# Паутина смерти

Александра Беляева

После смерти её жизнь только началась.

Мая Рей всегда была разочарованием для своих идеальных родителей и слишком идеального жениха. Единственное, что у нее получалось это сбегать от реальности в миры, рождённые её воображением. Роковая авария должна была поставить точку в этой истории неудачницы.

Но что, если смерть это не конец, а дверь в новый, пугающий мир? Мир, где небо трескается, пахнет озоном и пеплом, а лучшая подруга оказывается в постели твоего жениха, пока твое тело ещё не остыло.

Теперь Мая призрак, застрявший между мирами, невидимый для всех. Кроме одного. Того, чьи бездонные глаза видят её насквозь. Того, кто знает, что она аномалия, угроза для самой реальности. И у него для неё есть предложение. Сделка, цена которой вся её больная, несчастная, но такая дорогая память.

Вернуться к жизни, забыв всё, что делало тебя собой? Или исчезнуть навсегда, обрекая на страдания тех, кого ты невольно любила?

## Глава 1. Если бы я была там

Моя история началась ещё до моего рождения. Мои родители, богатые и прагматичные, расписали каждый мой будущий шаг: учиться на отлично, стать инженером. Они планировали даже день моего появления на свет — однако и тут я их подвела, решив родиться на неделю позже установленного срока.

Школу еле окончила, в университет не поступила. Единственным моим увлечением всегда была литература. Я обожала читать — эти воображаемые миры стали моим единственным убежищем. Затем я и сама начала придумывать свои. Написала немало рассказов, но ни один из них не нашёл отклика в сердцах людей — даже у родителей, хотя, может, так и должно быть?

Мая Рей снова облажалась, — каждый день твердила я своему отражению, пока по щекам текли ненавистные слезы. Это уже стало своего рода ежедневным обрядом. «Как же всё это надоело».

Моя маленькая квартира была завалена книгами и разбросанными вещами. Я ненавидела её. Её подарили родители. Мне уже двадцать три, а они до сих пор полностью меня содержат и твердят, что я ни на что не гожусь. Хотя, возможно, они правы — ведь работу я так и не нашла.

В дверь постучали — отрывисто, уверенно, три чётких удара, не терпящих возражений.

— Открыто! — крикнула я, собираясь на свидание.

В квартиру вошёл Тео, мой жених. Он был высоким, с широкими плечами и атлетическим телосложением, выдававшим регулярные занятия в спортзале. У него были правильные, словно выточенные черты лица: ровный нос, упрямый подбородок, всегда идеально уложенные каштановые волосы и гладко выбритые щёки. Его голос был всегда ровным, бархатным, идеально выверенным — как и всё в нём. Но был у Тео один изъян: он слишком нравился моим родителям. Богат, успешен — идеально воплощал их мечты о моём светлом будущем.

— Я принёс тебе цветы, — сказал Тео, протянув букет неестественно идеальных, восковых орхидей.

«Ненавижу орхидеи!»— мелькнуло у меня в голове. Я взяла букет и пробормотала: — Спасибо, милый.

В ресторане все столики были заняты. Тео поговорил с официантом, и нас проводили в VIP-комнату, где атмосфера, которая беззвучно, но внушительно кричала об уединении, деньгах и контроле.. Тео галантно усадил меня, и зазвучал его гладкий, будто отточенный заранее голос:

— Дорогая Мая… — он кашлянул, официант тут же принёс шампанское, и Тео поднял бокал, — два месяца назад я сделал тебе предложение, и ты согласилась. Думаю, нам пора узаконить наши отношения.

Меня охватила слепая паника, горло сдавил холодный комок. Сердце забилось часто-часто, словно птица в клетке. Я сделала вздох, опустила взгляд и затараторила:

— Да, конечно… Подожди секунду. — Я встала, сделав вид, что мне нужно в дамскую комнату, и направилась к выходу.

Я почти выбежала на улицу. Не глядя по сторонам, бросилась через дорогу к автобусной остановке. Я даже не поняла, что именно меня так напугало, но твёрдо решила: мне нужно хотя бы пару недель, чтобы всё обдумать.

Я перебегала дорогу, как вдруг яркий свет фар ослепил меня, прозвучал оглушительный гудок, в нос ударил резкий запах горящей резины… Глухой, костный хруст. Раздирающая боль. Я падаю, не понимая, что происходит. Зеваки собираются вокруг, а у меня перед глазами стоит отчётливый образ — как грустный Тео так и сидит в ресторане, и дожидается моего возвращения.

Прости меня, любимый. Если бы я только была там, рядом с тобой… Если бы не испугалась… Но теперь это уже не так уж и важно, верно?

Кажется, я умираю!

Я наблюдала за своим телом — как его пытались реанимировать, как суетились врачи. Но все их усилия были напрасны. Вокруг метались люди, из моего тела торчали трубки. Что-то было не так.

И вдруг до меня дошло: кажется, я умираю!

«Ну вот. Даже умираю я не по графику. Мама будет недовольна». – подумала я

Я смотрела на родителей, как моё состояние сломило их. Мама, всегда такая собранная и строгая, сейчас была похожа на побитую птицу: её обычная безупречная причёска растрепалась, дорогой костюм помят, макияж размазан по лицу. Отец, обычно прямой и невозмутимый, будто сжался, его плечи опустились под невидимой тяжестью, а в глазах, всегда таких горящих и расчетливых, погасла последняя надежда.

— Мне так жаль, мам! — прошептала я, и по щеке скатилась слеза. Но это была не слеза горя — это сожаление. Снова мама меня не слышала, но теперь это была явно моя вина.

К ней подошёл врач и тихо сказал, что меня ввели в кому, состояние критическое и шансов почти нет.

Эта новость окончательно добила мою маму. Она стала кричать, молиться, словно её мир рухнул, и земля ушла из-под ног. Вскоре отец, собравшись с духом, спросил:

— Неужели всё так плохо?

— Состояние критическое, — ответил врач. В этот момент всякая надежда окончательно погасла в глазах отца. — Обширные повреждения, нарушено кровообращение… Время, кажется… — Он что-то хотел добавить, но лишь покачал головой и ушёл.

Я смотрела на родителей и не понимала: как моё состояние настолько сломило их?

Странно, — подумала я. Всю жизнь они были мной недовольны, всю жизнь меня упрекали…

«Может, они расстроены, что их многолетний инвестиционный проект — я — наконец-то официально провалился?»- Усмехнулась я вслух

Мне стало жаль их, и, желая спрятаться от этого, я стала искать глазами Тео. Но его нигде не было.


Моя история началась ещё до моего рождения. Мои родители, богатые и прагматичные, расписали каждый мой будущий шаг: учиться на отлично, стать инженером. Они планировали даже день моего появления на свет — однако и тут я их подвела, решив родиться на неделю позже установленного срока.

— Ну, знаете, мелочь, а приятно. Уже тогда начала ломать их безупречный план, — с горькой усмешкой подумала я.

Школу еле окончила, в университет не поступила. Единственным моим увлечением всегда была литература. Я обожала читать — эти воображаемые миры стали моим единственным убежищем. Затем я и сама начала придумывать свои. Написала немало рассказов, но ни один из них не нашёл отклика в сердцах людей — даже у родителей, хотя, может, так и должно быть?

Мая Рей снова облажалась, — каждый день твердила я своему отражению, пока по щекам текли ненавистные слезы. Это уже стало своего рода ежедневным обрядом. «Как же всё это надоело».

Моя маленькая квартира была завалена книгами и разбросанными вещами. Я ненавидела её. Её подарили родители. Мне уже двадцать один год, а они до сих пор полностью меня содержат и твердят, что я ни на что не гожусь. Хотя, возможно, они правы — ведь я так и не нашла работу.

В дверь постучали — отрывисто, уверенно, три чётких удара, не терпящих возражений. Я двинулась открывать, но дверь уже распахнулась.

В квартиру вошёл Тео, мой жених. Он был высоким, с широкими плечами и атлетическим телосложением, выдававшим регулярные занятия в спортзале. У него были правильные, словно выточенные черты лица: ровный нос, упрямый подбородок, всегда идеально уложенные каштановые волосы и гладко выбритые щёки. Его голос был всегда ровным, бархатным, идеально выверенным — как и всё в нём. Но был у Тео один изъян: он слишком нравился моим родителям. Богат, успешен — идеально воплощал их мечты о моём светлом будущем.

— Я принёс тебе цветы, — сказал Тео, протянув букет неестественно идеальных орхидей.

Я вяла букет: «Идеальные восковые орхидеи, как раз для восковой невесты» - мелькнуло у меня в голове, и я пробормотала: — Спасибо, милый.

И мы отправились в ресторан, где все столики были заняты. Тео поговорил с официантом, и нас проводили в VIP-комнату. Там была атмосфера, которая беззвучно, но внушительно кричала об уединении, деньгах и контроле.. Тео галантно усадил меня, и зазвучал его гладкий, будто отточенный заранее голос:

— Дорогая Мая... — он кашлянул, официант тут же принёс шампанское, и Тео поднял бокал, — ровно два месяца назад я сделал тебе предложение, и ты согласилась. Думаю, нам пора узаконить наши отношения.

Меня охватила слепая паника, горло сдавил холодный комок. Сердце забилось часто-часто, словно птица в клетке. Я сделала вздох, опустила взгляд и затараторила:

— Да, конечно... Подожди секунду. — Я встала, сделав вид, что мне нужно в дамскую комнату, и направилась к выходу, чувствуя, как на меня давят тяжелые взгляды портретных стен.

Отлично. Мая Рей в своей лучшей роли – невесты, бегущей из-под венца. Точнее из-под сытного ужина.

Я почти выбежала на улицу. Не глядя по сторонам, бросилась через дорогу к автобусной остановке. Я даже не поняла, что именно меня так напугало, но твёрдо решила: мне нужно хотя бы пару недель, чтобы всё обдумать.

Я перебегала дорогу, как вдруг яркий свет фар ослепил меня, прозвучал оглушительный гудок, в нос ударил резкий запах горящей резины... Глухой, костный хруст. Раздирающая боль. Я падаю, не понимая, что происходит. Зеваки собираются вокруг, а у меня перед глазами стоит отчётливый образ — как грустный Тео так и сидит в ресторане, и дожидается моего возвращения.

Прости меня, любимый. Если бы я только была там, рядом с тобой... Если бы не испугалась... Но теперь это уже не так уж и важно, верно?

Кажется,я умираю!

Я наблюдала за своим телом — как его пытались реанимировать, как суетились врачи. Но все их усилия были напрасны. Вокруг метались люди, из моего тела торчали трубки. Что-то было не так.

И вдруг до меня дошло: кажется, я умираю!

— Ну вот. Даже умираю я не по графику. Мама будет недовольна, — промелькнула последняя ироничная мысль.

Я смотрела на родителей, как моё состояние сломило их. Мама, всегда такая собранная и строгая, сейчас была похожа на побитую птицу: её обычная безупречная причёска растрепалась, дорогой костюм помят, макияж размазан по лицу. Отец, обычно прямой и невозмутимый, будто сжался, его плечи опустились под невидимой тяжестью, а в глазах, всегда таких горящих и расчетливых, погасла последняя надежда.

— Мне так жаль, мам! — прошептала я, и по щеке скатилась слеза. Но это была не слеза горя — это сожаление. Снова мама меня не слышала, но теперь это была явно моя вина.

К ней подошёл врач и тихо сказал, что меня ввели в кому, состояние критическое и шансов почти нет.

Эта новость окончательно добила мою маму. Она стала кричать, молиться, словно её мир рухнул, и земля ушла из-под ног. Вскоре отец, собравшись с духом, спросил:

— Неужели всё так плохо?

— Состояние критическое, — ответил врач. В этот момент всякая надежда окончательно погасла в глазах отца. — Обширные повреждения, нарушено кровообращение... Время, кажется... — Он что-то хотел добавить, но лишь покачал головой и ушёл.

Я смотрела на родителей и не понимала: как моё состояние настолько сломило их?

Странно, — подумала я. Всю жизнь они были мной недовольны, всю жизнь меня упрекали...

— Может, они расстроены, что их многолетний инвестиционный проект — я — наконец-то официально провалился? — Усмехнулась я про себя.

Мне стало жаль их, и, желая спрятаться от этого, я стала искать глазами Тео. Но его нигде не было.

## Глава 2. Когда обвалится небо

Прошло несколько дней. Но то, что я узнала о женихе, было невозможно принять.

Я бродила по улицам как призрак — невесомая, невидимая, неслышимая. Мир потерял краски и запахи, став блёклой копией самого себя. Единственным развлечением стало следить за знакомыми. Было забавно, что они даже не подозревали о моём присутствии.

— Новое хобби: сталкинг без последствий. Или с ними? Я же призрак, мне всё можно,— усмехалась я вслух, но звука, конечно, не последовало.

В какой-то момент я решила заглянуть к Тео.

Всё-таки я всегда была желанной гостьей в его доме. Почему бы не нанести последний, незримый визит?

Я сделала шаг — и прошла сквозь дерево и краску двери, не ощутив ни малейшего сопротивления. Это чувство все ещё не становилось привычным. Внутри я сразу же наткнулась на своего жениха! Тео стоял под струями душа, напевая под водой ту самую мелодию, что когда-то заставляла мое сердце замирать. Его голос, такой знакомый и любимый, теперь звучал как издевательство. Горькая тоска сжала моё горло. Я уже готова была расплакаться, как вдруг....

— Дорогой, ты скоро? — донёсся из спальни кокетливый, знакомый до тошноты голос. Сахарный, сиропный, который я раньше находила милым.

Я попыталась убедить себя, что это играет телевизор — Тео часто забывал его выключать. Но моё призрачное сердце уже зашлось в ледяном предчувствии, Тео откликнулся:

— Да, уже иду.

Я была готова провалиться сквозь землю. Казалось, моё сердце, которое уже не должно было ничего чувствовать, разорвалось на миллиарды острых осколков. Я не верила, не хотела верить в предательство. Но это была правда. Он пошёл в спальню. Я, как завороженная, поплыла за ним — и увидела свою погибель. Свою лучшую подругу, с её кукольным личиком и ярким блеском на пухлых губах, полуголую, в постели моего жениха. В воздухе витал её сладкий, цветочный аромат, который я когда-то тоже любила.

— Милый, почему так долго? — говорила она своим приторным голоском. — Я уже соскучилась.

— Но я же здесь! — ответил он, отбросил своё полотенце на пол и повалился на неё.

Она обвила его ногами, и это зрелище напомнило мне хищную змею, сжимающую кольца вокруг шеи жертвы. Моей шеи. Наверное, поэтому мне стало нечем дышать. Она поцеловала его и сказала:

- Скучала, — надула она свои накаченные силиконом губки. — Особенно когда ты уходил к ней.... И даже жениться собрался!

Я не просто видела ее полуоткрытые губы, я слышала ее сладкие, ядовитые мысли, доносившиеся до меня, как будто сквозь воду: «Что он в этой засохшей мымре нашел?..

Из моих глаз ручьём хлынули слёзы.

— Отлично. Меня не просто сбили. Меня заранее отправили в ментальный нокаут. Спасибо, ребята, вы сделали мой уход в мир иной эпичнее.

Дальше я почти ничего не помнила. В слепой, бессильной ярости я закричала, пыталась швырнуть в них со стола вазу, но моя рука прошла сквозь неё, как сквозь воздух. Я вылетела из дома и помчалась по людной улице, не пытаясь обходить прохожих — я бежала сквозь них, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей боли.

Вдруг я ощутила ледяной холод и остановилась. Посреди толпы стоял молодой человек. Он был высоким, на голову выше меня, с телосложением пловца или гимнаста — гибким и сильным одновременно. Его кожа была бледной, почти фарфоровой, что резко контрастировало с чёрными волосами, падавшими на высокий лоб. Но глаза… глаза были яркими и в то же время бездонно-чёрными, такими глубокими, что казалось — посмотрю ещё секунду, и провалюсь в них. В них не было ни капли тепла, лишь холодная, всепоглощающая глубина.

«Словно сама бездна, смотрит на тебя и не видит в тебе ничего стоящего», — невольно вырвалось у меня. Они затягивали, хотелось раствориться в них навсегда.

И эти глаза смотрели прямо на меня. Видели меня.

Он медленно повернул голову в мою сторону. Его губы не шевельнулись, но низкий, обволакивающий голос, от которого по коже побежали мурашки, прозвучал прямо у меня в голове:

— Вы в порядке?

Странно, но я перестала чувствовать боль. Вообще перестала что-либо чувствовать. Это произошло сразу после того, как он посмотрел на меня.

— Я… я… — я заикалась, затем выпалила: — Вы тоже в коме? Или умерли?

— Блестящий пикап, Мая. Прямо учебник по светской беседе. – не слышно сказала я выдохнув

Он лишь усмехнулся — уголки его губ дрогнули на миллиметр. — Вижу, что всё в порядке. Я пошёл, у меня много работы! — проигнорировав мой вопрос, он развернулся и пошёл прочь, толпа словно расступалась перед ним, не замечая.

Я бросилась за ним, но двигаться было невыносимо тяжело. Каждый шаг отзывался болью во всём теле, но я не сдавалась.

Через несколько минут боль стала нестерпимой, и я остановилась. Я уже была готова к тому, что он проигнорирует меня. Но вдруг я ощутила его — не ушами, а всем существом, кожей, теплом. Его ответ пробежал мурашками по спине, проник прямо в сознание:

«Когда обвалится небо».

— Он испарился, — прошептала я, ощущая пустоту. Почему всё всегда так?

— Загадочно и непрактично. Мог бы и номер телефона оставить. Или хотя бы инстаграм своего апокалипсиса.

Но ярость и боль от измены куда-то ушли. Осталась лишь навязчивая, всепоглощающая мысль. Он увидел меня. Он — единственный. И я найду его снова.

## Глава 3. Если это не любовь, то что?


Прошло уже больше месяца с той встречи. Он оставался единственным, кто увидел и заметил меня.

Я искала его повсюду, забыв о том, что, скорее всего, никогда уже не очнусь. Но тщетно.

Его нигде нет! — в ярости кричала всему миру.

Я скиталась по городу, который когда-то был моим домом, а теперь чувствовала себя в нём чужой. Измена Тео и подруги больше не вызывала ярости — лишь глухую, ноющую пустоту. Они стали призраками из моего прошлого, а я — призраком в их настоящем.

Единственной мыслью, тлеющей в моём заблудшем сознании, как уголёк в пепле, был Он. Тот, чьи глаза-бездны увидели меня. Чей голос звучал в самой глубине того, что когда-то было моей душой. «Когда обвалится небо». Что это? Угроза? Обещание? Приглашение?

— Ищу парня. Возраст: на вид — бесконечность. Взгляд: бездна, в которой тонут надежды. Хобби: апокалиптические пророчества. Взаимность обязательна, — пронеслось в моей голове, пока я бесцельно парила над крышами. — Или хотя бы того, кто моет посуду. Мечта-мечта.

Вскоре гнев иссяк, и я стала просто постепенно исчезать. Меня больше ничего не держало здесь. Я почти растворилась. Мой мир сузился до смутного наблюдения за миром живых. Я стала тенью, забывшей собственное имя.

Как вдруг всё изменилось. Воздух сгустился, зарябил, и знакомый городской шум сменился нарастающим гулом, будто сама реальность трещала по швам. Я подняла голову и увидела, как небо... трескается. По лазури поползли чёрные прожилки, словно паутина, и с шипящим звуком рвущейся ткани мир погрузился в зловещий багровый сумрак. Это был не закат. Это был конец света.

— Ну наконец-то! Я начала думать, что он меня продинамил... а небо-то всё-таки обвалилось? Так и где тот красавчик? Неважно. Красиво, — прошептала я, не в силах отвести взгляд.

