Алекс Сино, Терри Хаймат
Малер. Розыгрыш

Что означает слово «розыгрыш»? Шутку? Репетицию музыкального произведения? Или «розыгрыш» – это ничейный результат в сложной жизненной ситуации?

Действующие лица:

Д – главный дирижер, «бог и царь» престижного оркестра.Обладает международной известностью и авторитетом. Седовласый мужчина около 65 лет, ранимый и глубокомыслящий человек.

СГ – Семен Григорьевич, администратор оркестра. Тонко разбирается в музыке и финансах. Обладает отменным чувством юмора и огромным сердцем.Предан Дирижеру.

МД – Молодой дирижер, выпускник престижного университета. Мажор, но в абсолютной степени фанат своего дела.

Толя Маслов – библиотекарь, мужчина лет 55-ти. Валторнист в отставке. Педант и очень мягкий человек.

Учредитель – мужчина 50 лет.Известный бизнесмен и финансовый покровитель оркестра.

Артисты оркестра.

Полицейские.

ЧК – Человек с камерой, ходит и все снимает, но его никто из персонажей не видит.

—Сцена 1—

Вечер после дождя.

Человек с камерой залетает, как шаровая молния, еле светящегося спектра.

Человек с камерой: “Дух Малера” в пустом зале. Но отчего же они так беспечны? В святая святых оркестра, репетиционной комнате, Небрежно расставлены пульты и ноты, валяется все в хаосе. Слава Богу, что скрипки лежат Бережно , аккуратно расставлены виолончели, контрабасы подпирают стены, хм.. на тубе чья-то шапка, тромбоны на стойках. На стульях – шарфы, валяются дамские концертные туфли с налетом пыли. Разбросаны ноты. Кофры от скрипок. Хаос.

Человек с камерой запрыгивает на подиум дирижера, задерживается.

ЧК: партитура третьей части симфонии Малера. Штрихи. Интересно, какой будет финал всего этого?

ЧК «спрыгивает» с подиума и устремляется налево, откуда доносится смех и громкая речь. В коридоре двое мужчин оживленно спорят и мгновенно замолкают, когда камера проносится мимо них. Камера бросается направо по коридору. За обшарпанным столиком сидят интеллигентного вида и разного возраста жующие женщины, давящиеся бутербродами в момент пробежки камеры мимо них. Камера пробегает мимо туалета, из-под дверей которого клубится сигаретный дым. Возле двери туалета курят 3-е мужчин. Поодаль сидят еще четверо здоровенных ребят, играющих в карты на кофре от виолончели. У одного на ногах лежит тромбон. Самый шустрый из игроков спешно переворачивает лист с записью преферансной «пули». На обратной стороне листа – ноты.

Д: Где Махлер?

СГ: Я здесь, Маэстро. А где мне еще быть?

Д: Семен Григорьевич, нам удастся сегодня разыграть произведение вашего великого тезки?

Д: Обязательно! Это же по-видимому моя вина, что обмениваться новостями, перекусывать, перекуривать, а также прочие дела музыканты должны справлять уже здесь, непосредственно в студии, а не дома, где все это можно делать бесплатно? И заметьте, если бы моему папе хватило бы денег не только поменять имя, но и убрать в моей фамилии непроизносимую во всем цивилизованном мире букву «x», то мою фамилию по-русски произносили бы «Малер», а не «Махлер», и я бы сейчас мог сидеть со скрипкой в первом ряду оркестра слева от дирижера, а не быть нянькой этим безалаберным людям с музыкальными инструментами и дипломами консерватории.

Но займемся делом! Все на репетицию, Играем «Титан», 1 Симфонию Малера, (произнес он с пафосом, и не произнося букву «h» с отчетливым австрийским акцентом в фамилии «Mahler»).

Зазвучала сладкая для уха Семена Григорьевича какофония разыгрывающихся музыкантов -

ЧК: Медленно, растянуто. Как звучание природы. В начале очень спокойно.

—Сцена 2.—

ЧК: – Ну а теперь самое интересное. Репетиционные будни. Настраиваем камеры на дневной свет и снимаем репетицию «Похорон Охотника». А кто это у нас с недовольным видом подкручивает колки и натирает смычок канифолью? А, это Юрий, со своим питомцем-контрабасом.

