# Бравый солдат Йозеф

Иосиф Антонович Циммерманн

Ему бы стать агрономом и растить хлеб, но всеобщая воинская обязанность обула его в кирзовые сапоги. «Бравый солдат Йозеф» – это не просто история двух лет срочной службы уже знакомого читателю героя из книг «Жаворонок Ёся» и «Ёськин самовар». Это портрет, почти икона советского человека, созданная на примере судеб реальных людей – земляков, сослуживцев, командиров, друзей и завистников. Через юмор и горечь, испытания и редкие радости армейская жизнь становится зеркалом целого поколения, в котором отражаются и достоинства, и изъяны эпохи. Дружба, испытания, романтика и разочарования складываются в цельный, правдивый образ времени. Это книга о годах, что остались в сердцах, и о людях, которых невозможно забыть.

## Пролог

Он не жег храмов ради славы. Не стремился в хрестоматии и заголовки газет. Он просто шел своей дорогой – тихий, скромный человек в поношенной одежде, который и сам не подозревал, какое значение обретет в истории новой, великой эпохи. Если бы вы спросили его имя он бы ответил просто: Йозеф – тот самый бравый солдат, отважный герой, чье имя и слава никогда не померкнут…

(по мотивам Ярослава Гашека, «Похождения бравого солдата Швейка»)


## Началось с аварии

– В разверзшуюся бездну глубиной более тридцати метров, давя и разбивая друг друга, провалились семь вагонов. Люди – спящие, ничего не подозревающие – летели вниз вместе с дверями, обшивкой, телами… Куски железа, разбитые головы, обломки… Кровь ручьями текла из смятых конструкций. – интеллигентного вида старичок в очках обвел взглядом попутчиков и продолжил: – Это произошло неподалеку отсюда. Ливни тогда шли несколько дней подряд. Овраг подмыл железнодорожную насыпь. Ночью еще успел пройти поезд Москва – Курск. Машинист уже что-то заподозрил – по прибытии в Чернь сообщил, что с насыпью неладно. Но телеграф молчал – гроза отключила связь. Предупредить следующий почтовый поезд не успели… Жуткое было зрелище. Еще четыре вагона удалось остановить. Всего в шести метрах от пропасти. Кондуктор вовремя дернул стоп-кран. Иначе – погибших было бы вдвое больше. А и так – сорок два человека насмерть, тридцать пять ранены. Кто без руки, кто без глаз… Та авария изменила всю мою жизнь.

– Мне тогда оторвало ногу, – тихо добавил он. Старик загнул палец, как крючок, и постучал костяшкой по колену. Глухо – как по дереву.

Этот короткий звук, будто пустой удар по ящику, разлетелся, кажется, по всему плацкартному вагону. Большинство призывников – под ноль остриженные, в похожих телогрейках, с вещмешками – сбились в плотную кучку у старика. Кто лежал – сел, кто сидел – вытянул шею и замер, вслушиваясь в каждое слово. Другая часть – человек десять, не меньше – выстроилась вдоль прохода, плечом к плечу, тесно и молча, словно боялись спугнуть своим дыханием рассказчика.

Старик больше не говорил. Он смотрел в окно. Их состав стоял уже больше двух часов – посреди ничего, в темном, промозглом осеннем лесу. За окном – лишь густая чернота да редкие силуэты облетевших деревьев. Пахло сырыми шпалами и железом. Иосиф, лежавший на верхней полке, закрыл окно вагона.

– В Орловской области, на переезде, грузовой состав врезался в автобус. Стоим. Ждем, – сообщил проводник, протискиваясь между стоящими и перешагивая лежащих на полу в проходе призывников.

– А нам-то что, – весело отозвался младший сержант, сопровождавший новобранцев до места назначения. – Как говорится: солдат спит – служба идет.

Круглолицый служивый с алым румянцем на щеках и робким пушком юности под носом громко рассмеялся. Но никто его не поддержал. То ли армейская шутка оказалась парням еще не понятной, то ли рассказ старика не позволял им расслабиться. Они застыли с полуоткрытыми ртами, а глаза – полные внимания и сосредоточенного интереса – будто вцепились в лицо рассказчика.

Большинство в переполненном плацкартном вагоне оказалось родом из Таджикистана. Тихая, замкнутая толпа, говорящая на своем языке, держалась особняком. Когда подали состав, они первыми ринулись к дверям, пропуская вперед своих и отталкивая чужих. Иосиф тогда, грешным делом, подумал: не достанется ему лежанки. Он зря переживал. Жители Средней Азии облюбовали проход: уселись там гуськом, скрестив под собой ноги, будто на земляном полу. Даже спали потом в этой неизменной позе. Напротив Иосифа полка пустовала всю дорогу. Никто не подумал ее занять.

Парни-таджики, как потом выяснилось, были выходцами из горных кишлаков. Внимать рассказам старших – у них так заведено с детства. Скорее всего, они толком не знали русского языка и почти ничего из сказанного не понимали. Но уважение к возрасту у них, как говорится, в крови. Уловив жаждущие взгляды, старик счел нужным продолжить рассказ:

– До войны у нас появилось настоящее чудо железнодорожной техники – аэровагон. Придумал его тамбовский инженер-самоучка по фамилии Абаковский. Он взял обычную дрезину и приладил к ней авиационный двигатель с трехметровым пропеллером. Пропеллер крутится – дрезина мчит вперед. Скорость впечатляла: до 140 километров в час! За несколько месяцев построили опытный образец, который без единой аварии отбегал по железным дорогам три тысячи верст.

– Но, кажется, маршрут между Москвой и Орлом проклят. Кто-то его сглазил, – вздохнул мужчина и, не стесняясь, перекрестился. – Именно по этому маршруту решили провести демонстрационную поездку в новеньком аэровагоне. На нем должны были доставить в Тулу участников работавшего в Москве Конгресса Коммунистического интернационала и Конгресса Красного интернационала профсоюзов. Идея казалась блестящей: показать зарубежным товарищам достижения советской инженерной мысли.


В кабину тогда сел сам изобретатель – Валериан Абаковский, а вместе с ним – «товарищ Артем», как прозвали Федора Сергеева, секретаря Московского комитета партии и председателя крупнейшего в стране союза горнорабочих.

Но возле Серпухова аэровагон на полном ходу сошел с рельсов и разбился в щепки. Шестеро пассажиров погибли на месте, включая самого Абаковского. Еще шестеро – тяжело ранены. Артема нашли на полотне с разбитой головой. Среди погибших были болгарский революционер Иван Константинов, один из основателей компартии Великобритании Уильям Хьюлетт, немецкие делегаты О. Штрупат и О. Гельбрих, американец Джон Фриман. Всех их похоронили в Кремлевской стене, как героев.

«Погибло несколько вождей пролетариата, но не погибло дело революции. Новые жертвы обагрили путь революции. Тем сильнее наша воля продолжать борьбу, – писала тогда тульская областная газета Коммунар. – Враги наши живут среди нас. Они строят козни. Не поддадимся террору. Будем бдительны». Про неудовлетворительное состояние железнодорожных путей тогда боялись даже заикнуться.

Неожиданно многие из таджиков заулыбались. Они кивали, словно что-то в этом месте рассказа было им особенно близко.

– Тошно, как нас, – выговорил один из них, ломая русские слова. – Сдават сто кило хлопок – денгы дат за пятдесят. В Москва напишет: сто пятдесят. А ты – ни гу-гу!

Веселый гомон одобрения тотчас прокатился по вагону…

Призывник Цимерман в эту минуту мысленно возмущался другим, хоть и из той же серии. В ДОСААФ его обучали на радиотехника – обслуживать взлетно-посадочные процессы аэродромов. Помимо этого их на занятиях готовили к работе на ключе и приему сигналов. Это было непросто. Без музыкального слуха тут точно не обойтись. Азбука Морзе – точки, тире, точки… Заучивали ее по напевам, где слова имели строгое количество слогов. Например, фраза из пяти слогов: «Да-ай, да-ай, за кур ить» обозначала два тире и три точки (− − • • •) и соответствовала цифре 7. Другой напев – «Ты ку да-а по-о шла-а» – давал две точки и три тире (• • − − −), то есть цифру 2. Фраза «Па-а па-а ма-а му-у тык!» звучала как четыре тире и точка (− − − − •) и означала цифру 9. А короткий напев «Са-мо-лет» передавал три точки – букву «С».

Иосиф быстро освоил это. Приноровился работать одной рукой на ключе, тут же принимать морзянку и другой рукой заносить в тетрадь цепочки точек и тире. Расшифровка их в буквы и слова тоже уже не представляла труда. А на призывном пункте, прямо перед отправкой, ему сообщили: будешь служить в других войсках.

– Пушкарь, – сплюнул он с досады, разглядывая на черных петлицах младшего сержанта, в распоряжение которого он попал на Тульском вокзале, эмблему перекрещенных пушек. – На хрена тогда я азбуку Морзе как чечетку вызубрил?! Я ж после первого пушечного выстрела вообще оглохну.

– Артиллерия, – невозмутимо поправил командир. И почему-то подмигнул.

Призывник был сильно разочарован. На практике курсантов школы ДОСААФ вывозили на дальние точки – к приводным радиомаякам. Там, в небольших домиках с антеннами, располагались станции связи и радиотехнические средства, обеспечивающие самолетам ориентировку при заходе на посадку и навигацию. Обслуживались эти пункты, как правило, тремя людьми: командиром (лейтенантом или прапорщиком) и двумя солдатами срочной службы. Иосифу понравился их быт. Полное уединение, тишина, никакого строевого крика. Вместо ремня и пилотки – спортивный костюм. На ногах – домашние тапочки, никаких сапог и портянок. Готовили там сами – на пристроенной летней кухне. Под ногами все время шныряла кошка или приблудный пес.

Один из солдат тогда мимолетом рассказал, что к нему как-то приезжала мать. У нее был отпуск по работе, и она почти месяц жила рядом с сыном – готовила, стирала, помогала всем, кто тогда служил на этой точке.

Второй служивый с явной гордостью поделился, что может свободно звонить из армии родственникам – без заказов, без междугородних задержек, и главное – бесплатно. У него даже завелись знакомые где-то «чуть ли не с Северного полюса», с которыми он время от времени общался по телеграфу.

Лежа на верхней полке плацкартного вагона, увозящего его прочь от заветной мечты, Иосиф пальцем выбивал азбуку Морзе: «·–· ·-· ·· ·– · -» (ди́т даа́а даа́а ди́т; ди́т даа́а ди́т; ди́т ди́т; ди́т даа́а даа́а; ди́т; даа́а). Что означало простое: «привет».

Внизу, в купе, дедушка в очках в который раз жаловался «добрым» попутчикам – так он успел окрестить лысых новобранцев – на бессовестную кассиршу на вокзале, которая продала ему, инвалиду, билет на верхнюю полку. Никто из пассажиров, по его словам, не захотел уступить ему нижнюю. И только в их вагоне, с подчеркнутым удовлетворением говорил он, старца наконец-то уважили.

Интонация ворчливого, но харизматичного дедушки невольно напомнила уроженцу далекого казахстанского поселка Аккемир голос его приемной бабушки Амалии.

– А вот еще одна история, – словно шелест завядших листьев на ветру раздавалось снизу, – На оборотной станции Скуратово, что в Тульской области, как обычно, пришел на отстой пассажирский поезд № 94 – «Баку – Москва». Машинист и его помощник сели играть в карты – по тем временам это считалось вполне обычной практикой. На следующий день, приняв пассажирский поезд № 94 «Баку – Москва», измотанная бригада уснула прямо в пути. На подъеме к станции Серпухов состав начал постепенно терять скорость и в итоге полностью остановился. Простояв около тридцати секунд, поезд начал медленно скатываться назад. В это время всего в четырех минутах позади по тому же маршруту следовал другой пассажирский поезд – «Нальчик – Москва»…

Дрема накрыла Иосифа медленно и мягко. Теплая и безмятежная – словно шерстяной плед. Как в детстве, когда бабушкины сказки убаюкивали его перед сном…

## Прошлое

Когда его по-домашнему и ласково еще звали Ёся, никто не знал, кем он станет. Он запомнился поселку щуплым мальчишкой в потертой фуфайке не по росту. В кирзовых сапожках на босу ногу. С вечными ссадинами на коленях, выглядывавших из прорех на старых штанишках. И со смущенной улыбкой, будто извинялся перед миром за то, что вообще родился. Сирота. Круглый сирота.

Село с красивым названием Аккемир, раскинувшееся на бескрайних просторах Западного Казахстана, как почка, приросло к стальной ветке – железной дороге Оренбург–Ташкент. Название звучало светло, почти поэтично. Аккемир в переводе с тюркского означает «белый пояс» – из-за часто встречающихся здесь светлых известковых наплывов, будто выбеленных солнцем склонов и балок.

А вот судьбы, что складывались в этом краю, под здешним бирюзовым небом, были далеки от чистоты и легкости. Местные сироты уже никого не удивляли. Их было слишком много, чтобы помнить историю каждого. Вместе с Цимерманом в одном классе учились дети из таких же обездоленных семей – Кудайбергеновы и Кашкаровы.

Но у Ёси боль сиротства была двойной. Ее усиливало то, что он происходил из семьи русских немцев. В годы сталинских репрессий их вырывали с родных мест по всему Советскому Союзу – в основном из Поволжья – и ссылали в казахские степи. На всех без разбора навешивали один и тот же ярлык: «фашист».


У него была крестная мать. Женщина с благим лицом, когда-то обещавшая перед Богом, что, если вдруг случится беда, возьмет на себя заботу о крестнике. Того требовала традиция. Так было принято у людей верующих: крестить – значит не только помолиться над младенцем, но и быть готовой стать ему матерью в случае сиротства.

Но когда беда действительно пришла, крестная отступила. Видимо, его фамилия, звучавшая «не по-нашему», и метка в графе «национальность» напугали ее больше, чем собственное обещание. Святое обязательство осталось словами.

А вот другая женщина не отвернулась – преклонного возраста, говорившая тихо и с акцентом. Седая Амалия – из высланных с Поволжья немцев. Она сама в детстве стала сиротой, по жизни сполна познала цену утрат – и потому не побоялась взять на себя нелегкую ношу. Приняла мальчика под свое крыло. Оформила над ним опекунство. Баб Маля не называла его сыном и не считала внуком. Взяла – не из жалости, не по долгу крови, а как крест, который выпадает человеку судьбой, и который верующий должен нести – без ропота, до конца.

Он рос среди ветров степи, под шепот старушечьих преданий – о далекой, почти сказочной Германии, о широкой и щедрой Волге, на берегах которой когда-то нашли свое счастье тысячи немцев-переселенцев. А еще – о кровавых войнах и беспощадном изгнании. О трудармии, где гасли жизни. О бесправной жизни под надзором комендатуры, где любое слово могло стать приговором.

В школьных коридорах и простых, пахнущих мелом классах он впервые осознал – и, главное, поверил – что может вырасти во что-то большее, чем просто сирота из Аккемира. Что и у него есть шанс стать кем-то.

Эту веру в него неустанно вселяли учителя: Зоя Васильевна Ефремова, Рашида Шуреновна Кавкаева, Ида Васильевна Бухамер, Орынбасар Садвокасович Садвокасов.

Даже учительница музыки, кореянка Римма Корниловна Пак, по-своему подталкивала его вперед – оставалась с ним после уроков на дополнительные занятия по нотной грамоте, а позже – и на репетициях бальных танцев.

Но главным двигателем в его жизни все же оставалась она – баба Маля, приютившая сироту. Пусть на первый взгляд и не слишком понятливая, суровая, сдержанная.

Когда он, получив аттестат зрелости, не поступил в Тульское артиллерийское училище и решил остаться в Аккемире – работать строителем в совхозе, – Амалия этого не одобрила. Она не умела кричать. Но ее молчание было страшнее любого окрика. Тихо, без слов, женщина выжила приемного семнадцатилетнего подопечного из своего дома. Лишь спустя годы он поймет: она не прогнала – она вытолкнула его в большую жизнь. В мир, где нужны были решимость и широта горизонта… Он молча собрал вещи и уехал в Тулу.

Но в военные он тогда все равно не пошел. Вместо мундира – рабочая роба, вместо присяги – заводская проходная. Иосиф устроился токарем на самоварный завод. Судьба, словно насмехаясь, напомнила о его несбывшемся намерении стать артиллеристом: в цеху, куда его определили, производили вовсе не чайники и самовары – именно снаряды.

Видимо кто-то наверху продолжал смеяться над ним. Срочную службу в армии, как он понял уже в первый день призыва, ему тоже предстояло проходить именно в артиллерийских войсках – там, где на черных петлицах носят перекрещенные пушки. Хочешь ты того или нет – не радиостанция в живописном, отдаленном уголке аэродрома, с антеннами и березами, а стволы и снаряды. Такова твоя дорога. Новобранец лишь усмехнулся: судьба, похоже, не прощает невыполненных обещаний.

Завод и общежитие стали для него и семьей, и домом. Добросердечная вахтерша тетя Мотя, шумная и заводная воспитательница Людмила Владимировна Вильдяева, строгая – но по-матерински заботливая – комендант Антонида Семеновна, немногословный, думающий наставник Степаныч. Всегда готовая прийти на помощь новая знакомая с курсов рабочих корреспондентов – Анжела. И, конечно же, редактор заводской многотиражки «Молот» – Нелли Викторовна Синицына, которая, как он позже узнал, и сама была немкой по фамилии Винценц. Именно она настойчиво подталкивала его читать и писать, не жалела времени на правку, уговаривала, спорила – будто надеялась, а может, и верила: из него выйдет настоящий журналист.

Брат Антон, в звании прапорщика, служил охранником в одной из тульских тюрем. Жил с женой Олей и двумя детьми в деревянном бараке неподалеку от заводского общежития. С Иосифом их уже почти ничего не связывало – кроме общих родителей. Да и говорить им, по правде, было не о чем. Единственной ниточкой оставалась семилетняя племянница Наташа. Она не чаяла души в своем дяде и продолжала грезить о том, что когда-нибудь вся семья Цимерманов будет жить под одной крышей – как в сказке, где все обязательно складывается к лучшему.

## Как на иконе

Сквозь полусон и слипающиеся веки засыпающая девочка все еще видела застолье в ленинской комнате общежития, как смеялись взрослые и как подстригали ее любимого дядю налысо. Чуть позже она уже спала, свернувшись калачиком на скамейке, положив голову ему на колени.