Я смотрела завороженно. Это было... прекрасно? Не знаю почему, но мёртвая пустота внутри вдруг наполнилась ликующим восторгом. На моих губах проступила чужая, сумасшедшая улыбка. Воздух был густым и тяжёлым, пах озоном после удара молнии, пеплом, медной остротой спекшейся крови и чем-то приторно сладким. Месяц назад меня бы вырвало от этого смрада, но сейчас я вдыхала его полной грудью, как пьянящий, дурманящий аромат свободы. Наконец-то что-то настоящее!

От наслаждения у меня кружилась голова, и я не заметила, как мимо пронеслись странные маленькие создания, похожие на обеспокоенных детей. Я даже не разглядела их как следует. Они устремились к разлому. Я наблюдала, как они начали его затягивать, чинить. И почему-то это меня не радовало. Напротив, я пришла в ярость. Мне захотелось немедленно уничтожить их.

Ярость закипела во мне, свежая и пьянящая, куда более реальная, чем всё, что я чувствовала все эти месяцы. Эти... существа смели пытаться починить это прекрасное безумие? Починить моё освобождение?

Нет уж, детки. Эту картину я забираю себе.– сказала я и …

С низким рыком, вырвавшимся из самой глубины того, что когда-то было моей душой, я рванулась вперёд. Моё призрачное тело, обычно невесомое и беспомощное, вдруг обрело плотность и ярость. Я не скользила сквозь воздух — я рассекала его, как окровавленное лезвие, оставляя за собой вихри багрового тумана.

Один из «детей» обернулся. Его лицо было не детским — на нём читалась древняя, безмерная печаль. Он протянул руку, и от его ладони повеяло холодом и покоем, пахнущим забвением. Нет. Нет! Я не хочу забывать. Я хочу помнить свою боль. Я хочу, чтобы они её почувствовали.

И тогда из самой сердцевины хаоса, из разверзшейся глотки мира, донёсся тот самый голос. Низкий, вибрирующий безмолвной мощью, от которого сжималось всё внутри. Он прозвучал не как приказ, а как констатация непреложного факта:

— Остановите её.

Голос болезненным леденящим эхом отдался в моём теле. Казалось, все кости переломались в один миг.

Я обернулась. Он стоял там, на краю обвалившейся реальности, его чёрные глаза пылали алым отражением апокалипсиса. Он не улыбался. Он смотрел на меня с холодным, оценивающим интересом.

Я продолжила своё нападение. Обезумевшая, я хотела уничтожить всё вокруг, и то, что меня пытаются остановить, лишь сильнее разозлило.

Он повторил приказ, и его слова впились в меня ледяными клинками:

— Остановите её.

Маленькие существа не могли меня сдержать, но стоило ему вмешаться — шансов не осталось. Один его шаг, один удар, ещё больше боли — и тьма.

____________________________________________________________________________________

Я очнулась в грязном, тёмном переулке, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене. Вокруг царила обыденная, отвратительная нормальность. Небо было скучно-серым и целым. Воздух пах пылью и помоями. Словно ничего и не было. Ни трещин, ни пьянящего запаха распада, ни Его... лишь гнетущее чувство потери, острее и тяжелее, чем прежде.

Мне больно, по щеке пролилась слеза, я начала вытирать её, но руки отчего-то были все в крови. Из моих глаз лилась кровь? Почему? Что случилось?

От непонимания мне стало ещё больнее, ещё тоскливее. Я захотела навестить маму, посмотреть, как у неё дела.

Стоя у двери родительского дома, я не решалась зайти.

Страшно. Эта мысль отдалась болью в груди. Мне и при жизни было страшно их навещать. Но сейчас это был другой страх. Собрав последние силы, я сделала этот шаг.

Я зашла домой и увидела, как моя мама с заплаканными глазами наводит лекарство отцу. Её лицо, обычно подтянутое и ухоженное, было покрыто морщинами горя, словно нелепо наложенный грим, казалось, она постарела на десять лет за эти недели.

«Как же всё так случилось? Моя малышка, когда же ты очнёшься?» — снова мама начала плакать, затем упала. — «Я же всего лишь хотела лучшей жизни для тебя, прости меня».

Мне было очень больно смотреть на матушку, поэтому я пошла к отцу, ... он не вставал с кровати? Его сильные руки, всегда такие твёрдые и уверенные, теперь беспомощно лежали на одеяле, а взгляд был устремлён в одну точку, полный немой тоски.

Почему мой отец, воевавший, отец, который видел всю гниль этого мира, сейчас весь в слезах?

Кажется, я никогда не понимала своих драгоценных родителей, они полностью разбиты. Из-за меня. Простите меня, мои дорогие.

## Глава 4. Плата за любовь

Вид отца, сломленного горем, стал последней каплей. Я не могла просто наблюдать. Не могла исчезнуть. Что-то во мне, давно уснувшее, резко и болезненно взбунтовалось.

Я рванулась прочь из родительского дома, но не для бесцельных скитаний. Мной двигала одна ясная, жгучая цель: больница. Мое тело. Единственный якорь, что у меня остался.

Я ворвалась в палату интенсивной терапии. Ничего не изменилось: все те же аппараты, монотонно пищавшие в такт моей угасающей жизни, и мое бледное, восковое тело, опутанное трубками и проводами, словно кукла на операционном столе. Но теперь я видела не просто оболочку.

И тогда я увидела её. Тонкую, почти невесомую, переливающуюся угасающим светом нить, связывающую меня с ним. Она была похожа на паутинку, истончившуюся до предела, почти порвавшуюся, но всё еще державшуюся; ее свет мерцал неровно и слабо, в такт угасающим сигналам монитора.

И рядом, в углу, залитые мерцанием экранов, сидели те самые маленькие существа, похожие на детей. Они не чинили небо — они тихо, с той же древней, вселенской скорбью во взглядах, наблюдали за нитью. Один из них уже готовился аккуратно перерезать ее тонким, почти невесомым лезвием из серебристого света.

— Нет! — крик сорвался с моих губ, беззвучный для них, но оглушительный для меня. Я бросилась между ними и своим телом, раскинув руки в бесполезном, отчаянном жесте защиты. — Я не хочу! Я не готова!

Их взгляды, полные бесконечной усталости и глубочайшего, всепонимающего спокойствия, упали на меня. В них не было и капли злобы. Лишь тихая, профессиональная скорбь. Один из них, казавшийся старше, медленно, с невыразимой грустью, покачал головой.

Воздух в палате внезапно сгустился и задрожал, стал тяжёлым и сладковатым, как перед грозой. Из самой гущи теней, бесшумно материализуясь, словно сама тьма обрела форму, вышел ОН.

Он был облачён в безупречный тёмный костюм, который лишь подчёркивал его мощное, атлетическое сложение. Кожа — мертвенно-бледная, будто вылепленная из фарфора под луной. Черты лица — идеальные и острые, будто высеченные из мрамора ледяным ветром. Но главное — это глаза. Глубокие, бездонные глаза, в которых, казалось, плавали все осколки разрушенных миров. В них не было ни злобы, ни гнева — лишь леденящая, вселенская пустота. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но прорезал звенящую тишину, как лезвие, и каждый звук скребся по душе.

— Ты — угроза для этого мира.

И тогда маленькие существа изменились. Их детские черты растворились, сменившись на утончённые и величавые. Они стали выше, их формы излучали спокойную, безмятежную силу, исходящую от них, как тихий свет. Длинные волосы отливали белоснежным серебром, словно их сплели из лунного света и первого инея. Их лица были прекрасны и невозмутимы, с большими, миндалевидными глазами цвета замёрзшего неба, в которых светилась та самая древняя, безмерная печаль.

— О, к нам на огонёк заглянули прекрасные эльфы. Только очень-очень грустные эльфы из самого депрессивного леса Среднеземья, — громко и чётко пронеслось у меня в голове, и я сама вздрогнула от этой мысли, будто произнесла её вслух.

И тут я поймала на себе взгляд одного из них — того, что стоял ближе всех. Его большие, миндалевидные глаза устремились на меня, и в глубине древней печали плеснула едва уловимая волна... смущения? Он медленно моргнул, и его совершенные брови чуть дрогнули. Словно он впервые услышал такое определение и задумался над его точностью.

Его взгляд, полный древней скорби, на мгновение задержался на ней с необычным интересом, будто он разглядывал не призрачную душу, а нечто новое и незнакомое. Он медленно моргнул, и на его идеально печальном лице промелькнула тень чего-то, что могло бы сойти за усталое любопытство.

— Нет, показалось,— тут же отмахнулась я про себя.

Двое других Хранителей переглянулись. Один, с более тёмными, почти синими прядями в серебряных волосах, поднял бровь. Другой, самый молодой на вид, прикрыл рот рукой, изображая внезапный приступ кашля, но по дрожанию его плеч было ясно — он подавлял смех. Пятый, стоявший чуть поодаль и казавшийся самым могущественным, лишь испытующе посмотрел на меня, его лицо осталось каменным, но в уголках губ заплясала едва видимая искорка любопытства.

Первый, тот, что со смущением, бросил на молодого короткий, но весомый взгляд, полный укора, и тот мгновенно выпрямился, вновь надев маску отстранённой скорби.

Один из них, чьи серебряные волосы отливали мудростью тысячелетий, сделал шаг вперёд. Его лицо, прекрасное и печальное, выражало не страх, но бесконечную жалость.

— Господин, — обратился он, и в его интонации сквозило не раболепие, но глубочайшее уважение к чину и силе. — Прошу, прояви снисхождение. Она — дитя, не ведающее, что творит. Её душа ранена и заблудилась.

И в его голосе, помимо уважения к Самаэлю, прозвучала нота, чуждая их вечному порядку — крошечная капля личного сочувствия, которое он сам, казалось, не мог до конца объяснить.

— Это дитя чуть не прикончила тебя, Леон, — с усмешкой парировал тот. Его губы даже не дрогнули. — Вы храните баланс этого мира, если я не ошибаюсь? — продолжил он. — Это дитя — аномалия для мира. Если она будет жить, тогда этот мир может умереть раньше, чем должен.

— Аномалия. Звучит как диагноз. Доктор, это лечится? Нет? Прекрасно, я всегда хотела быть особенной. Правда, думала, это будет талант к пению, а не угроза мирозданию. Ну уж какая особенная вышла... — пронеслось у меня в голове, пока я наблюдала за этим божественным судилищем.

Тот же хранитель, Леон, чьё лицо напоминало изваяние из чистого льда, слегка склонил голову. Его губы, идеальные и бледные, не дрогнули, но по едва уловимому изменению в его осанке — лёгкому, почти извиняющемуся наклону плеч — можно было понять, что мысль была услышана, принята к сведению и... слегка опечалила его. Двое его собратьев синхронно отвели взгляды, словно изучая узоры на стенах. Молодой Хранитель снова поддавил кашель.

— Но разве она виновата в том, какой стала? Другое существо, его голос был подобен шелесту листвы под зимним ветром, мягко вмешалось:

— О, а этот вроде как за меня! — с безумной надеждой подумала я. — Может, устроим голосование? Поднимайте руки, кому не нравится апокалипсис!

На этот раз вздохнули уже трое. Даже каменное лицо пятого Хранителя дрогнуло, на лбу появилась едва заметная складка. Леон сжал переносицу.

— Именно поэтому её связь с телом необходимо оборвать, — холодно парировал Незнакомец. — Чтобы она продолжила свой законный цикл, не угрожая больше стабильности бытия.

Нить пульсировала, как раненое животное, переливаясь то тусклым серым, то алым светом. Я встала между своими спасителями и палачами, расправив невидимые крылья отчаяния.

— Я не аномалия! — мой голос сорвался в хриплый шёпот, но в нём впервые не было слёз. Сквозь него пробивалась сталь, острая и отчаянная. — Я — последствие! Плод вашего безразличия и чужой боли! Вы так стремитесь контролировать жизнь, что забыли — она состоит из страха, боли и выбора! И мой выбор — не уходить!

— Вы все, кто стоит выше, — вы смотрите на нас свысока, но не протягиваете руку! Вы позволяете нам гнить заживо в собственной боли, а потом приходите с ножом, когда вонь становится слишком сильной! Это не справедливость! Это трусость!Я повернулась к Нему, к этому воплощению холодной мощи.

— Твой выбор принесёт гибель тысячам. Ты — трещина в стекле. Сначала маленькая, но однажды всё оно разлетится на осколки.Тот Человек, чьи глаза были бездной, сделал шаг вперёд. Воздух затрещал от напряжения.

— Тогда найдите другой способ! — моё восклицание прозвучало как молитва, обращённая к серебристым существам. В моём голосе слышались отчаянная надежда и мольба. — Вы — Хранители? Так храните! Не обрезайте нить, а исцелите её! Если вы можете чинить небеса, значит, можете и это!

— Господин Самаэль, — начал один, обращаясь к тому.

— Ага, значит, этого красавчика зовут Самаэль? Звучно. Если бы он назвал своё имя раньше, мне было бы легче развесить плакаты «Разыскивается апокалипсис». Интересно, он демон или ангел? Или он просто... выносит мусор? Что ж, у него явно неблагодарная работёнка! — пронеслось у меня в голове.

На сей раз среагировал сам Самаэль. Он не повернул голову, но его взгляд, холодный и тяжёлый, скользнул в мою сторону. В его абсолютно чёрных, бездонных глазах на мгновение мелькнула искорка чего-то — не гнева, а скорее... скучающего презрения, будто он увидел надоедливую муху, жужжащую невпопад. Уголок его идеального рта дрогнул на миллиметр, но улыбки не последовало. Один из младших Хранителей, тот что с синими прядями, не сдержал тихого, изумленного вздоха.

— Господин Самаэль, возможно, в её словах есть правда. Мы веками обрезали нити, но никогда не пытались их... переплести заново.Один из существ, Леон, с печалью в глазах взглянул на Него.

— Ну же, Леон, настаивай! Подкати к нему, как настойчивый продавец ненужного хлама. «А вот не желаете ли, владыка, не стандартное решение вместо вечного покоя? Всего-то — переплести нить судьбы! Акция действует только сегодня!» Хоть бы купился, — отчаянно подумала я, чувствуя, как хрупкая надежда начинает пускать корни.

Леон, тот что первым заговорил, вдруг резко кашлянул, отвел взгляд и поправил складки на своем безупречном одеянии. Его невозмутимость дала трещину, словно он подслушал нечто крайне неуместное. Двое других Хранителей синхронно потупили взгляды, делая вид, что изучают узоры на собственных мантиях. Молодой фыркнул в ладонь. Лишь старший, пятый, сохранял полное спокойствие, но его взгляд на Самаэля стал чуть более настойчивым.

В стерильном воздухе палаты повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь монотонным пиканием аппаратов, отсчитывающих последние минуты моей старой жизни. Самаэль смотрел на меня своим бездонным взглядом, в котором, казалось, отражались руины миллионов таких же потерянных миров.

— Отказываюсь. Люди — это сплошная проблема. Они неисправимы. Режь нить, Леон. Исполняй свой долг. — Его голос прозвучал низко и безапелляционно, как скрежет надгробной плиты. Это был приговор.

Сказав это, он сделал легчайшее движение, будто собираясь раствориться в тени.

Даже если для этого придется стать той самой трещиной в их идеальном стекле!— Нет! — мой крик был не звуком, а вихрем, который заставил содрогнуться стены палаты. Аппараты завизжали тревожно. — Я вернусь! Я должна! Я хочу жить!

Я бросилась к своему телу, пытаясь вцепиться в эту тонкую нить, вернуться обратно, оживить её, доказать им всем, что я могу!

Но было поздно. Один из существ, взмахнул рукой, и в воздухе сверкнул тонкий серебристый клинок, холодный и безжалостный. Он пересёк нить.

Боль. Острая, режущая, разрывающая всё внутри. Я почувствовала, как что-то важное, последнее, что связывало меня с этим миром, оборвалось. Я больше не чувствовала своего тела. Я была просто клубком боли и осознания.

Я оглянулась на Самаэля, ожидая увидеть торжество в его бездонных глазах. Но нет. Он стоял, наблюдая за моей агонией с тем же холодным, клиническим, безразличным интересом, с каким смотрят на неудачный эксперимент.

— Забирайте её, — бросил он Леону, развернулся и растворился в тенях, как будто его и не было.

— Как всегда, сделал самое гадное и испарился. Этакий мистер «Я-не-при-чем»,— промелькнула у меня последняя саркастичная мысль, прежде чем Леон приблизился.

Леон подошёл ко мне. В его глазах не было злорадства, лишь бесконечная, уставшая печаль.

— Прости, дитя. Иногда милосердие — это вовремя отпустить.

Он протянул ко мне руку, и от неё повеяло холодом и забвением. На этот раз я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил даже на сарказм.

— Ну что ж... Кажется, это конец. Идеальный финал для неудачницы. Даже смерть у меня получилась кривой и косой,— подумала я, и это была моя последняя мысль.

Я закрыла глаза, готовая принять свою судьбу. Готовая к пустоте, небытию или, на худой конец, к свету в конце тоннеля.

Но ничего не происходило. Лишь тихий, мерзкий скрежет на грани слуха, будто кто-то точит когти о стекло моего сознания.

Я открыла глаза. Я всё ещё была в палате. Моё тело лежало неподвижно, но аппараты, до этого пищавшие тревожно, теперь издавали протяжный, монотонный гудок. Ровная линия на мониторе. Смерть.

«А где моя фееричная смерть? Что за беспорядок, позовите мне начальника»— едва успела я подумать.

Пятеро Хранителей синхронно вздрогнули, их взгляды встретились, и в них читался немой вопрос. Леон сжал переносицу пальцами, будто пытаясь прогнать начинающуюся головную боль. Молодой Хранитель потерял свою возвышенную скорбную маску, и на его лице промелькнуло чистейшее недоумение. Тот, что с синими прядями, беспомощно развёл руками. Старший же лишь глубже нахмурился, его взгляд стал изучающим.

— Она... не уходит, — произнёс один из них, и в его голосе, обычно таком мелодичном, прозвучали нотки недоумения.

— Нить оборвана. Связь разорвана. Она должна была исчезнуть, отправиться дальше, — сказал другой, беспомощно глядя на свои пустые руки, будто ожидая, что в них появится инструкция.

— О, отлично. Я не только аномалия при жизни, но и бракованный призрак после смерти. Надо же было облажаться на всех возможных уровнях существования, — подумала я, но даже внутренний голос звучал устало и безэмоционально.

Все пятеро снова синхронно вздрогнули. Леон сжал переносицу пальцами чуть явственнее.

— Кажется, у Леона заболела голова? Это всё от нервов, дорогой. У меня бы тоже она болела, если бы была такая дерьмовая работа, как сохранение мира и избавление его от мусора, который никак не уходит. Была бы я жива, поделилась бы таблетками.

Леон, будто уловив и этот душевный порыв, сжал переносицу пальцами так, что костяшки побелели. Его собранное выражение лица исказила лёгкая, но отчётливая тень страдания. Молодой Хранитель отвернулся, но по вздрагиванию его спины было ясно, что он сдерживает смех. Остальные трое сохраняли вид стоического спокойствия, но было видно, что их коллективный разум лихорадочно ищет решение возникшей проблемы.

В этот момент воздух в палате снова сгустился, и из тьмы, словно отвечая на их замешательство, материализовался Самаэль. Он выглядел... раздражённым. Его идеальные черты были искажены лёгкой гримасой досады, а в бездонных глазах плескалось холодное недовольство, словно он отвлёкся от очень важного дела.

— Что за задержка? — его голос, тихий и бархатный, теперь шипел, как лезвие, рассекающее воздух. — Почему она всё ещё здесь?

