слоновьего Бивня,

Принадлежал ты сильнейшему в мире…

Резким движением кисти Тетиве бросила священные предметы на покрывало. Зрители затаили дыхание: расположение реликвий должно окончательно подтвердить, что заклинательница верно поняла духов.

Горбунья долго смотрела на амулеты. Да, без сомнения, признак Толстошкурого-С-Длинными-Клыками лег как-то по-особенному. Колебания оставили ее. Она поднялась с земли и повернулась к вождю.

– Предки уплывают в воду, уходят в джунгли, уносятся в синие небеса, прячутся в камни, горы, холмы, деревья, животных. Но они помнят о нас, смотрят на нас, думают о нас и помогают нам. О предводитель! О совет индун-старейшин! Духи назвали мне главного колдуна, но у него оказались сообщники. Я должна их вынюхать первыми, чтобы они не вступились за своего главаря.

– Нюхай скорее, о Мать-Со-Всевидящими-Глазами-Всеслышащими-Ушами-Всечувствующим-Носом!

Тетиве побрела по рядам, принюхиваясь и присматриваясь к соплеменникам, испытывая злобную радость и несказанную гордость от того, что при ее приближении потели лбы и подмышки, подкашивались ноги, дрожали руки, даже непроизвольно опорожнялись мочевые пузыри. Такие мгновения полнейшей, ничем не ограниченной власти стоили всех благ и наслаждений, которыми обделила ее природа: «прелестей дороги», радости сжимать в объятиях законного мужа и зачать от него, счастья кормить младенца собственной грудью…

Но даже беспристрастный свидетель не имел бы права объявить, что заклинательницей двигали эгоистические чувства. Ни допрос «третьей степени», ни «детектор лжи», ни «сыворотка правды» не заставили бы Тетиве признаться, что она сводит личные счеты, объявляет колдунами людей, которые не нравятся ей, имеет от этого какую-то выгоду.

Зулусская ворожея действительно наслаждалась своим могуществом, но она была лишь рупором общественного мнения, выразителем коллективной воли. Управляло ею все племя и делало это очень простым и эффективным способом. Вынюхивание колдуна сопровождалось тихим низким стоном всех присутствующих. Когда искательница зла приближалась к человеку, который, по мнению большинства, был опасен для рода, стон усиливался до рева. Это был сигнал заклинательнице: смерть стоящего перед тобой встретит всеобщее одобрение.

С помощью таких вот нехитрых психологических приемов первобытное общество очищало себя от скверны, от плохого – а попутно зачастую и от нового, передового, непохожего на привычное. Не здесь ли секрет столь долгого развития прачеловека в кроманьонца, возникновения тупиковой ветви – неандертальцев? Цивилизации, государства, народы, племена, кланы, сообщества, которые чересчур увлекались самоочищением, уничтожали оппозицию, застывали в развитии, становились архаичными и в конце концов вымирали или делались добычей менее консервативных соседей.

…Льву Толстому принадлежит образное высказывание, что 1825 год сыграл роль магнита, который вытащил все железо из русского народа. Речь шла о нескольких сотнях декабристов, казненных и сосланных за попытку заменить царя. Что же тогда можно сказать о сталинском терроре, эпохе застоя, уничтожавших и пресекавших всякое проявление инакомыслия?

Вот истории намек, добрым молодцам урок!

К несчастью, как верно подметил кто-то из великих, единственный урок истории заключается в том, что из нее не извлекают уроков.

Грязная, запятнанная противоестественным грехом старческой девственности Тетиве, страшила, возомнившая себя спасительницей зулу, подпрыгнула, завыла и коснулась метелкой Дингисвайо, преданного друга Мбенгу. Могучий Слон сразу понял, что предстоит. Сначала непокрытая самка гиены занюхает до смерти всех моих последователей, потом объявит меня главным колдуном.

О горе: понимание бессильно отвратить неизбежное. Воины импи, которое Мбенгу водил в набеги, набирались из всех кланов и сейчас разбросаны по десяткам селений-краалей. И кто знает (у Могучего Слона вдруг с тоской забилось сердце), не вынюхивают ли их сейчас в родных их селениях точно так же, как здесь… Теперь поздно что-либо предпринимать. Сам виноват: поставивши жабу вождем над собой, нечего пенять на то, как она прыгает.

Радостный крик толпы огласил окрестности, и люди, стоявшие рядом с Дингисвайо, отпрянули от него. Четверо стражей с нобкерри, дубинками с утолщением на конце, которые использовались для казней, схватили обнаруженного колдуна, обезоружили и подвели к вождю.

– Почему ты навлек заразу на наш скот?

– О Ндела! Если я и сделал это, то по неведению, волею злых сил!

– Змею боятся даже тогда, когда у нее нет дурных намерений. Признаешь ли ты, что в твоей душе затаилось уМниама, красное зло?

– Если так свидетельствуют добрые духи устами Тетиве, смею ли я утверждать обратное?!

Мбенгу заскрежетал зубами от досады и бессилия: конечно, Дингисвайо, глупый буйволенок, не может отрицать или даже сомневаться в своей виновности, коль его обвиняют предки. Раз ворожея объявила, что он – колдун, значит, так оно и есть. И не важно, сознательно он творил зло или против своей воли.

– Пусть свершится праведный суд! – возвысил голос Ндела. – Те-Кто-Пришел-В-Этот-Мир-И-Ушел-В-Другой-Раньше-Нас – указали на тебя, Дингисвайо, как на вредоноса. Заслуживаешь ли ты смерти?

– Да, о вождь…

– Что скажете, зулу?

– Погибель колдуну! – взревела толпа.

– Пусть губы, которые шептали заклинания, больше их не шепчут. Пусть язык, который толкал воздух, извергая злобу, ненависть и зло, больше его не толкает. Пусть уши, которые наслаждались предсмертным мычанием наших коров, больше не слышат. Пусть глаза, которые видели оскудение клана, больше не видят. Мсусени! Возьмите его, – подал вождь ритуальный сигнал начала казни.

Палачи схватили осужденного, подняли на руки и понесли к загону для скота. Перед забором из тяжелых крепких столбов торчали вбитые в землю тонкие колья с заостренными концами. Раздвинув жертве ноги, исполнители приговора с силой насадили не сопротивляющегося Дингисвайо на один из них.

Ту же участь разделили остальные сподвижники Мбенгу, командиры десятков и сотен в его импи. Никто из них не отбивался. Их родители, жены, дети, близкие, друзья не проронили ни слезинки, не то чтобы пытались протестовать при виде распятых, похожих на чучела фигур, нелепо торчащих на жердях.

А чего им, собственно, протестовать и плакать? Чародеев уничтожили для всеобщего блага. Скот не будет больше дохнуть, а колдун, очищенный пытошными муками, придет в потусторонний мир как обычный мертвец, и никто из предков не станет пенять ему на грехи. Жаловаться на несправедливость ему нечего, смерть на тонком колу – самая легкая, какая только может быть уготована зловреду. Час мучений – детская игра по сравнению с истязаниями, которым подвергают себя юноши при обряде инициации, так что терпеть боль зулу умеют. Всего-то надо сцепить зубы на часок-другой – и благопристойно затихнуть. Тогда трупы, колья и землю у их основания, куда стекала нечистая кровь, сожгут, пепел бросят в быстротекущую реку Умфолози, чтобы ничто не осталось во владениях племени.

И когда пройдет положенный срок траура, можно будет даже пожалеть о том, какими примерными членами клана были Мпеле, Матубене, Нксумало, Дингисвайо и прочие, покуда не сделались колдунами…

Зададим себе вопрос: почему в средневековье и новое время (да и в древности) рабовладельцы так любили покупать негров? И в особенности почему испанцы, португальцы, потом англичане и американцы именно африканцев привозили для заселения Нового Света?

Ведь можно было заставить работать на шахтах, рудниках, плантациях местное население Южной и Северной Америки, это обошлось бы куда дешевле, чем привозить работников из-за океана.

И пытались заставить! Не получалось!

В некоторых ученых исследованиях походя объясняется этот феномен: аборигены островов Карибского моря, южноамериканской сельвы и пампы, североамериканских прерий и лесов были частично уничтожены конкистадорами и пионерами «освоения» Дикого Запада, частично оттеснены в джунгли, болота, скалистые горы и бесплодные резервации. Те, кого обратили в рабство, быстро вымерли, так что пришлось на их место привозить негров.

А почему, интересно, африканцы не вымерли в тех же скотских условиях да еще в чужом для себя климате?

Еще один стандартный, никем не подвергаемый сомнению ответ: храбрые индейцы предпочитали гибель рабству. Действительно, попробуй приведи к покорности хозяину смельчака из североамериканского племени сиу, который бросался в бой один против ста с кличем: «Сегодня славно сразиться, сегодня славно умереть!»

Да неужто африканцы были трусами?! Масай, выходивший против льва в одиночку с копьем? Пигмей, подкрадывавшийся к слону и вспарывавший ему брюхо или подрезавший поджилки? Зулусы, громившие отборных английских «томми», хотя у них были лишь метательные дротики-ассегаи, у белых же – пулеметы и винтовки?

Нет, дело не в нехватке мужества…

Вся жизнь африканских племен, как тело на позвоночном столбе, держалась на сложнейшей системе обычаев, традиций, запретов, главным законом которой было – беспрекословно повиноваться воле предков и тех, кто говорит от их имени, – вождей и ведунов. У индейцев, несмотря на столь же сложный конгломерат верований и табу, касики и шаманы не имели такой власти. У них вообще не было вождей в прямом смысле слова, только совет старейшин, в который можно было выбрать любого храбреца.

Судьба бросала чернокожих рабов под ярмо белого человека по-разному. Редко их захватывали в плен с боя, куда чаще корольки и жрецы продавали подданных, давая наказ слушаться новых владельцев во всем. И привыкшие к повиновению бедняги подчинялись – как и тогда, когда их казнили по обвинению в чародействе…

Не было случая, чтобы касик или шаман индейского племени продал сотни своих соотечественников в рабство, предателя сразу прикончили бы соотечественники. В Африке же эта трагедия повторялась тысячи, если не десятки тысяч раз.

Нечто схожее наблюдалось (хоть и не в таких масштабах и не с такими крайностями) в средневековой Европе, в помещичьей России. Вилланов, сервов, холопов, крепостных обменивали на собак, проигрывали в карты целыми деревнями, продавали за тридевять земель, отрывая от родины. Бунтовали лишь единицы. И непротивление злу вызывалось не столько страхом перед вооруженным феодалом, сколько христианской догмой покорности господину, убеждением, что любая власть от бога.

Когда сила обычая ослабевала в новых условиях, черные рабы бунтовали не хуже прочих. Достаточно вспомнить восстание зинджей (чернокожих), потрясшее Арабский Халифат в 869–883 годах, или борьбу американских негров за освобождение, начатую мятежом Ната Тернера.

Ограничения, старые традиции, консерватизм, слепая привычка верить власть имущим без рассуждений тяжеленными каменьями тянули и сейчас тянут человечество в пучину рабства, в омут собачьей послушливости, лошадиной готовности скакать хоть рысью, хоть галопом по указке того, кто сидит на твоей спине, вонзает тебе в бока шпоры и рвет губы удилами.

Так что родичи казненных не испытывали ненависти ни к вождю, ни к ворожее, ни к палачам: все они просто соблюдали закон племени. Ни один зулу не усомнился в справедливости наказания: так потребовали духи. Ни один, кроме Мбенгу.

Но Могучий Слон и был главной причиной гибели скота. Это он совратил своих несчастных друзей, заставил идти за собой черным путем!

Когда Тетиве шлепнула его метелкой, выразив общее мнение, ненависть народа зулу тропическим ливнем пролилась на вожака импи.

Мбенгу и глазом не моргнул.

Не четверо – восемь стражей с опаской приблизились к нему.

Он не пошевелился.

Один из палачей протянул руку, чтобы отобрать у него копье.

Лишь тогда Могучий Слон с силой отшвырнул наглеца щитом, выступил вперед и сам подошел к вождю, сохраняя бесстрастное лицо.

Однако и у Мбенгу сперло дыхание при виде подарка, который приготовил ему облагодетельствованный им народ: четыре бамбуковых колышка длиной в пол-локтя и палец толщиной с закаленными на огне, острыми, как костяная игла, концами.

…Десять лун назад бесноватый Мсангу, никчемный воин и муж, нажевавшись наркотических трав, которые украл из жилища Тетиве, в омрачении ума совершил страшнейшее на свете преступление: потоптал захоронение предков. После короткого суда двое силачей схватили святотатца за колени, еще двое согнули вперед. Ндела самолично не спеша деревянным молотком заколотил в зад осквернителю могил четыре колышка. Извивающейся, как раздавленная рогатая гадюка, захлебывающейся от крови, которая текла из прокушенного языка, жертве пропустили под мышками кожаный ремень и подвесили на ветке дерева. Вопли Мсангу не стихали день и еще ночь…

– Могучий Слон, – уважительно обратился вождь, – ты пришел к нам из неведомых краев от неслыханных народов. Тебя приняли в племя, доверили место в воинском строю среди лучших щитоносцев, потом – главенство в импи. Я отдал тебе в жены свою самую красивую дочь. Правду ли я сказал?