Потом Наташа смутно почувствовала, как Иосиф бережно – словно хрупкую куклу – поднял ее, стараясь не потревожить сна. Девочка инстинктивно обвила его шею руками, не просыпаясь, прижалась щекой к плечу – крепко и доверчиво, как умеют только дети.

Так они и поднялись на второй этаж. Тетя Мотя с баулом забежала вперед, чтобы открыть дверь в его комнату. Осторожно опустив Наташу на кровать, Иосиф укрыл племянницу одеялом. Сам присел за стол, протянул руку к рамке с фотографией.

Это был общий снимок – тетя Мотя, Наташа и он сам. Фотограф, проверяя пленку, тогда одобрительно пробормотал:

– Отлично вышли. Прямо как на иконе…

В ту ночь Наташе снился большой, светлый дом. Он был как из сказки – утопал в зелени, в цветущих яблонях, от которых шел такой вкусный, нежный запах, будто кто-то разлил яблочное варенье прямо по ветру. Дом стоял крепко, ровно, стены не скрипели, не шатались. Не то что их барак, где все было криво, тесно, и от соседей слышно каждое слово. Там, в том сне, не было уличного сортира, от которого несло на всю округу и который в каждую оттепель отрывался от земли и уплывал на проезжую часть дороги вместе с талыми водами и какашками, как большой зловонный корабль.

Во сне мама и папа не ругались. Папа не кричал, не замахивался, не хлопал дверьми. Он гладил маму по плечу и смеялся, а Наташа стояла рядом – босая, но счастливая, и смотрела на них широко открытыми глазами.

А потом она увидела бабулю с дедулей – не такими, как обычно. Не с бутылкой и не на полу, а веселыми, в чистой одежде. Они даже пели что-то – про костер, что не гаснет. А потом вдруг все стало темнеть, как будто вечер наступил слишком быстро, без предупреждения.

Девочка стояла у ямы. Там был гроб. Бабушка лежала в нем, и земля под ней шевелилась, будто хотела забрать. Яма уходила вглубь, все глубже, и как только гроб коснулся дна – он вдруг провалился еще ниже, в черную воду. Наташа закричала:

– Умерла… а потом еще и утонула!

Она не проснулась. Просто сон сменился. Стало тихо. Незнакомая квартира. Большая. В зале на диване лежал мужчина – кожа да кости, и глаза такие большие, будто чего-то сильно испугался. Она не узнала его, но почувствовала: это – ее папа. Только очень старый, больной, почти прозрачный. Он лежал, а глаза его были открыты и смотрели в сторону окна. А там, обрамленный лучами солнечного света, словно в абажуре, стояла фигура – тоже пожилой мужчина. Это был дядя Ёся. И тогда папа шепнул ему умирающим голосом – тихо-тихо, будто ветер шептал за него:

– Ты единственный из родных, кто пришел… Прости нас.

## Холодный душ карантина

– Паааадъем! – крик разорвал чернильную темноту казармы, и только спустя несколько мучительно долгих секунд резанул глаза яркий свет. Голос оказался чужим. Но за первые дни в армии – полные тревоги и неизвестности – Иосиф уже начал привыкать к тому, что вокруг сплошь незнакомые люди.

По этому хриплому окрику с двухъярусных, тесно сбитых коек вскакивали парни, мельтеша под светом лампочек своими обезображенными безжалостной машинкой бледными черепами, порой наступая на головы и плечи спящих внизу. То ли от неожиданности, то ли от пронизывающего холода, они с посиневшими, мелко дрожащими губами, едва соображая, выстраивались в покосившуюся шеренгу, тараща глаза, как загнанные звери. В светло-голубых, сшитых из грубой байки кальсонах, босыми ногами на ледяном цементном полу, новобранцы выглядели одинаковыми – будто из гипса вылепленные статуи страха и оцепенения. Над рядами молодых тел клубилось парное облако дыхания. Воздух был пропитан сыростью и запахом застоявшегося пота.

Это была самая короткая ночь в его жизни. Во всяком случае, ему так казалось.

– Хорошо, что я всю дорогу в поезде проспал, – подбодрила его мысль.

Вчера, на подъездах к Воронежу, начался густой снегопад. За окном плацкартного вагона снег кружился вихрем, покрывая первозданной белизной придорожную серость и слякоть. Видимость была почти нулевой. Видимо, поэтому Иосиф и не заметил, как их поезд въехал на перрон вокзала.

Почти все остриженные наголо, одетые во что попало – чаще всего в изрядно поношенные телогрейки, – они могли напугать кого угодно. Видимо, поэтому их и выгрузили из вагона в самую последнюю очередь. Сопровождающий группу младший сержант дал команду на выход. Построились тут же, вдоль вагона. Устроили перекличку: командир выкрикивал фамилии, нужно было ответить: «Здесь!»

Иосиф был уверен, что его назовут чуть ли не в последнюю очередь – ведь буква «Ц» в алфавите двадцать пятая из тридцати трех. Но, с другой стороны, фамилий на оставшиеся буквы – Щ, Ъ, Ы, Ь, Э, Ю и Я – совсем немного.

В сером утреннем полумраке, сквозь густую пелену снегопада, перед его взглядом вырисовывалось старое здание вокзала с высокими окнами и массивными стенами, увенчанное красной вывеской «Воронеж». Снежные хлопья ложились на крыши и перрон, превращая очертания в зыбкий силуэт, будто вокзал медленно проступал из белесого марева зимнего сна.

Все новобранцы, согласно списку, оказались на месте. Строем в две колонны их провели сквозь зал ожидания и снова выстроили – теперь уже перед центральным входом в вокзал со стороны города. Опять устроили перекличку.

Иосиф снова задержал свой взгляд на монументальном здании. Перед ними возвышалось величественное строение с мощными колоннами, арочными окнами и украшенной лепниной крышей. Тогда он еще не знал, что это – сталинский ампир, но масштаб и холодное великолепие вокзала поражали, заставляя почувствовать себя совсем маленьким. На парапете замерли бронзовые фигуры солдат и рабочих – символы военной славы и трудового подвига, неумолимо взирающие на заснеженную площадь внизу.

Дальше их повезли в крытом грузовике. Призывники из Таджикистана при посадке тоже устроили давку, стараясь первыми подняться в кузов. Иосифу досталось место с краю переполненного МАЗа. В какой-то момент он почувствовал ледяной холод железного борта. Поежился, посторонился, а затем засунул вещмешок между своим бедром и стенкой кузова. Он на мгновение задержал взгляд на вышитом сбоку рюкзака олимпийском медвежонке, выполненном алыми шерстяными нитками. Медвежонок был размером с волейбольный мяч. Но, вспомнив, что внутри лежит портретная рамка с фотографией тети Моти и Наташи, он поспешил вернуть ее себе на колени.

В щель заднего брезентового полога Иосиф наблюдал, как за кузовом сначала мелькали мрачные городские дома, а потом они уступили место плотному лесу. Высокие ели, укутанные пушистым снегом, стояли вдоль дороги, словно сказочные великаны в белых шубах. Их лапы тяжело прогибались под свежим снегом, а сама дорога вилась узкой серой лентой, теряясь в серебристом тоннеле заснеженных ветвей. Затаив дыхание и завороженным взглядом ребенка, уроженец казахстанских степей не мог оторвать глаз от этой волшебной картины – такой чужой и одновременно завораживающе красивой. За год жизни в Туле, окруженной лесами, Иосиф так и не успел насытиться их великолепием.

Прибыли на место, когда уже стемнело. Грузовик остановился перед огромными воротами с громадной, прибитой к ним звездой. Чтобы разглядеть это, Иосиф не побоялся высунуть голову наружу. Дежурный по КПП – контрольно-пропускному пункту – проверил документы, обошел машину, приоткрыл полог и заглянул в кузов. По званию он оказался прапорщиком – как и брат Антон. Осмотревшись, весело гаркнул:

– Здравия желаю, свяяяженина!

В ответ – мертвая тишина. Видимо, никто не ожидал такого приветствия и не знал, как на него реагировать. Иосифа зацепило слово – «свеженина»: у них в поселке так называли мясо только что заваленного и разделанного скота.

Уже на территории воинской части, когда за грузовиком со скрежетом закрылись железные ворота, дали команду выгружаться. Снова построили, пересчитали, сверили со списком. Усталость суток была такова, что почти ничего больше не запомнилось – лишь то, как их повели сквозь строй плакатов с изображениями ракет, и еще врезалась в память надпись: «В округе столичном – служить на отлично!».

– Слу́жится отлично! – тут же перефразировал шедший рядом.

И привели их в… баню. Об этом гласила огромная надпись над дверями. Дали команду зайти и раздеться. Рядом с Иосифом оказался высокий белокурый парень, который буквально порвал на себе свитер и рубашку, при этом крича:

– Прощай, свобода!

Наш герой слегка удивился, увидев, что этот сорвиголова оказался с длинными волосами. А разве так можно было?! Он оглянулся и действительно заметил: не все были подстрижены наголо.

В душевой хоть и стоял пар, но было ужасно холодно. Душ представлял собой прикрепленные под потолком ржавые трубы, из которых через изрешеченные подвешенные ведра лилась вода – такая же ледяная. Мало кому хотелось здесь мыться. Тот же высокий русоволосый призывник подпрыгнул и повис на одной из труб, раскачался как на качелях и с визгом влетел под ледяные струи. Иосиф повторил за ним этот трюк.

Одновременно с дрожью, пронизывающей все тело, словно электрический разряд, в голове молнией пронзила мысль: он вспомнил, что в рюкзаке оставил фотографию. Как он мог забыть, что они больше не увидят своих гражданских вещей?! Иосиф поспешил обратно к двери, через которую они только что вошли. С трудом, но она поддалась. Несколько испачканных в саже солдат-кочегаров рылись в личных вещах прибывших новичков, надеясь найти там деньги. Вслух они сортировали одежду на «в топку» и «мне пригодится». Из-за поношенной, но все еще яркой олимпийки (в то время чрезвычайно модной и страшно дефицитной), найденной в рюкзаке одного из парней, между кочегарами разгорелась настоящая потасовка. В итоге они решили бросить жребий. Зрелище вызвало у Иосифа острое чувство неприязни и отвращения: это было чистой воды воровство. Ему стало стыдно за то, что чужие руки так бесцеремонно копались в том, что им совсем не принадлежало. И лишь потом он с ужасом представил, как эти же грязные пальцы берут, мнут и рвут его фотографию – единственное, что связывало его с домом, с тётей Мотей и маленькой Наташей. Мысль о том, что этот маленький кусочек прошлой жизни может в любую секунду исчезнуть в пламени котельной или оказаться в чужом кармане, пронзила его сильнее ледяного душа.

Заметив Иосифа, кочегары опешили. Один из них, видимо старший, первым пришел в себя и рявкнул:

– Пошел вон, салага!

Другой добавил:

– Не суй свой нос, куда не звали!

– Так это… – начал было невнятно Иосиф. И тут его осенило: – Я коммунист. У меня партийный билет остался в рюкзаке!

Слова произвели шокирующий эффект: у кого-то даже выпала из рук очередная вещь. В те времена одно только упоминание о партийном билете могло если не впечатлить, то как минимум напугать.

– Да, конечно… – промямлил старший. – Бери. Где твой вещмешок?

Иосиф нашел его по вышивке олимпийского мишки сбоку. Не стал в нем рыться. Схватил и мигом скрылся за дверью.

Он ведь знал, что первая помывка в бане – это врата в карантин. Старшие братья и соседские парни, уже отслужившие срочную, рассказывали ему об этом. Все было устроено так, что запускали с одной стороны, а выход был на другую. Туда входили разношерстно одетые новобранцы с гражданки – каждый со своей походкой, выражением лица, со своей историей, которая читалась в глазах и манерах. Все они еще были различимы, ярко выделяясь индивидуальностью. Но оттуда выходили уже одинаковые, как под копирку, «зеленые» солдатики. С этого начинался курс молодого бойца.

В какой-то момент действительно распахнулась противоположная дверь, и оттуда раздалась команда:

– Выходим! Поживее!

И тут начались гвалт и толкотня. Многие попытались вернуться в предбанник, но путь туда уже оказался заперт на засов. Десятки кулаков неистово барабанили по дверному полотну:

– Верните мои вещи!

– У меня там письма моей девушки… – молил один из призывников.

– Мне мама что-то в майку вшила… – почти плача, показывал рукой на дверь другой.

– Вот так незадача… – присвистнул тот самый белокурый, что несколько минут назад кричал «Прощай, свобода!». – Я в подстилке своих бутсов пятьдесят рублей заховал… Плакали они теперь.

Иосиф с пониманием смотрел на них, пряча за спиной свой вещмешок.

За дверьми стояло несколько табуреток, а рядом – солдаты в белых фартуках с машинками для стрижки в руках.

– Козлу понятно – будут стричь, – усмехнулся Иосиф и посмотрел в сторону парня с длинными локонами, блондина. – А мне это уже ни к чему.

Он зря так подумал.

– Садись, – кивнули ему.

– Так я уже подстрижен…

– Всех подряд приказано стричь. Заодно проверяем на вшивость.

Иосиф повиновался. Машинка почти впустую прошла по его макушке. Солдат записал фамилию.

В следующей комнате сидело несколько мужчин в белых халатах.

– Опять медкомиссия… – прошептал кто-то рядом.

– Им не надоело наши писюны рассматривать?! – вяло отозвался другой.

Лично для Иосифа это была уже четвертая или пятая за последние полгода военная проверка состояния здоровья. Он огляделся и осторожно положил свой вещмешок в сторонку.

– Открой рот!

– Покажи язык!

Холодные пальцы пощупали мошонку.

– Дыши… не дыши!

– Повернись и нагнись!

Те же руки раздвинули ягодицы, а глаза внимательно проверили, нет ли там чего лишнего.

– Годен! Следующий!

В соседней комнате – очередной допрос:

– Рост? Размер обуви?

На руки выдали охапку нижнего и верхнего белья, шинель, шапку, ремень, а также кирзовые сапоги и портянки. Последние напоминали мягкие белые махровые полотенца.

Приказали одеться. Многие из новобранцев стояли с одеждой в руках и толком не знали, что с ней делать.

– А это зачем? – спрашивали они, вертя в руках портянки.

– В казарме покажут, что и к чему, – успокоил сержант, подгоняя их. – Сейчас набрасывай, а то на ужин опоздаете – голодными спать пойдете.

В столовую некоторые побежали на босу ногу в сапогах. На ужин подали кашу с запахом тушенки, чай и хлеб. Иосифу понравилось. А вот новобранцы из Таджикистана не решались есть, все время шептались между собой. Рядом сидящий парень с крупной родинкой на подбородке перевел:

– Боятся, что там свинина.

Иосиф удивленно посмотрел на блондина-переводчика:

– А ты откуда знаешь?

– Так я тоже из Таджикистана, – ответил тот, помедлив, протянул руку и представился:

– Эрнст.

– Так ты… – Иосиф подбирал слово. – Неужели Deutscher?

– Aber sicher, – поспешил заверить парень и широко улыбнулся.

Чувствовалось, что оба молодых солдата были очень рады этому знакомству.

В казарме, заполненной ровными рядами двухъярусных коек, велели занимать постели по желанию. Новоиспеченные друзья, Иосиф и Эрнст, выбрали нижние, расположенные рядом кровати. Потом узнают, что они теперь соседи по тумбочке.

Первые дни армии стали для восемнадцатилетнего Иосифа настоящим шоком. Особенно когда его обязали бриться каждый день. У него-то только пушок пробивался под носом да три волосинки на подбородке.

– Полотенцем потереть – и все исчезнет, – посмеивались бывалые.

Но сержант был непреклонен: у каждого в тумбочке должны лежать бритвенный станок и помазок.

– Один раз пройдешь лезвием по коже – волосы попрут, как всходы зерна после весеннего дождя, – «подбодрил» тот высокий белокурый.

Цимерман на минуту представил: теперь до конца жизни придется каждое утро скрести по лицу железякой. Сколько же времени уйдет? А главное – сколько денег сожрет это бритье? От одной этой мысли ему стало нехорошо, будто уже сейчас он получил общий счет за все грядущие годы…

Новобранцев опять построили. Сержант представился Анисимовым и пообещал, что «молодняк» еще пожалеет, что попал к нему в подчинение. Поставил на пол посреди казармы ведро:

– Тут иголки и нитки. Набирайте впрок. Подшивать воротнички заставлю по несколько раз в сутки.

Он взглянул в сторону солдата, стоящего чуть ли не по стойке «смирно» у выхода:

– Вон, у дневального получите погоны, шевроны и прочую необходимую хрень. Отбой в 22:00 – чтобы до этого успели все и куда положено пришить.

– Будут вопросы – засуньте их себе куда подальше…

Последние штрихи давались особенно тяжело: от усталости слипались веки, дрожали пальцы. Ушко иголки словно исчезало, и нитка никак не хотела попасть в него… Но опыт все же победил! Уроки труда в средней школе Аккемира, где даже мальчиков в младших классах обучали рукоделию, дали свои плоды. Иосиф одним из первых аккуратно подшил белый воротничок гимнастерки, пришил погоны и петлицы.

Взяв в руки нарукавный шеврон, он невольно задержал взгляд: на черном фоне золотом был вышит щит с пересекающимися пушками, над которыми краснела звезда с серпом и молотом. Иосиф вспомнил, как вернувшиеся из армии односельчане у речки рисовали различные эмблемы войск на песке, объясняя пацанам их значение. Конечно, при этом больше шутили и балагурили, чем рассказывали всерьез. Он решил поделиться этими воспоминаниями со всеми, кто сидел вокруг в казарменной бытовке:

– Кто знает, что означают эти скрещенные пушки на шевроне? – спросил он вслух.

– Козлу понятно, – первым откликнулся Эрнст. – Артиллерия.

– Свалка металлолома, – ухмыльнулся высокий белокурый, который теперь, как и все, был острижен под ноль.

– Тебя как зовут? – спросил его Иосиф.

– Игорь. Я из Тулы.

– И я тоже! – от радости даже привстал Иосиф. Ему показалось, что в этот момент половина казармы эхом откликнулась на его «Я тоже». Он с удивлением провел взглядом по помещению. Вокруг него за секунды взмыла вверх густая роща поднятых рук. Естественно, не считая таджиков.

– Хер на службу, хер на работу – вот что обозначают скрещенные пушки. Палец о палец не ударю – так мне односельчанин объяснил.