— Мы... не знаем, господин, — Леон опустил голову. — Процедура была проведена безупречно. Её душа должна была отправиться в цикл. Но она... закрепилась здесь. Якорь.

— То есть вы называете процедурой: взять нож и обрезать паутинку, бля, в таком случае, я не знаю где вы могли облажаться в такой «Идеально-сложной проведенной процедуре» — думала я.

Леон, будто уловив и этот душевный порыв, сжал переносицу пальцами чуть явственнее. Его собранное выражение лица исказила лёгкая, но отчётливая тень страдания. Казалось, он мысленно считает до десяти на каком-то древнем, забытом языке, пытаясь сохранить самообладание. Его молодой спутник фыркнул — короткий, сдавленный звук, немедленно замаскированный под покашливание, и отвёл взгляд в сторону. Остальные Хранители замерли в ожидании.

— Какой якорь? — Самаэль медленно обвёл взглядом палату, его взгляд скользнул по моему мёртвому телу, по родителям, которые уже неслись по коридору на оглушительный звук монитора, по стенам, пропитанным болью и отчаянием. Его взгляд остановился на мне. Он всматривался, и в его глазах что-то мелькнуло — не понимание, а скорее... узнавание неудобной, давно забытой истины. — А... Так вот в чём дело.

Он сделал шаг ко мне. От него пахло озоном и холодом космоса.

— Ты не просто призрак, — произнёс он, и его слова падали, как тяжёлые камни. — Ты — шрам. Шрам на реальности, оставленный твоей собственной яростью и болью тех, кто тебя любил. Твои родители... их горе, их невыплаканные слёзы, их чувство вины... оно приковало тебя к этому месту прочнее любой нити. Они не могут отпустить. И ты не можешь уйти.

— Прекрасно. Моя жизнь была обузой для них, а моя смерть стала тюрьмой для меня. Логично и по-семейному, — мысленно констатировала я факт.— Даже умереть нормально не могу, ну что за ничтожество?

Леон сжал кулаки, и тень боли скользнула по его невозмутимому лицу. Двое других Хранителей отвернулись. Молодой прошептал что-то, полное сочувствия. Старший же лишь склонил голову, словно признавая горькую правду. Самаэль же лишь медленно выдохнул, и в этом выдохе прозвучало самое настоящее, леденящее душу раздражение.

— Что это значит? — спросил Леон, и в его голосе впервые зазвучала тревога.

— Это значит, — Самаэль повернулся к нему, и его лицо вновь стало холодной, бесстрастной маской, — что стандартные процедуры не работают. Её нельзя отправить в цикл, как обычную душу. Её нужно... стереть.

В его руке материализовался тот самый серебристый клинок, что перерезал нить, но теперь он пылал чёрным, поглощающим свет пламенем. От него исходила такая мощная аура уничтожения, что даже стены, казалось, попятились.

— Это против правил, господин! — воскликнул Леон, и в его голосе впервые прозвучал протест. Остальные Хранители выстроились за его спиной, их молчаливая поза была красноречивее любых слов. — Полное стирание души... это...

— Это необходимость, — перебил его Самаэль, не сводя с меня ледяного взгляда. — Ты сам видел, на что она способна. Она — трещина. Если её не устранить, она разрастётся. Я не позволю этому миру пасть из-за одной несчастной, упрямой души.

Он поднял клинок. Воздух завизжал от концентрации силы.

...Я смотрела на лезвие, чувствуя, как моё призрачное естество начинает расползаться по швам от одной его близости. Страха не было. Была лишь горькая, циничная покорность.

— Стереть. Звучно... чисто. Лучше, чем гнить вечно в качестве семейного привидения, — подумала я и закрыла глаза. — Ну и ладно.

В этот раз Самаэль повернулся. Медленно, словно движимый неким холодным любопытством. Его пучинные глаза остановились на мне, и в их глубине, среди осколков разрушенных миров, вспыхнула искорка чего-то нового — не гнева, не раздражения, а ледяного, безразличного интереса. Словно он увидел в моей готовности к небытию нечто, наконец-то заслуживающее внимания. Уголок его идеального рта дрогнул на миллиметр, но улыбки не последовало. Лишь молчаливая оценка.

— Подожди!

Это был голос Леона. Резкий, полный неожиданной решимости. Самаэль замер, клинок застыл в сантиметре от моего лица. Он медленно повернул голову к Хранителю, и в его взгляде заплескалась опасная, тихая ярость.

— Ты осмеливаешься мешать мне, Леон?

— Мы не знаем, что будет, если ты сейчас это сделаешь! — голос Леона дрожал, но он не отводил взгляда. Его поддержали тихим, но твердым гулом остальные четверо. — Ты сказал — её нельзя отправить в цикл, но можно же хоть что-то придумать?

— Так, это мой шанс. Спасибо, дорогой и прекрасный Леон, ты будешь моим лучшим другом навечно. Сейчас я вам покажу актёрское мастерство,— пронеслось в голове, и я рванулась не к телу, а к Самаэлю. Он был источником этой силы, источником решения.

Леон замер на мгновение. Его безупречно скорбное выражение лица дрогнуло, сменившись на миг на легкое, почти человеческое изумление от такой наглой фамильярности. За его спиной один из Хранителей подавил удивленный возглас.

— Что мне сделать? — в моём голосе звучала уже не мольба, а решимость. — Какую цену заплатить? Позвольте мне жить! Прошу. Я согласна на всё!

Самаэль замер. Казалось, сама вечность притихла в ожидании его вердикта. Он медленно обвёл рукой палату, а затем жестом, вместившим в себя весь спящий город за окном и моих безутешных родителей, которых стала уводить сестра, от моего тела.

— Всё? — его губы тронула ужасающая, безразличная улыбка. — Хорошо. Цена — твоя память. Вся. Без остатка. Ты забудешь всё. Этот разговор, моё лицо, измену, боль одиночества. Ты забудешь, что видела, как треснуло небо. Ты вернёшься в то тело с чистым листом. И будешь жить обычной жизнью, которую для тебя выбрали твои родители.

— Забыть всё? То есть я заплачу за второй шанс тем, что снова стану той же идиоткой, которая его промотала? Ирония просто божественна. Наверное, это его почерк,— пронеслось в голове.

Леон сделал резкое движение, будто хотел что-то сказать, но сдержался, лишь сжав губы. Один из его товарищей, тот что с синими прядями, выразительно поднял брови, словно говоря «я тут ни при чем». Самаэль же, напротив, его ледяной взгляд на мгновение сверкнул чем-то вроде мрачного удовлетворения. Эта колкость лишь подтверждала его правоту.

— Да что с ними не так? Ещё немного, и я буду сомневаться в уровне развития так называемых Хранителей, они ну уж очень странные,— задумалась я над уровнем их интеллекта.

На этот раз молчание Хранителей стало оглушительным. Все пятеро переглянулись, и в их идеальных, печальных глазах читалось редкое единодушие: полная и безоговорочная растерянность перед человеческой иррациональностью. Казалось, они мысленно листали древние фолианты в поисках раздела «Что делать, если подопечный называет вас странными?» и не находили ответа. Леон сделал небольшую паузу, прежде чем заговорить, и в этой паузе висела вся многовековая тяжесть их непонимания к смертным.

Мой взгляд упал на тонкую, вновь зародившуюся нить, только начавшую заново расти. Её свет был так слаб, что казалось, одно лишь моё дыхание может его погасить. В нём пульсировала вся моя боль, весь мой гнев, вся моя любовь. Всё, что делало меня мной.

— А они? — кивнула я в сторону родителей. — Они будут помнить?

— Их память останется с ними. Со всеми её ранами.

— Твои родители, — продолжил Самаэль, и его бархатный голос зазвучал сталью, — уже выбрали тебе будущее. Они нашли тебе... мужа. Достойного, обеспеченного мужчину, который позаботится об их проблемной дочери. Ты вернёшься, и твоя жизнь пойдёт по накатанной колее. Смирись. Это — твоя плата за любовь.

— Муж? Какой-то обеспеченный мужик? То есть я не только потеряю память, но и стану куклой в чужих руках? Звучит как кошмарный сон. Но... это лучше, чем небытие. Наверное, — подумала я, и мысль эта была горькой, как полынь.

Леон снова сжал переносицу. На этот раз жест выражал не боль, а глубокую, безысходную скорбь. Он понимал всю чудовищность предложения, но видел и то, что альтернатива ему — полное уничтожение.

— Я не хочу замуж за кого-то менее красивого, чем эти пятеро эльфов, — продолжила я свои размышления. — Интересно, а выйти замуж сразу за пятерых в мире привидений, это нормально?

Молодой Хранитель, стоявший позади Леона, фыркнул так громко, что это уже нельзя было списать на кашель. Он тут же сделал вид, что подавился собственным рукавом. Леон вздрогнул, как от пощечины, и его идеальная осанка на мгновение сломалась. Даже старший, самый невозмутимый Хранитель, слегка покачнул головой, и в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее усталую улыбку. Самаэль же лишь медленно, с ледяным презрением, перевел взгляд с меня на Леона, будто обвиняя его лично в моей неисправимой глупости.

Жестокий выбор. Вернуться к жизни ценой собственной истории или остаться здесь, в подвешенном состоянии, зная правду, но никогда не смочь её изменить.

Ледяная пустота сковала меня. Забыть, что родители на самом деле любят меня. Стать снова той несчастной Маей, которая бежала под колёса?

Я закрыла глаза. Вспомнила отца, сломленного горем. Мать, молящую о прощении.

Глубокий, леденящий вздох наполнил лёгкие. Я закрыла глаза, в последний раз увидев перед собой не багровое небо, а сломленные фигуры родителей.

— Твои родители, — продолжил Самаэль, и его бархатный голос зазвучал как последний приговор, — будут помнить, как их дочь умерла у них на руках. Они будут помнить каждый день, прожитый без тебя. Они будут винить себя до конца своих дней. И ты, вернувшись, не сможешь понять, почему в их глазах столько боли. Ты не сможешь их исцелить, потому что не будешь знать, от чего. Ты будешь жить в доме, полном теней, и не будешь знать, почему тебе там так холодно. Вот цена. Твоя жизнь — за их вечное горе. Согласна?

— О, так это не просто сделка. Это настоящая психологическая пытка для всех участников. Гениально и подло. Он явно наслаждается этим, — пронеслось в голове.

Леон сжал кулаки, и на его лице промелькнула тень настоящего страдания. Он опустил голову, не в силах смотреть ни на меня, ни на Самаэля. Остальные Хранители стояли, опустив взгляд, их позы выражали глубочайший дискомфорт и несогласие. Они были созданы, чтобы облегчать страдания, а не усугублять их. Молодой Хранитель даже сделал шаг назад, словно отстраняясь от жестокости предложения. Самаэль же лишь склонил голову набок, с холодным, почти академическим интересом наблюдая за моей реакцией, словно ждал, в какой момент я сломаюсь.

Я посмотрела на родителей. На мать, которая уже не плакала, а просто смотрела в пустоту выгоревшими глазами. На отца, который пытался говорить с врачами, но его голос срывался, и он лишь бессильно сжимал кулаки.

Они уже страдали. И будут страдать, даже если я исчезну. А если я вернусь... их боль не исчезнет, но, может быть, в их жизни снова появится смысл. Пусть я не буду помнить, почему им больно. Но я смогу подарить им улыбку. Смогу обнять. Смогу жить. Ради них. - Я подняла голову и встретилась взглядом с Самаэлем.

В моих глазах не было ни страха, ни ненависти. Лишь холодная, стальная решимость.

— Надеюсь, они хотя бы оценят мою жертву. Хотя, конечно, нет. Ведь я сама её не вспомню. Чёрт, какая же это ирония... — подумала я.

Леон резко выдохнул, и в его глазах блеснула не искорка надежды, а бездонная, всепоглощающая жалость. Он смотрел на меня так, будто видел все муки, что мне предстояли, и не мог ничего изменить. Остальные Хранители замерли в почтительном, но скорбном молчании. Самаэль же... его губы тронула едва заметная, холодная тень чего-то, что у обычных людей могло бы сойти за улыбку. Он кивнул, и в этом кивке была окончательность падающего топора.

— Кстати... ты знаешь, что мы слышим все твои мысли? Так отчётливо, словно собственные?Он сделал паузу, позволив этим словам разорвать мне сознание на клочки, а затем добавил с лёгкой, ехидной ухмылкой:

— И да... ответ на твой последний вопрос: можно. Но крайне не рекомендуется. Создает ненужную... напряжённость в коллективе.И в этой звенящей тишине один из серебристых существ, тот самый, что с синими прядями, тихо, почти невпопад, произнес:

Мозг взорвался. Вся кровь отхлынула от лица, оставив за собой ледяную пустоту. Все. Пятеро. Слышали. Всё.

Ну же, Леон, настаивай!

Подкати к нему, как настойчивый продавец...

О, мой персональный грустный эльф...

Аномалия. Звучит как диагноз...

Значит, этого красавчика зовут Самаэль?..

Каждый саркастичный, каждый отчаянный, каждый унизительный внутренний комментарий пронесся в памяти, но теперь — озвученный, обнажённый, выставленный на всеобщее обозрение. Жар стыда, острый и обжигающий, на мгновение затмил даже ужас предстоящего забвения. Они не просто наблюдали за моей агонией. Они слушали мой внутренний цирк.

— Я что для них клоун? — раздражённо подумала я,— раньше не могли сказать! И что значит «создает»? Так вы, оказывается, пробовали? — Я не могла контролировать свои эмоции, чувствуя себя абсолютно обнаженной.

Я обернулась, пытаясь найти взгляд Леона, поймать тень насмешки в глазах Самаэля, но все они смотрели на меня с разными оттенками смущения, укора или холодного любопытства.

— Я... согласна... — начала я торопливо вслух, пытаясь загнать обратно вырвавшиеся наружу мысли. — Кажется, я не смогу выйти за вас, дорогие... — Затем мой взгляд упал на Самаэля. Истерика, стыд и отчаяние смешались в один коктейль, вырвавшийся наружу последней, безумной шуткой. — Извини, Самаэль, но ты слишком груб со мной всегда был, это наше второе свидание, а ты без цветов, как-то некрасиво.

«Господи, почему все молчат? — раздраженно думала я.— Неужели тяжело сказать хоть что-то?»

## Глава 5

Повислатишина, густая и звенящая, будто само мироздание затаило дыхание в ожиданиивердикта. Воздух в палате, и без того ледяной, промёрзший до самых молекул,сгустился до состояния алмаза, готового треснуть под давлением вселенскогонедоумения. Я не успела даже прошептать что-то в свое оправдание, зажатая втисках собственного идиотизма и всепоглощающего стыда.

Самаэльстоял неподвижно, и на его идеально бесстрастном лице впервые за всё время яувидела нечто иное, кроме холодного любопытства или презрения. Что-то награни... изумления. Словно он, повелитель апокалипсисов и разрушенных миров,впервые столкнулся с существом настолько абсурдным, что это выходило за рамкидаже его колоссального опыта. Его пучинные глаза, в которых тонули галактики,были прикованы ко мне.

Ну хотьбы молния ударила. Или пол разверзся. Или он просто испарится от моегоидиотизма. Любой вариант устроит,—лихорадочно металась мысль в моей голове.

И тогдаслучилось неожиданное.

Тихий,сдавленный звук, похожий на покашливание, раздался слева. Это был молодойХранитель, тот самый, что с синими прядями в серебристых волосах. Он прикрыл ротрукой, но его плечи предательски вздрагивали. Его миндалевидные глаза, полныевечной скорби, теперь блестели от слёз — но не печали, а самого что ни на естьнастоящего, человеческого смеха, который он отчаянно пытался подавить.

Леонобернулся и бросил на него взгляд, в котором укор смешивался с... облегчением?Его собственные идеальные брови слегка поползли вверх. Он медленно, оченьмедленно перевёл взгляд на меня, и в глубине его древних, печальных глазмелькнула тень чего-то, что можно было принять за усталую признательность.Словно мой идиотизм на секунду отвлёк Самаэля от желания меня стереть инапомнил всем присутствующим, что перед ними всё же человек. Пусть и крайненелепый.

Его взглядзадержался на мне на мгновение дольше, чем того требовала протокольнаявежливость, будто пытаясь разглядеть в этом нелепом человеческом существечто-то ещё, что-то, знакомое лишь ему одному.

Дажестарший, самый невозмутимый Хранитель, склонил голову, и уголки его губдрогнули в едва уловимом подобии улыбки.

Самаэль проследилза их взглядами. Его чёрные, бездонные глаза вернулись ко мне. Ледяноеизумление в них сменилось привычной холодной оценкой, но теперь в нейчувствовалась капля... заинтересованности? Не к человеку, а к феномену. Каномалии, ведущей себя непредсказуемо даже для него.

— Твоянаглость, — произнёс он наконец, и его бархатный голос, по-прежнемуобволакивающий и холодный, теперь звучал с оттенком... скучающего любопытства?— граничит с самоуничтожением. Ты стоишь на пороге небытия и торгуешься из-засвиданий и цветов.

— Ну,протокол ведь никто не отменял, — выдавила я, чувствуя, как сердце пытаетсявыпрыгнуть из груди. Голос мой звучал сипло и неуверенно, но я продолжила: —Даже на краю апокалипсиса стоит соблюдать приличия. Вы же Хранители, у васнаверняка есть правила этикета для... стирания душ.

Например,«Цветы для обречённой души: руководство по апокалиптическому этикету». —ядовито дополнила я про себя.

На этотраз сдержанно вздохнули уже трое Хранителей. Леон прикрыл глаза, будто молясь отерпении, а молодой с синими прядями потирал переносицу, стараясь сохранитьсерьёзность.

— Правила,— парировал Самаэль, и в его голосе впервые прозвучала плохо скрываемаяусталость, — пишутся для тех, кто подчиняется логике. Ты же, кажется,существуешь вне её. — Он сделал шаг вперёд. Воздух снова затрещал, но уже нетак угрожающе. — Ты требуешь развития отношений? Хочешь знать нас лучше?Хорошо.

Он обвёлвзглядом Хранителей, и те замерли, выпрямившись, их вечная печаль на мгновениесменилась готовностью к приказу.

— Она —шрам. Аномалия. Но шрамы можно лечить, а аномалии — изучать, — его взгляд,тяжёлый и всевидящий, остановился на мне. — Ты получишь свой шанс. Но не нажизнь, которую ты знала. Ты забудешь всё, но твоя боль, твой гнев — ониостались в тебе на уровне инстинкта. Они притягивают хаос. Ты будешь жить, нопод наблюдением. Нашимнаблюдением.

О,отлично. Вместо свадьбы с незнакомцем — пожизненный домашний арест с командойгрустных эльфов и их боссом-ревнителем. Мечта сбывается. — мои мысли всё неунимались.

Леон,будто уловив мысль, снова сжал переносицу, но на сей раз в его жесте читаласьне боль, а смиренное принятие неизбежного. Он тихо вздохнул, и этот звук былполон предчувствия грядущей головной боли.

Но когдаего взгляд снова упал на меня, в нём не было ни капли смирения. Лишь тяжёлая,всепоглощающая усталость от веков, что ему предстояло провести со мной. Ичто-то ещё, глубоко запрятанное — крошечная искра чего-то, что могло бы статьинтересом, если бы не было задавлено грузом долга.

— Леон, —Самаэль повернулся к старшему Хранителю. — Она твоя ответственность. Ты будешьследить, чтобы её «творчество» не угрожало реальности. Обучай. Контролируй.Отчитывайся. Остальные, — его взгляд скользнул по остальным Хранителям, —окажут содействие. Возможно, её... уникальное восприятие... сможет оказатьсяполезным.