– Истина в твоих словах, о отец моей первой жены.

– Почему же ты навлек несчастье на приютивших тебя?

– С тех пор как я прополз между ног моей второй матери Нонсизи и взял в рот сосок ее правой груди, приложившись ухом к ее сердцу, как того требует обычай усыновления, я стал настоящим зулу. С тех пор как я стал настоящим зулу, импи не потерпело ни одного поражения, захватило для племени не счесть сколько скота и много молодых девственниц. О каком же несчастье говоришь ты, вождь? Мор, из-за которого ты, совет индун и Тетиве затеяли вынюхивание, наверняка накликали колдуны соседних народов сиколобо, хауса, мабуване, нгване, которых мы унизили нашими великими победами. Вы зря убили лучших воинов, они пригнали бы вам больше скота, чем унесли бы десять падежей!

– Но предки указали на тебя и на них, как на причину мора!

– Предки не ошибаются! Не будь нас, не было бы и побед зулу. Не было бы побед зулу, не стали бы чародеи из посрамленных племен наводить на нас порчу. Тетиве услышала слова духов, да не поняла их смысл!

– Казненные сами признали вину!

– Как могли они не поверить твоей мудрости и тайным знаниям Тетиве, ведь они не умеют разговаривать с духами!

Ндела не стал спрашивать, беседует ли сам Могучий Слон с Теми-Кто-Счастливее-Нас. Как иначе бы он всего за три года выучил язык зулу и сделался великим щитоносцем, грозой армий?! Да вот добрые ли духи шепчут ему на ухо? Но вдруг и вправду ворожея ошиблась, и тогда на него, Нделу, падут невинно пролитая кровь соплеменников и месть родственников?

Вождь почувствовал, что зять снова загнал его в ловушку для вилорогов, из которой нет выхода. О мои прапрапрадеды и их потомки, вплоть до первого от меня колена, ну почему этот сын греха всегда заставляет меня сомневаться в собственной мудрости и менять решения?!

ДИКОЕ ПОЛЕ, ИЮНЬ 1604 ГОДА              

6       

В который раз за не столь долгую жизнь необозримые просторы Дикого поля наполнили душу и взор Сафонки трепетом и восхищением. С чем сравнить бескрайнюю степь, ковыли да емшан, траву равнинную? Раскинулась она привольно на все четыре стороны света, докуда глаз видит. Лишь изредка перемежают ее балки и овраги, прочесывают гребешки невысоких холмов и курганов.

С морем? Но его Сафонка доселе не знал, не ведал.

С лесом? Но гигантские чащобы не охватишь взором, разве что с высоты птичьего полета.

А что еще есть огромнее, чем окиян-море, степь да лес?

Небо…

Степь – опрокинутое зеленое небо. И его попирали копыта казацких коней. Где-то вдали зелень переходила в зыбкую серость, потом в голубизну: горизонт, искусный портной, мелкими-мелкими стежочками сшивал землю со сводом небесным, так что между ними не оставалось и щелинки единой.

Как маленькое темное облачко, плыли по зеленому небу верховые – вершники, одновременно и желая, и боясь наткнуться на огромную грозовую тучу, готовую испепелить грады и селения русские – на воинских людей хана крымского. Желая – чтобы отчизну от удара внезапного спасти. Боясь – потому что смертью та встреча грозила.

Ехали с бережливостью великой, с коней не сседали, станов не делали. Каждый миг ожидали наскока вражьего, потому что очутились у самой пасти диаволовой – пересекали Ногайский шлях.

За все в ответе атаман. Никто ему не указ, в станице он сам и царь, и господин. Волен «ехати, которыми местами пригоже», действовать «посмотря по делу и по ходу», решать, что для станицы «поваднее и прибыльнее».

Многогрешен Семен: и до баб охоч, и до хмельного, и в казну царскую запускать лапу навык. Но воевода и голова станичный твердо знали: в бою ли, в разведке Иванов не подведет, голову за Русь сложит, не быв на сакме и не сметив крымцев али ногайцев, «не доведовав допрямо, на которые места воинские люди пойдут», с ложными вестьми домой не поедет, хотя за это и не полагается никакой кары.

И сейчас сотник выбрал что ни на есть опасные места. Появись тут поганые – враз их сакма замечена будет. Однако и самим уйти без потерь – близко к невозможному.

И место худое, и время худое. Осенью еще можно отбиться от орды, если лишить конницу вражью подножного корма, «жечь поле в осенинах, в октябре или ноябре, по заморозом, как гораздо на поле трава посохнет, и снегов не дожидаяся, а дождався ветреные и сухие поры, чтоб ветр был от государевых украинных городов в польскую сторону», дабы не пострадали крепости и леса.

Зимой поганые опасны более всего вблизи речного льда. По снегу глубокому от них на снегоступах или лыжах уйти можно. Степные легкие мохноноги проваливаются в сугробах, пешком же татарин ходит разве что нужду справлять…

А вот летом беда. Бахматы татарские неказисты, некрасивы, да выносливы необыкновенно.

Уйти от погони трудно, помощи ждать неоткуда. Позади, в нескольких днях пути на север, караулят на постоянных ухожеях-стоянках по десятку казаков. Четверо ждут в местечке укромном, остальные по двое рыщут в поисках следов конницы татарской, кою станичники – проведчики дальние – пропустить могли.

Дальше цепочками, в виду друг друга, до самого леса столбятся курганы высокие. Через них идет связь световая между крепостями и сторожами. Огни на курганах известят ночью воевод пограничных о набеге, днем же при сполохе над вершинами поднимутся клубы дыма.

В лесах кроются засеки-завалы. Не на опушке, а в глубине, в самой чащобе, чтобы вражий глаз до сроку не заметил. Деревья рубятся выше роста людского – «как человеку топором достать мочно». Стволы пилят так, чтобы падали они по направлению к «полю», к неприятелю и чтобы комель оставался на пне. Получается линия надолбов, между которыми рушат малые деревья, насыпают валы, роют рвы, волчьи ямы. И – пожалуй, гость дорогой, незваный, угостим на славу!

Однако и в лесах силы ратной нет, лишь горстка засечных сторожей, кои должны предупреждать лесные пожары, устранять неполадки на засеках, дежурить на постах дозорных на деревьях высоких, к которым приставлены лестницы. Каждый караульщик имеет кузов с берестою и смолою и зажигает их в случае нужды, чтобы «в подлесных селах и в деревнях про приход воинских людей было ведомо».

Трудно туменам пройти через засеки да реки топкие, болота гибельные, если только не ведают ихние мурзы и беи про броды-перелазы. Вот почему поганые в первую очередь ловят пленных, знающих участок границы и пути сторожевых разъездов. Станичники для них самые ценные язычники-языки.

…Едва в дорогу тронулись, как прыгнула на сердце атаману жаба грудная. Невидимая глазу – ан ощутимая. Невесомая – а грузнее ее нет. Впору сравнить с тягой земной, кою таскал в своей сумочке Микула Селянинович и кою не сподобились поднять ни Святогор-богатырь, ни Вольгина дружина. Навалилась она на отца – и камнем придавила души трех его сыновей.

Ночами спать не мог Семен, дышать себя заставлял, уставая от усилий и не имея возможности отдохнуть. Только смаривал его сон, тише становились вздохи, голова валилась набок, тело вздрагивало в расслабляющей судороге – предвестье забытья, как будто вдруг чья-то безжалостная рука зажимала рот и нос. Сердце с уханьем – как в яму, как при езде на санках с кочковатой ледовой горки – проваливалось куда-то вниз. И приходили жуткие братец с сестрицей – страх да отчаяние. И снова нужно было трудиться, трудиться до изнеможения – дышать.

Стонал в полудреме Семен жалобно, звал сыновей, и те прибегали сразу, так как сами не спали, в тревоге за него не знали покоя. Могутные парнюги, переплывавшие Дон и не боявшиеся с рогатиной выйти на медведя, стояли, опустив бессильные руки (Михалка с Сафонкой подковы ими ломали), и проклинали себя за беспомощность…

Знали они, как болести гнать. Не убоялись бы лихоманки, от нее немало верных средств есть. Можно стереть в порошок головную кость щуки, коя наподобие креста, и выпить со святой водой и четверговой солью. Или выйти в полночь на перекресток дорог с хлебом-солью и попросить: «Матушка-лихорадушка, на тебе хлеб-соль, а с меня больше не спрашивай».

Да лихорадки-то у отца никакой нет…

Зубы, скажем, тоже легко исцелять. Укуси мертвеца за палец больным зубом или прополощи рот водой, которой его обмывали.

Сафонка-книгочей, тот заговаривал и блох, и тараканов, и мышей, и даже пожары.

Поболе же всех ведал про врачеванье сам батюшка. Пил настойку травяную, коей загодя в Воронеже у бабки-ворожеи запасся. Молитвы лечебные да заговоры верные против жабы читал. Сначала малый: «Жаба, жаба, синючая, больнючая, выйди из раба божьего. Жаба наедена, жаба напита, я тебя изгоню, я тебя истреблю. Иди ты в черта, в болота, где солнце не всходит, собаки не брешут, кочета не поют. Живой кости не ломай, мово сердца не замай, червоной крови не пей». И при том крестил себе сердце.

Пущей же верности для и большой заговор повторял девять раз, как подобает: «На горе стоит престол, на нем святая богородица булатный держит меч жабу сечь, коль не уйдет. Сечь будет жабу грудяную, колючую, ломучую, гниенную, жгучую, пухловую, нутряную, водяную, глазовую, мозольную, вихревую. Матерь божия, иссуши жабу раба божьего. Аминь!»

Раньше облегчение немалое слова заветные да снадобья приносили. Теперь – нет. Все больше и больше росла жаба.

И уже не мог Семен ни на коне скакать, ни сиднем сидеть, ни лежмя лежать даже. И так ему было худо, и эдак нехорошо. А ведь ватага еще и трети пути не одолела!

Понял Семен: поймала его костлявая старуха. Сколько раз ускользал от нее во всяких переделках. А тут вот загнала, шишимора, в угол – это во широкой-то степи! И никуда от нее не деться.

Чем возвращаться назад, лучше живьем в гроб лечь. В Уставе особо говорится: «А которые сторожи, не дождавшиеся себе отмены, с сторожи съедут, а в те поры государевым украинам от воинских людей учинитца война, и тем сторожем от государя, царя и великого князя быть кажненными смертью!». И обмануть воеводу нельзя. Надо добраться до назначенного им места и положить в тайник «память» – наказную записку. А старую, оставленную прежней сторожей, забрать из ухоронки и привезти в Воронеж как подтверждение.

Оставаться на месте, покуда не выздоровлю али не умру? Татары могут пройти незамеченными, и тогда на Русь падет беда неминучая, словно Змей Горыныч пролетит. Ватага же все равно погибнет.

Коли даже поганые не пойдут в набег нонешним летом, все едино охулка может выйти. Украинные воеводы и станичные головы часто проверяют станицы и сторожи, сами объезжают свои участки. Коли выяснится, что проведчики дальние «стоят небрежно и не усторожливо и до урочищ не доезжают, а хотя приходу воинских людей и не будет, тех станичников и сторожей за то бити кнутом». Лучше сгибнуть, нежели перенести на старости лет, после службы беспорочной, такой позор, да и сыновей подвергнуть опале. И за пса смердящего никто почитать не станет!

Выход единый – ехать вперед. Ан мочи нет…

Хотел Семен предложить, чтобы бросили его. Не решился, ведал: и помыслить о подобном не способны сыновья.

Имелось еще решение: кому-то оставаться с ним до конца, остальным продолжать разведку. Конечно, сидельца, скорее всего, тоже ожидает погибель. Только скорость, только передвижение постоянное могут спасти от поганых. А если на месте сидеть, и не заметишь, как очутишься в татарских путах.

Да кого ж выбрать? Матфейку с Ширяйкой нельзя. Чужие чада, страшный грех на душу ляжет, коли что с ними приключится. И сыны не допустят, чтобы посторонний отца в путь последний провожал. Но ведь кого-то из своих оставлять – все равно что за собой в могилу тянуть! Бремя такого выбора потяжельше колодок!

Так и не одолел Семен головоломку эту – дети сами решили. Подошли, поклонились в пояс, попросили разрешения речь держать. Старший, Михалка, сказал:

– Надумали мы дак что[33] батюшка, ежли на то согласие твое будет, разделиться. Я поведу Матфейку и Ширяйку дальше – сакмы смечать. Глебка поскачет за подмогой до оседлой сторожи – может, там, у леса, повозку какую спроворят, он ее сюда приведет, для того ему третьего коня дадим. Сафонка останется тебя беречь, покуда Глебка али мы трое не вернемся. Ежли будет телега, до Воронежа наверняка доберетесь, а там тебя лекари да ворожеи враз излечат, коль господь милость явит…

Согласился Семен: премудро дети рассудили. Михалка теперь головить в семье будет, его жена в тягости ходит, ему надо дать живым до дома добраться. И опыта у него поболе, чем у остальных, в деле станичном. Глядишь, и убережет ватагу новый атаман. Глебка молодшенький, сын единый у Марфы, второй жены. Последыша тоже спасти надобно попытаться. Конечно, одному ехать опасней, но ведь назад, по проторенному уже и вдвое более короткому пути. Вдобавок к своим.