Громкий смех наполнил до этого грустную и молчаливую атмосферу казармы.

– А про ВДВ говорят – «взрыв в курятнике», – поддержал Игорь. – Сами посмотрите: на шевроне изображен раскрытый парашют, а по бокам от него взмывают к небу самолеты, больше похожие на перепуганных кур. Вот откуда эта шутка.

– А про автомобильные войска что скажете? – продолжил Игорь. – У них на шевроне изображен руль и два колеса с крыльями по бокам. Вот про это и говорят: «Хотел бы взлететь, да яйца мешают» – получается прямо мошонка с крыльями!

– Злой как змей и выпить не дурак? – будто спросил Эрнст.

– Это фигня. Наша медслужба, – ответил кто-то, сидящий ближе к двери.

– Морда в грязи, в жопе ветка – вы откуда?

– Из разведки! – вошел в азарт Игорь.

– Кто е…ся в дождь и в грязь?

– Наша доблестная связь! – под стать частушкам откликнулся Эрнст.

– Встать! – раздалась команда, и в дверях, словно из ниоткуда, появился старшина Анисимов. Все вскочили.

– Отставить! – скомандовал он. – Это касается только балабола с родинкой и двух туляков.

Он по очереди указал пальцем на Эрнста, Иосифа и Игоря:

– Три наряда вне очереди. Каждому. Завтра же в ночь. Травите анекдоты за чисткой картошки – хоть польза от этого будет. – А теперь – отбой! Полминуты. Марш в постели!

С первого раза лечь не успели – пришлось повторять. Первый повтор… Второй… Раз семь. Наконец табуретки выстроились ровными рядами в проходе, а сапоги с аккуратно накрученными по голенищу портянками стояли по струнке. Гимнастерки и штаны были аккуратно сложены квадратом на тех же табуретках.

Иосиф с огромным наслаждением положил голову на плоскую подушку. Она была ватной и плохо пахла. Но в тот момент подобные мелочи уже не играли роли. Ему показалось, что он лишь на минутку закрыл глаза.

– Паааадъем! – скомандовал дневальный. – Отбросить одеяла для проветривания!

Оказалось, уже наступило утро. Утро самой короткой ночи в его жизни. Начало первого дня в карантине курса молодого бойца.

## Шаг вперед

– Форма одежды – голый по пояс! —последовала команда дневального. – На утреннюю гимнастику – стааановись!

Словно из-под земли перед ними возникла фигура старшины Анисимова. Высокий, с голым торсом, на котором под холодным светом лампочек буквально играли рельефные мышцы, словно стальные канаты. Сухое лицо с резкими скулами и подстриженные под ежик темные волосы придавали ему еще более грозный вид. Сцепленные за спиной руки выдавали напряженное, почти хищное ожидание.

Напротив старшины понуро стояло сборище молодых солдат. Ни ровной линии строя, ни единой и правильной одежды: бесформенные тела – кто в кальсонах, кто в помятой гимнастерке, а кто, отчаянно дрожа, натянул на голое тело шинель. Пара босых ног буквально пританцовывала на ледяном цементном полу, кое-где слышался нервный стук зубов.

Командир прошел вдоль напряженного строя, подергал кое-кого за пряжку ремня, кому-то поправил шапку и снова вышел на середину:

– Вы че?! В уши долбитесь? Дневальный, повтори команду!

Солдат, дежуривший у входа в казарму, прокричал:

– Форма одежды – голый по пояс! На зарядку – стааановись!

– И что тут непонятного?! – не сказал, а гаркнул старшина. – Какие шапки ремни да шинели?! И еще. Что самое главное для солдата? Отвечаю: ноги. Если у солдата стерты ноги – значит, он дезертир. Начнем с портянок.

Старшина указал пальцем на правофлангового:

– Выйти из строя, снять правый сапог.

Тот вышел и уселся на пол. Некоторые хихикнули.

– Ат-ставить смешки!

Солдат разулся. Портянка осталась в сапоге.

– Внимание! Показываю, – старшина снял с себя сапог. Портянка, как литая, осталась намотанной на ноге – казалось, она срослась с кожей: ни единой складки, ни перекоса. – Кто знает, как наматывать портянки?

Иосиф поднял руку. Как оказалось – лишь он один из всех новеньких.

– Выйди и покажи, – приказал Анисимов, кивнув в его сторону.

Как учили в школе ДОСААФ, призывник сделал два шага вперед и развернулся на месте. Не садясь, нагнулся и снял сапог. Портянка, хоть и не идеально намотанная, но осталась на ноге. В этот момент он был безмерно благодарен и старшим братьям, и бабе Мале, которые когда-то научили его превращать кусок тряпки в подобие носков.

– Молодец! – похвалил старшина. – Как надо отвечать?

– Служу Советскому Союзу!

– Отлично. Берите пример… Как зовут?

– Иосиф.

– Отставить. В армии только по фамилии.

– Цимерман.

– Еврей, что ли?

– Нет, немец.

– Этого еще мне не хватало… Встань в строй!

В казарме, залитой мягким светом ламп под потолком, выстроились в ряд бритоголовые солдаты. Склонившись над табуретами, они синхронно и с молчаливой сосредоточенностью учились накладывать ровные складки портянок на босые ноги. Ряды металлических кроватей позади лишь подчеркивали атмосферу армейской дисциплины и строевой четкости. Помещение, казалось, замерло, наблюдая за этим почти ритуальным действием, где каждый изгиб ткани и каждое движение рук должны были быть отточены ежедневной муштрой. В воздухе витал легкий запах стирального порошка и хозяйственного мыла, смешанный с ощущением раннего подъема и неизбежного начала нового армейского дня.

Первые минуты утренней зарядки ушли на искусство наматывания портянок. Старшина не ограничивался одними замечаниями: он неоднократно и собственноручно наматывал портянки на голые ступни новичков, ничуть не брезгуя. Казалось, в форме эти юнцы уже стали для него «своими» – хоть они и были рангом куда ниже, всего лишь подопечные. Но беспомощные как дети! Старшина терпеливо показывал каждому, как правильно натянуть и ровно обмотать кусок ткани, чтобы избежать складок, которые могли превратиться в кровавые мозоли после первых километров марш-броска. В этих движениях чувствовались опыт, забота и твердость человека, который понимал: с правильной портянки для солдата и начинается армия…

– Направо! По одному на выход – бегом!

Когда подразделение новобранцев оказалось снаружи, большинство из них чуть ли не хватил кондрашка. Для изнеженных в домашних условиях городских юношей мороз оказался настоящим шоком. Гулкий стон прокатился над их головами. Странно, но все таджики молча перенесли стужу.

– Пять километров. За мной! – подал команду старшина и резвым шагом задал ритм.

После утренней физзарядки им показали, как правильно заправлять постели.

– Чтоб все ровненько, как по ниточке! – уточнил старшина.

Он с легкостью схватил первую попавшуюся под руку табуретку, перевернул ее и об края отбил кромку темно-синего шерстяного одеяла армейского образца. Чуть нагнувшись, прицелился взглядом, чтобы не только кровати, но и серо-бежевые продольные полосы на одеялах выстроились в одну линию.

В тот же день начались строевые занятия. Старшина гонял по плацу до такой степени, что сам замотался. То же самое повторялось и в следующие дни: новобранцев готовили к принятию присяги.

– Смирно! Равнение направо! – кричал Анисимов, потом поворачивал строй и снова: – Смирно! Равнение налево!

Разбили их на отделения и взводы, доверив ефрейторам и младшим сержантам. Теперь под их руководством маленькими группами они маршировали мимо старшины:

– Здравствуйте, товарищи солдаты! – кричал он, приложив руку к виску.

– Здравия желаем, товарищ старшина! – хором отвечали мы.

– Отлично!

– Служим Советскому Союзу!

Вскоре началась учеба индивидуального отдания чести. Поодиночке они шагали в сторону трибуны и, не доходя до нее пяти метров, переходили на четкий строевой шаг, высоко поднимая ногу, прижимая левую руку к туловищу, а правой отдавая честь. Выворачивая голову в сторону трибуны, марширующие проходили мимо нее. Чтобы ускорить процесс обучения, старшина приказал отдавать честь через каждые десять шагов.

Во время перекура, увидев пробегающую собаку, Иосиф предложил поймать ее и привязав к столбу, козырять ей. Стоящие рядом Игорь и Эрнст громко рассмеялись. В этот момент словно из ниоткуда появился старшина и гаркнул:

– Троим по три наряда вне очереди!

В тот же день им пояснили, что они попали служить в доблестный полк ракетных войск ПВО.

– Противовоздушной обороны Московского округа, – гордо произнес старшина. – Наша часть носит наименование «Тульская». Основана она в годы войны в этом доблестном городе-герое. И по традиции большинство специалистов призывают именно из самоварной столицы.

– Один из них – и ваш покорнейший слуга, – с ухмылкой добавил Анисимов. – Прошу любить и жаловать.


Вечером, вернувшись в казарму, Иосиф обнаружил пропажу. Из тумбочки исчезла фотография в деревянной рамке, на которой он был запечатлен рядом с тетей Мотей и Наташей. И рюкзак с олимпийским мишкой. Молодой солдат обшарил все углы, заглянул под и за прикроватный шкафчик. Нигде!

«Дневальный должен был видеть!» – мелькнула мысль.

– Проверка, – немногословно ответил тот. – Все личные вещи приказали уничтожить.

Иосиф почувствовал, как будто его ударили в грудь: ком подкатывал к горлу, но он сдержал себя. Душу заполнила горечь утраты. Но в то же время что-то взрослое изнутри стремилось успокоить: эти люди не стали менее близкими из-за этой потери. Даже наоборот…

Курс молодого бойца – это срок от прибытия в часть до принятия военной присяги. За это время гражданский человек превращается в солдата. Не в военного специалиста, а в часть общего строя. Речь идет о внутреннем распорядке и дисциплине: строевой подготовке, политзанятиях, несении нарядов, заправке постелей, подшивание подворотничков, быстром подъеме и отбое, сборке и разборке карабина, бесконечном наведении порядка – в казарме и около нее.

К технике и в ангары новобранцев не допускали, поэтому никто из них не видел ракет вживую. Эрнст с Иосифом однажды пытались подсмотреть через щель, но внутри оказалось темно.

– Как у негра в жопе, – рассмеялся немец из Таджикистана.

– Три наряда вне очереди, – раздался голос старшины. Его высокая, широкоплечая фигура появилась из-за ствола близрастущей молоденькой сосенки. – За то, что оказались в неположенном месте и за оскорбление дружественного нам народа. Рядовые Шредер, Цимерман и… передайте Аникееву: сегодня же заступаете на дежурство по кухне.

Так Иосиф впервые услышал фамилии своих теперь самых близких однополчан – Эрнста и Игоря.

Во время курса молодого бойца богом и отцом для них был, конечно, старшина. Офицеры приходили на развод, занимались с новобранцами стрелковым делом, изучением Уставов караульной и внутренней службы, проводили политзанятия, но фамилий солдат не знали и не стремились узнать – ведь те были здесь лишь временно. После присяги их должны были распределить по дивизионам, разбросанным в воронежских лесах.

А старшина уже на третий день знал всех наперечет. Что особенно восхищало новобранцев – он читал наизусть список личного состава из двухсот фамилий. Умудрился даже вызубрить все таджикские, а там язык сломаешь: Бобокалонов, Нарзуллоев, Хештамати, Пенджикенти или Тошпулатов.

Зачитывая на послеобеденном построении список бедолаг, успевших накосячить и попасть в наряд, старшина отправил прославившуюся количеством нарушений тройку на чистку картошки. При этом он заметил, что подворотничок у Аникеева, хотя и был чистым, но не везде выступал из-за ворота гимнастерки на положенные два миллиметра. И… добавил ему еще три наряда. Так их счет сравнялся – у каждого теперь было по девять наказаний.

Что может быть сложного или непонятного в снятии кожуры с овощей по имени картофель?! Но тройка при этом умудрилась заполучить еще по три наряда. Заметив, как Игорь кромсает огромную картофелину – так, что от нее летели щепки, а в итоге оставался только теннисный мячик, – Иосиф не на шутку возмутился:

– Ты с ума сошел?! Кто так чистит? Моя баба Маля за это тебе голову бы оторвала! Гляди, как надо…

– Нам сказали почистить десять мешков, – отмахнулся товарищ. – А сколько на выходе – меня не волнует.

– Так ведь люди трудились, выращивали…

– Собак и Гагарина в космос запустили, – начал вроде как не впопад свое рассуждение Эрнст, – а картофелечистку до сих пор не придумали.

– А зачем? Ты у нас и есть новейшая модель! – как гром среди ясного неба раздался в подвале голос старшины. – Три наряда каждому за порчу госпродукта.

– А мне за что?! – вскочил во весь рост Иосиф. – Я же тонко чищу!

– За компанию, – бросил Анисимов. – И за то, что задаешь вопросы, когда тебя не спрашивают…

***

Через несколько дней их начали сортировать с учетом будущих специальностей. Для этого устроили зачет по математике и физике. Провели и повторную медкомиссию. Эрнст почему-то ее не прошел – особенно по зрению. Более того, его отправили в госпиталь. Рядом с Иосифом теперь стоял в строю и спал на соседней койке тоже туляк – Валентин Игнатьев.

На очередном послеобеденном построении Иосиф уже внутренне приготовился к тому, что в списках очередного наряда прозвучит и его фамилия. Однако этого не произошло. Аникеева назвали, а его – нет. Более того, старшина каким-то непривычно уважительным голосом произнес:

– Товарищ Цимерман, у вас сегодня партсобрание. Так что свободен.

Над строем пронесся гул удивления.

– А ты че, тоже из этих? – с ноткой неодобрения прошипел краем губ Игорь.

Партийное собрание проходило в зале полкового клуба. Иосиф оказался там единственным, у кого не было на плечах офицерских погон. Буквально каждый присутствующий с удивлением, а больше – с открытым одобрением оборачивался в его сторону.

– Не все так плохо, если в наших рядах есть такие молодые члены, – пафосно представили его собравшимся.

Во время перерыва к нему подошли два майора: замполит и начальник штаба. Они распорядились, чтобы на следующий день, сразу после политзанятий, он явился в их кабинет.

– Назначаем тебя временным секретарем комсомольской организации роты новобранцев, – сообщили ему на следующий день. – Надо будет оформить стенгазету. Поищи художников и тех, кто сможет писать статьи.

– Так это… Я ведь сам корреспондент, окончил курсы рабкоров при редакции областной газеты.

– Какие таланты в этот раз! – от радости даже присвистнул замполит. – Я тоже журналист – закончил факультет культурно-просветительной работы Львовского политучилища. Думаю, что мы с тобой сработаемся.

– Да, – кивнул замполит. – Надо еще провести комсомольское собрание, так сказать, морально подготовить людей к принятию присяги.

Иосиф начал выпускать еженедельные боевые листки и стенгазету «Зенит». В них он старался соединить сухие строки воинского устава и постановлений ЦК КПСС с зарисовками из быта молодых солдат. Однажды старшина сам предложил тему – «Не вылезают из нарядов» – и даже нарисовал картинку: двое солдат, утопающих в куче картофельной кожуры. Смущенный Иосиф подписал ее: «Рядовые Цимерман и Аникеев». Анисимов рассмеялся и похлопал его по плечу:

– За самокритику и общественную деятельность снимаю с тебя все наказания.

Он тут же стер первую фамилию и вместо нее написал «Шредер»:

– Ему в госпитале все равно уже до фени…

Поздно вечером, в темноте засыпающей казармы послышался тихий голос Игоря:

– Йозеф, а ты, вижу, враз скурвился. В начальство полез. Друзей высмеиваешь.

– Отставить разговорчики! – раздалась из ниоткуда команда старшины…

В день принятия присяги ровные ряды шеренг и «коробки» выстроенных молодых солдат с начищенными до блеска медными бляхами и сапогами красовались на фоне уже наизусть выученных плакатов:

– Каждому расчету – классность!

– Главное оружие советского воина – бдительность!

– Ни одного отстающего рядом!

Текст присяги повторяли хором.

– Рядовой Цимерман, – в этот раз первым и явно не по алфавиту прозвучала его фамилия. – Товарищ кандидат в члены КПСС! Выйти из строя!

Четким шагом, прижимая к правому бедру карабин, как и положено, он сделал шаг вперед…

– Клянусь! – отчетливо произнес Иосиф и расписался в журнале.


Конечно, на торжественную церемонию принятия присяги к многим приехали родители и родственники. Дорога с пересадками из Таджикистана в Воронеж – долгая и утомительная – не стала преградой и для отца Эрвина. Вот только полюбоваться своим сыном в армейской форме ему не посчастливилось. Кажется, и в госпиталь на свидание с ним отца не пустили.

– Цимерман! – раздался голос дневального. – На выход! Тебя ждут на КПП.

Это была большая неожиданность. Иосиф вообще не рассчитывал, что кто-то захочет его навестить.

«Неужели брат Антон? – размышлял он, спеша к воротам воинской части. – Почему же его не пропустили внутрь вместе с родителями других новобранцев? Он же, как-никак, еще и прапорщик…»

Где-то в глубине души жила тихая надежда: вдруг это Людмила Владимировна, воспитательница из Тулы? Или тетя Мотя, вахтерша из заводского общежития…

Но нет – его поджидал незнакомый мужчина средних лет со светлыми волосами и голубыми глазами за стеклами очков.

– Густав Вальтерович?! – вырвалось у Иосифа, который сразу узнал отца друга: видел его на фотографии, которую Эрнст берег как зеницу ока. – А ваш сын в госпитале.

– Да, я знаю, – грустным голосом отозвался тот. – У него обострение миопии.

– Чего?

– Резкое ухудшение зрения. Обычно из-за хронического недосыпания и стресса.

– Чего чего, а этого вашему сыну сполна досталось, – тяжело вздохнул Иосиф. – Он же с нарядов не вылезал. Ночами напролет в подвале картошку чистил.

– Да! Присягу принял, лежа на больничной койке. Сейчас врачи решают, пригоден ли он вообще к службе или можно будет перевести его на нестроевую должность.

– А вы где остановились?

– Да нигде. У меня сегодня ночью обратный билет. Через пару часов двину на вокзал. Эрнст так много о тебе рассказывал, что я решил лично познакомиться. – Вот, – Густав вытащил из портфеля небольшой термос. – Обмоем вашу присягу.

Иосиф невольно посмотрел по сторонам.