МолодойХранитель с синими прядями не смог сдержать лёгкого, одобрительного кивка. Двоедругих сохраняли стоическое спокойствие, но в их позах читалась готовностьпринять новый, пусть и абсурдный, вызов.

Самаэль впоследний раз посмотрел на меня. Его глаза, казалось, впитывали каждый моймускульный тремор, каждую эмоцию.— Надеюсь, твои шутки стоят того риска, который я на себя принимаю, оставивтебя существовать, — в его бархатном голосе снова прозвучала сталь, острая инеумолимая. — Потому что если нет... стирание покажется тебе милосерднойальтернативой тому, что я придумаю.

Он не сталдожидаться ответа. Тень сгустилась, поглотила его, и он растворился в ней,оставив после себя лишь запах озона, тяжёлое, невысказанное предупреждение иощущение щемящей пустоты.

В палатеповисла тишина, но теперь она была иной — не звенящей от ужаса, а напряжённой,полной неловкости и нового, странного ожидания.

Леонтяжело вздохнул, плечи его на мгновение поникли под тяжестью возложеннойобязанности, и подошёл ко мне. В его глазах по-прежнему читалась бесконечнаяусталость, но теперь к ней добавилась тень долга.

Но когдаего взгляд снова упал на меня, в нём не было ни капли смирения. Лишь тяжёлая,всепоглощающая усталость от веков, что ему предстояло провести со мной. Ичто-то ещё, глубоко запрятанное — крошечная искра чего-то, что могло бы статьинтересом, если бы не было задавлено грузом долга.— Ну что ж, дитя, — произнёс он, и в его мелодичном голосе прозвучал отзвук смирения.— Похоже, наше знакомство только начинается. Постарайся не разорватьреальность, пока я объясняю тебе основы мироздания. И, пожалуйста, — он добавилс лёгким, едва уловимым намёком на усталую улыбку, — постарайся обойтись безкомментариев о моих волосах или гипотетических свадебных предложениях. Мывсё слышим. Помни об этом.

Похоже,мой грустный прекрасный эльф не доволен. Ну что ж, мог бы и не подслушивать. —подумала я с укором. — Серьёзно, если вам не нравятся мои мысли, не копайтесь уменя в голове. А то нашли моду: влезать в личное пространство и критиковать.Дорогой, ВАША НЕВЕСТА НЕДОВОЛЬНА!

Леон замерна месте, его вечная печаль на мгновение сменилась выражением крайней, почтичеловеческой усталости. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, словно набираясьтерпения на долгие-долгие века вперёд. Он посмотрел на меня так, словно я былаживым, ходячим нарушением всех правил мироздания, которое ему поручили неуничтожить, а... воспитывать.

Япосмотрела на него, потом на других Хранителей, которые смотрели на меня сосмесью любопытства, опаски и лёгкой, смутной надежды.

Отлично,Мая Рей. Ты не только выжила. Ты получила личных надзирателей из числасверхъестественных существ. И самого раздражительного покровителя во всехизмерениях. Что может пойти не так?

Впервые задолгое время я ощутила не страх и не пустоту, а щемящее, невероятноелюбопытство. Ад только начинался. Но, чёрт возьми, он обещал быть интересным.

— И каквообще я буду помнить то, что будет стерто? — вдруг вспомнив о цене, явозмутилась теперь уже вслух.

Леон лишьпечально улыбнулся. Его улыбка была подобна трещине на идеальной мраморной статуе.— Память о фактах будет стёрта. Но шрамы на душе... инстинкты... сны... Ониостанутся. Это и есть твоя плата. И наше напоминание.

Обнадёживающе.Значит, меня ждут кошмары без сюжета и тревога без причины. Идеальный план. —думала я.

Леон, неменяя выражения лица, тихо вздохнул, подтверждая мою догадку. ОстальныеХранители стали поспешно расходиться, стараясь не смотреть мне в глаза, словноя была неудобной правдой, которую предпочли бы забыть.

— Тогда,если я ничего не буду помнить, то как меня будет... грустный эльф обучать? — якивнула в сторону Леона. — А главное — чему?

Он поднялруку. Движение было плавным и полным неземной грации. От его длинных, тонкихпальцев потянулись серебристые нити, похожие на лунный свет, и поползли ко мне.Мир поплыл, краски стали блекнуть, звуки — затихать. Последнее, что я увиделаперед тем, как погрузиться в небытие, — было лицо Леона, исполненное той самойдревней, безмерной печали. И последняя судорожная мысль:

Интересно,они хоть скидку на свадебные платья делают, если невеста сразу для пятерыхэльфов?..

Где-топозади раздался сдавленный, неподдельный смешок, мгновенно превратившийся вприступ яростного покашливания. Леон закрыл глаза, и в его безупречной осанкечиталось бесконечное, вселенское утомление.

А потомтьма накрыла меня с головой, унося прочь от боли, предательства и... самойсебя.

Я былаготова к возвращению.

## Глава 6

Я очнулась от резкой боли во всём теле. Я ощутила тяжесть век, сухость во рту, вкус крови и лекарств на языке. Я услышала монотонное пикание аппарата, отсчитывающего удары моего собственного, живого сердца. Громкое, навязчивое, настоящее.

Я попыталась пошевелить пальцем. Мышцы ответили тупой, ноющей болью, но они послушались. Я медленно, невероятно тяжело, будто поднимая гирю, приоткрыла веки.

Свет лампы под потолком резанул по глазам ослепительной, невыносимой болью. Я зажмурилась, из глаз потекли слёзы. Я снова могла плакать. По-настоящему.

Я сделала первый вдох. Воздух ворвался в лёгкие — холодный, стерильный, пахнущий антисептиком и смертью. Он обжёг гортань, заставил закашляться. Кашель отдался рвущей болью во всей грудной клетке.

«Живая. Я живая. Боже, как же это больно. Такое чувство, что сгоняла по быстрому на тот свет и обратно, а на обратном пути меня переехал грузовик. Больше я за пивом не пойду!». — подумала я и, пытаясь вспомнить, что произошло, выдохнула: — ХАХ.После этого тяжелого выдоха я закашлялась.

Дверь в палату распахнулась. На пороге стояла медсестра — полная женщина в белом халате, с усталым, но добрым лицом. Увидев меня, она замерла, её глаза расширились от изумления.

— Господи… — пробормотала она. — Вы… вы пришли в себя?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, скрипучий звук, больше похожий на скрежет ржавых петель, чем на человеческий голос.

Медсестра опомнилась, её профессиональные инстинкты пересилили шок.

— Не двигайтесь! Не пытайтесь говорить! — она подбежала ко мне, её пальцы легли на моё запястье, нащупывая пульс. Её прикосновение было тёплым и живым. Настоящим. — Сейчас позову врача. Господи, это же чудо…

Она выбежала из палаты, и через мгновение коридор огласился её приглушёнными, взволнованными криками.

Я осталась одна. Я лежала и слушала, как моё сердце стучит в груди. Этот звук был музыкой. Даже боль была музыкой. Я была в своей коже, в своём теле, с его шрамами, слабостью и памятью. Я медленно повернула голову — кости хрустнули, мышцы запротестовали — и увидела своё отражение в тёмном экране отключённого телевизора. Бледное, исхудавшее лицо с огромными, слишком яркими глазами. В них горел странный, незнакомый мне самой огонь. Огонь той, кто прошла сквозь смерть и вернулась.

Я улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась кривой, болезненной, но в ней была вся моя новая, обретённая сила.

«Я вернулась, мир. Соскучился?».

Дверь снова распахнулась. В палату ворвалась толпа в белых халатах во главе с пожилым, седовласым врачом. Его глаза за очками были умными и усталыми, но сейчас в них читалось чистейшее профессиональное изумление.

— Невероятно… — прошептал он, подходя ко мне с фонариком. — Мисс Рей, вы нас слышите? Сколько пальцев я показываю?

Я медленно кивнула, затем с невероятным трудом, скрипуче выдавила: — Доктор, а почему у вас на руке семь пальцев? Это сейчас модно?

У врача глаза округлились, затем я продолжила: — Да три пальца вы показываете, просто шучу.

Отлично, Мая. Первые слова после комы — дурацкая шутка. Мама будет гордиться.

Врач обернулся к медсестре:

— Немедленно вызовите её родных! И проведите полное обследование! Немедленно!

Суета вокруг меня закружилась с новой силой. Ко мне подключили новые датчики, что-то проверяли, светили в глаза. Я покорно позволяла им это делать, но мой взгляд был устремлён в окно. За стеклом было серое, обыденное небо. Целое. Скучное.

Через час в палату ворвались мои родители. Мама бросилась ко мне, рыдая, и обняла так сильно, что у меня перехватило дыхание. Её слёзы текли по моей щеке, горячие и солёные.

— Доченька моя… родная… — она не могла говорить, просто всхлипывала, прижимая мою голову к своей груди.

Отец стоял рядом, молча, положив свою большую, тёплую руку мне на плечо. Его пальцы слегка дрожали. В его глазах, всегда таких строгих, стояли слёзы. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько любви и боли, что у меня сжалось сердце.

Я подняла свою слабую, дрожащую руку и положила её поверх его руки.

— Папа… — прошептала я, и мой голос прозвучал чуть громче, чуть увереннее. — Мама… Я… дома.

Это была правда. Не вся, но часть её. Я была дома. И я сделаю всё, чтобы защитить этот дом. Чтобы отомстить за ту боль, что им причинили. Ценой неважно чего.

Позже, когда родители немного успокоились и вышли поговорить с врачами, в палате снова наступила тишина. Я лежала и смотрела в потолок, прислушиваясь к новым ощущениям своего тела.

Прошли месяцы реабилитации. Я снова училась ходить. Жизнь возвращалась в привычное русло. Родители больше не давили на меня. Тео приходил несколько раз, но я чувствовала странную пустоту и тревогу рядом с ним, и мы расстались по-хорошему.

Иногда ко мне приходили сны. Сны о багровом небе и чьих-то глазах, полных печали. Я просыпалась в холодном поту с ощущением чудовищной потери, но не могла вспомнить, что именно потеряла. Я просто знала, что заплатила за что-то невероятно высокую цену.

И иногда, проходя по улице, я замечала краем глаза высокого мужчину с тёмными волосами. Наши взгляды встречались на секунду, и в груди возникала пронзительная, ничем не объяснимая боль. Но я тут же забывала о нём, возвращаясь к своей новой, правильной жизни. Жизни, купленной ценой самой себя.

## Глава 7. Привкус пепла

После аварии прошёл уже год. Жизнь была правильной. Предсказуемой. Как аккуратно расчерченный план моих родителей, наконец-то воплощённый в жизнь. Я работала младшим инженером в проектной фирме отца. Носила строгие костюмы, скрывавшие моё тощее, невыспавшееся тело. Волосы, некогда густые, теперь тускло лежали на плечах, вечно собранные в небрежный пучок. Кожа отливала мертвенной бледностью, а под глазами залегли тёмные, почти синие тени — неизменные спутники бессонных ночей. По утрам я пила чёрный кофе без сахара, ощущая его горькую гущу на языке, и механически улыбалась клиентам. Но пустота внутри, та самая, что осталась после потери памяти, не покидала меня ни на миг. Она была тихой, стерильной и гораздо страшнее прежней, наполненной хоть какой-то болью.

— Я стала идеальной дочерью. Хожу на работу, пью несладкий кофе. Иногда по ночам мне хочется выть на луну и танцевать в лужах чьей-то крови, но кто без причуд? —твердила я себе новую, заученную мантру, глядя на своё отражение в тёмном экране монитора.

И каждую ночь я просыпалась в холодном поту, с криком, зажатым в горле, и с ощущением, что я забыла нечто чудовищно важное.

Сегодняшний кошмар был особенно ярким. Не треснувшее небо, не глаза в бездне. Всего лишь запах. Сладковатый, приторный, с нотками спекшейся крови и пепла. Он стоял в спальне, густой и осязаемый, хотя окно было закрыто.

Я вскочила с кровати, зажимая рот ладонью. Тошнота подкатила комком к горлу. Я побежала в ванную, споткнувшись о ножку стула, и рухнула на колени перед унитазом. Тело выкручивало судорожными спазмами, но рвоты не было. Только мучительные, пустые позывы и этот ужасный, невыносимый запах.

Он исчез так же внезапно, как и появился. Но отчего-то от этого стало лишь тоскливее.

— Хочу ещё, —пронеслось в воспалённом сознании, пока я, тяжело дыша, сидела на холодном кафельном полу. В глазах стояли слёзы. В ушах звенело.

Я встала, чтобы умыться, и в раковину капнула алая капля.

Я замерла, не веря своим глазам. Ещё одна. И ещё. Я подняла руку, провела пальцем под носом. Кончики пальцев стали алыми.

Кровь.

Из носа текла кровь. Но это было не тошнотворное, железное ощущение крови. Это было… тёплое. И пахла она не железом, а тем самым пеплом из моего кошмара.

Я в панике схватила полотенце, прижала к лицу, зажала переносицу. Сердце колотилось где-то в горле. Через несколько минут кровотечение остановилось. Я подняла испачканное полотенце. Алое пятно медленно расползалось по ткани.

С тех пор запах стал преследовать меня. Он приходил без предупреждения: в метро, посреди рабочего совещания, за ужином с родителями. Он длился секунды, но каждый раз оставлял после себя ледяной ужас, носовое кровотечение и глубокую тоску с пустотой, которые пахли концом света.

Родители списывали это на последствия аварии, на стресс. Водили к лучшим врачам. Те разводили руками. Анализы были в норме. Я была физически абсолютно здорова.

Я же чувствовала, что схожу с ума.

Как-то раз, прогуливаясь по парку, я вновь почувствовала знакомый запах. Время словно остановилось, перед моими глазами разверзлось небо. Тьма поглощала меня, а запах заполнял пустоту в моём сердце.

Поняв, что бежать бесполезно, я начала наслаждаться безумием, следовавшим за этим ароматом. Отчего мне хочется танцевать? Да я просто сошла с ума окончательно,— прошептала я губами, которые не слушались.

— Мая! Очнись! — таинственный голос окликнул меня. Не понимая, что происходит, я продолжила наслаждаться.

— Если ты не придёшь в себя, тебе не жить — вновь раздался голос, на этот раз более настойчивый.

— А? Кто это?

Я пришла в себя, валяясь под деревом. Мои запястья были мягко, но крепко перехвачены чьими-то руками. Меня тряс мужчина, склонившийся надо мной.

Сначала в сознании запечатлелись только его глаза — цвета жидкого серебра, словно две лужицы ртути, упавшие на белоснежный, безжизненный снег. Они светились изнутри собственным, приглушённым светом и были полны глубокой, нечеловеческой печали, но сейчас в них читалось и искреннее, почти человеческое беспокойство. Его голос, когда он окликнул меня, был мелодичным и глубоким, как тихий перезвон хрустальных колокольчиков, затерянных в забытом лесу, — прекрасный и бесконечно далёкий.

Я медленно осмотрела его полностью. Он был высоким и двигался с плавной, отточенной грацией дикого зверя. Его лицо с резкими, благородными чертами — высокими скулами и прямым носом — казалось высеченным из холодного мрамора. Длинные волосы цвета лунного света, не имевшие ничего общего с сединой, были собраны в низкий пучок, но несколько серебряных прядей выбивались, обрамляя его строгий овал лица. Его тонкие губы были тронуты лёгкой, доброй улыбкой, которая, однако, не могла скрыть тяжести веков в его взгляде.

— О, мой персональный грустный эльф! Я знала, что твои серебристые замки не выдержат моего обаяния, —промелькнула мысль, густая и медленная, как патока.

Его брови почти незаметно поползли вверх, а губы сложились в тонкую ниточку — идеальную маску вежливого недоумения, которую, однако, выдал лёгкий румянец на его обычно фарфорово-бледных скулах. Он отвёл взгляд, кажется, рассматривая узор на моей кофточке.

— Красивый, — прохрипела я, и сознание снова поплыло, потянув меня обратно в тёплый, густой мрак.

Его образ, впечатанный в сетчатку, стал последним, что я запомнила перед тем, как снова отключиться.

Я очнулась от резкого, болезненного спазма в висках, будто кто-то вогнал в череп раскалённый гвоздь. Вокруг царила знакомая, гнетущая тишина моей квартиры, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем часов в прихожей. Я лежала на шершавом ковре в гостиной, уткнувшись лицом в грубый, пропахший пылью ворс. Во рту стоял горьковатый, металлический привкус крови и… пепла, сладковатого и удушающего. Голова раскалывалась на части, в ушах стоял высокий, звенящий шум, словно после взрыва.

## Глава 8. Незваный гость

Воспоминания накатили обрывками, как волны тошноты: парк, сгущающиеся сумерки, а затем — не багровый, а трескающийся, как стекло, мрак, пьянящий, трупный запах распада и всепоглощающее безумие, в котором так хотелось раствориться, исчезнуть. А потом… серебристые, миндалевидные глаза, полные бездонной, древней печали. И ощущение бесконечного падения в никуда.

Я, скуля от боли, с трудом поднялась на локти. Комната плыла перед глазами, тени извивались и уплывали в углы. Всё было на своих местах: груды книг, разбросанная одежда, немытая чашка с засохшим на дне кофе. Но я не помнила, как оказалась дома. Как будто кто-то вырвал и выбросил несколько ключевых страниц из книги моей жизни, оставив лишь жутковатое послевкусие кошмара.

Я доползла до дивана, зарывшись лицом в прохладную кожаную обивку. Тело ныло и ломило, будто меня переехал каток. Я потрогала виски — пальцы наткнулись на что-то влажное и прохладное. На моём лбу лежала сложенная салфетка, промоченная холодной водой.

И тут ледяная волна осознания накрыла меня с головой. Я была не одна.

Сердце провалилось куда-то в пятки, замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Я застыла, вглядываясь в сгущающийся в углах полумрак, втягивая голову в плечи, как испуганный зверёк. В кресле у окна, в котором я так любила читать по вечерам, сидел он. Его высокую, стройную фигуру едва освещал тусклый, желтоватый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щель в шторах. Его лицо тонуло в тенях, и только глаза — две лужицы жидкого, светящегося изнутри серебра, — горели в темноте, словно у призрака, и были неподвижно устремлены на меня. В них не было ни угрозы, ни злобы. Лишь та же знакомая по обрывкам снов глубокая, вечная печаль, от которой сжималось горло.

— Супер. Теперь у меня живёт призрак. И не тот милый и толстый, что в фильмах, а этот… молчаливый и с прекрасными волосами. Надо бы предложить ему чай. Или кровь? Чёрт, я не знаю правил этикета для потусторонних гостей, —пронеслось в голове, и я чуть не фыркнула от собственной идиотии.

Сидящий в кресле силуэт не пошевелился, но в его светящихся серебром глазах, устремлённых на меня, промелькнула искорка чего-то… бесконечно уставшего? Казалось, он вздохнул, но не звуком, а всей своей нематериальной сущностью.

Мы молча смотрели друг на друга. Воздух в комнате гудел от натянутой, звенящей тишины. Я ждала объяснений, ждала хоть слова, молясь взглядом, но он не произносил ни звука. Он просто сидел и наблюдал, как учёный за подопытным кроликом, будто проверяя, окончательно ли я пришла в себя.

Но в его взгляде не было холодной отстранённости учёного. Была какая-то иная, непонятная мне напряжённость. Он смотрел так, словно видел не меня, а тень того, кем я была до стирания. И в этом взгляде читалась невысказанная тягость — не долга, а личной неудачи. Будто он лично в чём-то передо мной провинился.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, снова поднялся к глазам — изучающий, почти что жаждущий, но не человеческой близости, а... понимания. Казалось, он пытался разгадать загадку, которую я собой представляла, и это причиняло ему почти физическую боль.