Юрий: Толя, ну откуда ты взялся?

(Грохот в зале вваливается Толя Маслов).

Юрий: Разве тебя в консе не учили, что ронять партитуру на пол – плохая примета!

Толя Маслов: ах, ты батюшки-матушки.

Юрий: что там не клеится?

Толя Маслов: да так. Сколько раз говорил забить этот гвоздь в полу, а все одно торчит.

Юрий: вот и наеб…?

Толя Маслов: ух, да, ушибся. Да, да… а ты чего там?

Юрий: да вот, струны влажные. Откуда тут влага?

ЧК: – а это что за Молодой Человек (МД) на репетицию явился в джинсах и кедах на босу ногу? На оркестранта вроде не похож, и на начальника не тянет!

Юрий: Надо провести замеры влажности. А то, что же это…

МД: здравствуйте! Могу ли я помочь вам?

Юрий: маэстро! А чем вы мне поможете?

МД: может канифоль другая нужна или струны поменять. А, я понял – волчок?

Юрий: – низкий поклон за ваши глубокие познания!

Толя Маслов: у меня порошок в принтере заканчивается.

Юрий: Толя, погоди ты со своим порошком. Тут молодой человек интересуется.Видите ли, молодой человек, я играл это соло много раз. Малер его написал в ре миноре и тесситура высокая.

МД: а что, волчок часто встречается?

Юрий: само понятие волчок может быть на любом струнном инструменте. А может и не быть. Это, так сказать, индивидуальные особенности инструмента. Происходит на определённой струне некое усиленное колебание и звук инструмента приобретает как бы дребезжание… У меня был волчок другого рода. В ограниченном пространстве. На выходных дома обычно занимаюсь в ванной комнате, чтобы домашним не мешать. Вот там, когда играешь гамму открытым звуком, вдруг какая-то отдельная нота звучит громче других и с эффектом эхо. Вот так было на моём инструменте, но зудящего звука не было.

МД: а что же у вас случилось?

Юрий: да влажность, наверное. Или чертовщина. Видите ли, при игре именно этого соло волчки встречаются редко. Малер написал именно в таком регистре, где как правило очень ровный звукоряд. Чисто физически волчка тут не может быть, так как колебания струны минимальное и резонанс сводится к нулю. Тут главное аппликатуру правильную подобрать.

МД: музыка гениальная, правда?

Юрий: народная. Это же известная песенка.

МД: да, но только в миноре.

Юрий: у меня эта часть заунывного шествия вызывает ассоциации с "Болеро", где идут наложения и переклички инструментов. Само Соло не представляет какой-то особой технической сложности, НО всегда есть шанс об… лаж… Лучше подучить, короче. Тут для меня было главное, выбрать аппликатуру и характер. Повторяющаяся секция в моём представлении должна была звучать нарастающими волнами, как эхо. Поэтому подбирал аппликатуру повторяющейся нотной фразы на другой струне и в другой позиции. Тогда звук становился более приглушённым в повторах. А в последней октавной фразе, в повторе использовал флажолет, чтобы не делать октавные скачки и не усложнять себе жизнь.

МД: это для публики шок, если она не понимает, где ей от музыки плакать, а где смеяться. Мы пытаемся это для них разжевать. Или вы хотите, чтобы я и вам, музыканту оркестра это объяснил?

Толя Маслов: Юра, вот твоя партия.

Юрий: Ага, спасибо Толенька! Вот мы с Толей сколько раз играли эту симфонию.

Толя Маслов: Ох, да – много!

МД: выходит так, что в третьей части вы заводите весь оркестр.

Юрий: так, да не так. Тут все зависит от дирижера. Если он выберет "заунывное болото", то и мне придется играть в это. Не известно, куда дирижер нас потащит. Но нам придется идти за ним.

МД: Очень интересно!