А Сафонке, знать, выпала доля такая – умереть за братья свои… Лечь в мать-сыру-землю с отцом рядом…

Заплакал тут Семен. И зарыдали сыновья его в голос. Невдалеке же залились горючими слезами Матфейка с Ширяйкой.

Неправдоподобным покажется такое поведение нашему современнику. Как же так, героические казаки – и плачут, ровно дети малые.

Что поделаешь, так уж вели себя европейцы и русские, жившие в конце средневековья, в подобных случаях. Чувства принято было скрывать перед лицом врага, но никак не перед своими. В лирике немецких вагантов (создававшейся, кстати, на рубеже XVI–XVII столетий) есть песня про студента, который уезжает на учебу в другую страну и призывает товарищей: «Плачьте ж, милые Друзья, горькими слезами…» Этот призыв следует понимать в буквальном смысле. И средневековые европейские рыцари, в том числе знаменитый английский король Ричард Львиное Сердце, образец высочайшей воинской доблести и бессмысленной звериной жестокости, и русские витязи, короче, и высшие, и низшие мира феодального весьма бурно выражали свои эмоции. Рыдали на людях, не стеснялись публично выказывать печали и радости. От нервных потрясений падали в обморок даже силачи (эту черту сохранили благородные девицы до начала двадцатого века). И умирали от неразделенной любви, от позора, от внезапного горя, что в наши дни случается крайне редко.

Свидетельств тому тьма в былинах, легендах, песнях, лирике, эпосе – и в исторических документах тоже.

Но те же самые «плаксы», не моргнув глазом, шли на смерть, если надо. Без стона терпели жесточайшие пытки. Предпочитали гибель бесчестью.

Они были не хуже нас, люди шестнадцатого столетия, но другие. И уж, конечно, не такие, как их порой описывают в иных «исторических романах», в которых на нашего современника одевают шелом и броню и автор недрогнувшим пером посылает его на Куликово поле умереть «за Родину, за Сталина!», или, говоря без иронии, дает его действиям мотивацию, совершенно абсурдную в тех исторических условиях, какие описывает.

Наши предки далеко не во всем соответствовали современным идеалам и представлениям. И нас наверняка бы назвали (не без оснований) лежаками-лентяями да лакомогузками-сластенами, которые больше болтают, чем работают.

Так что не будем мерить их на свой аршин. И судить сурово тоже не надо. Они ведь нас осудить не могут…

Поплакали, погоревали казаки и начали искать место для стоянки. Нашли скрытую лощину, поросшую терном и боярышником, в полуверсте от родничка малого. Рядом с водой стан делать не годится. К источнику человек чужой в первую очередь явится. Далеко от воды тоже нельзя. Ее придется тащить к ухоронке с бережливостью великой, каждый раз путями нехоженными, дабы тропку не натропить…

Остающимся выделили запасов поболе (бог ведает, сколько времени подмоги ждать?), а коней, не говоря о том лишних слов, – по одному на человека. Семен все равно скачки не вынесет, даже если татары нападут не врасплох и будет время оседлать лошадей.

Расцеловались, посидели на прощанье, потом четверо отъезжающих отдали Семену и Сафонке поклон земной. И в две противоположные стороны разъехались вершники, исчезли за горизонтом быстро-быстро, как пущенные из лука стрелы. Сгинули – и нет их. А душу новая глыба тысячепудовая придавила. Мало что себе спасенья не видишь, так еще о них беспокойся.

Стали отец с сыном жить-поживать в дикой степи да ожидать, кто придет к ним раньше: подмога, вороги или Семенова смерть.

Сплел Сафонка из кустарника шалаш, на крышу войлок пристроил. Укрыл двух кобыл в овражке поблизости, стреножил. Нарезал им утрами травы по полпуда. Много времени это отнимало, потому что косить приходилось понемногу в разных местах, дабы следы слишком явные не оставлять. Благо еще ячменя с собой взяли, им лошадей понемногу докармливали. Да воды бурдючка по четыре в день принести каждой нужно. Костров не разводили, ели всухомятку – ни каши, ни юшки – супа.

Через две седмицы жара спала, и вроде полегчало атаману. Принялся он вставать понемногу, дышал свободнее. Не бил уж его колотун, не трясло от холода внезапного – до судорог, до лязганья зубов, которое страшно пугало Сафонку: не в упыря ли отец превращается? Не порчу ли на него навели каменные бабы-истуканы, торчащие на степных холмах, вперившие слепые и тем не менее всевидящие глаза в мир иной – тайный, волховской? Вдруг не зря шептуны болтали, что писания святого Семен Иванов не навык, не сведущ в нем, зато в чернокнижии горазд.

Положим, лжа то. Так ведь и вправду батюшка не больно охоч церкви одаривать, лучше в кабаке деньгу спустит. Всех сынов заставил обучаться грамоте и языку варварскому – татарскому. Самому Сафонке то любо. Однако попы Леонтий да Никита из Ряжска не раз сотнику пеняли, угрожали карой вечной в геенне огненной…

Как полегчало отцу, страхи Сафонку отпустили. Взбодрился чуть-чуть сын, и Семен духом воспрянул: коли на поправку здоровье пойдет, можно потихоньку-полегоньку домой ворочаться. Припас-то съестной иссякает.

В Иванов день, 24 июня, рано утром пошел Сафонка к источнику – и обмер: земля выбита копытами. Может, тарпаны, одичавшие кони, попробовал успокоить себя. Ведь не подкованы. Но бахматы тоже железной обувки не носят.

На четвереньках начал Сафонка обшаривать траву, пригляделся к родничку. На поверхности воды плавали, на травинках вокруг корчажка висели дюжины три волосков. Бараньи – с шубеек, вывернутых мехом наружу. Так поганые носят их летом, а зимой выворачивают наоборот.

Видать, пил татарин прямо из родничка. Войско вражье близко. Малая ватага соглядатаев побоялась бы оставлять следы у источника. Убрали бы волосинки, прикрыли бы поврежденный дерн. А так, знать, не страшатся никого…

Набрав воды в бурдючок, Сафонка медленно, сторожко (ничто так не привлекает взгляд хищника и охотника за ясырем, как резкое движение), прячась за кустами и в извилинах лощины, пробрался к шалашику – совет держать с отцом. Татары обнаружить могут ухоронку. И Устав требует: если станичники и сторожа, даже точно не установив угрозы, «подозрят людей на дальних урочищах», то нужно «послать с вестьми своих товарищев в те городы, из которого города кто на заставу ездит», а остальным продолжать наблюдение. То есть по всем правилам нужно немедленно скакать в Воронеж. Может, отец сумеет одолеть этот путь, ведь ему вроде полегчало?

На корточках Сафонка забрался под переплетение веток, замер, чтобы не разбудить внезапно. Семен в это время обычно спал. Страдалец, только на рассвете забывался на часок-другой.

Чуткое ухо уловило непривычную тишину. Батюшка во сне всегда тяжело дышал, постанывал, а тут вдруг дышит так легко, будто здоровый… Или вовсе не дышит – ожгла жуткая мысль. Дотронулся до отца – теплый. Да нет, наверное, крепко задремал. Окликнул потихоньку, потом погромче. Дернул слегка за рубаху, потормошил – никакого ответа.

В отчаяньи вскочил Сафонка, свалил войлочную крышу. Лучи утреннего солнца осветили родное лицо. Был Семен такой тихий, спокойный, умиротворенный, как будто отпустили его боль и муки, как будто избавился навсегда от грудной жабы. Как будто живой. Как будто…

У Сафонки длани холодом облило, язык к горлу присох, часто-часто забилось сердце. Он протянул дрожащие руки к отцу и, как учили когда-то казаки, попробовал нащупать признаки жизни в шейной вене. Но как ни прислушивался, как ни хотелось ему этого, не почувствовал слабого биения пульса.

Аминь…

Сотни раз за тягостные и тянучие недели, проведенные в степи, Сафонка представлял себе этот момент, цепенел, мысленно рисуя одну и ту же картину: безжизненное тело батюшки у своих ног. А подготовить себя ни к чему не сумел. Да и в силах ли такое человеку?

Явь оказалась куда хуже предчувствий. Голова будто наполнилась песком, отяжелела, мысли пробивались в ней с трудом. Ноги заколдобели, руки как чужие сделались. Горе ли то было, ужас – он не знал. Но чувствовал: еще немного – и сердце разорвется. Так, наверное, бык, оглушенный обухом топора, падает, подставляя беззащитное горло под тесак мясника.

Опустился Сафонка на колени рядом с телом, сжался в комок. Не боялся он смерти собственной – не раз она проходила на волосок от него. Не страшился чужой кончины – не одного ворога самолично отправил в преисподнюю. А вот смерть отца ни умом ни сердцем постичь не мог. Семен был для него всем – батькой, другом, атаманом, наставником, судьей. Без батюшки ничего не было и быть не могло. И уже не будет.

Всяк человек закрыт от могилы теми, кто его породил, словно двумя стенами. Легли в домовину дед и бабка – упала внешняя загородь, считай, ты сделал первый шаг к погосту. Умер отец или мать – все, никто тебя от смерти не закрывает, ты возглавляешь очередь, загораживая собой собственных детей и внуков.

Трясущимися дланями Сафонка начал страшный обряд, который каждый человек проделывает не раз над другими и который однажды будет проделан над ним самим, если ему посчастливится умереть среди людей. Выпрямил и связал отцу плотно ноги, скрестил руки на груди и скрепил ремешком, подвязал нижнюю челюсть. Глаза закрывать не пришлось – Семен отошел легко, во сне.

Мучился при жизни, так хоть тут повезло, подумал Сафонка, да не утешился этим соображением.

Вытащил тяжелое тело на ровное место, распрямил. Обмыл принесенной водой, одежил в запасную чистую рубаху и порты. Накрыл с головой тегиляем. Закончил скорбный труд, попробовал было по обычаю поплакать, попричитать. Плакальщиц-то нет… Но слезы не шли, крик рвался из души, а из горла не хотел.

Сел Сафонка, стал думу думать.

Самое разумное – тотчас уехать. Одвуконь, на отдохнувших лошадях и без груза можно уйти от татар, даже если наткнешься на них. Только не надо медлить, неровен час нагрянут…

Бросить батюшку непогребенным? На такое лишь Каин способен.

Инда ладно, похоронить недолго. Земля мягкая, теплая, саблей и кинжалом, ссыпая землицу в вещевой мешок, можно за полдня вырыть могилу достаточно глубокую, чтобы до покойника не добрались стервятники и степные волки. Опасно, то так. Ан разве жалко потратить время и рискнуть ради святого дела?!

И будет труп лежать в яме без домовины, и будут расти у него волосы, удлиняться ногти и зубы, краснеть и толстеть губы, пока наконец в черную полночь, когда бесовские чары особо сильны, не выскребется из чернозема вурдалак. И пойдет блукать живой мертвец по ночной степи, покуда не наткнется на человека или селение. А то и до Воронежа добредет, упырей тянет в родные места, помнят они, где им при жизни хорошо было… И понесется горе-злосчастье по земле русской, будто мало она и без того лиха хлебнула.

Станут множиться упыри, вовлекая в круг заклятый все новых и новых живых. И с каждой жертвой станут множиться смертные грехи Сафонки, который выпустил вурдалака на свет божий. Не ждать тогда ни отцу, ни сыну прощения от бога.

Плохо, дурно, грешно думать так о батюшке дорогом. Так ведь умер-то атаман без покаяния и отпущения грехов, хоронить его придется без освященного гроба, не на погосте, в земле неосвященной, без ладанки, кадила, без обряда должного, без отчитывания попом грехов покойного. И много душ, убиенных им и за вину, и безвинно, занесены в его книгу судеб, что пишет ангел-хранитель в чертогах небесных. И много проклятий неотмоленных лежит на нем – от тех, кого он осиротил, обездолил, живота или членов телесных лишил. Пусть и не по хотению своему, а по воле государевой, однако проклятья-то и на него пали. Ан и последний грех – казнокрадство – не отпущен ему. И болестью он странною свален – недаром в ознобе так жутко зубами лязгал. И почил с Аграфены купальницы на Иванов день[34] – самую колдовскую ночь. Все признаки налицо.

Начал тут Сафонка припоминать, что же про ведунов-то люди сведущие учили.

Колдуны могут наговорить на человека, и тот станет дурачком, припадочным. Коль захотят, посадят на любого ячмени, прыщи, сыпь. Превращаются в кошек, собак, поросят, колесо, пук соломы, светящийся шарик и в таком виде вредят людям. Мачеха сказывала, будто одна колдунья в Воронеже обернулась кошкой и доила молоко у коровы. Хозяева заметили ее, стали лупить, да никак не попадали. Потому что сглупили, забыли: ведьму надо бить только осиновым колом или бутылками, налитыми кипятком.