Я хотела спросить. Закричать: «Кто вы? Что вам от меня нужно?» Но слова застревали в горле колючим комом, сдавленные этим безмолвным, подавляющим присутствием. Его молчание было красноречивее и страшнее любых слов.

Наконец, он медленно, совершенно бесшумно поднялся. Его движения были плавными и грациозными, словно у большого хищника, выслеживающего добычу. Он не сделал ни шага в мою сторону, лишь слегка склонил голову, и его длинные волосы цвета лунного света, отливавшие серебром, колыхнулись. Тень в углу за его спиной сгустилась, зашевелилась и потянулась за ним, как живая.

И тогда я почувствовала это. Слабый, едва уловимый холодный запах пепла, исходящий от него. Не отвратительный, а горький, древний, как пыль на гробовой плите, как прах забытых богов.

Он повернулся и направился к двери. Но не открыл её. Перед дверью, он обернулся и бросил на меня последний взгляд. В нём была не просто досада, а тяжесть, будто он оставлял что-то важное, чего не хотел отпускать. Он сделал шаг вперёд — и его силуэт растворился в самой древесине, слился с тёмной фактурой двери, словно его и не было. Лишь лёгкая, звенящая рябь в воздухе да тот призрачный, леденящий душу шлейф пепла остались в комнате.

— Ну вот. Снова ушёл, не помыв посуду. Типичный мужчина, даже если он внепространственная сущность, —мысленно констатировала я, всё ещё не в силах пошевелиться.

Я сидела, оцепенев, вдавливая пальцы в кожаную обивку дивана так, что ногти белели. Первоначальный страх сменился оглушительной, всепоглощающей пустотой. Он был здесь. Он принёс меня домой. Он помог. И он даже не удостоил меня словом. Был ли я для него настолько ничтожной? Или настолько опасной, что даже мимолётный контакт мог всё разрушить?

Я посмотрела на пол, где лежала влажная салфетка. Единственное вещественное доказательство того, что всё это не сон. Что Леон — реален.

И тогда из самой глубины моего существа, со дна души, начал медленно подниматься спасительный, очищающий гнев. Жгучий, яростный, он согревал ледяную пустоту, сжимал кулаки и стискивал зубы. Они снова решают за меня! Самаэль стёр мою память. Этот Леон — наблюдает, лечит и молча уходит, оставляя меня в неведении, в этом душащем одиночестве. Как ребёнка, которого нужно успокоить и уложить спать, не утруждая объяснениями.

Я с трудом, как глубоко пьяная, поднялась на ноги, пошатнулась и побрела на кухню. Механически заварила себе кофе с мятой, вдохнула его горький, бодрящий аромат, пытаясь заглушить им призрачный пепел. Взглянула на место, где лежала салфетка. Её и вправду не было — ни следа. Чашка с обжигающим напитком тут же полетела в стену, разбившись с громким, удовлетворяюще-звонким треском.

Прилив сил сменился опустошающей слабостью. Сознание поплыло, комната закружилась. — До каких пор? Как же всё это заебало! — прошептала я в пустоту, и мой голос прозвучал хрипло, сорвано. — Что происходит? Скажите же кто-нибудь!

И в ответ запах пепла снова впился в ноздри, густой, удушающий, сладковато-трупный. Сводящий с ума. Или я уже там?

Я сгорбилась, закрыв лицо руками, сжавшись в комок на холодном кафельном полу. Пора принять таблетки. Вернуться в купленную такой страшной ценой жизнь-иллюзию, в эту жалкую, стерильную пародию на нормальность, где нет места запаху пепла и серебристым призракам.

— Хах, — горькая, скулящая усмешка вырвалась наружу сама собой. — Интересно, если я психиатру расскажу про всё это, пропишет ли он мне что-нибудь покрепче? Или сразу отправит в палату с мягкими стенами?

В расписании на завтра была встреча с мамой. Надо было поскорее оправиться от сегодняшних «глюков», смыть с себя этот липкий ужас и притвориться человеком.

На следующее утро я сидела в уютном, шумном кафе с ароматом свежей выпечки и зернового кофе, заставляя себя делать маленькие глотки и делать вид, что ничего не произошло. Что я не помню, как меня принёс домой незнакомец, и что я до сих пор чувствую на губах противный, сладковатый привкус пепла.

За столиком напротив, у самого окна, залитый утренним солнцем, сидел мужчина. Он был высоким и стройным, с идеальной, прямой как стрела осанкой. Его волосы цвета зимнего неба — неестественно светлые, почти белые с платиновым отливом — были коротко и строго стрижены. Его черты лица были резкими и благородными, как у моего ночного гостя, но более жёсткими, высеченными из гранита, без той потусторонней утончённости. Он был одет в тёмный, идеально сидящий по его атлетической фигуре дорогой костюм. Его взгляд, холодный и аналитический, безжизненный, как у акулы, медленно скользил по залу, будто сканируя и оценивая обстановку. Когда его глаза, цвета холодной стали, на секунду остановились на мне, по спине пробежали ледяные мурашки — в них не было ни печали, ни любопытства, лишь бездонная, вычисляющая пустота.

Что ж, либо это очередная галлюцинация моего расшатанного сознания, либо в этом городе и правда водятся странные и пугающие призраки,— подумала я, отводя взгляд. В любом случае, ко мне это не относится.Я сделала вид, что увлечена своим телефоном, стараясь не смотреть в его сторону.

— Дорогая! — звонкий, чуть тревожный голос мамы вырвал меня из оцепенения.

— Здравствуй, мам. Как добралась? — я отложила чашку и встала, чтобы обнять её худые, напряжённые плечи. После аварии она стала менее требовательной, но оттого лишь сильнее опекала, закутав меня в невидимую, но удушающую паутину своей заботы, пытаясь застраховать от любых невзгод.

Я понимала её страх, но её гиперопека душила меня вернее любого пепла.

— В моём возрасте уже всякая поездка даётся нелегко, но я справилась, — отозвалась она, садясь напротив и тут же устроив мне дотошный визуальный осмотр, — Ты бледная. Опять плохо спишь?

— Да ничего, всё нормально, — я машинально отмахнулась, натягивая на лицо самую беззаботную улыбку, какую только смогла изобразить, стараясь не выдать матери свой всепоглощающий страх. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Видения становились всё ярче и навязчивее, и я уже почти перестала понимать, где заканчивается реальность и начинается моё личное, купленное дорогой ценой, безумие.

— Это хорошо, что нормально! — не поверила она ни на секунду. — Ты уже сходила к новому врачу, которого я тебе нашла? Он очень рекомендован.

— Нет, как раз сегодня собиралась, — выдавила я, глядя куда-то мимо её встревоженного лица.

— Обязательно сходи! Я как раз договорилась, тебя ждут в пять. Как дела у тебя на работе? — спросила она, делая глоток латте.

Мама ещё что-то продолжала говорить, но я её не слушала, продираясь сквозь её слова, как сквозь густой туман.

— Ма, я хочу уволиться, — неожиданно для себя выпалила я, сама удивлённая этой внезапной, но столь желанной мысли.

— Зачем это тебе? Место хорошее, стабильное… — насторожилась она, отставляя чашку.

— Ну, знаешь, мне предложили недавно работу… — я замялась, пытаясь быстро и убедительно соврать, ощущая, как горят щёки, — в одной газете, редактором. Что думаешь?

Я уже была готова к привычному осуждению, готовила кожу к удару, но мама, помолчав несколько секунд, на удивление ответила мне:

— Это же замечательно! Я… я рада за тебя, дорогая. Знаешь… — она отвела взгляд, рассматривая узор на салфетке, — когда ты была… там… я о многом задумалась. И поняла, что мы слишком на тебя давили. Живи своей жизнью, милая.

Её слова обожгли меня сильнее любого упрёка. У меня на сердце стало тяжело и гадко от собственной лжи.

— Спасибо, мам, — я прошептала, с трудом выдавив из себя натянутую, виноватую улыбку.

Мы с мамой разговаривали ещё минут тридцать, я почти не слышала её, кивая и поддакивая автоматически, после чего я с облегчением отправилась на приём к новому врачу, оставив её допивать остывший кофе.

## Глава 9. В кабинете у врача

Кабинет нового врача, доктора Люциана Веста, был похож на стерильную, высокотехнологичную ловушку. Он поражал своим бездушием и идеальным, давящим порядком: стены холодного, свинцово-серого оттенка, матовые хромированные светильники, отбрасывавшие резкие, режущие тени, и мягкий, пепельно-серый ковёр, безжалостно поглощавший любой звук, словно жаждущая тишины могила. Воздух был чист, прохладен и стерилен, пах озоном после грозы и… чем-то ещё, едва уловимым, металлическим, как вкус крови на кончике языка. Большое панорамное окно за спиной врача открывало вид на серые, безликие крыши города, делая происходящее внутри похожим на холодный, расчётливый спектакль, на который взирают равнодушные небеса.

«О, так вот как выглядит ад, спроектированный Apple. Минимализм, хром и полное отсутствие души.»

Сам доктор сидел напротив в глубоком кожаном кресле, сливаясь с интерьером, будто ещё один продуманный элемент декора. Мужчина с суровым лицом — на вид лет пятидесяти, с жёсткими, покрытыми сетью морщин, короткой седой щетиной и глазами цвета промозглого ноябрьского неба. Его взгляд был холодным, сканирующим, лишённым всякой эмпатии, будто он видел перед собой не человека, а сложный, но неисправный механизм. Он не делал заметок, лишь сложил длинные, тонкие пальцы «домиком» и слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. Его голос был тихим, ровным, без единой эмоциональной вибрации, монотонным, как гудение высоковольтных проводов, — голос, в котором замерзала любая надежда.

Я говорила. Говорила сбивчиво, путано, опуская самое главное — серебристых существ, треснутое небо, Самаэля. Я вывалила на него груду обрывков: кошмары, сладковато-трупный запах пепла, алую кровь, что течёт из носа, провалы в памяти, внезапные панические атаки посреди улицы. О том, что реальность иногда трещит и плавится, как плёнка на огне. О том, что я почти перестала понимать, где заканчивается правда и начинается бред, рождённый моим больным мозгом.

Он слушал, не перебивая. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, буравящим. Не осуждающим — констатирующим. Скорее… глубоко анализирующим, словно хирург, оценивающий поле для будущей операции, где я была и пациентом, и болезнью.

Когда я замолчала, иссякла, в кабинете повисла та же гнетущая, звенящая тишина, что и в моей квартире после ухода Леона. Он медленно, почти механически выдохнул.

— Мая, то, что вы описываете… — он тщательно, педантично подбирал слова, — …это классическая, увы, картина тяжёлого посттравматического расстройства, осложнённого диссоциативными эпизодами и элементами психоза. Мозг, переживший запредельный стресс, пытается защититься, создавая альтернативные реальности, блокируя болезненные воспоминания. Ваше подсознание пытается справиться с травмой самой ужасной аварии. Достаточно примитивный, но эффективный механизм выживания.

«Психоз. Ну хоть что-то интересное. А то все мои подруги с их депрессиями и тревожностями — любители. А у меня — психоз с апокалиптическим уклоном. Элитный диагноз.»

Он сделал паузу, давая мне проглотить эту горькую пилюлю рационального объяснения. Воздух снова застыл, густой и недвижимый. А я вдруг поняла, что за мной наблюдали. Я чувствовала это на спине — не один взгляд, а несколько. Один — знакомый, полный той же старой печали. Другой — острый, колкий, как булавка. Третий — тяжелый, безразличный, как каменная глыба

— Обычная амбулаторная терапия здесь, к сожалению, не только неэффективна, но и опасна. Приступы, которые вы описываете, — это не просто тревога. Это острое психотическое состояние. Вы опасны в такие моменты прежде всего для себя. Вы не контролируете свои действия. Вы можете нанести себе вред, даже не осознавая этого.

Ледяная тяжесть, знакомая до тошноты, начала сковывать желудок, подступая комом к горлу. Пальцы похолодели, бессознательно вцепившись в грубую ткань кресла.

— Что… что вы предлагаете? — прошептала я, уже зная ответ, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

— Я настоятельно рекомендую вам курс стационарного лечения в специализированном учреждении закрытого типа, — его голос оставался спокойным, ровным, но в нём прозвучала неумолимая, отполированная сталь. — «Клиника Нейровангард».

«Нейровангард». Звучит как место, где либо лечат супергероев, либо собирают роботов-убийц. Интригует.»

— Это не «психушка» в том стигматизированном смысле, который рисует массовая культура. — продолжил врач, — Это современный, прекрасно оснащённый научно-реабилитационный центр. Там вам обеспечат полную диагностику, безопасность и интенсивную терапию. Там есть всё, чтобы помочь вам прийти в себя, не опасаясь за свою жизнь и жизнь окружающих.

«Закрытого типа». Эти слова повисли в воздухе, тяжёлыми и влажными, как саван, отдаваясь глухим эхом в висках. Решётка на окне. Замок на двери. Смирительная рубашка. Узкая койка в стерильной, пахнущей хлоркой палате. Полное, тотальное заключение. И тишина. Та самая, что была в его кабинете, но вечная и безразличная.

— Это… необходимо? — голос мой дрогнул, предательски выдавая животный, дикий ужас перед неволей.

— Учитывая частоту, интенсивность и… творческий характер эпизодов, а главное — очевидный риск самоповреждения… Да, Мая. Это необходимо. Ваше состояние прогрессирует. Сегодня — запахи и кровь из носа. Завтра… — он многозначительно посмотрел на меня, и в его взгляде, холодном, как скальпель, я прочитала то, о чём сама боялась думать: разбитые стёкла, окровавленные руки, крыша. — Я уже связался с клиникой. Для вас зарезервировано место. Вам нужно лишь принять это взвешенное, взрослое решение.

Он протянул мне брошюру. Гладкий, глянцевый, неестественно белый листок с изображением ультрасовременного здания из стекла и стали, утопающего в слишком яркой, идеальной зелени. Оно выглядело как роскошный, дорогой спа-отель для богатых и сломленных, но от этой картинки веяло таким ледяным бездушием, что по коже побежали мурашки. Я знала правду. За этим безупречным фасадом скрывались капельницы, нейролептики, голые стены и врачи, которые будут смотреть на меня так же, как Самаэль — с холодным, клиническим, оценивающим интересом.

Они хотели запереть меня. Окончательно и бесповоротно стереть ту личность, что начала, как сорняк, прорастать сквозь пепел забытья. Заменить одну иллюзию на другую, более удобную, безопасную и управляемую.

Я взяла брошюру. Пальцы онемели, не чувствуя бумаги.

— Подумайте, — мягко, но без тени тепла сказал доктор Вест. — Но недолго. Ваше время на принятие решения, к сожалению, ограничено. Острота состояния не ждёт.

Решение. Иллюзия выбора. Его предложили сделать мне, но это была та же уловка, такая же, как и всё в моей жизни. Красивая клетка всё равно остаётся клеткой.

И тогда краем глаза я снова уловила движение в углу — мимолётную тень, знакомый отблеск серебристых волос. Но когда я повернула голову, там никого не было. Лишь в воздухе повис слабый, едва уловимый аромат инея и старых книг. За мной наблюдали. И в этом наблюдении было не только ожидание решения, но и... тревога.

Выхода не было. Или был?

***

После посещения врача я бродила по улицам, не чувствуя под ногами асфальта. Городской гул сливался в монотонный шум, а лица прохожих расплывались в безразличные пятна. Слова доктора Веста звенели в ушах навязчивым, монотонным эхом: «опасна... психоз... риск... закрытого типа...» Я много думала над его предложением, над этим «взвешенным, взрослым решением».

И решила принять. Да, я опасна. Я опасна для себя. Я отчётливо понимала, что моё состояние ухудшается, что я уже не могу на ощупь отличить реальность от галлюцинаций. Я вспомнила ночного гостя, угол моей квартиры где на самом деле было — пусто. Место, где должна была лежать салфетка, — но её на самом деле не было. Я однозначно опасна. Мне необходимо излечиться. Мне нужна эта больница, этот карантин для моего безумия!

Я остановилась посреди тротуара, достала из сумки брошюру. Буквы «Нейровангард» плясали у меня перед глазами, словно выведенные чьей-то невидимой рукой. Почему это всё происходит со мной? Что я сделала не так?

И вдруг уже знакомый холодный спазм сковал виски. Стены домов пошли волнами, закачались. Воздух сгустился, забил горло сладковато-приторным смрадом пепла и медной остротой крови. Меня облило с головы до ног, я словно искупалась в этом кошмаре, ощутила на коже липкую, тёплую влагу. Но не было ни печали, ни страха — лишь ледяное, пустое принятие. Я смирилась. Сдалась.

— Хах... — хриплый, безрадостный звук, больше похожий на предсмертный хрип, вырвался из моего горла. Я стояла, вся липкая, испачканная в невидимой, но ощутимой крови, и смотрела на свои чистые руки. — Завтра я однозначно лягу в больницу.

После этого окончательного, капитулянтского решения на меня снизошло странное, неестественное спокойствие. Я дошла до дома, не видя дороги, словно во сне. Тени в подъезде казались гуще и зловещее, будто кто-то невидимый провожал меня до самой двери. Не включая свет, я, вся в пыли и этой невидимой скверне, скинула одежду и упала на кровать. Завтра. Всё решится завтра.

Наутро, как ни странно, ничего «того» уже не было. Комната была залита бледным, безразличным солнцем. Дом был весь в пыли, впрочем, как и всегда. Ни запаха пепла, ни крови — лишь горький привкус во рту и тяжёлая, свинцовая ясность в голове. Безумие отступило, оставив после себя лишь пустоту и понимание неизбежного.

Дорога до «Клиники Нейровангард» промелькнула, как одно мгновение: стерильные улицы, слишком чистый воздух и нарастающее чувство, будто я еду на собственную казнь.

Само здание клиники было огромным, слепяще-белым и геометрически безупречным, словно монолит, выточенный из льда и стали. Оно подавляло своим бездушным совершенством. Внутри пахло антисептиком, приправленным сладковатым ароматом успокоительного из вентиляции.

Меня вежливо, но непреклонно и — что самое ужасное — совершенно безэмоционально забрали все вещи, телефон, даже шнурки от ботинок. Молчаливая санитарка с пустым, стеклянным взглядом, словно у куклы, отвела меня по длинному, бесконечно белому коридору, где наши шаги беззвучно тонули в мягком покрытии, в отдельную палату — небольшую, белую, с зарешеченным окном, мягкими стенами и голым матрасом.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком замка.

Я осталась одна в гробовой, идеальной, поглощающей всё живое тишине.

— Кажется, я забыла рассказать об этом родителям, — прошептала я в оглушающую пустоту. Голос прозвучал глухо и чуждо. — Ну ничего. Позвоню им… завтра. Или никогда.

## Глава 10. В больнице

В больнице было, как ни странно, до одури спокойно. Мои дни текли монотонно, выстроенные в безупречный, стерильный ритм: подъем, завтрак, таблетки, обед, таблетки, ужин, таблетки.

«Моя жизнь превратилась в очень скучную компьютерную игру про симулятор пациента.»

Слишком белые, матовые стены палаты, обитые мягким материалом, поглощали не только звук, но и само время, превращая его в густую, вязкую массу, лишенную вкуса и запаха. После каждого приёма пищи — горсть разноцветных капсул, от которых во рту надолго оставался горьковатый химический привкус, словно ты слизал ржавчину с батареи. Мои кошмары, те самые, с багровым небом и сладковатым смрадом пепла, стали приходить реже.

— Наверное, из-за таблеток? — бесцветно пробормотала я себе под нос, вглядываясь в мелкую сетку на окне, за которой простирался удивительно плоский и безликий кусок неба.