—Сцена 3.—

МД: Похороны Охотника. интересная гравюра Калло. Хм… Какая же из гравюр, вдохновила Малера к созданию третьей части своей первой симфонии – гравюра Каллоили «Фантазия в манере Калло» Гофмана? А может быть Малера вдохновила все же гравюра другого художника, Морица фон Швинда, «Звери хоронят охотника». Не сразу понимаешь,

что похоронную процессию возглавляет лиса. Заяц с крестом и кабан с лопатой шествуют следом. Гроб несут два оленя.

Как-то проясняет ситуацию надпись на ленте, которую держат парящие птички "Ihm ist wohl, uns ist besser" – "Ему хорошо, нам лучше". Но это, по-видимому, ирония, ведь на очередном повороте процессию встречает уже совсем иной ансамбль, глумливый и разнузданный. Обычно в симфониях хоронили героя, павшего ради человечества, как в Третьей симфонии Бетховена, “Героической”. А кого же хоронит Малер в своей симфонии? Веру в людей? Веру в себя и горечь своего детства? А может подобно двум другим романтикам, Гейне и Шуману, он хоронит и свои песни? Одну из них «Голубые глазки», в среднем разделе марша, где он уже говорит всерьез. Впрочем, в будущем траурный марш еще не раз войдет в симфонии Малера – Вторую, Пятую – и уже безо всякой иронии.

Да, мы это изучали в консерватории! В одном из писем Малер писал, что "с третьей частью (marcia funebre) дело обстоит так, что он, действительно, получил толчок к ее созданию извне, от известной детской картинки “Похороны охотника”". Малер определил настроение этой части как "… жуткое, ироническое, гнетущее уныние траурного марша". Траур зверей по их тирану! И как страшно, что траур по тиранам повторялся снова и снова, а «звери» так ничему и не научились. Или боялись научиться? Боялись даже собственной памяти о тиране и играли роль опечаленных и осиротевших.

—Сцена 4.—

Д: что здесь происходило? Они репетировали? С кем? С концертмейстером?

СГ: партитура валяется на полу! Ничего святого. Помню мой первый оркестр! Если случайно падали ноты, нужно было срочно сесть задницей на листки и только после этого собрать их. Наш первый виолончелист мог не застегнуть ширинку или не расчесать свои кудри

«а ля утренний Бетховен», но выходил на сцену как русский царь «со скипетром и державой»: в одной руке бесценная мастеровая виолончель, а в другой – намертво зажатая партия! И заметьте! Никогда не оставлял ноты на пюпитре. Когда над ним шутили коллеги, он всегда отвечал, – в нотах весь рецепт музыки. Не доверяю никому.

Однажды он чуть не сорвал выход оркестра на сцену!

Представьте: как обычно из левой кулисы выходят величественные скрипки во главе с концертмейстером, ну а из правой нечёсаный виолончелист. В зале аплодисменты выходящему оркестру. И вдруг, во время выхода у виолончелиста из рук выпадают ноты. Немедля ни секунды он падает на жопу, держа виолончель перед собой, как будто вокруг его лужи, а он боится инструмент замочить.

Д: как в фильме Гайдая, когда Воробьянинов вытаскивает из-под Бендера стул, Бендер падает навзничь, но в руке у него целехонькая рюмка, наполненная драгоценной водкой.

СГ: толпа оркестрантов сзади остановилась, не вмешиваясь и наблюдая за обрядом спасения нотного материала. Но тут произошла заминка: тяжела оказалась жопа виолончелиста! Он никак не мог достать последнюю страницу из-под себя.

Глядя на несчастного виолончелиста, Левая сторона оркестра остановилась в оцепенении. В зале начали шептаться, увидев неординарное событие. Раздались выкрики: «Помогите ему! Надо идти, ты же советский человек! Вроде не бухой, а смешной. В зале есть врач? Есть! Коллега, что происходит? Хохот в зале»! И так далее. Каким-то чудом виолончелист достал последний листок и, взяв смычок в зубы, плюхнулся на стул, а одной рукой, не ставя виолончель на пол, положил ноты на пюпитр. Играл он в этот день удивительно хорошо и даже не получил нагоняй от дирижера.

Д: вот что «рецепт музыки делает»!

СГ: не то, что наши циники!