Еще колдуны закручивают шерсть у поросят, и те дохнут. Волхвы также часто берут мертвую воду (которой обмывали покойника) и поят ею людей. Тогда опоенные начинают мучиться, потому что за ними приходит смерть. Они занавешивают окна, закрываются, никого не хотят видеть и кончают с собой. Сафонка сам такому свидетелем стал. Истомка Бахметьев ногу и руку в бою потерял, женка от него сбежала. Он запил люто, от народа прятался, а потом сам себя спалил вместе с избой. Только тогда соседи и прозрели: несчастья-то Истомкины – от сглаза!

А как же избавиться от ведьмака? Ах да, держать фиги на пальцах и читать «Отче наш»…

Сафонка быстро сложил пальцы в кукиши, пробормотал молитву и продолжал вспоминать…

Колдовство передается из рода в род. Ведун не может уйти на тот свет, пока не передаст кому-нибудь чары свои, потому перед смертью мечется, стонет, ужасно мучается, все время криком кричит: «Нате, возьмите!». Если несведущий или дурак руку протянет да брякнет: «Давай», тоже станет колдуном.

Если никто не берет, надо прорубить потолок над тем местом, где лежит волхв, чтобы его колдовство могло улететь.

Да не говорил так никогда батюшка, не предлагал ничего. И не кричал, стонал только…

Ведуна с полуночи начинают мучить черти, хоть он с ними и дружит, потому как вместе изводят род людской.

Так батюшка день-деньской задыхался, не только после полуночи… Не все приметы сходятся. Вот и определи тут…

И то сказать, был он славный казак и отец, немало врагов земли родной положил, много услуг царству оказал. И неизвестно еще, какие его дела – хорошие или скверные – перевесят на весах судьбы. Но жизнью загробной вечной рисковать нельзя, как бытием земным временным…

Эх, положить бы тело в колоду с медом и довезти до первой попавшейся церкви. Да где ж взять ту колоду.

Или пробить бы труп осиновым колом, прострелить серебряной пулей, отрезать голову и набить рот диким чесноком и трилистником, чтобы обезвредить будущего упыря. Да нет с собой ничего такого. А коли и было б, разве поднялась бы рука?!

Три дня и три ночи поститься буду, пить лишь чистую воду и молиться без сна и отдыха над телом дорогим, решил Сафонка. Крестами обложу могилу со всех сторон, чтобы никуда он выйти не мог. Попаду в полон к поганым – моя жертва зачтется батюшке на небесах. Удастся спастись – костьми лягу, последние порты продам, но привезу попа на могилу и службу исправлю погребальную.

Сказано – сделано. Без устали копал Сафонка, делал сотни крестов из веточек, связывая их нитками. Нательный крестик отцов положил ему на уста, чтобы не мог он разомкнуть их. Проработал весь день, не заметил, как и ночь подошла.

Храбрился парень при свете солнечном, а как тьма подкралась, страх великий обуял. Мара[35] ведь совсем близко притаилась, ждет. И отец…

Вон, лежит… Неподвижный, уже холодный. Ну как встанет и медленными тяжкими шагами подойдет? И ведь все был отдал на свете, чтобы действительно ожил, чтобы встал снова, подошел, обнял, милый, родной батюшка, чтобы сбросил с души эту ношу невыносимую.

Но ведь если на самом деле встанет, тут же умрешь от ужаса. Или того хуже – станешь оборотнем-кровососом. А вдруг наоборот, как в сказке, восстанет мертвый отец-колдун и одарит волшебным конем, сивкой-буркой, вещей кауркой?!

С тоской и дрожью глянул Сафонка на ясное звездное небо. Впервые набрал сухих веток, развел в степи костер (коли татар привлечет, что уж поделаешь), положил по бокам рядом с собой две сабли. Мертвые боятся холодного железа, можно будет отпугивать до зари, ведь петухов тут, ни первых, ни третьих, за сотни верст в округе не сыщешь. И стал читать молитвы – все, каким научил дьячок. И заговор особый…

Раньше степные ночи были тихими и быстрыми, как прыжок кошки. Эта же ночь никак не кончалась. Месик-месяц светил дурным светом. В каждом шорохе слышались стоны древних царей, погребенных под высокими курганами, посвист шемел,[36] на которых ведьмы летают к Лысой горе шабашить, визг младенцев, заживо зарытых над тайными кладами, которые припрятали в этих местах волхвы. Сафонка сжимал в руках рукоятки клинков, поминутно оглядывался назад и в стороны, хотя и окружил себя кострами (нечисть не терпит любого огня, кроме адского).

Эх, нет недуга пуще испуга, вылить бы мне его, с тоской думал Сафонка, вспоминая, как лечила его ворожея после чудесного спасения от литовцев.

Взяла бабка закопченную кружку, достала из-за иконы свечи церковные, налила в миску святой воды, расстелила плат. Посадив Сафонку на порог, накрыла ему голову платком, подожгла лучинку, растопила в кружке воск и поставила миску с водой мальчонке на макушку. Придерживая все левой рукой, правой сотворила знамение крестное, молитву прочитала и перекрестила миску. Троекратно сплюнула через левое плечо, подула, стала лить в миску расплавленный воск, приговаривая заговор.

Его-то и повторил Сафонка:

– Испуг, испуг, страсть, ужас, вылетай из рук, из ног, из головы, из сердца, из живота, из белого тела, из красной крови, из желтой кости раба божьего. Там тебе не жить, червоной крови не пить, белого тела не сушить, жильной кости не ломить. Идите, криксы, в поля, в темные леса, там хоть личите, хоть кричите. Заря-заряница, красная девица, возьми крик, отдай некрик раба божьего.

Не прошел страх совсем, но облегчение ощутил парень. И продолжал хриплым голосом читать молитвы и заговор, с трудом заставляя себя изредка взглянуть на освещенное пламенем тело отца – и с трудом же открывая от него зачарованный взгляд. Как он там?

Но он лежал тихо.

Под утро Сафонка сообразил, какого дурня свалял. До погребения мертвец не оживет, он ждет, что, может быть, его похоронят по обряду должному. Лишь в могиле через девять дней, когда приготовится отлетать душа, так и не услышавшая заупокойной молитвы, не омытая святой водой, ангелы печально отойдут, и ненаши[37] возьмут себе грешника.

Кинул Сафонка сабли в ножны, а затушить кострец страх не позволил: мертвый-то рядом. Так и просидел до зари, шепча молитвы про себя – голоса лишился.

На рассвете тряхнул гудевшей от бессонной одури головой, глянул на покойника. Солнышко высветило бледное лицо отца – и выжгло его в памяти навечно. Тело как бы оторвалось от земли и куда-то улетало – в бесконечность, к невидимым далям.

Сглотнул Сафонка ком в горле, засунул в сумку кресты и побрел к яме. Положил пищаль поперек могилы и спрыгнул туда. Леденящие мурашки побежали по коже, когда подошвами коснулся земли: здесь отец навеки ляжет. Расковыривая ножом стенки, с трудом втискивал в суховатый чернозем самодельные крестики, остальные осторожно, чтобы не сломать ногами, уложил на дно. Хоть и не освященные, а все же святые знаки, неужто решится мертвец их миновать?

Вылез наверх, подтянувшись на пищали, и стал думать, как же тело в могилу положить. Одному-то важко,[38] да и новины – крестьянского льняного холста, на коем спускают гроб, – нет. Бросать непристойно, к тому же крестики могут поломаться, сдвинуться с места.

Додумался: сделал из двух пищалей и шнуров-плетяниц подобие коромысла. Набросил петли на отцовы грудь и ноги, подтащил к краю могилы. Поцеловал батюшку в лоб. Губы холодом загробным пронизало. Стал сбоку ямы и начал с превеликим трудом спускать покойника в последнее пристанище. Допреж силен был Сафонка, шестипудовыми мешками ворочал слеганца, а тут ослабел враз, чуть в яму сам не сверзился. Однако сдюжил.

Снял петли, набросал на грудь еще крестов, кинул рукой горстку земли.

Хотел по обычаю поголосить – на сумел. В груди что-то рвалось, одолевала тошнота. В глазах – тартарары, тьма кромешная. Переждал сердцебиение, пересилил себя и начал руками сгребать и бросать чернозем. Долго, медленно – без лопаты ведь – лепил надгробный холмик, воткнул у изголовья крест из длинных веток.

Солнце уже склонялось к закату. Уезжать? Страх и здравый смысл подсказывал: да! Но что-то в Сафронке, чему он не ведал названия, сопротивлялось. Справил в одиночку тризну, затратив на поминки часть запасов своих скудных. И просидел вторую ночь при свете костра, читая молитвы.

Наутро, обессилевший, но немного умиротворенный, собрался в дорогу. Взял с надгробья землицы, насыпал в мешочек, повесил на грудь. Отдал могиле поклон земной:

– Ты прости-прощай, батюшка! Баю тебе слово верное: ворочусь я сюда хоть через полста лет, справлю обряд погребальный. Ты уж потерпи, не вставай, я господа и всех святых угодников за тебя денно и нощно молить буду. В Воронеже, коль доведется добраться туда, заупокойную закажу в церкви, на свечи не поскуплюсь…

Сел на кобылу, другую, тоже помуздав[39] и оседлав, повел в поводу. Объехал окрестности несколько раз, дабы место запомнить хорошо, на всю жизнь. И поворотил в сторону северную.

Одолел с десяток верст – и в глазах потемнело: степь до черна бита копытами. Проскакало целое войско – не менее тысячи. Что прикажешь делать?

Обычно, если крымцев много, на помощь отряду проведчиков, обнаруживших врага, собирались соседние сторожи и станицы и вместе вели наблюдение. В первую очередь следовало выяснить, куда пойдут татары, и «лишь про то разведав гораздо, самим с вестями спешити к тем городам, на которые места воинские люди пойдут».

Как и все казаки, Сафонка по следам копыт определял не только число, но и направление движения конницы: татары предпочитали знакомые дороги. И теперь ему стало страшно. Змей поганый полз на Воронеж…

Эх, поскакать бы сейчас во всю прыть, поднять сполох, чтобы задымили верхушки курганов. Воевода через биричей-вестовщиков созовет в крепь окрестных жителей со всем их скарбом, даже с конными и животинными стадами. Понесутся в новопостроенные соседние грады – Ливенск, Козлов, Оскол – гонцы с черной вестью. А при приближении неприятеля к стенам забьют набаты, полыхнут пушки, злым ежом ощетинится Воронеж, и уйдут волки степные не солоно хлебавши.

Ан не тут-то было. Ведал Сафонка: не дойти до родины. Татары лишь недавно прошли здесь: следы свежие. Несмотря на жару, конский навоз не успел высохнуть, как следует, а выбитый чернозем скомковаться.

Сафонка очутился в тылу вражеского войска и не мог идти прямо на север, вдогонку неприятелю. На юг тоже нельзя: орда будет возвращаться, разбившись на мелкие отряды, все разоряя на пути, и от татей бусурманских тогда не утечь.

Одинокий всадник повернул навстречь солнцу, чтобы сбоку обойти ворога и выбраться к засечным чертам верст на пятьдесят левее главных татарских сил.

По холмам ехать нельзя, привычно сообразил он, будешь виден всем, как чирей на лбу. Спустился в лощинку, миновал ее, попал на ровное место. Горе, усталость от поста и бессонных ночей, полуденная жара притупили его бдительность, и он слишком поздно заметил отряд навершных, вырвавшийся на полном скаку сбоку из-за холма.

Сафонка успел осадить кобылу поводьями и наклоном корпуса назад, оставил повод в левой руке, а правой выдернул отцовский пистоль из приседельной кобуры. Выстрелом в упор снял первого татарина, который, видно, имел самого лучшего скакуна, так как обогнал своих спутников. Второй выстрел из пистоля с левой руки – другой ногаец уткнулся в землю. Сафонка еще сумел выхватить саблю и вонзить шпоры в лошадиное брюхо, посылая кобылу в галоп.

В этот самый момент на шею ему упал аркан.

33. Дак что (рус.) – только что.

34. Ночь с 23 на 24 июня.

35. Мара (рус.) – призрак, злое существо, отождествляемое со смертью.

36. Шемела (рус.) – метла, помело.

37. Ненаши (рус.) – черти.

38. Важко (рус.) – тяжело, тяжко.

39. Помуздать (рус.) – надеть узду.

 ГРЕЦИЯ, ДЕКАБРЬ 1592 ГОДА               

7   

– Гельвет вер – прочь с дороги! Не путайся под ногами моего коня, ослиный помет! Раздавлю!

Проезжавший мимо айабаш – конный стражник в посеребренном шлеме с золототканым плюмажем – занес плетку над Андроникосом.