В один из таких вылизано-монотонных дней, во время обязательной прогулки в скучном, до стерильности выверенном саду с идеально подстриженными кустами и гравийными дорожками, хрустевшими под ногами с нездоровой громкостью, ко мне подошёл странный парнишка. Он был довольно симпатичный, на вид мой ровесник. Казалось, он был соткан из самого солнечного света и летнего ветра, так резко он контрастировал с этим унылым местом: взъерошенные длинные волосы отливали десятком оттенков — от зелени молодой травы и солнечного желтка до нежного серебра и лепестков роз. Этот живой, переливающийся хаос обрамлял бледное, но живое лицо с румянцем на высоких скулах, словно у ребенка. Ясные, широко распахнутые глаза светились бездонной, чистой синевой, в которой, казалось, отражалось само небо. Он излучал такую наивную, беззаботную энергию, что глядя на него, мне невольно становилось спокойнее и теплее на душе. Его голос был неожиданно низким и бархатистым для его внешности, глухим, словно шум далекого леса, — он убаюкивал и успокаивал.

— Привет! Ты давно тут? — озвучил он, и его улыбка была такой широкой и искренней, что казалась инородным телом в этой всепоглощающей серости.

— Не то чтобы давно, наверное, где-то пару месяцев, — механически ответила я, почувствовав, как мышцы на моем лице напряглись, пытаясь изобразить подобие ответной вежливости. — А ты... недавно? Я тебя не видела здесь раньше. — «Я так устала, хочу спать», — промелькнула привычная, приевшаяся мысль.

— Я? Да! — воскликнул он, и его ответ прозвучал так, словно пребывание в этом месте было для него величайшим приключением. От его присутствия веяло таким простым, немудреным спокойствием, что я невольно расслабилась. «Давно так не было».

Мы ещё какое-то время бессмысленно болтали, и я узнала, что его зовут Ноа. И что он, совершенно серьёзно, с непоколебимой уверенностью в своих синих глазах, утверждает, что он — бог.

Он казался существом не от мира сего, случайным солнечным зайчиком, попавшим в это серое, стерильное чистилище.

«Бог? Ну конечно. А я, значит, богиня хаоса и носовых кровотечений. Очень приятно, коллега.»

«Смешной мальчик», — беззлобно, почти с нежностью подумала я.

Нас вскоре бесстрастно разогнали санитары с застывшими масками вместо лиц и отправили на ужин, а после — обратно в мою комнату-изолятор, на свидание с четырьмя стенами и гробовой тишиной.

Палата встретила меня привычной ледяной пустотой. Я прилегла, уставившись в матовый потолок, и попыталась раствориться в этом ничто.

— Привет! — внезапно из самого угла комнаты, из сгустившейся, неестественно живой тени, меня вырвало леденящее душу шипение. Оно скрежетало по нервам, как нож по стеклу.

«О, а это кто? Самаэль на минималках? Его злой брат-близнец из дешёвого сериала?» - вспомнила я свою мысль при первой встречи

Тень сгустилась, материализовавшись в фигуру. Она была похожа на того, кого я когда-то в кошмарах звала Самаэлем, но это был не он. У этого было такое же идеально-холодное, отточенное лицо, но искажённое постоянной, язвительной гримасой презрения. Его фигура, высокая и до неестественности худая, будто колебалась в воздухе, подрагивая, как мираж на жаре, а аура вокруг него пульсировала низкочастотным, зловещим маревом, напоминая ту самую трещину в небе. Он пах озоном после удара молнии и сладковатой гнилой медью. Он появился неделю назад и с тех пор не отставал.

— Не хочешь сегодня наконец уничтожить этот жалкий мир? — проскрипел он, и его голос впивался в сознание, как ржавые скобы, вколачиваемые в древнюю гробовую плиту.

— Отстань, — сдавленно вырвалось у меня, я вжалась в матрас, сжавшись в комок. — Отвали, придурок!

— Какая ты грубая, — он фыркнул, и звук этот был похож на шипение ядовитой змеи, готовящейся к укусу. — А я ведь предлагаю тебе великий дар — стереть всё это к чертям собачьим.

Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя на кончике моего языка стойкий, приторно-сладкий и оттого тошнотворный вкус железа и пепла.


Тишина, наступившая после его ухода, была звенящей, натянутой до предела. И в этой тишине стены содрогнулись.

Не метафорически, а по-настоящему. Глухой, подземный гул вырвался из самых недр здания. По безупречно белой штукатурке поползли чёрные, жилистые трещины, они расползались с сухим, костлявым хрустом, будто ломались кости самого здания. С потолка, прорвавшись сквозь плиты, хлынул обжигающе липкий, тёплый дождь. Алый. Кровавый.

И тогда на меня обрушилась Боль.

Всепоглощающая, испепеляющая. Чудовищный пресс сдавил череп, внутри всё плавилось, горело, рвалось наружу. Кожа словно обугливалась, слезала клочьями, прилипая к промокшей насквозь униформе. Я закричала, но это был не крик, а хриплый, животный вой, полный такой первобытной агонии, о которой я и не подозревала. Я рухнула на пол, захлебываясь и катаясь в липкой, горячей жиже, взывая о помощи, которую никто и не думал приносить.

Дверь с оглушительным грохотом распахнулась. Ворвались санитары, их лица были искажены не испугом, а холодной, профессиональной решимостью. Они молча, слаженно, как хорошо смазанный механизм, схватили меня. Я вырывалась, рычала, кусалась, ощущая под пальцами скользкую от крови ткань их халатов. Чья-то железная, безжалостная хватка впилась мне в шею, вонзился шприц. В жилы хлынул обжигающе ледяной огонь, и я провалилась в глухой, беспросветный, бездонный мрак. Боль отступила, сменившись леденящим оцепенением. Последней мыслью было: меня точно никто не слышит.

Я была словно в аду. И единственным богом в этом аду был безмолвный, равнодушный укол.

## Глава 11. Мягкие стены ада

Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, продираясь сквозь плотную, липкую вату медикаментозного забытья. Я очнулась не в своей прежней палате, а в новой комнате — весь её периметр, от пола до потолка, был обтянут грубым, грязновато-белым матовым материалом, на ощупь напоминающим войлок. Он поглощал не только звук, но и свет, создавая ощущение замкнутого, утробного пространства, будто я оказалась внутри гигантского поглотителя реальности. Единственный источник света — матовая плафона под потолком — источал тусклый, желтоватый отсвет, от которого слезились глаза и который отбрасывал призрачные, расплывчатые тени. Воздух был спёртым и густым, пах пылью, стерильной чистотой и сладковатым, тошнотворным потом страха.

Ко мне подошла медсестра — её лицо было непроницаемой маской, а движения — точными и экономными, как у хорошо отлаженного механизма. Её голос, ровный и монотонный, без единой эмоциональной ноты, бесстрастно объяснил, что после «инцидента» я пришла в неистовство и пыталась крушить всё вокруг, поэтому меня временно изолировали. Слово «временно» прозвучало как пожизненный приговор.

Я сидела на мягком полу, поджав колени к подбородку, и пыталась понять, сколько времени прошло. Час? День? Неделя? Время в этой звуконепроницаемой ловушке текло иначе — густое, вязкое, лишённое всяких ориентиров, будто я попала в ловушку вне пространства и времени. Позже я узнала, что пробыла здесь всего несколько суток, но ощущались они как вечность.

Дни снова превратились в унылую, отмеренную таблетками рутину. Сон, прерываемый кошмарами, сменялся тяжёлым, неестественным пробуждением, когда тело казалось чужим и ватным, а язык намертво прилипал к нёбу от горького, металлического привкуса нейролептиков. Мне отчаянно хотелось встретить Ноа — его солнечное, безумное присутствие могло бы стать глотком свежего воздуха в этом удушливом заточении. Но мы почему-то больше не пересекались. Возможно, это было частью нового режима, а может, он просто исчез, как и появился, — призрак, порождённый моим больным сознанием.

И изменилось ещё кое-что. Меня снова стал преследовать тот… лже-Самаэль… как его там? Он вроде назвался: «Мастама». Странное имечко, но он же не сам его выбрал, так ведь? Хотя, судя по тому, что он нёс, возможно, и сам. Его тенеподобная, колеблющаяся фигура, больше похожая на сгусток сгустившегося марева, чем на реальное существо, теперь материализовалась прямо в углу моей новой комнаты, источая знакомый запах озона и гниющей меди.

Каждый день он вёл со мной свои монотонные, ядовитые монологи. Его голос, шипящий и многослойный, скрипел на самой грани слуха, словно несколько человек говорили в унисон, их тембры искажались и накладывались друг на друга, создавая жутковатый, диссонирующий хор.

— Зачем терпеть эту жалкую пародию на существование? — нашептывал он, его форма колыхалась, как мираж в знойном воздухе. — Один твой вздох мог бы стать ураганом, сметающим эти стерильные стены. Одна слеза — потопом, что смоет весь этот никчёмный мир. Дай мне слово, и мы превратим его в пепел. Красивый, тёплый пепел…

- Снова ты со своими выгодными предложениями о сжигании мира. Акция сегодня: «Разрушь один мир — получи разрушение остальных в подарок»? Как оригинально. А нет ли у тебя программы лояльности для постоянных клиентов апокалипсиса?. Не надоело? У меня есть предложение получше: сходи приберись в своей измеренческой берлоге, а потом и поговорим. – ответила я ему

Тенеподобная фигура замерла, её колебания прекратились на мгновение. Раздался звук, похожий на сухое шипение раскалённого металла, опущенного в воду — возможно, это был смех. «Уборка... — проскрежетал он. — Я предпочитаю оставлять после себя пепел. Он... гигиеничнее.»

- Он слишком… пыльный, - ответила я ему заскучавшим голосом

В воздухе повисла звенящая пауза. Марево вокруг фигуры сжалось, стало плотнее и темнее.


--- Ты первая, — наконец прошипел он, — кто жалуется на качество апокалипсиса. Это... ново.

Хоть это и звучало так соблазнительно. Пепел… Я очень скучала по запаху спекшейся крови и многому другому. Эти мысли часто мелькали у меня в голове.

Сначала его слова вызывали леденящий ужас, но теперь он стал для меня лишь очередным фоновым шумом, белым шумом безумия, таким же постоянным, как гул вентиляции и мои собственные, всё более тревожные мысли. Я окончательно закрылась в себе, уйдя вглубь, пытаясь отгородиться от всего внешнего мира, который всё чаще давал трещины.

Мой мир рушился теперь регулярно и с пугающей силой. Приступы участились. Теперь это были не только запахи и видения. Стены и правда иногда начинали плавиться на глазах, их белизна стекала вниз, как расплавленный пластик, обнажая сырую, пульсирующую плоть бетона под ними. Пол уходил из-под ног, проваливаясь в липкую, кровавую пустоту, а с потолка непрестанно сочилась та самая тёплая, алая субстанция, оставляя на мягких стенах ржавые, медленно расползающиеся подтёки. Агония с каждым разом длилась дольше, и каждый приступ заканчивался новым уколом и погружением в беспамятство.

В один из таких дней, после особенно жестокого приступа, я сидела на мягком полу, обхватив голову руками, и тихо, без эмоций, констатировала про себя:

— Я окончательно чокнулась. Официально. Диагноз подтверждён не только врачами, но и личным демоном-соблазнителем. Теперь можно ставить галочку и двигаться дальше. Куда? Наверное, в угол. Он мягкий.

В этом не было ни паники, ни отчаяния — лишь ледяная, беспросветная уверенность. Это был не крик души, а констатация факта. Окончательный приговор, который я вынесла себе сама.

## Глава 12. Лепестки и сталь

Тишина в мягкой комнате была не просто отсутствием звука. Она была густым, вязким веществом, которым приходилось дышать. Прошло три дня? Пять? Время сплющилось в идеально белую, безвкусную лепёшку. Ничего не происходило, и это было самым ужасным, что могло произойти.

Мастама не появлялся. Его отсутствие беспокоило куда сильнее ядовитых шёпотов. Это затишье было зловещим, как замах перед ударом. Будто сама реальность затаила дыхание, готовясь к новому, окончательному разрыву.

Очередной «сеанс» с разноцветными капсулами оставил на языке привычное послевкусие ржавчины и тоски. Я сидела, уставившись в матовую, поглощающую свет стену, и вдруг поймала себя на мысли: а что, если попробовать не сопротивляться? Не пытаться вцепиться в эту жалкую пародию на реальность, а… отпустить. Принять. Позволить хаосу войти в себя — или выйти из меня.

Взгляд упал на небольшую, скучную трещинку в полу, похожую на все остальные в этом месте. Я сосредоточилась на ней. Не на том, чтобы её разорвать, а на том, чтобы… «перешить».

«Представь, что это всего лишь неудачный шов на истончившейся коже мира, — пронеслось в голове. — И у тебя в руках невидимая игла».

Голову сдавило тисками, виски загудели, из носа тёплой струйкой брызнула алая кровь. Я ощутила её солоноватый металлический привкус на губах, но не отводила взгляд. Трещина затрепетала, её грубые, серые края вдруг истончились, позолотились, стали мягкими и бархатистыми, словно лепестки. И из неё, с тихим, жутковатым шелестом, полезли… розы. Крошечные, идеальные алые розы, будто выточенные из запёкшейся крови и запредельной боли. Они заполнили трещину, превратив её в нелепый, сюрреалистично-прекрасный букет.

«О, — тупо пронеслось в голове. — Так вот какого цвета моё безумие. На удивление, хороший вкус. Я бы носила такое платье. На похороны этого мира».

Где-то в углу комнаты, в самой тени, раздался едва слышный звук, похожий на сдавленный смех. Будто сама тьма нашла мою шутку забавной.

И в этот миг мысль, ясная и острая, как осколок стекла, вонзилась в самое нутро: «Я не сумасшедшая. Это всё вокруг меня окончательно и бесповоротно сошло с ума. И я… я могу с этим играть».

Гортанный, надрывный смех вырвался из горла, эхом раскатившись по мягким стенам. Он поглощал звук, но не мог поглотить этот рождающийся ужас-восторг. Он звучал так же безумно, как и всё происходящее, и от этого стало уже не до смеха. Стало… жутко. И от этого жутко интересно. С этого мгновения всё изменилось. Капитуляция стала оружием. Если это безумие — мой приговор, то почему бы не стать палачом, а не жертвой? Моя жизнь в этом аду мягких стен стала… выносимее. Или я просто перестала замечать, насколько она невыносима.

Прошло ещё несколько вылизанно-монотонных дней, но теперь они были наполнены тихими, безумными экспериментами. Я училась не останавливать трещины, а направлять их. Делать их красивыми. Пусть это была краска сумасшедшего, но холст был полностью в моём распоряжении. И именно в один из таких дней, во время обязательной прогулки, я снова встретила Ноа.

Он сидел на скамейке, весь такой же солнечный и нелепый на фоне унылого гравия и подстриженных кустов. Его взъерошенные волосы, цвета летней листвы и позолоты, казалось, излучали собственный свет, а широко распахнутые глаза сохраняли бездонную, чистую синеву, в которой, казалось, плавали обрывки настоящего неба.

— Привет! — его низкий, бархатный голос, такой неожиданный для его хрупкой внешности, прозвучал как приветствие из другого, здорового мира. — Я давно тебя не видел, где пропадала?

— О, знаешь, меня вдохновил местный интерьер, — хрипло ответила я, на лице сама собой появилась какая-то ржавая, забытая улыбка. — Устроила перформанс. Критики (в лице санитаров) оценили и подарили мне личную студию с мягкими стенами и звукоизоляцией. Ирония, да?

— Ого, — искренне удивился он, его глаза округлились. — А почему не сбежала? Это же скучно!

— Сбежать? Куда? В другую, ещё более скучную реальность? Спасибо, увольте. Луччше уж тут творить. Да и к тому же мама в детстве говорила, что психи опасны. Вот я и не стала спорить с этими психами. А ты где пропадал? Собирал материал для своего пантеона?

— Меня тоже заперли, — в его бархатном голосе впервые прозвучали ноты не детской обиды, а древней, неподдельной грусти. — Они пытаются убедить меня, что я не бог. И пичкают таблетками. Отнимают силы.

— Ну я же говорю — они тут все ненормальные, — я усмехнулась. — А я-то тебе верю. — Я сделала паузу, подбирая слова. — Представляешь, у меня, кажется, тоже кое-что появилось. Типа… суперсилы.

— Ого! — его лицо мгновенно просияло, вся грусть как рукой сняло. В его синих глазах вспыхнул неподдельный, детский восторг. — Покажешь?

— Я не могу её тебе сейчас показать, — честно призналась я. — Она пока… нестабильна. Склонна к спонтанному творчеству в стиле «психоделический апокалипсис».

— Ну ничего, — без тени разочарования ответил Ноа. — Покажешь потом. Я подожду. — Затем он посмотрел на меня пристальнее, и его взгляд внезапно стал не по-детски проницательным. — Нестабильна — это ты верно подметила, — Ноа склонил голову набок, изучая меня с видом учёного, рассматривающего особенно интересный и потенциально взрывоопасный образец. Его бархатный голос стал тише, заговорщицким. — Твоя сила… она похожа на дикого зверя. Запертого в клетку из костей и страха. Её нельзя приручить. Её нужно выпустить.

— Отличная метафора, — фыркнула я. — Прямо готова для моей будущей книги «Как выжить в сумасшедшем доме и не съесть соседа». Только я эту клетку, кажется, и есть. Выпустишь зверя — и где буду я?

— Ты станешь им, — ответил он с такой непоколебимой уверенностью, что у меня по спине пробежали мурашки. Не страха, а странного, щекочущего предвкушения. — И мы будем богами вместе. Не такими, как эти… — он презрительно махнул рукой в сторону бесцветного сада и безупречных стен клиники, — …а настоящими.


После той прогулки что-то сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. Нас — солнечного безумца, верящего в свою божественность, и меня, паутину из трещин, пахнущую пеплом, — видимо, сочли идеальными соседями по несчастью. Или просто решили, что свести два хаоса вместе — это эффективный способ их локализовать.

Нас поселили в одну палату. Обычную, серую, с двумя койками, тумбочками и решёткой на окне. После мягкой комнаты это казалось почти роскошью.

— Ну что, — сказала я, швырнув свой тощий тюк с казённой одеждой на соседнюю койку. — Заселяемся в люкс. Вид на парковку, сосед-бог… Я надеюсь, ты не храпишь божественные гимны? А то я могу непроизвольно разорвать пространство-время во сне от восторга.

— Только если мне приснится что-то очень скучное, — серьёзно ответил Ноа, уже раскладывая по тумбочке невесть откуда взявшиеся камешки, пёрышки и кусок гранита, похожий на застывшее молоко. — А так я сплю очень тихо. Как бог.

Так началась наша новая, общая жизнь. Если это можно было назвать жизнью.

Сначала другие пациенты, те, что ещё шептались в столовой и на прогулках, стали нас избегать. Не то чтобы мы делали что-то пугающее. Мы просто… существовали вместе. Ноа мог часами говорить со мной о том, как устроена ткань реальности, а я в ответ ворчала что-то саркастичное и иногда, сама того не желая, заставляла трескаться пластиковую ложку или испаряться каплю супа на столе. Воздух вокруг нашей пары всегда был чуть гуще, чуть плотнее, отдавал озоном и тем самым сладковатым пеплом.

Потом стали побаиваться санитары. Их стеклянные, безразличные взгляды теперь скользили по нам быстрее, а заходить в палату для вечерних уколов они предпочитали по двое. Видимо, два безумия в одном помещении создавали некий синергетический эффект, коктейль, который был явно крепче рекомендуемой дозы.

А потом Ноа начал меня «лечить».