Д: Семен, они в себя не верят. А значит и в меня не верят. И в произведение, которое мы репетируем, не верят. Играют формально. Спешат по домам. Копаются в телефонах на репетициях. Вроде все звучит, но души нет. Я им всегда говорю – вы звезды! А звезды состоят из химических элементов и наше участие в музыке тоже сродни химии. Отличие в том, что из одних и тех же компонентов день ото дня варится разная каша. И неизвестно сыграет ли оркестр сегодня то, что еще вчера было очевидным и лучшим. Актуальность сегодняшнему дню через призму былого – вот что они упускают.

СГ: Маэстро! Они даже об этом не задумываются.

Д: Мы именно поэтому и репетируем часами, чтобы убедиться, что наша музыкальная химия работает. Как им объяснить, что звезды гаснут тогда, когда появляется безразличие? Это очень важно понять и запомнить! Каждый из наших музыкантов – звезда со своим уникальным талантом. А десятки талантливых звезд еще не гарантия, что звучать они будут так же талантливо, как им кажется, когда они слушают себя.

СГ: Маэстро, мы тянем с вами эту телегу и «варим кашу» из сырых нот уже много лет. И каждый раз, когда вы разучиваете новое произведение, я, наблюдая за процессом – слышу, как вы «вдыхаете» душу в плоские и желтые нотные листки. Помните, много лет назад мы разругались на вечеринке у вас дома. Я едва сдержался, чтобы вам прилюдно не нагрубить и скрылся у вас в кабинете. За мной побежала жена. Мы через какое-то время вернулись. Я успокоился и больше никогда с вами не ссорился и ничего не доказывал. Помните?

Д: да припоминаю и очень сожалею, что так вышло. Поймите меня Семен, я ничего с собой поделать не могу, когда есть недопонимание. Ведь, прежде чем сказать что-то, я тысячу раз проверяю и перепроверяю свои домыслы. Возможно, это приводит к забытью реальности и только время способно объяснить мне – в чем я был неточен или вовсе не прав. Лишь образованность не позволяет мне рубить с плеча. Простите меня за это. Интересно вспомнить, а что именно произошло у меня в кабинете?

СГ: у вас на столе, на полу, на тумбочках, в общем везде, лежала партитура, которую вы репетировали с оркестром. Все листы были густо исписаны вашими замечаниями, помарками, именами, ассоциациями, ссылками на исторические события, какими-то непонятными для меня крючками и словами на латыни или итальянском. Все 8 лет моей музыкальной школы мгновенно собрались в один кулак и пребольно стукнули меня под дых. «Сема, – закричала моя жена, – посмотри сюда! Это же все у него в голове! И ты смеешь с ним спорить! Он же весь из металла!» И я мгновенно успокоился!

Д: из металла… Он, как вы знаете, ржавеет, устает, гнется, даже ломается… Если только это не титан!

СГ: Именно. Что мы делаем с «Титаном»? Вы объявили отпуск. Поймут ли музыканты к какому именно исполнению вы стремитесь? Как воспримут «Похороны Охотника»? И соберутся ли они на эти «похороны»? Не уверен. Меня в школе называли «горевестником». Я отнюдь не «гордо реял», как горьковский, но зато всегда предчувствовал грядущую «лажу».

Меня, кстати, музыканты пытали, как я отношусь к “клезмерскому” похоронному маршу в “Похоронах Охотника”. Видимо они считают, что я эксперт в клезмерской музыке, хотя это далеко не так.

Д: ну и что вы им сказали?

СГ: Клезмерская музыка – это традиционная музыка евреев-ашкенази, а корни ее – в средневековой традиции. Без клезмер-капеллы невозможно было представить себе еврейскую свадьбу: как говорила мама, – «Похороны без слез – как свадьба без клезмеров». Так что, нужна ирония и сарказм в исполнении, потому что если играть этот марш «академически», то это значило бы лишить музыку необходимой энергии. А если старательно “шмальцевать” марш по-клезмерски, то это сведет на нет ироничность и сарказм, на которую рассчитывал автор, когда писал эту очень странную часть симфонии.

Д: и что же вы им посоветовали, Семен?