– Нам это запрещено…

– Так это же чай. Зеленый. Наш, настоящий таджикский, – сказал мужчина, поставив термос на подоконник и доставая из портфеля две расписные пиалы. – Моя мама, Мехри, сама сушила листья.

Имя прозвучало тепло, по-семейному. У Иосифа на лице расплылась улыбка умиления: Мехри – та самая Мехринисо, бабушка Эрнста Шредера. Однополчанин, немец из Таджикистана, мог часами рассказывать о ней – взахлеб, вдохновенно, с тем особым восточным размахом, словно за его спиной шумела Самаркандская ночь. Истории звучали как главы из «Тысячи и одной ночи», где Мехри была то мудрой волшебницей, то целительницей, знавшей тайны трав и звезд, то простой бабушкой: с чаем, хранившим аромат горных трав, с заботливыми ладонями, умеющими снимать боль и жар, и голосом, в котором пробуждались сказки.

## Зрение сердец

Долина не только слышала, но и могла быть свидетелем судеб героев многовековых дастанов. Таких знаменитых эпосов тюркоязычных народов, как «Кор-оглы» – история о благородном мстителе и защитнике угнетенных. И, конечно же, поэм о великой силе любви – «Лейли и Меджнун», «Рустам и Сухраб». Здесь под жарким солнцем и звездным небом рождались мечты и клятвы, здесь шепот влюбленных сливался с пением ветра, а стоны раненых воинов эхом отдавались в горах. Как воспевалось в дастанах много веков назад, над зеленой, плодородной долиной с древней артерией дорог, соединяющих Душанбе и Турсунзаде, лежащей между суровым Гиссарским хребтом на севере и вздымающимися хребтами Каратегина на юге, словно вечный страж возвышается Гиссарская крепость.

Ее стены и башни, сложенные из кирпича, пусть и не обожженного, но выложенного с удивительной точностью и мастерством, впечатляют своими размерами. Они кажутся отлитыми из самой земли, такой же суровой и древней, как история этого края. Массивность и продуманность фортификаций позволили этим стенам веками противостоять ветрам времени и людским набегам. Башни с узкими бойницами, высокие зубчатые стены и тяжелые арочные ворота хранят в себе эхо тысяч шагов и голосов, звон бубенцов караванов и крики защитников.


В моменты невзгод Мехринисо старалась подняться на все еще монументальные руины этой крепости. Открывающиеся отсюда взгляду даль и безбрежные просторы настолько очаровывали девушку, что все неприятное земное забывалось. Страшно подумать, но ей было уже за двадцать – для того времени, да еще и по меркам Средней Азии, такая считалась навсегда оставшейся старой девой. Она была по-настоящему красива. Но ее юность пришлась на годы войны, когда почти всех парней и молодых мужчин забрали на фронт. Женихов в кишлаке не осталось, и казалось, что она навсегда останется одна.

Мехринисо успешно закончила медицинское училище и безупречно прошла практику в ближайшей больнице. Но и тут злой рок безбрачия словно продолжил над ней издеваться – оказалось, что на ее родине в медсестрах тогда тоже не нуждались. В этот раз Мехринисо поднялась на стены крепости, чтобы сказать родным местам: «До скорого… или прощай». Кто-то посоветовал ей искать работу на республиканской стройке…

В год победы над Германией в окрестностях Гиссара и Турсунзаде (бывший Регар) полным ходом велись строительные работы. Здесь возводились начальные участки будущих гидротехнических комплексов, которые позже легли в основу Турсунзадинской ГЭС и ирригационной сети Вахшской долины. Активно претворялись планы по расширению орошаемых земель для выращивания хлопка и зерна – это была часть сталинской программы по превращению Средней Азии в «всесоюзную житницу хлопка».

Местному населению было в диковинку, что на эти работы прислали настоящих фашистов – небольшие подразделения немецких военнопленных. Советская пропаганда за годы войны создала у людей образ «фашиста» как буквально нечеловеческого чудовища. Многие специально слонялись вблизи строек, чтобы воочию убедиться, есть ли у германцев рога и действительно ли вместо лиц – железные маски с прорезями в виде креста. Довоенный фильм «Александр Невский», рассказывающий о победе древнерусского князя над рыцарями Ливонского ордена на Чудском озере, сильно впечатлял и вводил простой люд в заблуждение…

Мужчина появился в строительном медпункте первым в ее первый рабочий день. Разве это не знак свыше?! Одинокое сердце Мехринисо забилось чаще обычного. У него было светлое лицо с точеными скулами и правильными чертами: нос ровный, губы четко очерчены. Густые брови оттеняли удивительно яркие голубые глаза, которые казались еще глубже на фоне небрежно уложенных каштановых волос. Короткая аккуратная бородка придавала ему вид настоящего пахлавона – так в таджикских песенных дастанах называют богатырей – и в то же время делала его моложавым. Среди местных женщин каштановый оттенок считался идеалом красоты: многие даже пытались добиться похожего тона, окрашивая свои черные волосы хной.

Он был военнопленным – это стало ясно сразу, потому что за ним в помещение вошел вооруженный красноармеец. Судя по выправке, пациент был наверное даже офицер. Но пришел он в медпункт, одетый в сорочку насыщенного темно-синего цвета с вышивкой по вороту и планке – она была украшена узорами зеленого и золотистого оттенков.

«Как удачно!» – подумала Мехринисо. – «Наша традиционная куртаи мардона так гармонично сочетается с цветом его лучезарных глаз».

Они пытались понять друг друга жестами, показывая на пальцах, рисуя в воздухе, словно дети. Немецкого Мехринисо не знала, а он, вероятно, до сих пор даже не догадывался о существовании таджикского языка. Слова терялись. Девушка в тот момент невольно вспомнила слова родной бабушки:

«Агар дил бошад – кӯр мебинад, кар мешунавад. Бедилро ҳеҷ чиз ёрӣ намекунад.» Если есть сердце – слепой может видеть, а глухой слышать. Бессердечному уже ничто не помогает.

Помог и красноармеец, который пояснил, что у инженера по мужской линии в семье проблемы со зрением. Отец страдал сильной близорукостью, дед почти ослеп в старости. В последние дни и у военнопленного начало двоиться в глазах, а резь мешала работать на стройке. Сначала больной пытался перетерпеть, но сегодня утром туман перед глазами стал таким густым, что он едва не оступился на строительных лесах. Именно это и заставило его впервые перешагнуть порог медпункта, где на дежурстве оказалась Мехринисо.

Она старалась держаться уверенно, но руки невольно дрожали. Первый рабочий день – и сразу такой красивый мужчина. Совсем не мнимый, не из ее девичьих снов, а живой и настоящий, до которого даже можно дотронуться. Каждое ее прикосновение вызывало в груди вихрь чувств, и она с трудом справлялась с дыханием.

Смочив мягкую марлю в слабом растворе борной кислоты, она хотела наложить компресс на его глаза, и в этот миг их взгляды пересеклись – его голубые, полные смятения, и ее темные, затуманенные волнением. Казалось, весь мир, и внутри, и за стенами медпункта, исчез: остались только они двое…

На прощанье пациент задержал ее взгляд дольше, чем позволяли приличия… Мельком оглядев стол, мужчина заметил чистый лист бумаги и карандаш. Крупными русскими буквами он написал: «Вальтер» – и пододвинул бумагу к медсестре. Она медлила лишь мгновение, затем аккуратно оторвала половину с его именем и быстро спрятала за пазуху. На оставшемся кусочке красивым почерком вывела: «Мехри» – сокращенное домашнее имя для Мехринисо, что буквально означает «солнечная женщина».

## Нагоняй дедовщине

Есть уголки в нашей необъятной стране, где люди гордятся тем, что живут в «самой большой деревне России». При этом 36,5 тысячи новоусманцев обычно умалчивают, что их село лишь третье по величине – после краснодарских станиц Каневская и Динская. Еще реже они вспоминают свое исконное название, которое продержалось более четырех тысяч лет – Собакина Поляна. Гораздо охотнее предпочитают ему нынешнее – Новая Усмань.

Номенклатурный войсковой фургон на базе ГАЗ-51 темно-хвойного, матового цвета, с легким зеленоватым оттенком, проехал почти безлюдные улицы и, за селом Новая Усмань, свернул направо. Вскоре он скрылся в чаще густого смешанного леса.

Водитель, рядовой Телятин, ласково называл крытый грузовик «мой Кунг». Но в минуты раздражения он обзывал его «Неуклюжкой» или «Ванькой-встанькой» – за ее привычку легко и часто переворачиваться на крутых поворотах или неровной дороге. Этот фургон был настоящей рабочей лошадкой. Ежедневно перевозил из полка в дивизион хлеб и другие продукты. По пятницам забирал из прачечной последней стирки постельное и нижнее солдатское белье. Среди недели частенько курсировал между воинской частью и почтовым отделением, где с завидной скоростью собирались переполненные мешки писем для в/ч 51025М. Суровый на вид, с обтекаемым деревометаллическим кузовом, он казался неповоротливым и тяжелым. Смотрелся особенно мрачно и грозно, когда из торчащей сзади трубы буржуйки валил густой черный дым горящих шин и покрышек.

Два раза в год – ближе к концу весны и осени – Кунг доставлял в дивизион «свежее мясо с запашком». Материал, из которого сперва сделают «духов», потом – «слонов», а позже переименуют в «черпаков». Так в часть прибывали очередные призывники, прошедшие курс молодого бойца и принявшие присягу.

– Ну что, «запахи», покувыркаемся, – предупредил перед загрузкой в Кунг рядовой Телятин. – Дороги размыты, плюс гололед. Я за вашу сохранность не ручаюсь.

– А разве мы не «духи»? – неуверенно поинтересовался кто-то из ребят.

– Рано вам еще себя так называть, – ответил долговязый шофер. – Вы все еще пахнете бабушкиными плюшками и пирожками. В дивизионе примем вас в настоящие армейские «духи», по всем правилам.

У многих из молодых солдат от этих слов пробежали мурашки по спинам. Из рассказов отслуживших старших братьев Иосиф знал всю армейскую иерархию.

– Об этом можно будет книгу написать! – однажды произнес он.

***

Георгий, или, как его сразу прозвали в части, Жорка, был невысоким, пронырливым и скользким типом из столицы – города Москвы. С первой минуты службы он всеми силами старался не упустить шанс посмеяться – даже над собой.

– А кто такой ЧМО? – спрашивал он заливисто, стоя на плацу перед сослуживцами из других городов. – Поясняю для непосвященных – Человек Московской Области!

Утром, перед построением, Жора начищал сапоги до зеркального блеска и приговаривал:

– Вот что важно в армии, братцы – чистые сапоги на свежую голову.

Старослужащие наблюдали за ним на расстоянии. Кто-то крякнул:

– Терпеть не могу столичных. Эй, «дух», метнулся за сигаретами для дедушки!

– А папиросы что, слабо курить? – спросил новичок, льстиво улыбаясь и приближаясь к старшим. – Они же крепче сигарет.

– Зато сигареты дороже, – ответил один из стоявших в группе. – Мне важнее знать, на сколько ты, салага, готов потратиться, чтобы нас уважить.

– Настоящее уважение не продается и не покупается, – философствовал Жорка. – Лучше скажите: вот почему вы нас называете «духи»? Это типа сказочного Джинна, живущего в лампе Аладдина – могущественного духа, обязанного исполнять любое желание того, кто потрет лампу?

– Ну и балабол же ты! Хотя на отличную мысль натолкнул. Учту! – старослужащий тут же ловким движением левой руки зажал Жоркину шею и притянул его голову себе под мышку, а другой рукой начал усердно натирать лысую макушку «духа», приговаривая: – Хочу дембель! Прямо сейчас вынь да положь мне на блюдце!

Жорка визжал, как поросенок, извиваясь и пытаясь вырваться, а вокруг раздавался громкий хохот – остальные угорали от смеха, глядя на это представление. Насладившись потехой, тот же служивый оттолкнул Жорку и, нарочито уставшим голосом, бросил ему вслед:

– Но название «дух» не из-за тебя придумано. Эти три буквы расшифровываются как «Домой Ужасно Хочется». Вы же втихаря только об этом и мечтаете. Потерпи: через сто дней нарядов, занятий, зубрежки уставов и уборки казармы с территорией, плюс обязательного выполнения поручений всех старших по армейской иерархии, ты тоже поднимешься на ступеньку выше.

– А что потом?

– Тебя переведут в ранг «слона». Но поверь мне, от смены названия легче не станет. Даже наоборот. «Слон» в армии – это уже не «дух бестелесный», а боец, на которого возлагаются самые тяжелые работы. Подобно сильным животным в природе, «слоны» в армии задействуются на всех задачах, где требуется физическая сила. Аббревиатура статуса «слон» расшифровывается с применением нецензурных слов, а если смягчить смысл – получится «солдат, любящий обалденные нагрузки».

– И вот я уже «дед»! – с сиянием в глазах размечтался Жорка.

– Не беги впереди поезда, зеленый! – окликнул его другой старослужащий. – Потом на очереди – «черпак». Ну, понятное дело, у тебя будет уже больше свобод и полномочий. Но ритуал посвящения в «черпаки» куда болезненнее, чем у «духа» или «слона». Вместо солдатского ремня бьют по сраке настоящим кухонным черпаком. Неделю потом не присядешь.

Жорка невольно прикрыл рукой и погладил свое пятое место. Мечтающий после армии стать филологом, он было хотел рассказать, почему оно так называется «пятое место»: что это ироничный эвфемизм для обозначения ягодиц, проще говоря – задницы, и что выражение возникло из юмористической нумерации частей тела: «первая – голова», «вторые – руки», «третьи – ноги» и так далее. Но, взглянув на частично суровые, деревенские и явно не настроенные на дискуссии рожи собеседников, он решил промолчать.

– И только потом на очереди – ступенька «дед» или «дедушка», – пояснил с особым вожделением в голосе третий из стоявших. – Дедушки могут вообще больше не работать, обслуживаются без очереди в солдатском магазине. А главное – имеют право заставить «духов» и «слонов» пахать за и на них.

– А мечта каждого из нас – статус «дембель». Он присваивается в день прихода приказа о демобилизации. В отличие от предыдущих посвящений, дембелей принято «бить» по заднице самым мягким, что может оказаться под рукой: перьями или веточками ковыля.

***

Странным образом вся эта неуставная заваруха и ступени очередного ранга иерархии солдат срочной службы почти незаметно минуют Иосифа. Однажды, перед утренним построением он как раз начищал свои сапоги, рядом оказался один из «дембелей». Старослужащий неспешно потягивал папиросу, внимательно осматривая «духа». В какой-то момент спросил:

– Это правда? Ты действительно уже коммунист?


В этот момент для молодого солдата все стало ясно, как дважды два: кандидатом в члены КПСС он оказался на особом положении. Его не трогали и даже сторонились закоренелые брутальные «деды». «Чем черт не шутка?» – сказал бы его сослуживец из Молдавии. – «Йозеф сидит на партсобрании за одним столом со всем руководством дивизиона. Тронь его – так он пожалуется кому надо. Враз на гауптвахту, а то и в дисбат залетишь. Гляди, и на дембель последним отпустят».

И все же это вскоре случилось. Была суббота. Иосиф стоял дневальным напротив дверей входа в казарму, рядом с тумбочкой и телефоном. В его обязанности входило следить за комнатой хранения оружия, вовремя подавать команды на подъем и отбой, приветствовать всех входящих офицеров и, при необходимости, выкрикивать «Смирно!». В этом плане ему заранее пояснили правило:

– «Смирно» подается только в том случае, если входящий командир выше по должности всех, кто находится в казарме.

Получалось, что команду нужно было отдавать, например, для прапорщика-старшины, если внутри только солдаты и сержанты. А для майора, начальника штаба, – лишь в том случае, если командир дивизиона, майор Цуроев, еще не пришел на службу.

Суббота – банный день. Декабрьским утречком солдаты поменяли постельное белье и занимались хозяйственными работами на заснеженной территории дивизиона. Во всей казарме оставались лишь дневальный и все еще спящий на кровати у окна «дедушка». Это был рядовой Коровин. Высокий, с густой шевелюрой давно не стриженных, вьющихся волос. По неписанным правилам ему такое поведение позволялось. Он постоянно и как мог демонстрировал – нехотя «доживая» последние месяцы службы и буквально ежечасно грезя о весеннем указе о его демобилизации.

– Смирно! – подал команду дневальный, когда в казарму буквально вбежал завхоз, прапорщик Малофеев. Тот лишь молча отмахнулся и прямиком поспешил к кровати со спящим Коровиным.

– Ты наглей, но не настолько борзо! – бесцеремонно потряс он рядового за плечо. – Мне еще в полк сегодня ехать, а у жены юбилей. Жду еще минуту, а там закрою свою лавку – спи тогда в своей грязной постели.

Прапорщик Малофеев так же быстро покинул казарму. Иосиф, глядя ему вслед, невольно задался вопросом: откуда берутся такие фамилии? Звучит почти как «малофья» или «малафья». На мгновение ему даже представилось, что мимо только что проплыл сгусток сперматозоидов.

Рядовой Коровин все же соизволил подняться. Он собрал простыни и наволочку и уже направлялся к выходу. В это время в казарму вошла небольшая группа «черпаков». Стряхнув на входе с себя горы снега и оставляя за собой мокрые следы, они собирались пройти в сушилку.

– Погреться, – пояснил вслух один из них.

Иосиф схватил стоявшую неподалеку тяжелую дубовую швабру и начал вытирать пол. Проходя мимо, Коровин вдруг остановился и окликнул дневального:

– Эй, дух! Метнись и поменяй деду белье. Смотри, чтобы наичистейшее выбрал.

Иосиф понял, что это обращение к нему. Он выпрямился и повернулся к говорящему. В тот же момент ему в лицо полетело скомканное грязное белье. Первая реакция была – поймать. И Иосифу это почти удалось. Но тут же его накрыла волна гнева. Он резко бросил простынь Коровину обратно.

– Твое – ты и меняй, – дрогнувшим голосом выпалил он.

Сказать, что «дед» был просто ошарашен, – ничего не сказать. Лицо старослужащего вмиг налилось кровью, и было слышно его тяжелое, яростное дыхание. Ноздри, как у разъяренного быка, вздымались при каждом выдохе. Группа «черпаков» в стороне напряженно наблюдала за происходящим.

– Убью! – громогласно зашипел Коровин.