– И вообще, что ты делаешь в лагере правоверных? Может, ты презренный лазутчик грязных венецианцев? Сейчас устроим тебе табандрю, пройдемся палками по пяткам и спине, и ты все расскажешь…

– Аман, аман! Пощады моему старому рабу, доблестный айабаш! – заслонил собой учителя Искандер. – Он принес мне важные вести…

– Инч Алла, молодой булюк-ага! Зря ты доверяешься неверному псу! Видно, оттого, что сам лишь недавно отделался от христианской скверны, понял, что Аллах един и не вмещает в себе сразу троих, как учат гяуры…

И стражник будто невзначай погладил рукоятку сабли. Он явно бросал вызов Искандару, надеясь затеять с ним схватку. Андроникос испугался, что пылкий юноша поддастся на провокацию и погубит себя: вокруг собралось десятка два айабашей, смотревших на Искандара весьма недружелюбно.

– Я донес бы твое мнение до чехая[40] Ибрагима, если бы не знал, что ты доблестный воин и верный последователь пророка, – невозмутимо ответил Искандар и повернулся к задире спиной, показывая, что не намерен продолжать бессмысленный спор. – Впрочем, если ты хочешь, чтобы я это сделал, догони меня и повтори свои запальчивые и ненужные слова, – бросил он через плечо, уходя.

Османы невольно хлопнули себя по ляжкам от восхищения: умная башка! Как ловко Искандар-ага отвел от себя угрозу, остался победителем в перепалке и при этом ухитрился ни собственного достоинства не унизить, ни зачинщика ссоры оскорбить.

– Чехай Ибрагим тоже бывший христианин и не любит, когда этим попрекают других, – пояснил Искандар, когда они очутились в его клетушке.

Османы не знали национализма в его современном смысле. Да и как могли люди, рожденные от женщин сотен национальностей, которых набирали в гаремы, обращать внимание на чистоту рода? Пример показывал сам султан: он не имел права жениться на турчанке, чтобы ее родственники не стали фаворитами, мог связать себя брачными узами лишь с иностранными принцессами или пленницами. Поэтому османской крови в венах повелителей Блистательной Порты текло ничтожное количество.

Грек, славянин, венгр, принявший мусульманство и перешедший в подданство падишаха, становился турком. Правда, правоверные не выказывали новообращенным особого доверия или расположения, пока те делом не доказывали верность знамени пророка.

– Не очень-то они тебя тут любят, – покачал головой Андроникос.

– Завидуют… Всего за десять месяцев я из простого сарахора, всадника-добровольца, который имеет лишь коня, саблю, щит и копье, стал командиром булюка – сотни мустафизов, стражей крепостного гарнизона. Мне выделена личная клетушка в казарме, я подчиняюсь только диздару и чехаю, получаю золотой на восемь дней – лишь вдвое меньше чехая!

– Как же ты достиг таких «высот»?

– Не насмешничай, учитель! В стычке с джеляли[41] я спас чехая Ибрагима. Когда принял мусульманство, он сделал меня сотником-торбаджи. На этом посту я и застрял вот уже полгода. Мне срочно нужна война!

– Зачем?

– Как же ты не понимаешь, учитель! В мирное время повышения по службе не жди! Ты же знаешь воинские обычаи османов! Кто первый взойдет на стену вражеского города, получает в награду воеводство, второй – субашство, третий – черибашство. Но мне обязательно нужен мюльк.

–– Чем мюльк так уж отличается от простых зиаметов или тимаров, которые дают отличившемуся воину-осману вместе со званиями субашей и черибашей? Те же земельные владения с закрепленными на них христианами-хлебопашцами. Только размерами рознятся: в зиамете несколько сел, в тимаре одно-два.

– Учитель, ты теряешь быстроту разума и спрашиваешь о вещах, которые ясны любому ребенку в Блистательной Порте! Вспомни: земля у турок принадлежит государству и не может передаваться по наследству…

– Плевать они хотели на законы! Очень даже передают по наследству и хассы, владения членов султанской семьи и везирей, и вакфы, принадлежащие мусульманскому духовенству, и сипахии – земельные наделы военной знати!

– Верно! Но султан по своей прихоти может отобрать и сипахию, и зиамет, и тимар. При дворе у него сидит на короткой привязи свора мазул – две сотни знатных турок, не имеющих собственных владений и вынужденных кормиться крохами с падишахского стола. Стоит какому-либо землевладельцу провиниться, его надел переходит к кому-нибудь из мазул.

– Гнусный обычай, из-за которого никто в империи не чувствует твердой почвы под ногами…

– Вот-вот! А я хочу стать неуязвимым от прихотей коронованных безумцев. Мюльк дается за особые заслуги, его никто отобрать не вправе, даже султан. Ладно, довольно об этом. Как поживает матушка?

– Когда ты ушел добровольцем в турецкую армию, принял мусульманство и сменил имя, она все глаза проплакала, слушать не хотела про тебя, называла Иудой. Пришлось ей кое-что объяснить.

– Хорошо. А теперь скажи, с чем пришел?

– С приветом от епископа Дионисия. Он просит тебя возглавить его паству в бою с бусурманами.

– Так жители Ларисы восстали? Отличная новость!

– Да, лучше быть и не может! Сам епископ благословил их на подвиг во имя веры Христовой и родины! Турецкий гарнизон вырезан до последнего мустафиза!

– Дионисий – человек замечательный. Добрый, умный и образованный, не зря его окрестили Философом. Только зачем он рвется в стратеги, берется за дело, в котором не смыслит? Нельзя начинать восстание в одной местности, не подготовив почву для выступления в большинстве областей Греции, не устроив мятежи в турецких войсках…

– Дионисий надеется, что искорка ларисского восстания вызовет пожар во всей Элладе…

– Так рассуждали и Михаил Пселл с Петром Буасом, когда подняли восстание в Спарте и Аркадии в 1463 году от Рождества Христова. Если Дионисий будет действовать так же неумело, то погибнет зря, как они. Я понимаю, Философ надеется на помощь Испании, но она далеко, а Истамбул близко…

– Почему же это они погибли зря?!

– А разве наша родина уже не входит в турецкий эйялет[42] Румелия? И разве сможет Философ когда-либо освободить ее?!

– Все равно Дионисий не сдастся! Не такой он человек, чтобы бояться смерти во имя свободы!

– Во имя свободы надо жить! А потому я пошлю гонца к епископу, чтобы он немедленно уезжал в Страны Золотого Яблока,[43] потому что Лариса вскоре падет!

– Не спешишь ли ты с выводами? Лариса – сильная крепость, у мусульман нет поблизости больших воинских отрядов. Здешний гарнизон в одиночку, без подкреплений не осилит повстанцев!

– Осилит, потому что во главе карательного отряда встану я!

– Опомнись, Александр! Что ты говоришь! Ведь речь идет о жизни сотен твоих соотечественников. Разве ты забыл, что творят турки с захваченными повстанцами?!

Радостное возбуждение на лице Искандара потухло. Он огорченно вздохнул, пожал плечами:

– Ничего не поделаешь! Нельзя сделать яичницу, не разбив яиц. Ларисцы готовы умереть за правое дело, иначе не стали бы восставать, не так ли? Они в любом случае погибнут – но без пользы, потому что османы все равно захватят крепость, пусть и положив под ее стенами тысячу голов. А так ларисцы своей героической гибелью дадут мне возможность сразу получить мюльк, доходы с которого позволят мне расположить в свою пользу многих влиятельных придворных, набрать небольшой личный отряд. Как удачно ты приехал с этой вестью! На днях в наш лагерь прибывает великий визирь Синан-паша. Он почти уговорил Мурада III объявить войну Австрии. Если в Румелийском эйялете, в самом сердце империи, разразится восстание, планам садразама придет крах, поэтому он пойдет на все, чтобы подавить бунт в зародыше. А я возьму без всяких потерь самый главный оплот мятежников! Да великий визирь меня за это озолотит!

– В твоих словах есть смысл, Александр, но это логика предателя.

– Ты несправедлив. Мой план в конечном итоге ведет к главному – к освобождению Греции от иноземного ига. Разве не за это готовы пожертвовать собой ларисцы? Представь, что мы на поле боя и я сознательно жертвую одним полком, чтобы обеспечить победу всей армии. Помнишь, как триста спартанцев выдерживали в Фермопилах натиск персидских полчищ, давая эллинам собраться с силами? Разве кто-нибудь считает, что их предали, хотя ими и пожертвовали во имя общей победы? Разве бывают битвы без потерь? Почему же ты утверждаешь, будто я предаю ларисцев? Неужто к победе над османами надо идти лишь тем путем, который указывает Дионисий Философ, великий ученый, но никудышный воин?!

– Ты совсем запутал меня, Александр! Я сам тебя вырастил, а потому не подвергаю сомнению твой патриотизм, не допускаю мысли, что ты думаешь лишь о своем возвеличении, а не о благе родного народа. Но твои замыслы для меня – как черный омут, куда страшно заглянуть. Ты с детства мечтал стать подобным великим полководцам древности. И вдруг вместо того, чтобы возглавить восстание своих соотечественников против поработителей, ты намерен его подавить. И клянешься, что такой шаг, подобный Иудиному поцелую, пойдет на пользу грекам. В устах любого другого я счел бы такое утверждение насмешкой, издевательством.

– Смысл в том, что я не собираюсь становиться вторым Эпаминондом[44] или Скандербегом. Эти гении потратили свои жизни на то, чтобы отражать натиск многократно сильнейших иноземных завоевателей. Пока они держали мечи в руках, им это удавалось. Едва отзвучали погребальные плачи над их могилами, их страны все равно были покорены. Я не стану бессмысленно жертвовать собой, заранее обрекать великое дело на поражение. Вместо того, чтобы вступить в неравную борьбу против самой могучей армии мира, я поставлю ее себе на службу.

– Намерен стать великим, а выбираешь легкий путь!

– Это не легкий путь! У меня нет преимуществ Александра Македонского, коему в наследство от славного отца Филиппа достались царский титул, фаланга, покоренная Эллада и горы золота. Или Ганнибала, получившего власть над Испанией и прекрасное войско от своего отца, замечательного полководца Гамилькара Барки. Или Карла Великого, которому дед Карл Мартелл и отец Пипин Короткий оставили мощное королевство франков и рыцарскую конницу. Им было с чего начинать! Мне же куда труднее. Надо повторить путь Кира Великого или Чингиз-хана – подняться от рядового воина до сераскера – главнокомандующего, потом свергнуть султана и лишь затем перестраивать и расширять империю. К счастью, турецкая армия потому и лучшая в мире, что воинские заслуги могут и раба возвысить до Сераля.

– Не слишком ли ты самонадеян, Александр? Хвастаешь, что возьмешь неприступную крепость без потерь!

– Ты хочешь вызнать, как я намерен это сделать, а потом сообщить ларисцам? Не выйдет, учитель! Впрочем, тебе я расскажу свой план. Вспомни: в начале войны с готами византийский полководец Велизарий взял Неаполь, проведя отряд тяжеловооруженных пехотинцев-гоплитов через старый акведук, который никто не охранял. Ты же знаешь, я изучил все турецкие, греческие и венецианские крепости на земле Эллады, о каких только можно было собрать сведения. В Ларисе тоже есть разрушенный акведук, по которому давно не идет вода. Я попрошу у Синан-паши лишь булюк моих мустафизов и четыре сотни акандие. Это отличные быстроходные всадники. Их не зря называют «текущие», турецкие поэты сравнивают их с лавиной червей, падающих с яблонь после дождя!

Акандие (как обычествует у османов) осадят Ларису. В сумерках они начнут кричать, поставят зажженные сальные свечи и будут ждать, пока ярко засветят звезды. Все знают, что у турок это – верный признак утреннего штурма. Повстанцы тоже так подумают – и правильно поступят, ибо штурм действительно начнется на рассвете. Однако до восхода солнца в темноте я со своим булюком прокрадусь через акведук. Крики акандие отвлекут горожан и заглушат мое продвижение. Кроме того, мустафизы пойдут босиком, оружие будет подвязано, чтобы не звякало.

Очутившись в городе, я выстрелом из пистоля дам осадному войску сигнал к атаке, а сам пробьюсь к воротам и открою их. Правда, красивая стратегема?!

– Я не могу найти изъянов в твоих планах и, зная тебя, уверен, что ты сумеешь их осуществить. Ум мой согласен с тобой, сердце – нет. Я сейчас уеду в Ларису и все расскажу. Осмелишься ли ты сделать меня пленником? Или закрыть мне рот навеки?

Александр побледнел.

– Что ж, езжай… Но учти: первым убитым в битве будет твой… духовный сын и ученик Александр… И простись с мечтой о свободе Греции…

Андроникос побелел, упал на тахту и сжал ладонями виски. Искандар мягко примостился рядом, обнял его за плечи.

– Утешься, учитель. Я сегодня пошлю гонца с зашифрованным письмом, в котором от твоего имени посоветую Дионисию ехать в Испанию за воинской помощью, а в Ларисе оставить одних мужчин для обороны, женщин же и детей укрыть в горах у повстанцев-клефтов. Это всё, что я могу сделать для храбрых ларисцев, разве что еще дать тебе денег – поставить свечи за упокой их славных душ.

…Через две недели во всех греческих православных церквах тайно пели отходные молитвы по двумстам мужам из Ларисы, павшим в неравном бою с угнетателями.