СГ: я им сказал, что играть эту часть нужно, как это делают лабухи в ресторане: цинично, разухабисто, не совсем трезво и не совсем точно, но с душой. Вы уж простите, Маэстро, не мог удержаться от музыкальной фени.

Д: не страшно, Семен Григорьевич. Я еще и не такое слышал. И полностью согласен с вашим замечанием! Клезмерская музыка без присущей в ней иронии теряет свою душу. Выдержать ее более 5 минут в неумелом исполнении невозможно, как кстати, и плохо исполняемый блюз. А к предубеждениям «задним числом» я отношусь спокойнее вас, хотя призрак «Черного Лебедя» часто посещает меня особенно в последнее время.

СГ: моя мама, когда я делился с ней своими предчувствиями, называла это состояние «умный на лестнице».

Д: это как?

СГ: это когда ты все обсудил, поспорил, доказал, хлопнул дверью и ушел, а на лестнице вспомнил самое важное и убедительное слово, но возвращаться уже нельзя. Момент потерян.

Д: именно. Когда темп и логика спора нарушены, очень трудно восстановить нормальный ритм, как и в музыке. А преданность – дело такое… Семен, когда вместе работаешь почти 25 лет, как мы с тобой, возникает лже-влюбленность, которая рано или поздно хватает тебя за задницу, прикрывающую ноты на полу и прорехи в финансах. Такой идеальный вроде дуэт может разрушиться из-за чепухи, малейшего диссонанса, ревности, недоверия… ни говоря уже о каких-то серьезных причинах.

ЧК: Фу-х, еле успел за загадочным молодым человеком. Он помчался на своей дорогущей машине в центр, где Уличные музыканты играют дикси. Так… наш молодой человек подходит к музыкантам, берет трубу у солиста, и вставляет свой мундштук, становится, играет.

Барабанщик – Неплохо чувак лабает! Из наших?

Тубист: Да от него консерваторией, как от тебя пивом: за версту несет! Баловство это для него, не “штыревой” он хотя и “наливал” от души.

—Сцена 5.—

ЧК: – приснился мне Семён Григорьевич, сидящий на Старом кожаном диване, как на коне. сидит он растрепанный в расстегнутой концертной сорочке и пижамных брюках.

(Ужас во сне)

– Сема, не играй с русскими мальчиками в футбол во дворе. У них железные ноги! Учи Каприз Паганини на скрипке, она тебя потом кормить будет!

– Зачем ваш Сёма играет на скрипке? Он что, Ойстрах? Он учится в затрушенном городском заведении у безграмотного учителя, а не в школе имени Соломона Столярского. Лучше бы он в футбол играл. Больше бы толку было.

– Да вы не знаете нашего Сему! Он способный! Он будет сидеть в черном костюмчике на стуле со скрипкой слева от дирижера! Но сначала, пусть он Паганини научится играть, а уж потом в оркестр.

– Да знаю я вашего Сему! Он лентяй. Он ноты не учит и все на слух играет. Я же слышу. Сама не без музыкального образования. Жопой надо брать, жопой! А у него в ней иголки! Лучше пусть на гитаре играет! Бац по струнам и мильён! На сцену, раз, выскочил, и на заработанной машине уехал! А то он такой же скрипач, как я милиционэрша! И вообще, зачем ему Паганини? Пусть гаммы играет. Один мой знакомый говорил – “Мои сверстники в коридорах Баха учили, а я гаммы да арпеджио шпарил. Теперь они только Баха умеют играть, а я всё!”

СГ: надо бежать, бежать, бежать прочь из душного двора. Но и на улице не лучше: Сема маленький, несуразный, у Семы скрипочка, у Семы мама некультурная.

– Научился Сема на гитаре играть и бегом на радио. И тут – бац, оплеуха.

– Пошел вон, Семен!

СГ: Вот песня моя, я сочинил, запишите ее на пластинку!

– А ты композитор?

Бац!

– Пошёл вон, Семён! Ты зачем по-английски поешь? Пой о стройках комсомольских. Да что же ты поешь? О любви – это не твое амплуа! Вот «Лейся-Вейся-Приклейся Песня» про любовь поёт и деньги гребет. Им это позволено!