Нет, перед глазами молодого солдата не промелькнула вся жизнь. Лишь тот момент, когда на проводах в армию брат-прапорщик наставлял Иосифа: «Ни в коем случае и никогда не поддавайся. С первого дня имей в виду: пусть один раз тебе как следует морду набьют, зато потом будут уважать. Ну или не захотят больше связываться».

И это был тот самый случай! Иосиф тут же перехватил древко увесистой швабры и со всего размаха ударил Коровина. Целился в голову, но тот успел увернуться. Удар пришелся по горбу склонившегося «дедушки» – с сухим треском лопнул черенок, и щепки разлетелись в стороны.

Все в казарме замерли. Ошеломленный Коровин выпрямился и, кажется, даже трусливо сделал шаг назад. Но быстро опомнился, раскинул руки в стороны и завопил:

– Братва, держите меня! Я его сейчас собственноручно придушу!

Не успело что-то произойти, как в дверь вошел комдив. С грохотом уронив на пол теперь уже негодную швабру, дневальный рявкнул как мог – голос слегка подрагивал, но команда прозвучала четко:

– Смирно!..

К восьми утра Иосифа сменили у тумбочки и он поспешил в столовую, где за четырьмя длинными столами уже сидел и ел весь батальон. Молодой солдат на ходу молча стукнул себя по лбу: в который раз он перепутал название их подразделения. В голове постоянно путались термины из домашних рассказов старших братьев. Никто из них не служил в зенитно-ракетных войсках. А здесь все оказалось по-другому: не батальон, а дивизион, не рота, а батарея. Взвод совпадал по названию, но вместо отделения здесь был расчет.

Сослуживцы из его батареи подвинулись, уступив дневальному место на краю скамейки. Напротив, во главе стола, как и положено, сидел замкомвзвода – младший сержант Набиев. Азербайджанец, родом из Баку. Завтрак был обычным: каша, хлеб, кусочек сливочного масла и чай. Не успел Иосиф взять в руки ложку, как дверь столовой открылась и вошел командир дивизиона.


Офицеру было примерно тридцать пять лет. Одет в длинную шерстяную шинель темно-коричневого цвета, с подчеркнутой линией плеч и аккуратно застегнутыми блестящими пуговицами. На голове – фуражка с широкой тульей, ровно надвинутая на лоб, что сразу придавала выправке собранный и внушительный вид. Видимо, именно поэтому комдив носил ее почти всегда, даже в лютый мороз и снегопад.

Рядовой Цимерман выкрикнул:

– Смирно!

И первым вскочил, успев перехватить злой взгляд Набиева. А что тот хотел?! Сам же вбивал молодым солдатам в головы, что команду «Смирно!» подает либо старший по званию, либо тот, кто первым заметит появившегося начальника.

– Интересно, как бы у сержанта это получилось с полным ртом каши, – мысленно оправдывался Иосиф.

Майор Цуроев разрешил продолжить прием пищи, а сам медленно зашагал вдоль рядов подчиненных, согнувшихся над столами и дружно черпающих кашу. Металлический скрежет ложек по тарелкам убеждал: все спешат уложиться в отпущенные на еду минуты.

Из-под его широких, слегка нависающих бровей, подчеркивающих сосредоточенный и в то же время внимательный взгляд, за подчиненными следили широкие, темные, но живые и полные энергии глаза. С горбинкой сильный нос, а также четко очерченные скулы придавали лицу мужественный, почти сталинский рельеф. Крепко сжатые губы и немного угловатая линия подбородка создавали впечатление твердости и уверенности. Из-под фуражки выбивались темные, слегка волнистые пряди волос.

Иосиф про себя отметил: да, так и должны выглядеть настоящие горцы. Он знал, что Цуроев – ингуш, и черты его лица полностью совпадали с образом сильного, гордого человека с Кавказа. При этом он все время держал руки за спиной. Такая поза часто характеризует авторитарность. Вот и Иосифу подумалось, что комдив чувствует себя хозяином ситуации и наблюдает за окружающими с позиции своего превосходства. У него даже зародилась идея на следующем партийном собрании обратить на это внимание и поправить начальника. Ведь там он мог обращаться с ним на равных, как с товарищем по партии.

Майор остановился рядом с сидящим младшим сержантом Набиевым. В тот же миг над его головой взметнулась нагайка – так на Кавказе называют короткую и мощную плеть с рукояткой. В свете лампочки над столом успели блеснуть ее металлические узоры. Буквально со свистом традиционный карак прошелся по спине замкомвзвода. Тот отпрянул назад, повалив сидящих за ним солдат, но тут же попытался вскочить.

Сильная рука Цуроева уже схватила его за шкирку и прижала лицом к столу.

– Можешь на меня жалобу писать?! – во всеуслышание устрашающим голосом не то спросил, не то пригрозил офицер. – Сука, тебе для чего наши матери и Родина солдат доверили, а? Чтобы какие-то рядовые Коровины над ними издевались? А? Вы не по уставу, так и я тоже. Не позволю тут дедовщину разводить. Каждому хребет переломаю!

Весь личный состав уже давно вскочил со своих мест и сбился к противоположной стене. Между ними и командиром, все еще прижимающим голову младшего сержанта к столешнице, образовалось пустое пространство шириной в пару метров.

Немного успокоившись, майор Цуроев отпустил подчиненного и, покидая столовую, как-то уж слишком буднично бросил в сторону застывшего рядового с красной повязкой дневального:

– Дай команду на утренний развод…

Первым к выходу бросился Набиев. Проходя мимо Иосифа, он процедил сквозь зубы злобным голосом:

– Когда ты успел ему настучать?..

На разводе «деду» Коровину объявили наказание – несколько нарядов в караул.

– Поброди в мороз вокруг складов с ракетами. Может поумнеешь, – добавил начальник штаба, майор Жданов.

Влепили внеочередной наряд дневальным и Иосифу. Официально – «за неуставные отношения». Очевидно, что пострадавший молодой солдат был просто в шоке. Его глаза метались по сторонам, в поисках поддержки сослуживцев. При этом на лице ясно читался немой вопрос: «А меня-то за что?»

– За самосуд. Нечего было руки распускать, – пояснил старший штабной офицер. – Заодно и швабру починишь…

Поздним вечером в умывалке пропала вода. Буквально в тот же момент прибежал «дух» с кухни и тоже пожаловался, что из труб и кранов струится лишь сухой воздух. Дежурный по дивизиону предположил, что выбило пробки электромотора. Всучив дневальному в руки фонарик, он сухо приказал проверить насосную станцию.

«Хоть бы сказал, где это и что там смотреть!» – подумал Иосиф. Но спрашивать побоялся. Буквально в первые дни службы их приучили: «Солдат не должен думать, солдат должен выполнять». А проще говоря – «Сначала сделай, потом спрашивай».

Нахлобучив шапку поглубже и подняв тонкий воротник шинели, он, поеживаясь, ступил за порог в декабрьскую стужу. Смекалка подсказывала, что идти нужно в сторону водонапорной башни, возвышавшейся над многометровыми заснеженными елями. Иосиф скрипнул зубами и двинулся напрямую к цели. Утопая по колено и оставляя темные следы на белом, дневальный упорно пробивался вперед. Наконец, тяжело дыша, солдат добрался до заветной двери. Но не успел ее открыть – сзади раздался грубый окрик:

– Стой! Стрелять буду.

Лицо дневального перекосилось. Нет, не от испуга – скорее от досады. Уж слишком знакомым оказался голос рядового Коровина. Иосиф медленно обернулся и уверенно произнес:

– Может, уже хватит? Ведь только хуже будет.

– Пристрелю тебя как собаку, – ехидно протянул вооруженный часовой, слегка надавливая штык-ножом карабина на грудь стоящего напротив. – Еще и отпуск за это получу.

– С чего бы это?

– Да я прикинусь. Скажу, что принял тебя за шпиона, который пытался взорвать ракеты. По уставу часовой вынужден открыть огонь. Тебе, салага, расплата за сегодняшнее, а мне – поощрение за зоркую бдительность.

– А почему без предупредительного в воздух? Это ведь обязательно. И ничего, что мои следы ведут только от казармы до насосной? Ты сам уже нарушил устав – отклонился от маршрута часового. По следам тебя раскусят.

– А я скажу, что принял тебя за диверсанта, который попытался нам отравить воду.

– Тебя так или иначе в тюрьму посадят, – голос Иосифа стал грубее. Он уже знал чем можно охладить пыл “деда”. – За убийство коммуниста.

Коровин не нашелся, что ответить. Постоял, переминаясь с ноги на ногу. С трудом оторвал ветку ели и, заметая ею свои следы на снегу, задним ходом удалился восвояси…

Для Иосифа это был последний наряд в роли дневального. К тому же – первый и единственный в качестве наказания. Больше за время службы подобных взысканий он не получал.

## Место службы

Через пару дней, без особых пояснений, младшего сержанта Набиева перевели служить в другой дивизион. На его место прислали нового замкомвзвода – тоже не русского. Он представился сержантом Каримовым. Форменный китель сидел на нем плотно, подчеркивая стройное телосложение. На голове – шапка, надвинутая на лоб чуть небрежно, но все же аккуратно. Черты смуглого лица были выразительными: темные густые брови, немного узкий разрез внимательных глаз. Волосы темные, коротко подстрижены. Щеки слегка впалые, что добавляло лицу серьезности и сосредоточенности. Уголки рта едва заметно опущены, создавая впечатление хмурости или задумчивости. Было очевидно, что он старше всех солдат в дивизионе.


Как будто прочитав мысли стоящих перед ним подчиненных, сержант добавил с легкой усмешкой:

– Меня призвали после окончания вуза. Я «годичник» или, как еще в вашем жаргоне нас называют, «ученый», «интеллигенция». Короче, мне, в отличие от вас, всего год служить положено.

Окинув взглядом строй, новый замкомвзвода тихим голосом спросил:

– Будут вопросы?

– Так точно, – отозвался командир расчета операторов наведения, ефрейтор Зуев.

Трое из осеннего призыва – Цимерман, Аникеев и Игнатьев – тоже попали к нему в непосредственное подчинение.

– Спрашивайте.

– И что, прям сразу звание сержанта получил?

– Получили! – поправил ефрейтора Каримов. – Субординацию еще никто не отменял. Вряд ли мы с вами за год тут успеем подружиться. На всякий случай запомните мое имя и отчество – Мансур Санатович.

Легкий смешок пронесся между шеренгами.

– Отвечаю. Выпускникам институтов автоматически присваивают офицерское звание. Чаще всего лейтенанта запаса. У меня же диплом самой невоенной специальности – «Библиотекарь-библиограф». Поэтому и дали всего лишь сержанта. Обещали через год повысить до лейтенанта. Такой вот карьерный рост.

– Можно личный вопрос? – спросил кто-то с заднего ряда.

– Смотря какой. Попробуйте.

– А почему именно библиотекарь? Не было более мужских профессий?

– Один мудрец сказал по этому поводу: «Kitob ham qurol, ko‘pincha o‘qdan kuchliroq» – книга тоже оружие, и зачастую сильнее пули. Так что я, получается, стану главнокомандующим книжного фонда нашего Узбекистана.

Игорь толкнул стоявшего рядом Иосифа и, ухмыляясь, тихо произнес:

– Эй, Шрайбикус, он получается теперь твой прямой начальник и в писанине.

В ответ Цимерман молча тоже толкнул сослуживца.

– А что, Йозеф, ведь правду говорю?!

Действительно, ему и в дивизионе теперь приходилось оформлять боевые листки и стенгазеты. Нельзя сказать, что это доставляло особое удовольствие. Но как партиец он понимал, что дело нужное. К тому же творческое занятие было куда приятнее, чем маршировать как солдафон по плацу или зря очищать его от постоянно валившего с неба снега.

И да, Иосиф уже привык к своему новому имени – Йозеф, как его перекрестил один из молдаван. Невольно он вспомнил слова бабы Амалии: «Да хоть горшком называй – только чур на голову не срать!»

***

Ночью их подняли по тревоге. В казарме не включили свет – в целях маскировки. Воздух был наполнен быстрыми шагами, цоканьем подкованных солдатских сапог, лязгом пряжек и щелканьем замков карабинов. Приглушенные команды сержантов сливались в напряженный гул. Снаружи завывал ветер, гоняя по плацу снежную пыль, а на усыпанном звездами небе над воинской частью ярко мерцала огромная луна.

Личный состав, мелькая сквозь голые ветви яблонь и берез, разбегался по своим позициям в разные стороны, как лучи света от вспышки.

Расчет операторов наведения во главе с сержантом Каримовым бежал гуськом, один за другим, в сторону подземного ангара. В той стороне, на пике искусственно насыпанного холма, виднелись вращающиеся антенны радиолокатора. Иосиф знал название их зенитно ракетного комплекса еще до того, как впервые его увидел: мобильные системы С-75М, или просто «Волхов».

По многочисленным ступенькам расчет поднялся вверх, а потом спустился на столько же в глубину искусственного холма. Внутри горел странный свет. Зрачки и зубы сослуживцев казались белее белого, красные звезды на кокардах отливали фиолетовым, а серые шинели выглядели зелеными. В ангаре были укрыты три фургона, установленных на шасси автомобильных прицепов.

– Это теперь и ваше рабочее место, – мимоходом пояснил новобранцам ефрейтор Зуев. – Станция наведения ракет.

Он приоткрыл дверь фургона, оставив всего лишь узкую щель в десяток сантиметров, и юркнул в этот промежуток. Оставшиеся операторы из его расчета последовали за командиром. Рядовые Аникеев, Игнатьев и Цимерман остались снаружи. Выглядели они чрезвычайно растерянно.

– А вы что стоите как истуканы? – рявкнул Каримов. – Марш следом! Вы – следующее поколение операторов наведения. Давай, учитесь!

Сам же он поспешил во второй фургон…

Внутри кабины, прямо у входа, уже сидел комдив Цуроев. Он даже не повернул головы в сторону вошедших. Продолжил сосредоточенно наблюдать за круглым экраном. Чуть позже Иосиф узнает, что операторы неофициально называют этот радарный экран обзора «гриб» – за его характерную выпуклую форму.

В руке майор сжимал даже на вид массивную телефонную трубку. Хотя Иосиф засомневался – правильно ли ее так называть. Динамик выглядел как на обычном аппарате, но микрофон словно отсутствовал, из-за чего трубка казалась какой-то обрубленной.

Рядом уж слишком приземисто расположился начальник штаба. Его полулысая макушка едва достигала уровня плеч комдива.

Дальше по правую руку за своим пультом сидел офицер управления запуском ракет. Свет экранов высвечивал его звезды – старшего лейтенанта. По левую сторону уже успели занять свои места операторы угла, дальности и азимута. Ефрейтор Зуев дал новеньким команду занять позиции за их спинами и молча наблюдать за работой. Иосиф встал сразу напротив экрана наведения по углу, рядом – Игорь, а последним в линии стоял Валентин.

Далее находился очень темный угол, в котором периодически срабатывала фотовспышка. Вскоре их познакомят с этим наиважнейшим рабочим местом – его можно сравнить с «черным ящиком» после крушения самолета. Здесь велась фото- и всевозможная иная фиксация: поиска и сопровождения воздушной цели, запроса пароля и знаков его подтверждения – все это документировалось. Всеми тогда доступными средствами там фиксировались данные, отражающие соблюдение установленных регламентов и логическую последовательность действий всех элементов зенитно-ракетного комплекса.

Оглянувшись, Иосиф успел разглядеть рабочее место офицера наведения. Перед ним высилась огромная панель, вся увешанная какими-то шкалами, стрелочками и крутилками. Два больших экрана по центру светились бледным светом. Под экранами теснились десятки маленьких кнопок, лампочек и непонятных рычажков – все это выглядело так сложно, что от одного взгляда кружилась голова. Внизу торчали черные ручки, похожие на руль детской машины, а на верхней панели мелькали непонятные таблички с буквами и цифрами. В голове пронеслось: «Только вундеркинд способен в этом разобраться».

Воин тогда еще не мог знать опыт и талант своих командиров и наставников. Пройдет всего полгода, и он, оператор угла, будет способен подменить товарищей по наведению дальности и азимута, выучит названия и назначения приборов офицерского пульта наведения и даже разберется в сигналах на радиолокаторе комдива. Йозеф, ничуть не уступая своим сослуживцам, сможет не только обслуживать всю аппаратуру, но и проводить на ней регулярные технические осмотры, сверяя и выверяя показания приборов в соответствии с нормативной документацией.

Ему еще доведется собственноручно запускать смертоносные ракеты по воздушным целям…

## Всему научим

В том, что расчет операторов наведения из его осеннего призыва в кратчайший срок достигнет мастерства, сравнимого с высшим пилотажем, Йозеф будет винить… лютые морозы. Именно зверские холода – той зимой они действительно свирепствовали. Солдатскую муштру на строевом плацу, физическую подготовку и даже утреннюю зарядку – все, что проводилось под открытым небом, – командование свело к минимуму. Высвободилось дополнительное время для профессиональной подготовки в закрытых помещениях.

Капонир – ангар для техники и расчета, надежно укрытый слоем земли и бетона, – на долгие месяцы стал для них самым что ни на есть родным местом. Вылезали они из него, как из норы, лишь чтобы поесть и переночевать в казарме.

Офицер наведения и запуска ракет, старший лейтенант Николенко, с первого занятия не давал новичкам ни минуты расслабиться. Он спрашивал и переспрашивал, требовал зазубрить наизусть названия приборов и узлов, произносить их вслух – десятки, а то и сотни раз подряд. Отработку действий доводил до полного автоматизма. Стоило только немного ослабить внимание – и он внезапно возвращался к вопросам: названия частей аппаратуры, алгоритмы действий. Подчиненные были обязаны хором выкрикивать правильные ответы – четко, без запинки. Это могло повторяться часами.

А когда офицер выходил покурить – его место тут же занимал кто-нибудь из старослужащих операторов. Обучение шло без остановки – для новобранцев, по сути, без перерыва.

После теоретической муштры начиналась практика. Николенко включал учебную программу. На экранах – поля видения, охватывающие десятки, а то и сотни километров воздушного пространства. Задача: засечь цель. Увидеть, уловить, зацепить мельчайшее движение в потоке сигналов. Легко сказать – попробуй сделай.

Он усиливал помехи до предела. Экран превращался в молочно-белое марево. И где-то в нем – едва уловимая точка, симулирующая самолет. Белая точка на белом фоне. Найти ее – все равно что иголку в стоге сена искать. Только легкое пульсирование, слабое мерцание отличало цель от фона. Ошибиться было нельзя – каждый промах разбирался немедленно и беспощадно.