Это началось с малого. Однажды ночью я проснулась от того, что он сидел на краю моей кровати и держал мою руку. Его пальцы были удивительно прохладными.

— Твоя сила спит в крови, — прошептал он, и его глаза в полумгле светились не отражённым светом, а каким-то своим, внутренним, как у глубоководных существ. — Её нужно разбудить. Разорвать старые пути.

— Предлагаешь пустить кровь? — прохрипела я, ещё не до конца проснувшись. — Я думала, мы боги, а не вампиры из дешёвого романа.

— Не пустить, — поправил он меня с безмятежной улыбкой. — Перенаправить.

И он провёл ногтем по моему запястью. Остро. Больно. По коже выступила алая черта. Но вместо того чтобы закричать или оттолкнуть его, я застыла. Из пореза не сочилась кровь. Из него сочился… дымок. Тонкая струйка багрового тумана, которая пахла гарью, озоном и дикой, неукротимой свободой.

— Видишь? — его голос прозвучал низким, торжественным колоколом. — Она хочет наружу.

С того вечера наши «сеансы» стали регулярными. Он не причинял мне боли в обычном понимании. Он проводил ритуалы. Прикладывал к моей коже раскалённые (откуда?!) камешки, оставляя на ней не ожоги, а странные, серебристые узоры, которые сводило через пару часов. Он мог надавить на виски так, что мир вокруг трещал по швам и наливался тем самым багровым светом, а по стенам нашей палаты ползла паутина из живых, алых роз.

— Я тебе верю, — говорила я ему однажды, лёжа на полу и глядя в потолок, который на секунду стал прозрачным, и я увидела за ним не серое небо Нейровангарда, а усыпанное осколками далёких, мёртвых звёзд. — Меня должны были тут лечить от сумасшествия, но я ведь нормальная, поэтому ничего страшного.

— Я и лечу, — невозмутимо отвечал Ноа, вытирая с моего лба капли пота, пахнущие медью. — От посредственности. От забвения. От этой жалкой реальности, которую они тебе навязали. Я возвращаю тебя самой себе.

И самое ужасное было в том, что он был прав. С каждым его прикосновением, с каждой новой «травмой», та пустота внутри, что была заполнена таблетками и страхом, начинала заполняться чем-то другим. Чем-то жгучим, яростным и… настоящим. Мои кошмары стали не бессильным бегством, а тренировочными полигонами. Я больше не просыпалась в крике. Я просыпалась с улыбкой, на губах привкус пепла, а на простыне — лепестки тех самых роз.

Мы сходили с ума вместе. Медленно, необратимо и совершенно счастливо. Наша палата превратилась в святилище двух полубогов, куда боялись заходить даже те, кто нас сюда поместил. Мы были семьёй, сплетённой из боля, безумия и обещания той самой силы, что однажды заставит обвалиться небо — но на этот раз по нашей воле.

Иногда мне казалось, что из угла на нас смотрит чей-то знакомый, печальный взгляд, но я тут же отгоняла эту мысль. «Показалось, — думала я. — Или Леон решил проверить, как поживает его „невеста“?»Но даже если это и был он — что с того? Его холодная опека не шла ни в какое сравнение с тёплым безумием Ноа.


И я, готовая на всё, лишь бы не возвращаться в прежнюю, «правильную» жизнь, позволяла ему это делать. Потому что в его безумии было больше правды, чем во всей их стерильной, разумной реальности.

Однажды ночью я разбудила Ноа. Не спалось. По коже ползали мурашки, а в жилах будто гудела натянутая струна. Идея, от которой сначала стало жутко, а потом безумно захотелось её проверить, оформилась в чёткий, безумный план.

— Ноа. Проснись.

Его глаза тут же открылись. В них не было и намёка на сон — лишь чистая, бездонная ясность.

— Что случилось?

— Я поняла. Моя сила… она хаотична, потому что проводник не готов. Сосуд слишком хрупок. — Я посмотрела на свои руки, будто видя сквозь кожу, бушующую внутри бурю. — Прежде чем учиться подчинять её, нужно укрепить сам сосуд. Пропустить через него чистую энергию. Не метафору, а самую что ни на есть настоящую. Например, электрическую.

Глаза Ноа расширились. Я замерла в ожидании, боясь увидеть в них насмешку или непонимание. Его одобрение стало для меня важнее одобрения всех врачей мира вместе взятых.

Но он не засмеялся. Его лицо озарилось восторгом первооткрывателя.

— Ты права! — прошептал он с благоговением. — Совершенно права! Я чувствовал, что чего-то не хватает! Какая же ты гениальная!

Он спрыгнул с кровати и скрылся в тени у стены. Через мгновение он вернулся, его руки были полны странных предметов: гладких, тёмных камней, испещрённых серебристыми жилками, которые пульсировали тусклым, едва уловимым светом, и нескольких отрезков голого провода.

С деловитым, сосредоточенным видом, словно хирург перед операцией, он стал раскладывать камни у меня на груди, на запястьях, на лбу. Их прикосновение было леденяще-холодным. Затем он осторожно, почти нежно, обмотал мои руки и туловище оголёнными проводами, соединив камни в единую цепь. Последний свободный конец провода он сжал в кулаке.

— Ты готова стать крепче? — его шёпот был полон благоговения и трепета.

Сердце колотилось где-то в горле. Это было безумие. Но разве всё в моей жизни теперь было не безумием? Я кивнула, с трудом сглотнув.

— Да. Сделай это.

Ноа закрыл глаза. Воздух затрещал от нарастающей силы. Камни вспыхнули ослепительно-белым светом. И тогда он сунул конец провода в розетку.

Мир взорвался.

Это был не электрический разряд — это было всесокрушающее цунами из чистого, невыносимого экстаза. Будто каждая клетка моего тела взорвалась и тут же родилась заново из атомного огня. Я не чувствовала боли — лишь абсолютную, всепоглощающую мощь, выжигающую всё ненужное, всё слабое. Я провалилась в ослепительную белую пустоту, и меня выбросило обратно с пылающим солнцем в жилах.

Сознание вернулось ко мне через неизвестный промежуток времени. Первое, что я ощутила, — запах палёной плоти и пластика. Затем — голоса.

— …80% тела… глубокие электроожоги… не понимаю, как она вообще жива… Откуда она вообще такая взялась?

— Из психушки, — ему кто-то ответил.

— Разве там держат таких… буйных?

— Как видите, держат.

— Чувствую, у нас теперь будет много работы.

Я медленно открыла глаза. Всё моё тело было заковано в плотные бинты. Надо мной склонился незнакомый врач с лицом, выражавшим шок и профессиональное недоумение. Рядом стоял Ноа. Его прекрасное лицо было искажено маской неподдельного ужаса и вины. Его пальцы беспомощно теребили край рубашки.

— Прости, — его бархатный голос сорвался на жалкий шёпот. — Я… я не рассчитал. Наверное, ничего не вышло. И ты теперь не будешь со мной играть, да? Я всё испортил.

Он выглядел так, будто готов был расплакаться. Я попыталась пошевелиться. Скованность, тяжесть. Но сквозь морфийную пелену и боль я ощущала нечто иное. Глубокий, ровный, незнакомый гул. Силу. Будто мои вены теперь были наполнены не кровью, а расплавленным металлом и молниями.

Я собрала все силы, чтобы заставить свои обожжённые голосовые связки издать звук. Он прозвучал хрипло, сипло, но непривычно мощно и уверенно, и от этого стало ещё страшнее: — Ты чего? Мы же как семья. Наоборот… я чувствую, как никогда раньше. Теперь я действительно становлюсь сильнее.

Затем я прошептала ему на ухо: — Приедем домой — и повторим.

Лицо Ноа озарила улыбка.

«Домой» — это слово теперь значило только нашу палату. Наш сумасшедший дом.

## Глава 13. И снова одна.

Меня вернули в палату после очередного инцидента — откачали, привели в чувство. Мы с Ноа снова оказались в нашем общем «Доме». Последствия электрошоковой терапии на самодельном оборудовании оказались странными: к моему удивлению и, я уверена, лютому раздражению врачей, мои ожоги затянулись с пугающей, немыслимой скоростью. Кожа стала гладкой и нежной, как у младенца, но приобрела мертвенную, фарфоровую белизну, сквозь которую проступали синеватые прожилки вен. В довершение ко всему, ногти на руках и ногах почернели раз и навсегда, будто я окунула пальцы в чернильную тушь. Теперь я и впрямь была похожа на призрака из своих же кошмаров: бесцветная кожа, пепельные волосы, и только глаза, казалось, сохранили былой зелёный оттенок — последнее напоминание о жизни, которую я почти забыла.

Ну хоть на косметике будем экономить. Теперь я идеально впишусь в интерьер морга,— пронеслось в голове, пока я разглядывала своё смутное отражение в металлической ножке кровати.

Ноа, сидевший на полу и выводивший загадочные символы на пыльном полу обломком камешка, замер на секунду. Он не обернулся, но уголок его губ дрогнул в едва уловимой, знающей улыбке.

Наши безумные эксперименты продолжились с новым исступлением. Если раньше это были ритуалы, то теперь они превратились в навязчивую, болезненную потребность. Цикл повторялся с пугающей регулярностью: Ноа с сосредоточенным видом алхимика находил новые способы «укрепить сосуд». Инструменты он не находил — он будто материализовал их из воздуха: то из тени за пазухой появлялся старый ржавый молоток, то из кармана поношенной пижамы он извлекал стерильно сияющий скальпель немыслимой формы.

Интересно, он где-то на складе этого дурдома отоваривается? Или у него там карман-портал в мир медицинских инструментов? Молоток, кстати, у меня уже в шестой раз отбирают. Непорядок,— язвительно подметила я про себя, пока чувствовала, как холод металла входит под кожу.

— Концентрация, Мая, — тихо произнёс Ноа, словно отвечая на мою неозвученную реплику, не глядя на меня. Его пальцы были твёрдыми и точными. — Не отвлекайся. Ты же хочешь стать сильнее.

После каждого сеанса я неизменно просыпалась от едкого запаха антисептика и собственной палёной плоти в стерильной больничной палате. Надо мной склонялись не удивлённые, а истощённо-раздражённые лица врачей. Их взгляды, обычно стеклянные, теперь источали почти человеческую эмоцию — леденящее, профессиональное недоумение, смешанное с отчётливо читаемой мыслью: «Когда же эта аномалия наконец прекратит нарушать наш безупречный распорядок?»

Однажды я пришла в себя после особенно жёсткого «сеанса медитации» с участием паяльной лампы, которую Ноа, очевидно, вызвал из самой пустоты.

И где он только её достал? Из сарая у Самаэля?— промелькнуло первое смутное воспоминание.

Я сразу почувствовала неладное. Воздух в палате был другим — не густым и сладковатым от привычной взрывчатки озона и пепла безумия, а мёртвым, выхолощенным, стерильным до звона в ушах. Я повернула голову, и ледяная пустота сжала мне горло.

Ноа нигде не было.

Рядом с койкой, в единственном пластиковом кресле, сидел незнакомец. Высокий, с безупречной осанкой, облачённый в идеально сидящий тёмный костюм цвета ночного неба, он казался инородным телом в этом царстве хаоса и больничных халатов. Его черты были резкими и слишком правильными, будто выточенными изо льда скальпелем. Холодные глаза цвета зимнего неба смотрели на меня с безразличным, аналитическим интересом, сканируя, разбирая на составные части, классифицируя как неисправный механизм. Именно его я мельком видела в кафе тогда, перед тем как сама упекла себя в эту психушку. В палате стояла такая тишина, что был слышен едва уловимый шелест дорогой ткани его костюма, когда он переложил ногу на ногу.

Новый врач? Смотрится дорого. Или аудитор из страховой? Где Ноа?— застучало в висках, густо замешанных на остатках медикаментов и страха.

Лёд сковал всё внутри. Его тонкие, бледные губы приоткрылись. Голос прозвучал тихо, низко, бархатно-медленно. Каждое слово было отполировано до опасной гладкости и абсолютной бесстрастности.

— Привет, Мая.

О, ещё один претендент на звание «Самаэль-лайт». Псих какой-то.


Я попыталась приподняться на локтях, но тело не слушалось. Голос мой прозвучал хрипло, но с привычной язвительной ноткой:


— Простите, а вы к кому? К директору по сжиганию мировых запасов здравомыслия запись на следующей неделе. А пока можете оставить свои координаты моему ассистенту... которого, я вижу, вы уже куда-то дели. Где мальчик?

Незнакомец не моргнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Он медленно склонил голову набок, изучая меня, как редкий, особо ядовитый экспонат. В уголках его глаз заплясали крошечные, холодные искорки — почти невидимая реакция на мой внутренний монолог. Казалось, он не просто слышал, а читалмои мысли, разлагая их на составляющие и тут же анализируя.

Его губы снова шевельнулись, издавая тот же бархатный, безжизненный звук.


— Я новый директор этого учреждения. Твой «мальчик», как ты его называешь, более не представляет для тебя интереса. Его... перевели. — В голосе незнакомца прозвучало что-то вроде удовлетворения. — Кажется, твой «спаситель» наконец-то освободил тебя от иллюзий. Или ты всё ещё веришь в его детские сказки о богах?. В более подходящее заведение для его уникального... состояния.


Он сделал микроскопическую паузу, чтобы оценить эффект своих слов.


— Что касается меня... Я здесь, чтобы предложить тебе сделку, Мая Рей. Более выгодную, чем твои нынешние... игры с огнём. Или, точнее, с электричеством.

Переводят всегда самых интересных. А тебя, я смотрю, оставили развлекать скучных пациентов. Наверное, повышение не за горами?— мысль пронеслась автоматически.

В его абсолютно пустых глазах на долю секунды мелькнул отсвет чего-то — не эмоции, а скорее... понимания. Словно он поставил галочку напротив очередного пункта в своём внутреннем отчёте.

— Твой сарказм — это защитный механизм, — констатировал он, и в его интонации впервые прозвучала лёгкая, леденящая душу скука. — Довольно примитивный, кстати. Меня интересует то, что под ним. Тот самый «шрам на реальности». Самаэль... недооценил тебя. Я же предлагаю не стирание. Я предлагаю... синергию.

Он произнёс это слово с холодной, хищной интонацией, и воздух в палате снова застыл, стал еще более ледяным и невыносимым, наполнившись незримой угрозой.

Решил поиграть в дружелюбного партнера. Как мило. Уверена, условия у этой «синергии» просто восхитительные.


Я собрала остатки сил, вкладывая в хриплый голос всю накопившуюся ярость и ненависть, на которую была способна:


— Ага, такой же примитивный, как и твой дорогой, но безвкусный костюм. Я слишком много таких видела. Похоже, где-то проходит распродажа на костюмы для ледяных надзирателей, не поделитесь адресом? Хочу прикупить парочку для себя и для своего дорогого друга, которого вы вернётемне. Иначе, — я сделала усилие, чтобы мои слова прозвучали угрозой, а не жалким лепетом, — я разнесу вашу стерильную психушку в пух и прах. Сейчас же.

Незнакомец медленно, плавно поднялся. Его тень, и без того огромная, удлинилась и накрыла меня целиком, поглотив тусклый свет лампы. В глубине этой тени заплясали крошечные, зловещие искорки — точь-в-точь как те, что я видела в треснувшем небе.


— Угрозы? — его голос потерял бархатность, превратившись в низкий скрежет льда по стеклу. — Милая Мая, твои игрушки отобрали не просто так. Ты сожгла половину энергоблока клиники, пытаясь «укрепиться». Ты не представляешь, какое количество правил и законов мироздания ты нарушила одним своим присутствием здесь. Я не предлагаю. Я сообщаю о новой реальности.


Он сделал шаг вперед, и холодный запах озона и статики ударил в ноздри.


— Твой «мальчик» впал в спячку. Он проспит несколько лет, прежде чем сможет проснуться. Такое уже случалось. Его перевели в место, где он будет в безопасности, — он сделал небольшую паузу, будто выдавая великую милость, — А ты будешь работать на меня. Добровольно или... в рамках принудительной терапии. Выбор за тобой, но он иллюзорен, как и всё в твоей жизни до сих пор.

О, боже. Ещё один одержимый мистер-Вселенский-Контроль. Слушай, а у вас тут у всех один сценарист?


Мысль промелькнула, но по спине пробежал ледяной холод. Он был опаснее Ноа. Опаснее даже Самаэля. Тот был стихией, силой природы. Этот же был системой. Холодной, расчетливой, бездушной машиной. А против системы мой хаос мог оказаться беспомощным.

Он уловил мою мысль. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякого тепла и жизни.


— Нет. Сценарий пишу теперь я. И для тебя я отвел особую роль.

— Дорогой директор, — набравшись смелости, я вдруг сказала, и мой голос прозвучал чуть громче, обретая былую ехидную вибрацию, — твой сценарий слишком примитивен. Я не буду участвовать в твоем спектакле, даже если ты приставишь мне нож к горлу. Я тебе скажу только одно: «Пошёл в задницу, псих конченный!» — я мягко улыбнулась и устроилась поудобнее в кровати, в ожидании его следующей реплики. Надеюсь, он оценил перформанс. Пусть знает, с кем имеет дело.

Его реакция оказалась неожиданной. Он не рассердился. Он... рассмеялся. Тихий, сухой звук, похожий на скрип веток на морозе. В его ледяных глазах не появилось ни капли веселья, лишь леденящее презрение.


— Прекрасно. Очень жизнеутверждающе. «Дух бунтарства». Это можно использовать. — Он снова сделал шаг вперёд, и теперь я почувствовала исходящий от него холод физически, будто от распахнутой морозильной камеры. — Ты не поняла. Это не предложение о трудоустройстве с соцпакетом. Это — экзистенциальная необходимость. Ты — дыра в плоти реальности. Я — хирург, который может либо зашить её, либо... расширить, направив в нужное русло. Третий вариант — твоё полное стирание — меня больше не устраивает. Это пустая трата уникального материала.

Он наклонился ко мне так близко, что я увидела своё искажённое, бледное отражение в его зрачках-ледышках. От него пахло озоном и холодом космической пустоты.

— Ты будешь работать на меня, Мая Рей, потому что альтернатива — вечность, которую твой «мальчик» проспит у меня в подвале, в стеклянной колбе, под капельницами, поддерживающими его сны. И ты никогда его не найдешь. Выбор, как видишь, всё же есть. Но делаешь его ты — для него.

Моя саркастичная улыбка медленно сползла с лица. В горле встал ком. Он не блефовал. Я чувствовала, что он не блефует. Эта сущность... могла на такое. И сделала бы это без тени сомнения. Его холод был убедительнее любой ярости.

Вот же тварь...— пронеслось в голове уже без всякой иронии, с горьким осознанием полного поражения.

— Браво, — наконец прошептала я, глядя в пустоту поверх его плеча. — Выдающийся ход. Бить по единственному, что у меня осталось. Вы все тут мастера по грязным приёмам.

— Эффективность — не бывает грязной или чистой. Она либо есть, либо её нет, — парировал он, наконец выпрямляясь. — Я даю тебе время до завтра. Утро. Мой кабинет на нулевом этаже. Решай, кому ты подаришь будущее: ему... или своему упрямству.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Он исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь леденящую пустоту и сладковатый привкус страха на моих губах.

Я осталась одна. Словно меня снова сбили той роковой машиной. Словно нить снова перерезали. Только на этот раз палачом оказался не Самаэль, а нечто гораздо более страшное. Система. Логика. Холодный, неумолимый расчёт.

— Почему они не оставят меня в покое? — прошептала я в гробовую тишину, и мой голос прозвучал жалко и глухо.