СГ: А где мне петь?

– Вали в Израиль, Сема. Там и пой.

СГ: Не хочу в Израиль. Хочу здесь на стуле слева от дирижера со скрипкой сидеть.

– Поздно, Сёма. Поздно. Всё! Занят уже твой стул. Социальный лифт – слыхал о таком? Иди в «Лейся-Вейся-Приклейся Песню» администратором работать. Инструменты таскать. Билеты продавать! Там тебе и место!

– А чего! Может это в ништяк! Поездки. Гостиницы. И девушки преданные! А, Сема?

«Блюз Семена»

Учила меня мама

Не верить судьбе.

Ох учила меня мама

Не верить судьбе.

И научила меня мама не верить судьбе,

А верить себе и только себе.

Учила меня мама

Что не бывает все ништяк.

Ох учила меня мама,

Что не бывает все ништяк.

Учила меня мама и слёзы лИла,

И научила меня мама,

что и пустяк бывает в ништяк.

И ни советы,

Ни учения,

Ни грязи житейской

Я больше не принимал.

И ничьи советы,

Ни учения,

Ни грязи житейской

Я больше не принимал.

И ни советы,

Ни учения,

Ни грязи житейской

Я больше не воспринимал.

Я просто шел с хламом в сердце по жизни

И по дороге его терял

СГ: Гражданин начальник, за что тюрьма? За что мне прокурор “диез” нарисовал!

– Ты Сеня, левые концерты давал. Ты, Сеня музыкантам большие деньги платил. Ты, Сеня на большие деньги жил. Тебе Сеня, большой босс верить перестал.

СГ: Да это же знали все. Кто за копейки бы на стадионе пахал? Кто за стадионы платил? Кто инструменты дорогие покупал? Кто большого босса ублажал?

– Все знали, все воровали, а сидеть тебе, Сеня.

СГ: Мамочка! Как же так? Это совсем уже не ништяк…

– Блатную жизнь ты любил, Сеня, а воровать боялся, и вот ты в лагере с урками оказался.

– В тюрьме на гитаре я про жизнь и любовь играл, про воров и ментов исполнял, и как Битлз и Роллинг Стоунз подвывал. А вышел – пропал.

– Ох, пропал!

СГ: Маэстро, спасите, поверьте, работу дайте. Я все умею. Я музыку люблю. Я боссам деньги тащил. Вину на себя валил. А они предали меня. Подставили. В тюрьму спровадили.

– А Маэстро поверил! И обнял. И Сему на работу принял.

Семён открывает глаза.

СГ: Опять придавило. Как всё понятно во сне, а потом все скручивается в трубку из папиросной бумаги и исчезает. Что было главным словом во сне? Аааа, вспомнил! «Поверьте»! Маэстро поверьте мне. Я все понял! Я знаю, что делать.

Голос ЧК :

Скерцо: энергично и живо, но не слишком быстро.

—Сцена 6.—

ЧК: – уффффффф. Еле успел проснуться и сразу в кабинет Семёна Григорьевича , чтобы не пропустить его беседу с музыкантами.

СГ: ну обязательно эти засранцы должны опаздывать на 20 минут. У всех же важные дела. Только я, на их взгляд, могу делать 8 дел одновременно и ждать.

Толя Маслов: Семен Григорьевич, вы прямо как Кай Юлий Цезарь.

СГ: Толя, о чём ты?

Скрипач (Скр): ой, Семен Григорьевич, а я вас слышу.

СГ: Алло! Аааа, вы в общежитии! ну вот и чудесно. Я хочу объявить перерыв в репетициях. Маэстро надо от вас отдохнуть… то есть у него важная рабочая поездка.

Толя Маслов: Н-да, какой ловкий ход.

СГ: Разыгрывайтесь с концертмейстерами. Занимайтесь делом и репетируйте. И передайте, не бухать, никаких «левых» концертов и всем сидеть в общежитии. Ясно?

Скр: А откуда вы знаете, что случилось?

СГ: А что случилось?

Скр: помогите, Семен Григорьевич! Мне надо поговорить с Дирижером. Я должен ему все объяснить. Не верьте слухам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.