В наказание старший лейтенант чаще всего приказывал построиться прямо в капонире. Разница температур между кабиной и бетонными стенами была разительна: трое операторов выбегали на пронизывающий холод в одних гимнастерках. Надо отдать должное – офицер и сам не надевал шинель. Часто выходил лишь в рубашке, даже без кителя.

– Газовая атака! Взрыв слева! – произносил он тихо, почти шепотом, с безмятежной интонацией, словно констатируя очевидное. Вначале для солдатских ушей, привыкших к гаркающему голосу сержантов, такая манера казалась почти благодатью. Но спустя пару повторов операторы начинали ненавидеть и ее. Противогаз и светло-зеленый ОЗК – общевойсковой защитный комплект: герметичный плащ, бахилы, перчатки, а иногда и комбинезон – обжигали кожу ледяным прикосновением. Надевать их было пыткой: ткань, промороженная до хруста, липла к запястьям, резина противогаза щипала лицо. Но стоило замкнуть застежки – и начиналась другая мука. Внутри почти сразу становилось душно. Пот стекал по спине, запотевали стекла, дыхание становилось частым, тяжелым. Ты будто сидел в парнике, запаянном в резину и пленку. Воздух был влажный, спертый – как от разогретого полиэтилена.

– Отбой! – звучала долгожданная команда.

Срываешь противогаз, стягиваешь капюшон – и распаренный, мокрый, насквозь влажный, будто из бани, снова проваливаешься в холодный омут капонира. Воздух режет лицо, как стеклом. Пары застывают прямо на ресницах. Все возвращается: и пронизывающий холод, и гулкая пустота бетонных стен.

Нормы времени на надевание средств индивидуальной защиты были не хилые: на противогаз – 7–10 секунд, на полный комплект ОЗК – от 3 до 5 минут. И это – если пальцы еще слушаются, пуговицы не рассыпаются от мороза, а из-под инея в глазах все еще что-то видно.

Но правы, как ни крути, наши педагоги! Латинская пословица Repetitio est mater studiorum, родом из монастырских школ, у Суворова зазвучала по-русски просто и мощно:

– Повторение – мать учения; солдата учить надо до одурения!

У Николенко все было просто: объяснил – спросил, показал – заставил повторить. За ошибку – капонир, мороз, противогаз. Все просто.


В кабине наведения было жарко даже без всякого отопления – она была буквально напичкана лампами и электроприборами. Плюс трое операторов и офицер. А тепло разморяет: веки слипаются, мысли текут медленнее. Йозеф пытался бороться с этим: тряс головой, потирал глаза, тер переносицу. Но однажды не справился – и клюнул носом прямо в выпирающий перед лицом стрелочный угломер. Было больно. На лбу, наверняка, тут же выскочила шишка. А еще – немного стыдно. Стук показался Йозефу оглушительным – казалось, его услышали все в кабине.

– Повтори, – раздался у него за спиной все тот же спокойный, равномерный голос офицера наведения.

– Что повторить? – смущенно переспросил Йозеф, обернувшись. К счастью, в полумраке кабины не было заметно, как пылают алым его щеки.

– Челобитье свое, – не скрывая иронии, произнес старший лейтенант.

– Это случайно, – коротко буркнул оператор наведения по углу.

– Газовая атака! – чуть повысив голос, дал команду Николенко.

Остаток занятия пришлось отработать в противогазе.

Скорость согревает. Не прошло и недели тренировок в морозном капонире, как Йозеф побил все нормативы на надевание противогаза и ОЗК. Старший лейтенант Николенко даже разрешил ему больше не участвовать в занятиях. Но отдыхом это не стало…

Теперь солдат должен был стоять рядом и вслух, наизусть, перечислять части оборудования кабины наведения и управления ракетами или зачитывать инструкции. Когда-то ему сново стало зябко, дрожь пробирала до самых костей.

– Можно? – спросил Йозеф, кивком показывая в сторону лежащих в углу на цементном полу средств защиты.

– Можно Машку за ляжку! – строго бросил в ответ Николенко. – В армии говорят: "Разрешите".

Он не стал ждать, пока солдат правильно переспросит.

– Рядовой Цимерман! Газовая атака! Взрыв справа!

Прошло всего пару минут. Довольный, слегка отогревшийся Йозеф уже лежал, как учили: ногами в сторону взрыва, руки в перчатках прикрывали голову, противогаз плотно прилегал к лицу…

В тот же день Йозефу в голову пришла навязчивая мысль.

– Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант? – строго по уставу спросил он.

– Давай, – кивнул офицер наведения.

– А вот если с Аникеевым что-то случится… Сможем мы запустить ракету без наведения по дальности?

Николенко усмехнулся:

– Ракету запустить может любой дурак. Наша задача – сбить цель.

Он слегка наклонился вперед, словно проверяя, все ли его слушают.

– Без точного отслеживания расстояния это невозможно. Ведь поражает не сама труба, как пуля. Наша ракета взрывается, не долетая пару сотен метров до цели. Фрагменты взрыва накрывают самолет густым градом металлической шрапнели, превращая его обшивку в решето.

Он помолчал, окинул расчет взглядом и добавил:

– Но в твоем вопросе есть здравое зерно, Цимерман. Давайте с Аникеевым меняйтесь. Будете у меня поочередно учиться на всех рабочих местах.

– И на вашем тоже? – осторожно поинтересовался из глубины кабины Игнатьев.

Теперь Николенко рассмеялся по-настоящему – громко, от души. Немного погодя, выдохнув, согласился:

– Да. И это вам не повредит. Всему научим! Хотя бы в общих чертах должны иметь понятие.

## Не в лычке дело

«Инициатива наказуема» – эту фразу Иосиф часто слышал еще в совхозной бригаде, где ему довелось поработать во время школьных каникул. Позже, уже на самоварном заводе, когда он на субботнике в одиночку решил перевыполнить норму и чуть было не стал посмешищем всего цеха, он начал по-настоящему понимать, что значит это выражение.

А на службе, в преддверии Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, который в Союзе широко отмечали 23 февраля, он и вовсе лично произнес это выражение вслух – сам себе.

– За примерную воинскую дисциплину и отличные показатели в боевой и политической подготовке – присвоить рядовому Цимерману звание ефрейтора, – как гром среди ясного неба прозвучали слова приказа.

В тот же миг с разных сторон по строю раздались приглушенные присвисты.

– Ну ты, Йозеф, жопу рвать горазд, – прошипел краем губ стоящий рядом друг Аникеев. – Без пяти минут месяц на службе – и уже первая лычка.


Солдат не знал, что и ответить. Ошарашенный, почти напуганный, он стоял, не двигаясь. От старших братьев, отслуживших срочную, он не раз слышал:

– Самое страшное в армии – это стать ефрейтором. Чистые погоны – чистая совесть.

– Да уж… – тяжело вздохнул Иосиф. – Инициатива и примерное поведение должны быть как-то наказуемы.

Немного успокаивало то, что в тот день звание ефрейтора дали еще нескольким рядовым. Понятное дело – трудолюбивому и порядочному шоферу, а по совместительству почтальону, Телятину. Явно как насмешку – «дедушке» Коровину. Надо было видеть его бешеный взгляд, когда он орал на всю казарму:

– Да я… да никогда… ни за что!.. Хоть на гауптвахту везите – но лычкой мои погоны не посрамлю!

Присвоили ефрейтора и штабному писарю – литовцу Эдмундасу Новикасу, который по совместительству заведовал библиотекой секретных учебников, инструкций и чертежей.

Когда прозвучала команда «Разойтись!», рядом с Иосифом оказался завхоз Малофеев.

– Лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора, – с усмешкой цитировал он старую армейскую присказку.

– Тоже мне, генерал, – мелькнула у Иосифа мысль. – Не велика честь – грязными портянками да подштанниками командовать.

Молодой солдат, редактор дивизионной стенгазеты, уже знал с кем имеет дело:

– Прапорщик – это не звание, это диагноз.

– Прапор знает, где что лежит. Особенно – если это давно украдено.

Иосиф решил особо не заморачиваться. Раз пошла такая разборка – лови завхоз тоже по полной.

– Вам сын-ефрейтор точно не грозит, – зло глянул Иосиф и тихо добавил: – У вас там другое – одни дочери…

У Малофеева от возмущения перехватило дыхание. Лицо налилось цветом марганцовки. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но смог лишь сделать пару судорожных глотков воздуха.

– Йозеф! – громко прозвучал голос писаря Новикаса. – Немедленно явиться в штаб!

Там ожидали его трое: комдив, начальник штаба и офицер наведения.

– Рядовой Цимерман прибыл по вашему приказанию! – четко отрапортовал Иосиф.

– Уже ефрейтор, – поправил его Николенко. – Проходи. Садись.

Такое непривычно дружелюбное обращение сбивало с толку. Подчиненный молча кивнул, но остался стоять – почти по стойке смирно.

– Товарищ Цимерман, – начал майор Цуроев. – У нас тут сложилась неординарная ситуация, которую мы хотим разрулить быстро и без бюрократии. Предлагаю поговорить как товарищи по партии. Вот, наш Анатолий Петрович Жданов, – он кивнул в сторону начальника штаба, – недавно вышел из госпиталя. И не успел проверить списки на награждение. А в них, по неизвестной причине, оказались вы.

– Что значит “по неизвестной”?! – возмутился Николенко. – Я лично подавал рапорт на его поощрение.

– Слишком рано. Не положено! – вскочил со своего места начальник штаба. – Ефрейтора дают только после полугода службы!

– Так что? – поспешил уточнить Иосиф, с надеждой в голосе. – Получается, я не ефрейтор?

– Да! – развел руками Жданов.

– Ни в коем случае! – резко возразил Николенко.

Все трое повернулись к майору Цуроеву.

– Честно сказать, с таким я еще не сталкивался, – пожал плечами Саюп Хаджимуратович. – Но в установках вроде действительно сказано: “по истечении шести месяцев службы”.

– Не совсем так! – поднял палец Николенко. – Там написано: “как правило”.

– Ну вот, – хлопнул ладонью по столу Жданов. – О чем тут еще спорить?

– О том, что это не приказ! – повысил голос Николенко. – Это рекомендация. А значит, имеют место быть исключения. Через полгода ефрейтора почти всем подряд дают. А я хотел по-настоящему наградить своего бойца. И это никогда не рано. К тому же – он кандидат в члены КПСС. А значит – наш с вами товарищ. Мы должны продвигать отличников, чтобы остальные на них равнялись. А не стричь всех под одну гребенку!

Повисла пауза. Каждый задумался.

– Что скажете, товарищ Цимерман? – спросил Цуроев, глядя Иосифу прямо в глаза. – Можем считать это небольшим недоразумением?

– Да… конечно, – не скрывая радостного волнения, ответил Иосиф. – Я согласен.

– Отставить! – гаркнул Николенко, видимо забыв, что они договорились общаться как коммунисты. – Это он так говорит, потому что над ефрейторской лычкой тут все смеются! А у меня на него свои планы. Я хочу, чтобы он возглавил расчет. А может, и стал замкомвзвода. И чем раньше он получит ефрейтора, тем скорее может стать сержантом.

Майор Цуроев положил руку Иосифу на плечо и слегка помял погон – будто хотел проверить, не сделал ли тот уже надрез под лычку.

– Ну, это совсем другой расклад, – протянул он. – Свои сержанты всегда лучше тех, кого присылают после учебки. В таком случае и у меня возражений нет. Товарищ Жданов, думаю, вы сумеете все правильно оформить.

## Наряд с подоплекой

Каждое задание – это еще и испытание.

Не всегда очевидно – на что именно.

На следующий день Иосифа снова вызвали в штаб. Новоиспеченный ефрейтор не успел еще пришить лычки и решил, что вызывают именно из-за этого. Готовился к наказанию. Дверь штаба была распахнута настежь. За столом сидел один лишь замполит , майор Тарадым. Он был родом из Молдавии. И его фамилия у подчиненных всегда ассоциировалась с грохотом, стуком, тарабаном.

Иосиф не успел даже рапортовать по уставу, как замполит махнул рукой:

– Заходи, Йозеф. У меня для тебя подарок. Присаживайся.

Цимерман повиновался. Майор достал из ящика стола потертую книгу.

– «Похождения бравого солдата Швейка». Мой любимый роман Ярослава Гашека. Читал?

– Нет, – признался Иосиф. – Впервые слышу.

– Жаль. Отличная книга.

Офицер протянул книгу:

– Держи. На досуге почитаешь. Там, кстати, сплошь и рядом – про тебя.

– Судя по всему, меня тогда еще и в помине не было, – заметил Иосиф, рассматривая потрепанную обложку. Книга была в таком плачевном состоянии, что казалась старше не только его самого, но и, возможно, самого замполита штаба.

– Я про имя. – усмехнулся Тарадым. – Герой – Йозеф Швейк, иллюстрации – Йозефа Лады, император – Франц Иосиф. Сплошь и рядом твои тезки.

– Спасибо, – поблагодарил Иосиф, уже размышляя, где в казарме можно будет хранить такую не положенную по уставу вещь.

– Я тут посмотрел твои настенные творения, – продолжил Тарадым, показывая пару боевых листков. – Ты что, сюда конспекты политподготовки переписываешь? Сухо. Мертво. Где солдатская жизнь?

Он прищурился:

– Слышал краем уха, что в столовой ребят с маслом обделяют. Вот и разберись. Напиши по-солдатски. Так, чтоб за душу.

– Меня ж «деды» потом прибьют! – не удержался Иосиф.

– А ты не ссы. Мы тоже тут за этим следим. Вместе будем выкорчевывать это зло.

– Кстати, товарищ ефрейтор! – внезапно повысил голос замполит, будто специально, чтобы слышали за дверью. – Почему шляешься с нарушением формы одежды?! Где лычки? Наряд тебе за это на кухню! В выходные заступаешь!

Иосиф вскочил от возмущения. Хотя могло показаться, что он просто встал по стойке смирно. Офицер выдержал паузу, усмехнулся и негромко добавил, подмигнув:

– Проверишь все изнутри. Узнаешь, какова у них там подноготная. Свободен.

Ефрейтор поспешил убраться восвояси.

– Книгу-то не забудь! – окликнул его вдогонку Тарадым…


В коридоре, на бегу, Иосиф едва не столкнулся лоб в лоб с писарем Эдмундасом. Тот был обвешан фотоаппаратами и катушками фотопленки – как ходячая фотолаборатория. Помимо хранения секретной документации он вдобавок отвечал за фотодокументацию всего процесса в кабине управления запуском ракет. На его плечах лежала особая ответственность: в случае промаха – представить доказательства вины или оправданий расчета; если цель была сбита – обосновать правильность действий. Один его снимок зачастую был убедительнее десятков рапортов.

И тут же, будто всплывшая из ниоткуда, родилась идея:

– Слушай, Эд, а можно у тебя в сейфе книгу хранить?

– В смысле?

– Замполит мне тут дал почитать одну… А сам знаешь – наши тумбочки шмонают каждый день. Увидят – выкинут. А мне потом головы не сносить.

– Тогда, конечно. Без проблем, – протянул руку ефрейтор Новикас. – Зайди ко мне.

– А разве это можно? – Иосиф от неожиданности встал как вкопанный.

«Зайти к нему.» – в устах штабного библиотекаря, хранителя секретной документации, означало приглашение в особое помещение по соседству с оружейной. Комната без окон, с решетками на потолке, полу и вдоль всех стен, с массивной железной дверью и маленьким оконцем для выдачи бумаг – все было окутано пеленой тайны и зашифрованности.

Иосиф однажды заметил, что там хранятся графики смены позывных и паролей для советских самолетов. И сами кодовые капсулы – металлические, похожие на патроны, но потолще и с дугообразной ручкой, чтобы удобно вставлять и вынимать их из аппаратуры. Ему казалось, что в эту обитель тайн не всегда имел доступ даже комдив.

Внутри горела красная лампа – видимо, шел процесс проявления пленки или печатание снимков. Эдмундас достал с полки две армейские кружки, налил в них кипяток из чайника, что стоял на включенной электроплитке, и засыпал по ложке порошка из жестяной баночки. Повеял тот самый, ни с чем не сравнимый запах – растворимый кофе.

– Ты разве не знаешь… – попытался остановить литовца Иосиф. – Из него ведь получается отличный гляссе.

– Что еще за гляссе?

– Кофе с пенкой. С сахаром тщательно взбивать надо. Но сейчас уже не получится, – он усмехнулся и понюхал кружку. – Ладно, сойдет и так.

– Потом покажешь, – согласился Эдмундас и протянул сослуживцу кусочек чего-то непонятного.

В красном свете было невозможно определить его настоящий цвет. Хрупкая, пористая текстура, причудливые наплывы – все это напоминало то ли капли застывшего воска, то ли кусок коралла.

– Что это? – удивился Иосиф.

– Мама прислала, – сдержанно улыбнулся литовец. – Шакотис. У нас в Литве это традиционный праздничный пирог. Переводится как "ветка" или "дерево" – сам видишь, по форме похоже.

Шакотис оказался чуть хрустящим снаружи и рассыпчато-мягким внутри. Сладкий, с нежным сливочным вкусом и тонким ароматом ванили. Такого вкуса в армейском пайке не было и близко.

– Он даже вкуснее нашего немецкого ривелькухен, – восторженно признался Иосиф.

– Да, кстати… – Эдмундас прищурился, глядя Иосифу прямо в глаза. – Можно я тебя сфотографирую? Мама просила. Она, говорит, давно не видела настоящего немца.

Идея показалась странной, даже немного вычурной. Но для солдата гораздо важнее было другое – получить свою фотографию. С первых дней службы каждый из них жил мечтой о дембеле и грезил пухлым фотоальбомом, в который можно будет вклеить сотни снимков: с автоматом, в каске, у ракетной установки, с сослуживцами… хоть где – лишь бы на память.


Вскоре Иосифу пришла увесистая посылка от Марты Генриховны Новикас – с вязаными носками и банками ароматного варенья. На самом верху, прямо под крышкой фанерного ящика, лежала ветхая, потемневшая от времени книжица. На ее черно-белой обложке – графическая иллюстрация: несколько детей в старинной одежде сидят вплотную, словно греясь друг о друга, слушая или рассказывая сказку. Один ребенок держит на руках младенца, рядом прижались еще малыши, а у ног притулился кролик. Сомнений не было: мама Эдмундаса подарила ему старое, явно много раз читанное издание знаменитых немецких народных сказок, собранных братьями Якобом и Вильгельмом Гримм.