Дионисий Философ убежал в Испанию. В 1611 году, вернувшись из эмиграции, он возглавил новое восстание в Эпире, был разбит, пленен и казнен.

Искандар стал владельцем мюлька и любимцем великого везиря Синан-паши.

40. Чехай (тур.) – помощник диздара, коменданта крепостного гарнизона.

41. Джеляли (тур.) – участники восстаний против султана, в основном турецкие крестьяне, а также мелкие феодалы и воины феодальных ополчений. Названы так по имени руководителя восстания 1519 года в Токате – Джеляли. Самое крупное восстание разразилось в 1595–1603 годах.

42. Эйялет (тур.) – провинция, наместничество, которое выставляло войска, сражавшиеся под предводительством наместников – беглербегов. В Румелийский эйялет входили европейские владения падишаха, в Анатолийский – азиатские, средиземноморские острова составляли особое наместничество.

43. Странами Золотого Яблока турки называли Европу.

44. Эпаминонд (ок. 418–362 гг. до н. э.) – великий древнегреческий полководец и политический деятель.

КИТАЙ, ПРОВИНЦИЯ ХЭНАНЬ, ОСЕНЬ 1584 ГОДА             8

Хуа То в своей келье борется с гнетущей мыслью: неужели я обманут? За месяцы, проведенные здесь, у него не раз появлялось сомнение. Но сейчас он впервые позволяет беспокойству, как яблочному червю, проточиться себе в сердце.

Келья темна и пуста… Мрак разрезает лишь свеча, и ту надо беречь, ибо ему выдают четыре на месяц. Если постоянно жечь их по вечерам, последние две пятидневки придется проводить в темноте. То научился ценить и беречь свет. Из мебели в его клетушке только тонкий матрас из рисовой соломы, который служит постелью и местом для медитации. Келья всегда холодна, даже в середине лета. Стены сырые, пахнущие древностью.

И все же это угрюмое место – единственное его убежище. Только здесь он проводит часы, которые с натяжкой можно назвать лучшими за весь срок пребывания в храме.

Четыре стражи ему отводятся на сон, еду и туалет, остальное время уходит на выматывающие душу и изнуряющие тело упражнения.

То бегает до упаду по ступенькам каменной лестницы вверх-вниз с грузом. Первоначальный вес – десять кын[45] – каждый день увеличивается. Его привязывают головой вниз к перекладине между двумя столбами. На ней закреплен пустой чан. Внизу стоит такой же чан с водой. Подтягиваясь мышцами живота к своим ногам, потом опрокидываясь назад, Хуа То должен двумя маленькими чашками перелить воду из нижней бадьи в верхнюю, затем обратно. Каждый лунный месяц объем переливаемого возрастает на двадцатую часть доу.[46]

Его ставят на голову у стены и заставляют отжиматься на руках, через день количество повторов возрастает.

Хуа То часами стоит в позе всадника, держа в вытянутых вперед прямых руках немалого веса камни, при этом на макушку ему ставят чашку с кипятком – чтобы обжегся, если шевельнется.

Утром и вечером послушники растягивают ему суставы, ломают его, закладывают голени за голову, приставляют к стене и задирают ноги так, чтобы они шли вертикально вверх. Его губы искусаны в кровь, глаза затуманены от боли.

Его водружают на стоящие рядом три большие бочки без крышек. С трудом балансируя на мокрых острых краях, то и дело проваливаясь, корчась от ломоты в пояснице, мальчик часами переливает ведром воду из одной бочки в другую, из нее в третью, из той – опять в первую…

Его отводят на площадку, где в землю вбито 108 деревянных столбиков. Это священное число, символизирующее годовой цикл: 12 лун, 24 полулуны – сезона и 72 пятидневки – периода года. Расположены столбики на расстоянии, равном длине человеческой голени, высотой примерно до пояса, площадь торца – с большой апельсин. Хуа То должен ходить и прыгать по этим искусственным пенькам, между которыми острием вверх натыканы заточенные колышки. Оступиться – значит получить увечье…

Когда То привыкает к одним упражнениям, их сменяют другие, более сложные, и муки начинаются сначала.

Он знает: все это нужно для закалки тела, но ему страшно. У молодого послушника, поступившего в обитель за год до Хуа То, разорвалось сердце от натуги. Не случится ли подобное и с ним самим?

Все оставшееся время он занимается мелкими постыдными и скучными хозяйственными делами, предназначенными специально для того, чтобы одновременно проверить и сломать его волю. Монахи и послушники не трудятся на полях, живут приношениями, тем не менее кухонных работ в храме хватает. Когда их нет, ему находят, чем заняться.

Сначала Хуа То полагал, что это просто испытание, и когда он покажет наставникам, что может преодолеть монотонность и будничность службы, сяньшэны одобрительно закивают головами и станут обучать его по-настоящему всем тем тайным воинским искусствам, которыми Шаолинь славится со времен Бодхидхармы.[47] Теперь он потерял уверенность. Кажется, его задачи бесконечны, и он навсегда останется прислугой, мальчиком-на-все.

Хуа То не хочет так думать, не желает, чтобы его надежда раздробилась на кусочки, как стекло под ударом молота. Но вопреки его желанию она размывается, подобно песку под водяной струей.

Летом он ухаживает за деревьями в монастырском саду. Зимой очищает от снега ступеньки храмовой лестницы. Сезоны он распознает лишь по той работе, которую его заставляют делать.

Сегодня Хуа То весь день сгребал листья в кучи, потом делал из них одну большую горку. В тот самый момент, когда он облегченно вздохнул (наконец закончил!), подул ветер и свел весь труд на нет. Бесконечная, бессмысленная работа, которую вообще не стоит делать, но которую делать он обязан. Неужели это мой жребий? – вдруг всхлипывает он. Никто ему не отвечает…

Он смотрит через единственное малюсенькое оконце своей кельи и видит силуэты наставников и учеников, которые направляются в учебный двор для занятий. При виде их То решается. Послушничеству не видно конца, но для него должен быть какой-то конец. Он должен быстрее стать чиен-чиа, мечником, благородным рыцарем, чтобы выполнить свой священный долг. Он сделал все, что требовали от него наставники, – и ничего не получил взамен кроме ежедневной нестерпимой боли и унижения от ощущения собственного ничтожества и бессилия что-либо изменить.

Пыль – летом, снег – зимой, грязь – весной, палые листья – осенью. Вот его удел, не меняющийся, как и сам храм. Шаолинь вечен: он переживет все. Пройдут века, и сотни агоний разочарования, таких, как у него сейчас, завершатся смертью душ в этих стенах.

То выходит в коридор. Тьма поглощает его, стены храма давят на сознание. На них, как пласты копоти, налепились безмолвные муки сотен поколений, воздух пропитан людскими страданиями и божественными знаниями, которые сделали Шаолинь таким, каков он есть. Ой не зря буддийские храмы называют Вратами пустоты. Хуа То тоже попал в ловушку, и стены сейчас впитывают страсти, которые источает его тело. Кто он такой, чтобы верить, что сумеет усвоить науку Шаолиня? Разве он достоин вообще хоть каких-то знаний?

Я глупец, думает То, потратил годы ни на что. Лучше бы я пошел в провинцию Сычуань на священную Хаомин, Гору Поющих Аистов, излюбленное место даосских отшельников.[48] Лиса, барсук и другие звери живут в норах и близки к земле, а потому обладают большим запасом чудесной силы «дэ», идущей от земли. Ее посредством они живут тысячу лет, владеют искусством волшебных превращений. Даосы подобны им, только сильнее, потому что к «дэ» добавляют силу знаний и праведность.

То зажмурил глаза и представил себя в одежде даоса – открытом у ворота халате с чрезвычайно широкими рукавами и множеством складок, перехваченном под грудью длинным тонким поясом с кистями. Вокруг фениксы и журавли – спутники бессмертных. В волшебном котле, украшенном магическими фигурами Зеленого Дракона и Белого Тигра, варятся пилюли вечности. Эти пилюли, а также молитвы, заклинания, специальный режим, подчиненные особым правилам связи с женщинами, сделали его жизнь неограниченной, дали власть над духами и демонами, позволили превзойти в искусстве превращений самого злокозненного девятихвостого лиса-оборотня, научили предсказывать будущее по книге «Ицзин» и тысячелистнику[49] и вызывать гром из собственного кулака.

Тогда бы он, подобный Дунбиню, одному из восьми даосских святых, покровителю магии и различных ремесел, сделал бы то, что завещал дедушка, умирая…

Вот беда: дедушка презирал даосов, считал невежами и бездельниками, слишком любящими солнце и луну,[50] хотя несколько лет пробыл у них в обучении, а скорее, именно поэтому.

С другой стороны, те, кто были дедушкиными наставниками, не являлись истинными даосами-магами. Чтобы уподобиться бессмертным, необходимо прикипеть сердцем к принципу «у вэй» – полного воздержания от какой-либо деятельности, отречения от всего земного. От «красной пыли» – суетного грешного мира, как говорят буддисты.

Так ведь «у вэй» никак не сочетается с тем священным долгом, ради выполнения которого живет То…

Дедушка был прав: у даосов делать нечего. Философы, алхимики и ученые мне не помогут добиться своего, а магом я могу стать, лишь отказавшись от всего, чем живу. Кроме Шаолиня мне некуда деваться…

И внезапно Хуа То пронзает мысль: храм стал частью его жизни. Какими бы горькими, дурацкими и бессмысленными ни были его труды, они вросли в него, переплелись с ним. Надо терпеть…

То берет метлу, отправляется в сад. Ветер небрежно набросил узоры из желтых, красных, коричневых, золотых листьев на покрывало из побуревшей, но еще крепкой травы.

В саду стоит старик в желтом халате жреца, обратив лицо прямо к солнцу – несмотря на осень, еще очень яркому. Хуа потрясен: как можно так долго смотреть на светило? А если монах закрыл глаза, то зачем подставлять под лучи лицо?

Жрец оборачивается, и у Хуа вырывается крик ужаса: у старика пустые глазницы. Опомнившись, он почтительно кланяется.

– Я слушаю тебя, новый послушник, – говорит старый монах.

– Как вы можете узнать меня, досточтимый, если встречаете впервые и вообще слепы? – почтительно, но твердо возражает Хуа То.

– Я сразу узнаю любого обитателя храма. И никогда не думай, что, раз у человека нет глаз, он не может видеть. Зажмурься и обрати лицо к солнцу.

Хуа То повинуется. Сквозь веки он видит свет – отражение солнца. Опускает голову к земле – свет исчезает. Ну да! Через внутреннее можно постичь внешнее, они взаимосвязаны. Как же я не понимал этого раньше?

– Ну, – спросил наставник, – что ты слышишь?

Хуа То прислушивается. Звуки налетают на него из тишины, как мухи на мед, и он успевает ловить лишь первых и самых громких.

– Я слышу журчание ручья, текущего из храмового родника вниз под гору. Я слышу птиц. Я слышу ветер и шелест листьев.

– Это все очевидно, это можно услышать и с открытыми глазами. Чтобы по-настоящему слышать, нужно сосредоточиться. Пробуй еще.

Хуа заставляет себя оторвать все слишком явные звуки от своего сознания, пробиваясь через них, как ныряльщик через теплые и холодные струи воды, чтобы достичь глубины.

– Ты слышишь стук своего сердца?

– Да. – говорит Хуа спустя некоторое время, убедившись, что это действительно так.

– Научись всегда выделять его из других. Используя стук сердца как меру отсчета, йоги из Индии делают свои упражнения на дыхание и сосредоточение. Наша секта – чань заимствовала это у них, ты должен научиться им подражать. Слышишь ящерку рядом с собой?

Хуа навостряет уши:

– Нет!

– Открой глаза!

Хуа повинуется – и видит у своих ног остаток ушедшего лета – маленькую зеленую ящерицу.

– Сяньшэн, – восторженно вопрошает он старика, – как можете вы слышать все это?!

Слепой монах улыбается:

– Отрок, а как ты не можешь? Даже тьма имеет свой звук.

– А человек тем более, – вдруг раздается прямо над ухом То негромкий голос Миня.

Хуа испуганно вздрагивает: он не заметил, как подошел настоятель. Поистине верно говорят про монахов Шаолиня: «Пытаешься их увидеть – они невидимы, намереваешься их услышать – они неслышимы, хочешь их схватить – они неуловимы».

– Ты пока не умеешь ни видеть, ни слышать как следует, а тем более чувствовать кожей, – продолжает Минь.

– Как это? – недоумевает То.

– Я сейчас закрою глаза и вытяну руку ладонью вверх. Возьми листик и тихо, не предупреждая меня, разожми пальцы, чтобы он упал мне на ладонь.

То делает это – и не верит своим глазам: Минь успевает отдернуть руку, прежде чем лист касается ее.

– Это волшебство! – ахает Хуа То.

– Это тренировка! Листик толкает перед собой воздух, который я чувствую кожей.

То разочарован:

– Как просто!

– Подобной простоты ты будешь добиваться лет десять! Тебе будут бросать лист на ладонь и бить по ней палкой в тот миг, когда он коснется руки.

– Зачем все это?