С ней у Иосифа завяжется долгая, даже за пределы срока срочной службы, почтовая дружба. Марта Новикас с завидной регулярностью станет присылать ему свои материнские посылки – одинаковые до грамма: одну сыну Эдмундасу, другую – Якову Цимерману. Иосиф и тут не станет переубеждать женщину, что у него совсем другое имя. Странно, но он так и не узнает, как выглядела эта женщина. Она ни разу не прислала свою фотографию, а попросить – он то ли не додумался, то ли не осмелился. Ее образ остался только в воображении – сотканный из аккуратного, чуть старомодного почерка на конвертах и запаха посылок: терпкая смесь сушеных трав, сладости варенья и теплого аромата вязаных шерстяных носков. Он видел Марту Генриховну в длинном до пят платье, с наброшенной на плечи шалью, из-под которой выглядывают худые, но сильные руки. Волосы – собранные в тугой пучок, в котором еще живет выгоревший на солнце блеск юности. Лицо – мягкое, с тем особым взглядом, где уживаются забота и требовательность, умение любить и умение не жаловаться. В его мыслях она то сидит у окна старого литовского дома, штопая носки при свете лампы, то неспешно переворачивает страницы пожелтевших книг. А глубокие, чуть прищуренные глаза и прямые густые брови – те самые, что достались Эдмундасу, – умеют смотреть и строго, и ласково, будто удерживая в себе целую жизнь…

***

При этом все же невольно вспомнилась история из доармейской жизни…

Восемнадцатилетний уроженец казахстанского села впервые в жизни поднялся на борт самолета – легендарного Ту-134. Сердце стучало так, будто летел он прямо в космос.

Иосиф вместе с группой передовиков самоварного завода без труда собрали и сдали государству нужное количество металлолома. На вырученные средства им оплатили турпоездку по республикам Прибалтики. Расходы на ночевки и питание взяли на себя профсоюз и комитет комсомола.

Полет оказался коротким – чуть больше часа из Москвы в Таллин. Но впечатлений было – полные рвотные пакеты. Парнишка был наслышан, что в самолетах часто укачивает, поэтому, едва усевшись в кресло и пристегнув ремень, первым делом нашел и взял в руки санитарный мешочек. К счастью, он ему не пригодился. А вот вокруг… Рычало и плескалось. Только от этого парня и самого немного подташнивало – но, к счастью, вовремя отпустило.

Прибалтика показалась Иосифу местом как будто с другой планеты. После бескрайних казахстанских степей, глиняных мазанок с плоскими крышами, после тульской провинциальной резьбы по дереву, где все простодушно и немного тяжеловесно, – Эстония, Латвия и Литва казались настоящей сказкой.

В Таллине – острые шпили готических церквей, черепичные крыши, булыжные мостовые. Рига встретила величественными фасадами в стиле модерн и тихим шепотом зеленых парков. А в Вильнюсе, как в старинной гравюре, плечом к плечу стояли десятки католических костелов, и все было пропитано ароматом давней, нетронутой истории.

Эти республики дышали иным воздухом – сдержанным, утонченным. Как выразилась сопровождающая группу Анжела:

– Здесь и близко советским не пахнет. Все какое-то… не наше. Будто за границу вывезли.

Иосиф ловил себя на мысли, что, наверное, так должна выглядеть и Германия – та, о которой ему редко, но с каким-то особым выражением рассказывала баба Маля. А ей – когда-то ее бабушки.

Череда посещений музеев, замков и руин средневековья слилась для туристов в одно сплошное, утомительное впечатление – будто они пересматривали один и тот же сюжет. Ночами их обычно везли в следующий город, а за всю неделю только трижды удалось поспать в настоящих постелях – в небольших провинциальных гостиницах. Питались в основном прямо в автобусе, на ходу, доставая еду из пакетов, которыми заранее загружали багажный отсек перед выездом из очередной ночлежки.

Единственное, что навсегда запомнилось Иосифу в той поездке – это прохладное, а порой и откровенно враждебное отношение местных жителей к русским. В одном из прибалтийских городков местный экскурсовод, полушутя, полусерьезно предупредил туляков:

– Если вы на русском спросите у эстонца, как пройти, скажем, в театр, он вежливо покажет вам направление. Совет один: не верьте ему. Развернитесь и шагайте в противоположную сторону – тогда, возможно, попадете туда, куда действительно вам нужно.

В Вильнюсе произошел случай, который, прямо или косвенно, подтвердил слова того прибалтийского гида. Анжеле приглянулась в витрине маленького магазинчика изящная дамская сумочка. Она несколько раз вежливо обратилась к продавщице, прося показать товар. Молодая литовка даже не шелохнулась. Она стояла, словно глухая, глядя поверх русской покупательницы с откровенно холодным выражением лица. Анжела, обиженная до слез, выбежала на улицу. У Иосифа внутри закипало.

Тетя Мотя, Галина Николаевна и воспитательница общежития Людмила Владимировна постарались приодеть своего питомца в турпоездку по Прибалтике как подобает. Да так, что потом сами признались:

– Выглядишь будто с обложки зарубежного журнала!

– Прям артист, настоящий! – всплеснула руками от удовольствия вахтерша.

Иосиф был одет в строгое черное приталенное пальто. На голове – темно-коричневая норковая шапка с высокой тульей, ворс которой поблескивал даже в кромешной темноте. Махеровый длинный белый шарф спускался до пояса. Кожаные полусапожки на пятиисантиметровом каблуке с острым носом завершали образ…

Он выждал немного, подошел к той же продавщице и, сдерживая себя, произнес на немецком:

– Fräulein, könnten Sie mir bitte diese Damenhandtasche zeigen? (Фройляйн, не могли бы вы показать мне эту дамскую сумочку?)

Иосиф автоматически указал на витрину пальцем. Продавщица в тот же миг расцвела улыбкой, метнулась к полке и подала ему сумку:

– Bitteschön! Bitteschön! – повторяла она по-немецки «пожалуйста», сияя, как солнце.

– Wieviel kostet es? – спросил Иосиф цену, криво улыбаясь и с трудом сдерживая раздражение.

Турист заплатил, забрал покупку и, уже на выходе, через плечо холодно бросил по-русски:

– Собака…

***

Иосиф заступил в наряд на кухню на все выходные – с пятницы до понедельника.

– Кошмар… – ужаснулся Игнатьев. – Я уже после одной ночи повеситься был готов.

Весь их призыв посмотрел на ефрейтора с сочувствием – взгляды были полны сострадания.

– Наконец-то и наш коммуняка по уши в дерьмо влетел, – злорадно буркнул «дедушка» Коровин. – Там его научат как следует котлы и полы драить. Мало не покажется. Это тебе не идеалы в стенгазете воспевать.

Что скрывать – Иосифу стало как-то не по себе. Сколько раз он наблюдал за беднягами из кухонного наряда. С ног до головы – мокрые: то ли от воды, то ли от жира, расползшегося по гимнастеркам и штанам. Кирзовые сапоги, обычно вычищенные до блеска, были облеплены грязью и столовыми отходами. Вспотевшие, красные лица – словно они часами не вылезали из кипящих котлов. Руки – того же цвета: распаренные, опухшие от постоянного контакта с водой и щелочью. Мыли посуду кальцинированной содой. Руки потом зудели, шелушились, а если попадало под ногти или в трещины на пальцах – жгло так, что выть хотелось.

Все это он знал по рассказам того же Игнатьева. Но теперь Иосифу предстояло убедиться в этом на собственной шкуре.

«Зверь», «кровопийца», «людоед» и «чудовище» – если откинуть весь солдатский мат, только такие эпитеты доставались дивизионному повару. Его боялись больше, чем караула на пронизывающем ветру. Это был высокий, жилистый абхазец с тяжелым, хищным взглядом и тугой, как войлочная шапка, копной курчавых темно-рыжих волос.

На лице – аккуратно выточенные усики, будто под линейку. В армии такое носить запрещалось, но майор Цуроев, сам чеченец, предпочитал не замечать. Кавказцам он делал поблажки – по-своему, по-родственному. Аслан же щеголял этими усами, как короной, а надменный прищур будто говорил: вы все тут пешки. Формально – рядовой, по факту – самодержавный «черпак», повелитель кухонь и подвалов, Аслан Тарба не кричал – он рычал. Не приказывал – приговаривал. И каждый новобранец, попавший под его «кухонное командование», быстро понимал: наряд у Тарбы похуже десятикилометрового марша в ОЗК, с карабином за спиной и в противогазе.

Повар любил напоминать:

– Имя Аслан на Кавказе означает «лев». Так что не мяукай тут.

В одном призыве с Иосифом оказались близнецы Руслановы. Если коротко – настоящие тягомотины. Флегматики, черепахи, тормоза – только так о них отзывались сослуживцы. С первых дней службы братья не вылезали из нарядов по кухне.

И вот однажды случилось нечто странное. Максим Русланов – один из близнецов – был срочно госпитализирован. Как он сам объяснил, подшивая воротничок, держал иголку в зубах, нечаянно кашлянул и… проглотил ее. Удивительно, но изо рта у него действительно свисала белая нитка. Дивизионный фельдшер, по образованию недоучка ветеринар Амбросимов, попытался было за этот кончик иглу вытащить, но только усугубил – она встала поперек пищевода, повредив слизистую. Рентген это подтвердил.

Военные врачи от операции отказались – решили обойтись консервативно: медикаментами и временем. Дали шанс "рассосаться" металлу в организме.

– Повезло дураку, – прокомментировал Аникеев. – Пару месяцев на стерильной койке прослужит.

Но уже через несколько дней история повторилась. Семен Русланов, будто в насмешку, тоже проглотил иголку. Командирам стало ясно: это не случайность, а откровенный саботаж.

На сей раз медлить не стали. Обоих близнецов прооперировали. Состоялся трибунал. И вскоре Руслановы отправились служить в дисбат. По сути, дисциплинарный батальон – это прямой наследник штрафбатов времен войны. Тогда это было не просто наказание, а зачастую билет в один конец. Верная смерть. Бои на самой передовой – без оружия, без поддержки, без шансов. Латание брешей в обороне, где нужны были не бойцы, а живые заграждения. На них отрабатывали артиллерию, «прощупывали» минные поля, выматывали врага. Оттуда возвращались единицы. Чаще – в братскую могилу, реже – с медалью и искупленной в бою виной.

Дисбаты унаследовали эту логику. Конечно, это уже не передовая. Скорее – армейская тюрьма: с муштрой, тяжелой физической работой и полным отсутствием даже тех мизерных прав, что имел обычный советский солдат.

– Хитрожопые сами себя и наказали, – не без удовлетворения резюмировал комдив.

Иосиф тогда лишь подумал, что близнецы, скорее всего, просто белоручки, домашние неженки. Он еще не знал истории про «чудовище» по имени Аслан, который доводил кухонные наряды до самоувечья.

Обычно перед нарядом давалось время на подготовку и отдых. Начинался апрель. После долгого зимнего сна природа осторожно щурилась на ослепительное весеннее солнце. Уже несколько дней подряд держалась двузначная плюсовая температура. Иосиф решил не идти в душную казарму. Он устроился поудобнее в тени молодых деревьев, росших по краю строевого плаца. Прислонился спиной к стволу ольхи. Туляк Аникеев как-то много рассказывал ему об этом дереве.


Ольха уже цвела – раньше, чем сошел последний снег. Ее голые ветви были увешаны крупными сережками, будто деревья надели сиреневые бусы. Ни одного листочка – только пучки мужских соцветий, готовых к ветреному опылению. Рядом, скромно и незаметно, прятались женские – будущие «ольховые шишки». В тени оврагов еще лежали сугробы, но на открытых местах уже робко пробивалась первая травка и раскрывались желтые звездочки мать-и-мачехи.

Иосиф снял гимнастерку и критически осмотрел воротничок. Тот был еще достаточно чист – свежую подшивку он сделал утром. Но ефрейтор решил не рисковать. Проверка заступающих в наряд начиналась с внешнего вида. В первую очередь – с осмотра подворотничков. Они должны быть безупречно белыми, выглаженными и прошитыми строго прямыми, одинаковыми стежками. Полоска ткани – «подшивка» – обязана выглядывать на 3–5 миллиметров над краем воротника.

– Против танка не попрешь, – пробормотал Иосиф и оторвал подшивку.

Он достал из кармана новую – кусочек белой, выглаженной ткани. Иголки с намотанными нитками в тон (белой, зеленой и черной) солдаты обычно хранили с внутренней стороны лобовой части ушанки, прямо за кокардой. Ловкими движениями Иосиф подшил свежий воротничок. Затем вытянул гимнастерку на руках и критически осмотрел результат.

– Баб Маля может мною гордиться, – цокнул языком ее воспитанник, вспоминая, как она когда-то учила десятилетнего мальчика держать иголку.

Ветерок донес весенний запах пробуждающейся земли. Уроженец степи вдохнул его полной грудью. Не удержался – вскочил. Срывая на бегу нанковую нательную рубаху, выскочил на залитое ярким солнцем поле возле казармы. Перед глазами невольно всплыла картинка: как он зимой пробирался тут сквозь толщу снега к водонапорной башне.

– Напилась земля по самое не хочу, – рассуждал Иосиф, который в школе всерьез мечтал стать агрономом.

Он присел и голыми руками стал копаться в почве, пропуская ее сквозь пальцы.

– Масло, а не чернозем! Бери и мажь на хлеб! – глаза поселкового парня сияли радостью и восхищением. – Тут может расти и плодородить абсолютно все.

Вернувшись под крону ольхи, он еще долго смотрел на это поле – минимум в двадцать соток.

– Зря пропадает, – вздохнул Иосиф. – Одни сорняки да бурьяны…

Повара было слышно еще на подходе к столовой. Он орал из кухни:

– Да они издеваются, что ли?! Специально мне увольнение испортить решили?! Опять салагу в наряд поставили. Ему же все с нуля объяснять надо! Ну нет! Я все равно уйду в город. Пусть батальон без завтрака останется – будут знать. Может, поумнеют!

Аслан, вынырнув из-за котла, окинул вошедшего ефрейтора беглым взглядом и скривился:

– Ага, еще и отличника БПП прислали…

Иосиф только пожал плечами и про себя расшифровал аббревиатуру: отличник боевой и политической подготовки.

– Значит так. К утру – пять ведер картошки. И чтоб каждая без единого пятнышка. Белая, как девичья грудь. Хотя… откуда тебе, салаге, знать – ты, кроме мамкиной, вряд ли другую видел. Ни одной черной точки, ясно?! Котлы, кастрюли, посуда – чтоб сверкали. Кухню и столовую – чтоб вылизал до блеска! Я захожу, а тут все сияет и пахнет, как в ресторане для генералов. Понял?! Не справишься – пеняй на себя.

Аслан еще долго бормотал себе под нос, пересыпая речь отборным матом. Все мечтал о танцах в сельском клубе, холодном пенном пиве и молоденьких, пышногрудых девках.

Перед тем как уйти, вместо того чтобы по-человечески протянуть или хотя бы всучить – как делают люди, – Аслан с показной грубостью швырнул связку ключей прямо к ногам стоявшего рядом ефрейтора. Словно бросал кость дворовой собаке. И, даже не оборачиваясь, гаркнул на весь зал:

– От подвала и столовки, салага!

Иосиф с трудом подавил в себе яростную волну возмущения. Промолчал. Но про себя подумал:

– Да пошел бы ты… Катись, куда собрался. Без тебя разберусь.

Наконец-то повар переоделся в своей подсобке. Кислый запах кухни смешался с резким одеколоном. Грубый мат рядового Тарбы, облаченного в парадную форму, еще пару раз прокатился по залу, а затем растворился за дверью и вскоре – за пределами гарнизона. Похоже, Аслан был вне устава: проверки перед увольнением на него не распространялись. Да и возвращался он в часть не к 22:00, как положено, а когда считал нужным – чаще всего под утро и не всегда трезвым.

Проследив в окно, как повар скрылся за калиткой ветхого ограждения дивизиона, Иосиф облегченно выдохнул и почти бегом выскочил из столовой. Его путь лежал к капониру – туда, где за бетонными плитами укрывались фургоны с аппаратурой наведения, а в большом деревянном ящике защитного цвета хранились средства индивидуальной защиты.

Он быстро нашел свой сверток – на фанерной бирке, пришитой к ткани, четко виднелась выжженная паяльником фамилия: «Цимерман». Развязал. Внутри – бахилы и перчатки. На ощупь – плотный прорезиненный материал: местами гибкий, как хлорвинил, местами грубый, с брезентовой фактурой. Все рассчитано на защиту от химии и прочей дряни.

– То, что надо! – пробормотал ефрейтор, засунул комплект под мышку и поспешил обратно в столовую.

На пороге кухни он весело и почти торжественно скомандовал самому себе:

– В атаку!

За несколько секунд натянул поверх сапог плотные бахилы – те самые, из ОЗК, что закрывают ноги выше колен. Затем ловко влез в длинные резиновые перчатки до локтей. План действий рождался в процессе. Иосиф окинул быстрым, но внимательным взглядом обстановку. Груды липкой от жира алюминиевой солдатской посуды. Закопченные донельзя, будто обугленные в костре, котлы и кастрюли – хотя здесь варили на электроплите. Пол – сплошное месиво: керамическая плитка скользила от помоев, а швы между кафелем зияли черной гнилью. Он взял первую попавшуюся мокрую тряпку, нагнулся, попробовал оттереть хоть один участок. Но не тут-то было. Заскорузлый слой грязи – настоящая пленка мерзости – не поддавался.

Хуже всего были углы: под кухонными шкафами скопились серые комки слежавшейся пыли вперемешку с недоедками. А под стоящей в центре кухни массивной плитой Иосиф разглядел кости… и две давно окоченевшие, уже частично мумифицированные крысы.

Первым делом солдат смахнул со столов и шкафов накопившуюся пыль и вымел мусор из всех углов. Освободил посуду и котлы от остатков пищи. Вынес на помойку переполненные баки – от них несло особенно зловеще. Смрад, казалось, въелся в их бока.

Сложив часть посуды в посудомоечную раковину, остальное Иосиф аккуратно распихал по кастрюлям и в один особенно вместительный, минимум на сто литров, котел. Щедро посыпал все – и содержимое, и полки, и столы, и скамейки, и сам пол, и те же мусорные баки – кальцинированной содой. На короткое мгновение кухня и столовая стали светлее – как будто их припорошило первым снегом. Вода на кухне была только холодная. Иосиф залил котел и все возможные емкости до краев, включил электроплиту на полную мощность.

– Пусть тут все откисает, – удовлетворенно выдохнул служивый.

Ключи от подвала все еще лежали на том самом месте, куда их с показной грубостью бросил повар. Под слоем белой соды они почти слились с фоном – пришлось нащупывать. Он потер связку щеткой и промыл под струей воды.

В подсобке нашлись два пустых картофельных мешка. Прихватив их Иосиф выбежал из столовой. Свежий вечерний воздух – влажный, пахнущий распаренной землей, дымком и набухшими почками – ворвался в грудь и на время освежил голову.

Подвал располагался в строении напротив. Спустившись по бетонным ступеням, Иосиф тут же ощутил тошнотворную вонь прелых овощей. Картина перед глазами не требовала пояснений: некогда зеленые кочаны капусты превратились в угрюмую груду, больше напоминавшую сложенные в углу черные пушечные ядра. Металлические клетки с почерневшей морковью истекали оранжевой гнилью, сочившейся из всех щелей. Отсеки промокшей, перемешанной с землей и густо проросшей картошкой были покрыты почти полуметровой светлой порослью. Судя по всему, добрая половина этих десятков центнеров уже не годилась в пищу.

Мог бы, как все, отобрать пять ведер что получше – и вон из подвала. Но Иосиф был в душе крестьянин. И она взбрыкнула. Заныло внутри: «Спаси, хоть что еще можно». Он присел на корточки и стал машинально перебирать картошку: гнилую, землю с полей и пучки проросших побегов – в одну сторону. Что еще годилось – в мешок. Среди этой мешанины попадалось много совсем мелкой картошки. – голубиные яички, как называла их баб Маля в Аккемире.

– После чистки от нее размер с фасолину останется… – с досадой подумал Иосиф. – И то если кожуру снимешь тонко, почти впритирку.

Он откладывал ее в отдельную кучку, пока еще не зная, пригодится ли. Но вдруг мелькнуло:

– Отмыть как следует – и прямо в кожуре, в духовке… как печеную. Вкусно будет.

За трое суток в наряде ефрейтор управится с отсеком картофеля – молча, аккордом, не жалея рук и спины. Но в тот пятничный вечер ему удалось разобрать лишь треть общей кучи. Решив, что на сегодня достаточно, он набрал столько картофеля, чтобы точно вышло пять ведер начищенного. Аслан ведь не уточнил – почистить всего пять ведер или чтобы на выходе получилось пять. Иосиф решил не рисковать и сделал по максимуму.

Покидая подвал, солдат заметил разбросанные повсюду желтоватые обрывки, чем-то напоминавшие куски невода. Он поднял один, потрогал нитки – на ощупь как настоящая рыбацкая сеть. Но это были старые сетчатые мешки, давно пришедшие в негодность. Иосиф мгновенно придумал им применение. Два он взял с собой, остальные собрал в охапку и положил в угол, к куче тюковой проволоки.

Столовая встретила его своим привычным, неприятным запахом – чего-то затхлого, прокисшего, перестоявшего. Иосиф первым делом распахнул все форточки и оставил входную дверь открытой.

– Пусть проветрится, – сказал он вслух, больше для себя.

И он бросился в столовую и на кухню, как в настоящую атаку. Над плитой поднимались клубы пара. Вода в котле и кастрюлях, набитых грязными чашками и ложками, кипела. Хотя что там – какая вода. Это было уже темно-коричневое нечто. С помощью щетки и принесенной из подвала сетки он яростно перемыл посуду. Вместо перерыва – просто присел на табурет и почистил полтора ведра картошки.

Потом вскочил, вылил кипяток из котла прямо на пол кухни. Раскаленные паром кастрюли вынес в зал – держал их через тряпку, чтобы не обжечь руки. Бурлящей водой с размаху ошпарил столы и скамейки. Рассыпанная там сода зашипела – грязь и жир черными струями начали стекать на пол.

Вернулся в закуток, где обычно обрабатывали овощи, – начистил еще два ведра картошки. Снова на кухню. Протер все шкафы, вытер посуду и расставил ее по полкам. На ходу намылил содой невыносимо грязные окна и с усилием оттер засаленные поверхности столов.

Много времени и сил ушло на то, чтобы счистить гарь и копоть с котла и кастрюль. Чтобы хоть немного перевести дух, он снова сел на табурет – и дочистил картошку.

А потом, с тряпками в обеих руках, набросился на многометровые столы и скамейки в зале. Почему-то на ум пришел знакомый с детства мотив из фильма. Сначала Иосиф напевал тихо, почти шепотом. Но вскоре – во все горло, не стесняясь ни себя, ни пространства:

Дразнят Золушкой меня,

Оттого, что у огня

Силы не жалея,

В кухне я тружусь, тружусь,

С печкой я вожусь, вожусь,

И всегда в золе я…

Оттого, что я добра,

Надрываюсь я с утра

До глубокой ночи;

Каждый может приказать,

А «спасибо» мне сказать

и один не хочет…

С этими словами он вдруг рассмеялся – не громко, но искренне. Посмотрел на большие круглые часы, висящие между двумя окнами в столовой. Время было десять вечера. Его взгляд мгновенно вернулся на окна. Короткие тюлевые занавески, видимо, никогда не знали стирки – на них лежал слой пыли, цвет серо-желтый, в паутине местами торчали застрявшие с прошлого лета иссохшие мухи и комары. «Руки бы таким хозяевам оторвать», – невольно вспомнил он слова своей бабушки Амалии. Он сбегал за табуреткой, снял тюль и уложил его в блестящую, только что очищенную кастрюлю. Делал это почти на автомате, как его учили когда-то дома. На старой металлической кухонной терке с крупными отверстиями натер поверх занавесок хозяйственного мыла. Залил все водой и поставил на плиту – пусть кипятится.

Вернулся к стене, намылил стекла окон. Дотянулся и протер белый циферблат – до неприличия загаженный мухами. Плитка – белая, глянцевая – тянулась вдоль всех стен, высотой почти до самого подреберья. И всю эту запачканную облицовку – в кухне, в закутке, в столовой – тоже пришлось отмывать до блеска.

Благо, что почти во всех помещениях в полу были сточные сливы. С помощью швабры и веника дежурный по кухне сгонял туда грязную жижу. А вот в зале пришлось попотеть – там водостока не было.

Иосиф вспомнил, как его мама – школьная уборщица – вместе с коллегами мыла длинный коридор вручную: мешками из-под картошки. Именно ими, тяжелыми и грубыми, женщины, согнувшись почти до земли, тянулись вдоль коридора, собирая мутную воду. Они двигались синхронно, словно связаны одной нитью – медленно, основательно, как в каком-то немом хороводе труда.

Иосиф вбежал в казарму в полночь, изрядно напугав дремавшего на посту дневального. Не столько внешним видом – пот ручьем, перчатки по локоть, бахилы до самых бедер, словно не из столовой, а из котельной ада приполз, – сколько тем, как внезапно он появился.

Для основательной помывки окон в то время использовали газеты, и в Ленинской комнате казармы их было более чем достаточно.

К часу ночи Иосиф управился со всем, что запланировал. Даже больше – сделал с избытком. Напоследок сполоснул перчатки и бахилы от ОЗК и спрятал в подсобке – чтобы никто не видел и не задавал лишних вопросов. Постирал занавески и все тряпки, что нашлись в помещениях. Затем сбегал в подвал за тюковой проволокой, связал несколько кусков воедино и за зданием столовой натянул ее между деревьев. Развесил там свежевыстиранное белье для сушки.

В подсобке повара он обнаружил стопки кухонных полотенец, выстиранных и выглаженных в прачечной. Пару из них повесил там, где посчитал нужным. Одно – возле умывальника в закутке для чистки овощей.

– Солдаты наряда тоже люди. Должны следить за гигиеной, – произнес редактор стенгазеты вслух, формулируя в голове следующую тему для боевого листка. Подумал было, как бы об этом написать. В итоге решил просто и прямо: «Грязными руками поел – надолго в сортире засел!».

Он выключил свет, закрыл двери и, изрядно уставший, но с тихим удовлетворением от проделанного, отправился на заслуженный сон.


Все старослужащие, как и положено, вернулись из увольнения к 22:00. В казарме пустовали только две койки на нижних рядах – повара Аслана и Иосифа.

Он голышом с удовольствием помылся с головы до ног – пусть и очень холодной водой. Стесняться там было некого: в столь поздний час все десять кранов принадлежали ему одному…

Дежурный по кухни вырубился моментально – стоило лишь коснуться подушки. Ах, эта завидная способность молодости: ни тебе лишних мыслей, ни бессонницы…

Иосиф не помнил, успело ли ему что-то присниться. В какой-то момент он вдруг почувствовал, что летит с кровати ногами вперед. Но это была не часть сна – это была реальность. Его стянул за ногу с койки негодующий повар.

Аслан не кричал – он шипел от возмущения, но громче любого крика. Если убрать мат, смысл сводился примерно к следующему:

– Совсем обнаглел, салага! Тебя в наряд поставили не для того, чтобы ты осыпался. Сгною!

Схватив подчиненного за шкирку, повар – забрызгав его лицо слюной – продолжал шипеть:

– Ты у меня кухню кровью и соплями мыть будешь!

От него ощутимо несло перегаром.

Кто-то с верхней койки, не открывая глаз, буркнул в сторону:

– Аслан, пожалей мои нервы. Спать хочется не могу. Можешь убить его на улице, а?

– Ключи… – попытался вставить Иосиф.

– Что – ключи?! – переспросил рядовой Тарба.

– Там, у меня под подушкой.

Повар с остервенением скинул подушку на пол, достал связку и, не церемонясь, потащил ефрейтора – полуголого, в одних кальсонах, босиком – к выходу из казармы.

Ночные заморозки уже прошли, но холод асфальта на строевом плацу пробирал босые ступни до костей. Аслан, не переставая материться и угрожать, отпер замок и, все еще держа солдата за ворот ночной рубашки, буквально лбом Иосифа распахнул дверь в столовую.

– Включи свет, – скомандовал он, отпуская хватку и грубо толкнув подопечного внутрь.

Тот подчинился: на ощупь нащупал и щелкнул выключателем.

Свет лампочки залил помещение. Повар застыл на пороге. Его взгляд скользнул по блестящей плитке, чистым столам, аккуратно расставленной посуде и вымытым окнам. В воздухе стоял легкий запах мыла и соды. Все сияло. Казалось, сама столовая выдохнула – спокойно и свежо.

Аслан вытаращился на это безмолвное чудо. Казалось, от неожиданности он даже протрезвел. Прошло несколько молчаливых минут. Вдруг, словно вспомнив о чем-то важном, повар бросился на колени и заглянул под массивную электроплиту, стоящую посреди кухни.

– Осторожно, – осмелился предупредить Иосиф. – Там стекло и дохлые крысы валялись.

Аслан пошарил под плитой рукой, медленно выпрямился, почесал затылок и уже вполне нормальным голосом произнес:

– Я знаю. Но как?.. Когда ты все это успел?

Иосиф молча пожал плечами.

– Тебе кто-то помогал? – в голосе Аслана скользнуло недоверие.

– Нет. Я сам.

– Но как? До сих пор тут другие до утра ишачили – и все бестолку.

– Я из многодетной семьи, – счел нужным пояснить ефрейтор. – У нас к авралам привыкли. И еще… мы немцы. Помешаны на чистоплотности.

– Как тебя там… Йозеф, что ли?

– Ну, типа того, – усмехнулся Иосиф.

– Ты бы хоть предупредил.

– О чем?

– Ну… что ты ненормальный. Не как все.

Аслан еще долго осматривался по сторонам. Потом вдруг остановил взгляд на стене, улыбнулся и кивнул в сторону часов:

– Даже секундную стрелку теперь видно.

– Занавески до завтра высохнут, – спокойно добавил Иосиф. – Днем поглажу.

– Отлично! Иди спать. У тебя есть еще четыре часа. После подъема – как штык чтоб тут был.

– А мне уже и ложиться нет смысла, – тяжело вздохнул повар. – Собачья у меня служба – пахать, когда другие еще спят.

Иосиф оглянулся на выходе. В голове мелькнула мысль предложить абхазцу помощь. Но босые, холодные ступни тут же остудили этот порыв.

– Даже легче дышать стало, – завороженно произнес довольный Аслан, продолжая осматриваться по сторонам.

Иосиф невольно улыбнулся. Усталость и обида никуда не делась, но что-то внутри отпустило. Он видел: не зря старался…

Было едва за шесть – может, шесть ноль три. Дивизион еще не высыпал на утреннюю многокилометровую пробежку. Иосиф зашел на кухню. В подсобке за разделкой увесистого, килограмма на два, бруска сливочного масла хлопотали трое: сам повар, «дедушка» – ефрейтор Коровин, и тоже старослужащий сержант из стартовой батареи. Работали они с видом хирургов – точно, размеренно и молча, будто делали не масло, а патроны.

В руках у повара был армейский дозатор для сливочного масла – тяжелый, из бронзово-латунного сплава, с тугой пружиной и круглым поршнем. Иосиф слышал, что такие штуки придумали в армии ГДР, а позже их переняла и советская кухня. Надежное и точное устройство. При нажатии сверху поршень выдавливал ровно 20 грамм – аккуратный, одинаковый бочонок, будто из игры в лото.

– Привет. Йозеф, быстренько накрой столы, – доброжелательно, почти как к другу, обратился к нему Аслан. – Забыл тебя предупредить. Это надо делать с вечера.

– Буду знать, – кивнул Иосиф и поспешил к столам, расставлять посуду.

– Глянь, там вода не закипела? – бросил ему вдогонку повар. – Засыпь туда заварку.

– Готово! – ответил ефрейтор.

Иосиф краем глаз продолжал наблюдать за процессом. От его внимания не ускользнуло, как в самом конце процедуры повар ловко выудил со дна дозатора что-то похожее на пятак – медную пластинку. Аккуратно вытер ее тряпкой и спрятал во внутренний карман гимнастерки.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: с этой вставкой дозатор выдавал не двадцать грамм, а чуть меньше – грамм на три-четыре. При этом форма бочонка оставалась привычно правильной. Все четко. Все по норме… Почти.

– А наш замполит, оказывается, весьма осведомлен, – подумал в этот момент Иосиф. – Только к чему весь этот театр с внедрением «шпиона» в кухонную среду?! Мог бы давно сам нагрянуть сюда – и поймать всех с поличным.

Он продолжал накрывать столы, когда его вдруг осенило: «Так он же просто ищет себе послушного стукача!»

– А фиг ему! – вслух буркнул солдат в наряде.

– В смысле? – насторожился Аслан.

– Да это я так… – поспешно отмахнулся ефрейтор. – Тут один просил меня поменяться с ним в наряд…

– На кухню? – прищурился повар.

– Ну… да.

– А ты пошли его в… – махнул рукой абхазец. – Здесь все решаю только я. Сам попрошу начальство, чтоб тебя и на следующие выходные в наряд поставили.

– За что?! – с горечью спросил Иосиф. – Что я такого натворил?

– Моя личная просьба, – подмигнул Аслан. – Потом объясню… Мы с тобой договоримся.

По окончании завтрака уже к одиннадцати на кухне и в столовой снова все блестело и сияло чистотой. В этот раз Иосиф особенно много времени уделил мойке входной двери. Только на первый взгляд ее темно-коричневая краска казалась чистой. На деле же, за долгое время, а может даже и годы, дверь покрылась налетом грязи. Кто знает, когда ее мыли в последний раз? Сотни солдатских рук, не всегда вымытых, оставили на ней свой след – плотный, нечистый слой. Пришлось тереть, размачивать, снова тереть. В конце концов дверь даже посветлела – оказалась почти цвета чая с молоком.

Солдат из наряда не забыл смазать и петли. Для этого он сбегал за солидолом в дивизионный автопарк, снова прямиком через большое поле, пропитанное запахом весеннего пробуждения.

Аслан похвалил трудягу и предложил ему отдохнуть до обеда:

– Чтоб тебя почем зря не будили, предупреди дневального, что повар разрешил.

В казарме в этот момент стоял рабочий гул. Солдаты из последнего призыва драили деревянные полы. Несколько из них, вооружившись осколками стекла, соскабливали загрязнения и черные следы сапожного крема с ножек табуреток. При этом снималась тонкая стружка, и в воздухе раздавался неприятный, пронзительный звук – не то свист, не то скрежет, не то скрип, от которого буквально сводило зубы.

Дневальному по кухне тут же расхотелось спать. Он уже было собрался переступить порог казармы, как вдруг заметил вышедшего из своего «секретного царства» писаря Новикаса. В ту же секунду вспомнил про книгу, которую ему дал почитать майор Тарадым.

«А вдруг уже в понедельник спросит, о чем она», – с тревогой подумал ефрейтор.

– Эдмундас! – окликнул Иосиф сослуживца и поспешил к нему навстречу. – Не закрывай! Дай мне “Похождения бравого солдата Швейка”.

Он, как и сутками ранее, устроился поудобнее в тени молодых деревьев, растущих по краю строевого плаца. Прислонился спиной к знакомому стволу ольхи. Наугад открыл «Швейка» – взгляд упал на отрывок про деревенского пастуха по прозвищу Пепка-Прыгни, которого завербовал вахмистр: платил тому по двадцать геллеров за доносы на земляков:

«– Так запомни: если услышишь, когда ходишь по избам обедать, кто-нибудь скажет, что государь император – скотина или что-нибудь в этом роде, то моментально приди ко мне и сообщи…

А уже на следующий день к вахмистру пришел священник и сообщил ему по секрету, что утром встретил Пепку за деревней, и тот сказал:

– Батьюска, вчела пан вахмистл говолил, что гоцудаль импелатол – скотина, а войну мы плоиглаем. Ме-е… Гоп!

После дальнейшего разговора со священником вахмистр приказал арестовать пастуха. Позже суд приговорил Пепку к двенадцати годам за государственную измену: обвинили в подстрекательстве, оскорблении монарха и еще в целом ряде тяжких преступлений.»

Иосиф скривился, захлопнул книгу.

– Стучать начальству – плохо… Не стучать – себе же хуже, – пробормотал он, думая про замполита.