– Нужно уметь находить врага в полной темноте по слуху. Нужно уметь чувствовать спиной и шеей движение воздуха, образованное открывающейся без скрипа дверью или броском тигра сзади. Не овладев данными премудростями, нельзя стать мастером цюань-шу!

– О тайпан, когда же я начну учиться по-настоящему?

– Разве ты уже не начал? – удивленно поднимает брови Минь.

45. Кын (кит.) – мера веса. 0,6 кг.

46. Доу (кит.) – мера объема, 10,4 литра.

47. Бодхихарма (умер в 598 г.) – буддийский проповедник, прибыл в Китай в 520 году из Индии, стал патриархом китайского буддизма, основателем школы самосозерцания чань (дхьяна, дзен) в монастыре Шаолинь. Один из основоположников цюань-шу.

48. Даос (кит.) – последователь даосизма, китайского философского и религиозного учения, основанного Лао-цзы (VI в. до и э.) В основе даосизма лежит понятие о «дао» – естественном пути. В начале I тысячелетия нашей эры даосы обратились к магии, алхимии, отшельничеству.

49. Древнейшее в Китае гадание на тысячелистнике лежит в основе «Ицзин» («Книги перемен»), своду религиозных текстов и гаданий.

50. Образное выражение, означающее «стремиться к земным удовольствиям».

 ЮЖНАЯ АФРИКА, ДЕКАБРЬ 1600 ГОДА                         9 

Четыреста лет назад нынешние Зулуленд и Наталь были населены народами нгуни, главными племенами которых являлись зулусы, хауса, свази, ндебеле, ндвандве, мтетва и квабе. Все говорили на схожих языках, вели одинаковый образ жизни. Всеми правили наследственные вожди, каждый из которых обладал неограниченной властью, будучи одновременно отцом, главным жрецом, верховным судьей и военным предводителем своего клана.

Зулусы считались одним из самых маленьких и наименее значимых племен. Как и все нгуни, они были землепашцами, сеятелями зерна, скотоводами, охотниками, собирателями съедобных корней, ягод и трав. Их фамильные поселения – краали – представляли собой кольцо улееподобных хижин, окружающих площадку для скота. Они располагались в местах, где имелись обильные пастбища, богатая земля и много воды.

Каждый крааль зарождался как дом одной семьи, в которую обычно входили патриарх, его жены, а также сыновья со своими собственными семьями. Постепенно такие династии разрастались в большие деревни.

Патриархи снабжали каждую из своих жен отдельной хижиной, несколькими дойными коровами и землей для обработки. В то время как мужчины наслаждались относительным покоем, женщины подметали и убирали хижины, мыли глиняную и деревянную посуду, собирали хворост, носили воду, готовили еду. Большую часть времени они, однако, проводили на полях, особенно весной и летом, когда нужно было очищать от сорняков плантации бобов, бататов, тыквы.

Занятия в краале строго распределялись. Женщины отвечали за дом и поля, мужчины выращивали скот, воевали, охотились, ремесленничали. Девочки помогали матерям. Мальчики пасли бычков и телок, доили коров и отпугивали птиц от созревающих растений. Работали в одиночку редко, так как нгуни предпочитали держаться группами. Родственники и друзья с раннего утра до наступления жары вместе мотыжили, сеяли, пололи, жали, при этом пели, шутили. Обедали всегда тоже вместе. Трудовая неделя длилась три дня. Четвертый посвящали общению с предками и божествами.

Самым почетным делом считалось скотоводство. Им можно было заниматься круглый год. Скот служил основой жизни кланов. Коровы снабжали краали свежим и кислым молоком, главной пищей нгуни. Бычьи шкуры покрывали их щиты, становились канатами, матрасами, мешками, тамтамами и одеждой, включая исидвабу, плетеную юбку, смазанную жиром, которую носили только замужние женщины. Рога превращались в различные емкости и музыкальные инструменты. Навоз, смешанный с глиной, использовался для полов в хижинах, им обмазывали стены, закрывали отверстия в зерновых ямах на скотных дворах.

Скот был и незаменимой частью лоболы. Выкуп за невесту не являлся обычной сделкой или материальным возмещением родителям, которые отдавали дочь-работницу в другой крааль. Этот древний обычай позволял соединить пару легально, без лоболы брак не представлялся возможным. Мужчина мог требовать возврата выкупа, если жена изменила ему и ушла без важной причины. И наоборот, если муж плохо обращался с супругой и она из-за этого убегала, он не имел права получить свой скот назад.

Во всех племенах нгуни богатство и престиж человека измерялись числом коров и жен (именно в такой последовательности). Поэтому скот на мясо забивали редко – разве что истощенное или больное животное. В основном быков и коров убивали в ритуальных целях – и тем самым добывали мясо.

Ход судьбы, по верованиям зулусов, определялся небесным существом Нкулункулу (Великий Величайший) и Духами предков. В их честь творились благодарственные молитвы, совершались ритуальные заклания животных, им делали приношения пива и продуктов.

Самая главная религиозная церемония называлась Умхози…

В месяц, когда созрел урожай, глаза зулу стали все чаще устремляться к небесам: скоро ли полнолуние. И вот, наконец, чрево луны округлилось до предела. Пришел Умхози, праздник первых плодов.

Три дня и три ночи во всех краалях вожди и их подданные танцевали, пели гимны, восхваляли духи предков и молили Великого Величайшего защитить поля от дождя, засухи, насекомых и болезней. Устав, они отдыхали в своей излюбленной позе: стоя на одной ноге и опираясь второй о колено.

Человек по имени Слон, прятавшийся в кустарнике на краю крааля, знал важность праздника первых плодов и специально дожидался его наступления. На второй день Умхози он появился в племени Нделы. Пришел Человек по имени Слон ясным днем: на ночного гостя смотрят косо. Оружие спрятал, припасы съел и предстал перед зулусами только в набедренной повязке – и с белым орехом кола в руке.

Священный орех имеет множество значений и свойств. Он символизирует плодородие и мужскую силу. Путники жуют его, чтобы превозмочь усталость, голодные – чтобы заглушить желудочные колики, больные сердцем – чтобы снять одышку. Им пользуются круглый год – но только не по вечерам, иначе одолеет бессонница. Честь разломить орех на количество долек по числу присутствующих всегда предоставляется старейшему. Женщинам к кола притрагиваться запрещено. Любовник не осмелится разделить орех с мужем – умрет. Подарить бардовый орех равнозначно объявлению войны. А вот белый плод – вдвойне священный, он скрепляет союз сердец. Предложите его любому африканцу, и тот не сделает вам дурного, потому что такой жест означает объявление бескорыстной дружбы.

В деревнях зулу привечали любого пришедшего с миром. А гигант, на голову превышавший самых рослых соплеменников Нделы, еще и появился в разгар Умхози, когда всех охватило праздничное настроение (на что и рассчитывал Человек по имени Слон). Пришельца сразу же отвели в хижину и накормили: пищу вне дома не принимают, еда – дело интимное.

Один Ндела, как вождю написано от роду, терзался сомнениями по поводу незванного гостя. Что делать с этим великаном, от которого, несмотря на мирное поведение, исходило ощущение страшной и свирепой силы?

Убить его невежливо, невыгодно и опасно. Сопротивляясь, иностранец унесет с собой несколько жизней. Да и не в обычаях зулу ни за что ни про что уничтожать чужих. К тому же пришелец принес белый кола.

Принять его в племя – приобрести лишних воинов, ведь этот слон стоит трех-четырех копьеносцев. Да как бы не причинил он роду неведомую опасность. И не стал бы соперником вождю и его наследникам.

Ничего не придумав, Ндела отложил решение до конца праздника, тем более что на последний, третий день Умхози приходилась самая важная часть церемонии – борьба группы невооруженных воинов со свирепым черным быком. Животное нужно убить или лишить чувств голыми руками, чтобы колдуны могли перерезать ему горло.

В тот раз бой с быком на скотном дворе проходил чрезвычайно неудачно. Зверь попался особенно большой, злой и хитрый. Настоящее воплощение уМниамы.

Воины кружили вокруг него, не решаясь подойти, и вдруг один поскользнулся на свежем помете. Бык пропорол ему грудь, а потом выпустил кишки еще двум смельчакам, попытавшимся спасти товарища. Теперь воинов оставалось слишком мало, чтобы окружить зверя, обездвижить, схватив за морду, хвост, ноги, повиснув на шее, а затем убить ударами кулаков и босых ног.

Отчаяние охватило клан. Лишь после смерти быка может начаться большой пир, знаменующий завершение Умхози. Не будет жертвоприношения – нельзя есть первые фрукты и овощи нового урожая. Нельзя собирать то, что уродили поля, и прятать в склады на зиму. Нельзя отводить мальчиков и девочек, созревших для обряда инициации, в специальные хижины, где их начнут готовить к зрелости.

Все будет запрещено, все рухнет, если должным образом, без нарушения тысячелетних традиций, не завершить Умхози.

В скорбном молчании племя смотрело, как рогатое воплощение уМниамы гоняло по ристалищу доблестных, но оробевших защитников добра. И тут вдруг огромная черная тень стремительно, как пантера, перенеслась через ограждение. Перед быком встал пришлый гигант. Зверь взрыл копытами землю и ринулся на нового врага. Тот отпрыгнул в сторону, а когда бык пронесся мимо, помчался вслед за ним. Животное замедлило ход, остановилось и начало оборачиваться. Подоспевший Человек по имени Слон со всего размаха опустил могучий кулак на шею зверя, туда, где позвонки соединяются с черепом. Опытный охотник на буйволов знал уязвимые места рогатых.

У быка подогнулись передние ноги, он рухнул на колени. Воспользовавшись этим, пришелец вскочил к нему на круп и, подпрыгнув вверх с этой ненадежной площадки, подтянул сжатые вместе ноги к животу. И обрушил удар сдвоенных пяток, усиленный весом тела, в ту же самую точку на шее животного. Послышался хруст, бычьи глаза помутнели, язык вывалился. Воплощение уМниамы было уже безвредным, хотя еще продолжало дышать.

Человек по имени Слон соскочил на землю и тут же упал от боли в пятках. Он перевернулся на бок и скорчился, как зародыш в утробе, поджав к груди коленки и онемевший правый кулак.

Нделе предстояло принять решение – и очень быстро. Можно считать, что Умхози закончилось неплохо – если бы зулу сами убили жертвенное животное. Подохни сейчас бык, и обряд будет непоправимо испорчен, ведь он умрет от чужой для племени руки. Пока этого не случилось, надо срочно что-то придумать…

На все есть хитрость, кроме смерти. Следует принять чужака в племя – и немедленно! Обряд усыновления очистит его, в народ зулу он войдет новорожденным младенцем, не способным причинить зла. А чтобы чужак никогда не занял высокого положения в племени, Ндела не отдаст его в крепкую многочисленную семью, чей глава заседает в совете индун, а сделает его матерью одинокую пожилую Нонсизи.

Хитрость вождя оказалась бесплоднее чрева старухи.

Стало понятно: как боец новый зулу, получивший имя Мбенгу, равен десятку щитоносцев, в качестве вожака импи он заменяет тысячу воинов.

Выяснилось: пришлый великан сам без поддержки многочисленной семьи способен добраться до циновки, на которой греют свои седалища индуны.

Получилось: можно представлять угрозу для вождя и рода, даже не стремясь открыто к главенству в племени.

Эту горькую мысль Ндела проглатывал не сразу, а маленькими кусочками.

В первой же общей охоте Мбенгу убил носорога, обменял мясо на десяток голов скота, рог – на воинское облачение у странствующего торговца, который раз в два-три года объявлялся во владениях зулу.

Купец все твердил, будто далеко на восходе плещется огромное озеро без второго берега, зато с соленой водой, непригодной для питья. Чтобы попасть к нему, нужно миновать гигантские развалины каменного крааля, где стены высотой с баобаб.[51] К берегу озера приплывают на просторных лодьях с крыльями из ткани люди. Лица и руки у них будто выкованы из меди, белые просторные одежды прикрывают тело и голову. Куда большие лодки, бывает, приносят совсем странных существ, смахивающих на крупных обезьян. Лица у них покрыты густыми волосами, не курчавыми, как у зулу, а прямыми, как шерсть, только нос и глаза видны. Себя они прячут от холода и жары под теплой одеждой из кожи и темных плотных тканей. А кисти рук и те части лица, что не заросли, вымазаны белой глиной, которая бронзовеет, если ее даже недолго погреет солнце.

Все они плывут по озеру так долго, что разучиваются ходить и, попав на твердую почву, шатаются при движении.

Те пришельцы, которые меднолицы, охотно покупают носорожьи рога и везут в далекую страну за бескрайней водой. Обитающие там желтокожие народы восстанавливают утраченную мужскую силу с помощью снадобий, изготовленных из рогов.

Молодые зулу, слышавшие эти россказни впервые, хохотали до колик в животе. Надо же такую глупость придумать! Иные остроумцы просили купца помочь им добраться до желтокожих женщин, которых тамошние мужчины не могут удовлетворить. Они-то, зулу, без всяких снадобий справятся! Торговец, криво ухмыляясь и заблестев глазами странно, пригласил нахалов прийти на берег озера, а оттуда он отправит их в очень далекие и интересные места, может быть, и к желтым народам.

Опытный Ндела встречался с купцами не раз и даже видел чудные, непонятного назначения вещи, якобы изготовленные белыми человекообезьянами. Однако словам торговца он придавал столько же значения, сколько клекоту грифов, нашедших падаль: стервятники будут есть свою добычу, а человек ведь к ней не прикоснется. Положим, действительно раскинулось где-то озеро с несладкой водой, бороздят его туда-сюда непонятные племена. Да ему-то, Нделе, с того какая польза?! Пусть они бронзовеют на солнце и восстанавливают мужскую силу сами по себе, лишь бы зулу не тревожили, покоя не мутили. Далекие края хороши лишь для хвастовства, учит мудрость предков.

Один Мбенгу слушал купца, раскрыв рот, долго расспрашивал про меднолицых и волосатых белых человеков, уточнял, каким путем можно добраться до гигантских развалин, до соленого озера. Даже выпытал, как найти самого торговца или его родственников в том большом прибрежном селении, куда прибывают на постой крылатые лодьи.

Ндала перепугался: не задумал ли Мбенгу уйти к соленому озеру? И загоревал: не ошибся ли, не лучше ли было самому усыновить великана и на этом разбогатеть?

После первого набега, в который приемный сын племени подбил сходить десятка три своих одногодков и из которого привел скота на четыре сотни рогов, вождь окончательно убедился, что переосторожничал, подарил никчемной Нонсизи бесценное сокровище. От Мбенгу пахло скотным двором. А это самый лучший запах – богатства.

Новой хитростью Ндела вернул утраченное: предложил новоявленному богачу в жены свою дочь – красавицу Нанди, а лоболу запросил небывалую, в два раза больше обычной – пятьсот коров. Жених не стал постепенно собирать скот, как принято у зулу, ведь на это ушло бы немало лун. Он занял по двадцать пять голов у двадцати своих дружков, уже готовых идти за ним даже в львиную пасть, потом быстро, всего за полгода, расплатился с ними.

И Ндела похвалил себя за мудрость.

Однако боевые дела Мбенгу снова ввергли вождя в сомнение: стоило ли связывать свою судьбу с пришлым гигантом.

…Гонцы принесли весть: четыре сотни бутелезе нарушили границу и вызывают зулу помериться силами. Ндела приказал боеспособным мужчинам из всех селений немедленно прибыть в его крааль.

Импи в четыреста щитов собиралось целую неделю. Набралось бы и побольше, но армия возмездия числом не должна превышать напавших. Еще неделю доблестные защитники племени не спеша шагали к нарушенной границе, останавливаясь в каждом попутном селении и громогласно извещая, что идут свести счеты с наглыми бутелезе. За войском тянулось полтысячи стариков, женщин, детей, пожелавших засвидетельствовать грядущую победу. Они гнали с собой скот для прокорма, несли пищу и воду. Процессия поднимала пыль, которую было видно за десятки тысяч шагов.

Мбенгу от ярости ревел раненым слоном.

– Война – все равно что охота на леопарда, которую надлежит вести быстро, тайно, бесшумно! – осыпал он упреками Нделу. – А мы в бой идем, еле ноги передвигаем, как будто провели веселую ночь с двумя молодками сразу и никак не очухаемся! Разве можно сейчас плестись, подобно отягощенной неснесенными яйцами черепахе? Бутелезе не будут ждать, пока мы дотащимся. Они либо покажут спины, либо устроят засаду!

– Война – дело серьезное, не для неопытных юнцов вроде тебя, – рассудительно отмахивался вождь от ретивого зятя. – Спешка вредна даже в будничных занятиях, а тут тем более. Ты, Мбенгу, телом с буйвола, да разумом с теленка. С чего вдруг бутелезе убегут или нападут внезапно? Они, конечно, слабаки и трусы, это всем известно, но воинские обычаи знают и драться, как попало, не станут.

Мбенгу отворачивался, не желая спорить, а сам все рыскал впереди и по бокам растянувшейся колонны, безуспешно выискивая неприятельских лазутчиков.

И немудрено. Бутелезе, ожидая врагов, разведывали не пути их подхода или численность (это они знали заранее), а подходящее для сражения место. И нашли его – небольшую долину, где могли без помех покидать ассегаи восемьсот мужчин, между двумя холмами, на склонах которых предстояло разместиться зрителям – бутелезе тоже привели их с собой.

Зулу прибыли, но битва не началась, пока последний мальчишка не расположился удобно на пологом, поросшем травой скате. Лишь тогда армии выстроились в одни ряд друг против друга – стенка на стенку.

Ндала торжествующе посмотрел на зятя: видишь, переросший бычок, кто прав? Все происходит, как заведено обычаем.

Бой начали ритуальным танцем. Потом дружно потопали правыми ногами по земле,[52] пугая противника. Затем вперед строя вышли златоусты и высказали врагам все, что думали об их неважнецких мужских достоинствах, развратном поведении их женщин в то время, когда мужья и дети занимаются скотокрадством, плохом состоянии стад, отвратительной безвкусной еде и, главное, всему свету ведомой трусости.

Говорили оба племени на одном языке, так как принадлежали к народу нгуни, потому все понимали. Чтобы внести полную ясность, слова сопровождались выразительными жестами.

С каждой непристойной фразой и телодвижением чаша терпения заполнялась все больше, пока, наконец, обе стороны не пришли к выводу, что такого оскорбительного, позорного вранья просто невозможно дальше выносить. Разъяренные воины кинули друг в друга ассегаи с солидного расстояния. Бойцам не составило труда отразить метательные снаряды щитами, так что пострадал лишь один неуклюжий бутелезе: низко летящий дротик, с силой брошенный Мбенгу, вонзился ему в икру.

Первым пролить кровь врага – благоприятная примета. И зулу дико взревели от радости и затопали ногами. Ндела с одобрением глянул на Мбенгу (на всякий случай он держал гиганта рядом с собой) и опешил: вместо обычно добродушного лица на могучей шее зятя торчала морда разъяренного леопарда – с горящими глазами, сморщенным носом, прижатыми ушами, нахмуренным лбом и оскаленными белыми клыками, с пеной на губах.

Обменявшись начальными ударами, две грозовые тучи – воинские шеренги – сблизились еще на дюжину шагов и снова пролили друг на друга дождь из ассегаев. Никто не получил даже царапину.

Третья волна дротиков хлынула с тридцати шагов – и затихла в щитах, не нанеся вреда.

И тогда, наконец, две линии уже безоружных воинов сшиблись в рукопашной схватке. Более крепкие зулу отбросили неприятеля и захватили восемь пленных. Зрители-бутелезе увидели, что их бойцы проигрывают, и тут же засверкали пятками. Это послужило сигналом к отступлению для побежденной армии, которая мгновенно исчезла, подобрав на ходу сколько успела валявшихся на земле ассегаев.

– Нгатхи! Нгатхи! Мы победили! – завопили от восторга зрители-зулу.

В награду достойным досталось три сотни коров (их бутелезе предназначали для праздничного пира в честь победы) да десяток стариков и старух, не сумевших быстро убежать и хорошо спрятаться. Пленники не очень горевали, так как были уверены: обижать их не будут, а через поллуны родные выкупят.

На протяжении тысяч лет в таких схватках очень немногие получали увечья, и только в исключительных случаях чересчур уж неуклюжий боец натыкался грудью на острие. Считалось завидной удачей, если восторжествовавшему войску удалось убить хоть одного врага (раненых и пленных никогда не трогали).

Эту битву зулу восприняли как величайшее свое торжество, в ней пали целых три бутелезе!

Их отправил к праотцам Мбенгу. Он не метнул последний оставшийся ассегай, как другие, оставил в руке. Зацепляя щитом левый край вражеского щита, гигант рывком разворачивал противника и бил в незащищенный бок – прямо в сердце. На третьем ударе тонкое древко сломалось. Гневно рыча, Мбенгу щитом и корпусом расшвырял еще четырех неприятелей, которым выпало несчастье очутиться на его пути.

Соплеменники дружно восславили героя и на праздничном пиру дали ему почетнейшее прозвище Могучий Слон, оказав великую честь.

В ответ на одобрение вождя зять возразил:

– Это не война для мужчин, о отец моей первой жены, это «прелести дороги» для сопляков. От такой войны не родится ни слава, ни добыча. Позволь, я научу тех, кто пожелает, сражаться по-моему.

В тот счастливый день Ндела ни в чем не мог ему отказать.

На несколько дней Мбенгу заперли одного в хижине, где Тетиве укрепляла его дух против уМниамы, красного зла, посылаемого павшими в бою врагами, чтобы мучить умы своих убийц. Наверное, ворожея не смогла или не захотела помочь Могучему Слону, потому что, выйдя из заключения, он начал творить странное. Снял наконечники с четырех отличных ассегаев, отдал кузнецам и велел выковать из них одно большое острие, которое нацепил на длинное толстое древко. Выбросил старый щит и заказал мастерам новый, вдвое больший размерами, чтобы полностью закрывал тело. Снял сандалии и зашвырнул в угол хижины.

Вооружил таким же образом кучу юнцов, которые ходили за ним, словно приплод поросят за кабанихой. Стал обучать их воинскому ремеслу, как львица своих детенышей – охоте. Заставил часами бегать босиком по холмам, заросшим колючками, упражняться в бою на копьях.

Остальная молодежь посмеивалась над одержимыми, старики ворчали: занялись бы лучше делом. Однако всерьез никто не возражал. Племени нужны закаленные сильные охотники и защитники, пусть упражняются. Не потеют только мертвые, спокойная деревня – погибшая деревня.

Через полгода наглые сиколобо угнали у зулу стадо. Импи отправилось в поход. Вторая битва проходила в точности, как первая, – пока не были брошены последние дротики. Отряд Мбенгу не участвовал в доблестных играх, прячась за щитами, сжимая в потных ладонях копья.

Но вот враги остались безоружными – и Могучий Слон со «слонятами» ринулись на сиколобо, сея смерть. Ошеломленный неприятель, не ожидавший неслыханного доселе вероломства, обратился в бегство. Обезумевшие от легкой крови зулу не остановились, как требовал обычай. Поражали в спину беззащитных спасающихся людей, не разбирая между мужчинами и женщинами.

Натренированные в беге воины Мбенгу догнали и пленили всех мирных сиколобо, захватили весь их скот. Так как основное войско зулу не приняло участия в бойне и погоне. Могучий Слон разделил добычу только между членами своего отряда, мудро выделив доли вождю и индунам.

Униженные сиколобо, потерявшие полсотни убитыми и вдвое больше ранеными, пригнали выкуп за пленников. Мбенгу опять сломал традицию: отдал не всех, оставил молодок своим воинам. Выкуп он тоже разделил только между ними, опять не забыв Нделу и старейшин.

После этого еще сотня юношей присоединилась к «слонятам».

Вождя возмутило нарушение древних обычаев. Его сердце взволновали плачь детей, отлучаемых от матерей, и слезы женщин сиколобо, ставших подстилками для копьеносцев Мбенгу. Однако жадность сковала ему уста. Никогда еще не получал он в набегах столько скота. К тому же почтительный зять подарил ему красивую девушку. Подумать только, восьмая жена! Какой почет Ндела отныне будет иметь у народа! Ведь чем выше сидит зулу на совете племени, тем большую лоболу он должен вносить за каждую новую жену. А эта досталась Нделе ни за что!

Вождь понимал, что так нельзя сражаться, что война по-новому грозит разрушить устоявшуюся веками, размеренную жизнь этой земли, налаженное существование десятков родственных племен нгуни, научившихся сравнительно мирно, лишь с небольшими потерями, разрешать споры.

Все же, видя ликование соплеменников, Ндела никак не мог заставить себя поднять голос против нарушителя старых заветов.

Радовался он и за дочь: Нанди была донельзя довольна двумя новыми женами, которых Мбенгу захватил для себя в этой битве.

Не только потому, что социальный статус мужчины-зулу измерялся количеством жен в его хижине, а первой супруги – числом остальных, находившихся у ней в подчинении. Она получала помощниц по домашним делам и могла теперь уделять больше внимания и времени сыну.

У зулу муж не касался жены, пока та была беременна или давала грудь младенцу. Выкармливали же детей до четырехлетнего возраста. В зулусском фольклоре весьма смешной считается шутка о старейшине, семь жен которого затяжелели в один год. «Он все равно что неженатый», – злословили над ним соплеменники, у которых не хватало скота на покупку такого почетного количества спутниц жизни.

Склонностью к воздержанию зулу не отличались, и поскольку «прелести дороги» для женатого – запретный плод, многоженство оставалось естественным выходом. Вот почему каждая хорошая супруга, любящая детей и главу семьи, чтящая законы рода, очень хотела, чтобы ее повелитель имел как можно больше жен. Существовала ли для них ревность в том смысле, в каком мы ее понимаем сейчас, остается только гадать.

Так мог ли добрый отец причинить горе дочери, убыток себе и раздор – племени?! Ндела безмолствовал…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.