## Глава 14. Сделка с дьяволом.

Я сидела, пытаясь принять решение. Но выбора не существовало. Горькие, предательски горячие слёзы текли по моим ледяным щекам, оставляя на простыне мокрые пятна. Всё моё саркастичное бравадо растворилось в беспомощной, детской жалости к себе и к Ноа. Я чувствовала себя загнанной в угол, раздавленной безупречной, холодной логикой этого нового врага.

— Ноа... — прошептала я, съёжившись на кровати, пытаясь стать невидимой для этого ужаса. — Прости... я не могу принять это предложение... Хотя «синергия» звучит так заманчиво, особенно когда её предлагает психопат в дорогом костюме....я знала... прости меня, мой дорогой, прости... — я молила прощения у всего мира, у родителей, у Ноа. Он был мне так дорог, а я ничего не могла сделать.

Я истязала себя, мысленно хлестала до крови, снова и снова представляя, как вставляю оголённые провода в розетку. Но никакого просветления — лишь запах горелой плоти и пустота. Я уже давно не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего, тошнотворного бессилия.

— Без Ноа моя жизнь... она, зачем она мне?


Я полностью поникла, потеряла смысл. Мир снова стал серым и плоским, каким был до него.


— Когда я решила всё, что вижу, принимать за правду... — всхлипнула я, — это оказалось самой большой ложью.

Как вдруг...


Отчаяние сжалось в моей груди в тугой, раскалённый шар. Я зажмурилась, вцепившись в простыню, и закричала внутри, выкрикнула его имя не голосом, а самой своей искалеченной душой, каждой трещинкой в ней.


И пространство послушалось.

Воздух в центре комнаты задрожал, затрепетал, будто поверхность воды от падения невидимого камня. Он истончился над моей кроватью, превратился в мерцающую, перламутровую плёнку — и прорвалось. Он появился. Просто материализовался из ничего, из самой пустоты, растянувшись на моей кровати. Ноа. Бледный, без сознания, дышащий поверхностно и редко, словно в глубокой спячке.


Что... Как я...?

Паника, острая и ясная, ударила в висок. Его найдут! Он здесь! Я должна...


Я рванулась к Ноа, схватила его за руку. Его кожа была холодной. Я не думала. Я чувствовала. Я искала ту самую дверь — не в стене, а в воздухе, ту щель, что только что зияла над кроватью. Я нашла её краешком сознания, ухватилась и... затолкала.


Его тело стало невесомым, полупрозрачным, как призрак — и растворилось, втянутое обратно в никуда. Исчезло.


Я сидела, тяжело дыша, и лишь сейчас до меня стало медленно доходить. Комната. Моя комната. Я... спрятала его? Я могу так делать?Это было не воспоминание, а ощущение — глубинное, инстинктивное, как умение дышать. Моя личная трещина в реальности. Убежище. Или склеп.

— Там ты выспишься, дорогой, — прошептала я в пустоту, ощущая странную, жгучую связь с тем местом, куда я его отправила. Это была часть меня. И теперь он был в безопасности. Пока был со мной.

Я медленно обвела взглядом стерильные, мягкие стены своей тюрьмы. Уголки губ сами собой дрогнули, вытягиваясь в первой за этот день настоящей, хищной улыбке. Внутри всё пело от переполняющей силы. От самой себя.


— Ну что ж, господин Ледяной Директор. Похоже, правила игры только что изменились. Кажется, у меня появился свой джокер в рукаве. Ваш ход.


На следующее утро я проснулась с ощущением странной, тихой уверенности. Солнечный свет, продавливавшийся сквозь решётку на окне, казался не таким уж враждебным. Он был просто светом. А я была тем, кто мог его согнуть, если бы захотел.


— Кажется, самое время для завтрака, —потягиваясь, подумала я. — А на десерт — чей-нибудь разум.

В дверном проёме, сливаясь с тенями, стоял Леон. Его длинные серебристые волосы казались тусклыми и безжизненными в сером свете палаты, а на лице, исполненном древней печали, залегли новые тени — на этот раз беспокойства.


— О, визит вежливости от местной достопримечательности — «Плачущего эльфа у кровати №...». Принёс мне новые слезки в коллекцию? Интересно, он пришёл по своей воле или его прислал Ледяной Директор для разведки?


Леон не вздохнул. Он, казалось, даже не дышал. Только тень в глубине его глаз, цвета зимнего неба, стала чуть гуще и печальнее

— Мая, — произнёс он, и его голос звучал натянуто, но в нём также читалась непривычная горечь. — Нам нужно поговорить. Он... уже здесь. И я советую тебе забыть о том мальчишке. Он принёс тебе только боль. В отличие от нас.

В его голосе, когда он произнёс «мальчишке», прозвучала не просто советующая холодность. Прорвалось что-то личное, острое — почти что ревность, тут же подавленная и спрятанная под маской старшего Хранителя. Он отвернулся, не в силах смотреть на меня, и прошептал уже больше для себя: — Он был мимолётным светом. А мы… мы с тобой навеки. Ненавидь нас, но прими это.

Он произнёс это с такой нехарактерной для него горькой страстью, что у меня перехватило дыхание. Это была не констатация факта, а почти что... признание. В его глазах, обычно полных лишь вселенской скорби, пылала личная, человеческая боль.

Я медленно приподнялась на локте, изобразив на лице маску наивного любопытства.


— Ах, господин Леон, — начала я с притворной слащавостью, — знаете, у меня было такое прекрасноенастроение до вашего визита. Просто идиллическое умиротворение. Так что можете передать своему начальству, будь то Самаэль или этот новенький морозный красавец, что пусть идут и...


...в задницу, желательно в самое пекло, которое они так любят...


Мысль не успела закончиться. В виски врезалась адская, раскалённая кочерга. В сознание, сметая всё на своём пути, ворвался водопад образов, звуков, ощущений — миллиарды осколков стёртых воспоминаний. Багровое небо, трещащее по швам. Серебристые существа с глазами цвета замёрзшего неба. Леденящий, бездонный взгляд Самаэля. Раздирающая боль перерезанной нити… Это было мучительно, будто череп раскалывали изнутри.


Ну конечно, куда ж без этого цирка. Все эти высшие сущности абсолютно безумны! Докучливые, как мухи! Мама была права — сумасшедшие опасны. Особенно те, что считают себя вправе управлять твоей жизнью!

Леон вздрогнул, будто от щелчка.Он не смотрел на меня, а скорее сквозьменя, его лицо исказила гримаса то ли страдания, то ли глубочайшего утомления. Он медленно, очень медленно поднёс длинные, изящные пальцы к переносице и сжал её так, что костяшки побелели.


— К несчастью, — произнёс он, и его голос прозвучал приглушённо и уставше, — я не могу передать ему это… пожелание. Ибо он стоит прямо за этой дверью.

В абсолютной тишине я наконец различила её — едва слышную, идеально ровную вибрацию. Он не шагал, не дышал. Он просто присутствовалпо ту сторону стального листа. Холодный, безжизненный, неумолимый.


— И его терпение… — Леон медленно выдохнул, — не безгранично.

Его взгляд, полный немого вопроса и древней скорби, наконец сфокусировался на мне.


--- Если ты как мой женишок пришёл предостеречь меня, ладно, я поняла, --- изрекла я, и мой голос прозвучал хрипло, но с новой, стальной ноткой. --- Если как его подчинённый пришёл уговорить — проваливай. Мне плевать, сотрёте вы меня или нет.


Мысль о родителях кольнула ледяной иглой — я ведь вернулась ради них. Но теперь я понимала: их боль была тем якорем, что чуть не приковал меня к прошлому навеки. Нет. Они сильны. Они переживут. Они должны пережить.


--- А Ноа... --- я позволила себе едва заметную улыбку, --- он в полной безопасности. Он сам выйдет, когда придёт время.

Леон замер. Казалось, сама тишина в палате сгустилась. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась не просто печаль, а тяжёлое, почти человеческое понимание.


— Он выйдет, — тихо согласился он. — Но что он найдёт, выйдя? И что найдёшь ты? Он предлагает не уничтожение. Он предлагает порядок. Жестокий, неоспоримый... но порядок. Тот хаос, что вы носите в себе, Мая... он сожжёт вас изнутри.


О, как трогательно. Мой личный эльф переквалифицировался в психотерапевта. Доктор, а есть ли у вашего порядка скидка для постоянных клиентов апокалипсиса?

Леон снова сжал переносицу, но на этот раз его губы дрогнули в подобии усталой улыбки.


— Нет. Скидок не предусмотрено. Только окончательный расчёт. Он ждёт. И его предложение... последнее.

--- Зачем? — голос мой сорвался, в нём снова зазвучала старая ярость. — С какой стати мне его слушать? Что тебе с того, если я сгорю или меня сотрут? Я и так знаю, что я никчёмная трещина в вашем идеальном мире! И что с того, что у меня, по всей видимости, пять женихов-эльфов, если это самый односторонний брак в истории мироздания? Я тебе никто, а ты мне... кто? Ещё один надзиратель в серебристом обличье! Я тебе никто, ты даже ненавидишь меня

— Я... — Леон запнулся, и это было так неественно, что у меня перехватило дыхание. Его взгляд стал остекленевшим. — Я тот, кому приказано не дать тебе совершить ошибку. Даже если для этого придётся стать тюремщиком. - Он произнёс это с таким отвращением к самому себе, что стало ясно — эта роль для него хуже любой казни. - Даже если... — он замолчал, и в тишине его следующая мысль прозвучала для меня так же ясно:даже если эта ошибка спасет тебя от нас.

— Что ты сделаешь, если я всё-таки откажусь? — спросила я, пристально глядя на него, пытаясь поймать тень правды в его глазах. – Если уничтожу сама себя? Ты действуешь по приказу? Так с чего я должна тебя слышать? Это моя жизнь. И я выбираю быть уничтоженной, вот и всё

Тишина повисла густая, как смоль. Прямо за дверью воздух вдруг зазвенел. Иней паутинкой пополз по металлической поверхности изнутри палаты.


--- Тогда, Мая Рей, — его голос стал низким и звенящим, как удар хрустального кинжала о лёд, — я исполню свой долг. Не как твой «жених». Не как надзиратель. Как Хранитель. Я сотру твой разум. Аккуратно, по частям. Я вырву из тебя каждую память о нём, каждую трещину, каждую искру этого хаоса. Я оставлю лишь чистый, пустой сосуд, который он сможет наполнить своим порядком. Ты будешь жива. Но ты не будешь собой. Ты даже не вспомнишь, что кого-то потеряла. Это будет милосерднее, чем то, что он сделает с тобой и с ним, когда найдет его. И поверь, — его глаза вспыхнули ледяным огнем, — он найдет. Всегда находит. Выбор за тобой: исчезнуть, подчиниться или... перестать быть той, кого ты знаешь. Решай.

- Я выбираю смерть— прошептала я, и в этих словах не было бравады, лишь ледяная, окончательная ясность. — Полную. Окончательную. Небытие.

Он сделал шаг назад, растворяясь в тени.


— Я жду тебя за дверью. Не заставляй его ждать дольше.

Дверь закрылась беззвучно, оставив меня наедине с нарастающим холодом и самым трудным выбором в моей жизни — и после смерти.

Я осталась одна. Давящая тишина вернулась, но теперь она была иной — она прислушивалась. Холод от двери проникал в кости, вымораживая изнутри остатки сопротивления. Леон предложил мне стать никем. Ледяной Директор — стать его орудием. Оба пути вели к уничтожению Маи Рей.

Внезапная, дикая ярость поднялась из самых глубин моей души. Я вскочила с кровати.


Нет. Ни за что. Никогда.


Я в ярости распахнула свою «кладовку» — ту самую трещину в реальности — и одним мощным, отчаянным усилием воли не просто высвободила Ноа, а вышвырнулаего прочь, в другое измерение, в самую гущу хаотических потоков, туда, где его будет невозможно найти. Это было больно, как отрывать часть собственной плоти.

— Прости, Ноа, — хрипло выдохнула я, чувствуя, как рвётся наша связь. — Нам не суждено дальше испытывать меня на прочность. Прости, мой Бог, мой Друг, мой единственный…

После этого окончательного и бесповоротного разрыва я опустилась на колени. Тишина оглушала. Пустота была абсолютной.


Что ж, раз сделка с дьяволом неизбежна… — прошептала я сама себе, и в горле запершило от надвигающейся истерики, — то я сама выберу дьявола.

Я подняла голову. В глазах стояли слёзы бессилия и ярости.


— Мастама! — крикнула я в пустоту, и голос мой сорвался на визгливый, отчаянный шёпот. — Явись!

Тень в углу комнаты сгустилась, заклубилась, и из неё материализовалась знакомая колеблющаяся фигура. Он пах озоном и сладковатой гнилью. На его искажённом лице играла ехидная ухмылка.


— Звала?


— Ты можешь меня убить? — выпалила я, не в силах больше сдерживать дрожь. — Уничтожить навсегда и бесповоротно? Стереть так, чтобы от меня не осталось ничего? Ни души, ни памяти, ни пылинки?

Мастама склонил голову набок, изучая меня с видом знатока, рассматривающего редкий, диковинный экспонат.


— Могу, — прошипел он, и его голос скрежетал, как песок по стеклу. — А что взамен? Даже у небытия есть цена.

— Я не буду твоим ключом, не буду твоим апокалипсисом! Мне нечего тебе дать! — почти закричала я. — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось!

— Скучно, — он сделал шаг вперёд, и от него повеяло леденящим холодом не-жизни. — Но… у меня есть идея получше. Сделай мне такую же кладовку. Персональную. — Он ехидно ухмыльнулся и протянул руку. В воздухе материализовался увядший, иссиня-чёрный цветок, от которого тянуло тленом и старыми костями. — И прими это. Тогда, возможно, я исполню твою маленькую просьбу.

Без колебаний, с отвращением, я схватила цветок. Его лепестки были холодными и маслянистыми на ощупь. Я сжала его в кулаке, чувствуя, как липкая влага проступает сквозь пальцы.


— Хорошо. Тогда…

Я сосредоточилась, и рядом со мной разверзлась ещё одна дыра в реальности — тёмная, зияющая, пахнущая тем же пеплом, что и он.


Мастама проследил за моим взглядом, и его ухмылка стала ещё шире, почти до ушей.


— Прекрасно. Тогда… Договор заключён.

Он щёлкнул пальцами. И в его лице, к моему удивению, мелькнуло не торжество, а… странная смесь тоски, сожаления и почти что человеческой скорби.


В следующее мгновение в меня вонзились десятки ледяных копий, сплетённых из самой тьмы.

Резкая, обжигающе-холодная боль пронзила меня насквозь. Из моего рта хлынула струя крови, густая и тёмная.

Дверь в палату с грохотом распахнулась, и на пороге возник Леон. Его лицо было искажено ужасом — выражение, которое я никогда не забуду.


— Мая! Нет!

Одним стремительным движением он выдернул мою душу из тела. Но было слишком поздно. Ледяные копья пронзили и её. Из моего призрачного рта, глаз, ушей текла та же тёмная кровь. Боль была всепоглощающей, запредельной. Но сквозь неё я чувствовала лишь одно — горькое, саркастичное торжество.

Кашляя кровавой мглой, я посмотрела на Леона и выдохнула:


— Что, Леон?.. Кажется… у тебя не получится… уничтожить мою личность… — Истерический, хриплый смех вырвался из моей искалеченной души. — Ха-ха-ха… Ни у кого из вас… не получится…

Тьма накрыла меня с головой, но на этот раз она была не пустой. Она была полной моего последнего, горького смеха.

Где-то очень далеко, сквозь толщу боли, я услышала голос. Не ехидный шепот Мастамы, а другой. Твёрдый, обтесанный веками, полный невыразимой ярости и... чего-то ещё. Почти что человеческого отчаяния.

— НЕТ!

Это был голос Самаэля.

Тьма взорвалась светом. Не багровым и разрушительным, а ослепительно-белым, холодным и абсолютным. Это был не свет творения. Это был свет суда.

— Ты переступил черту, Отщепенец, — прогремел голос Самаэля, и от его звука трещала сама ткань реальности вокруг моей разорванной души. — Эта душа — моя. Её судьба — мой приговор. Не твой. Ничья больше.

Я ощутила, как ледяные копья внутри меня обратились в пыль от одного лишь прикосновения его воли. Агония сменилась оглушающей, пронзительной пустотой. Я была дырой, дымящимся кратером на месте собственной души.

— Леон! — властно бросил Самаэль. — Контейнируй. Стабилизируй. Собери всё, что осталось. Я не позволю ей исчезнуть. Она ответит передо мной.

Последнее, что я почувствовала, прежде чем окончательно провалиться в беспамятство, были длинные, тонкие пальцы Леона, обвившие моё призрачное запястье. Их прикосновение было не холодным, а... странно тёплым. И бесконечно усталым. И тихий, полный горькой иронии ответ:

— Как скажешь, господин. Собирать осколки — наша основная специальность, не так ли?

## Глава 15. Библиотека Расщеплённых Судьб

Сознание вернулось медленным, тягучим всплытием со дна безвоздушной пустоты. Не было ни тела, ни боли — лишь всепоглощающая тяжесть бытия. Гнетущая тишина нарушалась лишь далёким, едва уловимым шорохом, похожим на шелест бесчисленных старых страниц. Воздух был густым и спёртым, пах пылью столетий, засохшими чернилами и сладковато-горьким ароматом увядших роз и старого пергамента.

Отличное начало. Опять комната. Только на этот раз очень, очень большая и с литературным уклоном. Надеюсь, здесь есть буфет? Или хотя бы руководство «Как не сойти с ума, когда ты уже, по всей видимости, сошёл»?

Где-то в заоблачной вышине, среди бесчисленных полок, прозвучал едва слышный, очень глубокий вздох. Звук был таким древним, что от него заныла душа.

Я обрела способность видеть.

Я парила в центре зала, чьи масштабы не поддавались пониманию. Город, вселенная из книг. Стеллажи из тёмного, отполированного веками дерева уходили ввысь и вдаль, теряясь в туманной дали. Они ломились от томов, свитков, фолиантов всех размеров и оттенков. Свет исходил не откуда сверху, а от самих книг, мерцая тусклым, призрачным сиянием, которое не согревало, а лишь подчёркивало леденящий холод вечности.

Ну что ж, мой личный ад оказался библиотекой. Ирония судьбы, учитывая, что книги были моим единственным убежищем. Надеюсь, здесь есть раздел «Как пережить собственную смерть для чайников» с автографом автора.

Где-то на полке с «Хрониками великих разочарований» с глухим стуком упал толстый фолиант. Воздух сгустился, наполнившись запахом остывшего праха и... немого раздражения.Я резко обернулась, но между стеллажами никого не было. Лишь тени колыхались, словно живые. Одна из них, высокая и тонкая, на мгновение замерла, и мне почудилось, будто на меня смотрят два бездонных глаза цвета старого пергамента.

Я двинулась между стеллажами. Книги были подписаны странными, витыми символами, но я почему-то понимала их смысл. «Судьба рода Эллионов», «Хроники Угасшей Звезды», «Жизнь и Сновидения»...

О, личная библиотека Самаэля. Я так и знала, что у него вкус как у бухгалтера с обострённым чувством прекрасного к пыли.

На соседней полке тускло мигнул корешок какого-то тома и погас. Где-то совсем рядом послышался сдавленный смешок — молодой, почти мальчишеский, но тут же оборвавшийся, словно кто-то прикрыл рот рукой.

Меня неудержимо потянуло в один из нижних отделов. Что-то звало, как маяк. И вот я увидела его. Скромный, тонкий том в потёртом тёмно-синем переплёте. На корешке холодными серебряными буквами было вытиснено: «Мая Рей».

Что-то ёкнуло в моём призрачном естестве. Я потянулась к нему. Книга сама соскользнула с полки и оказалась в моих невесомых, прозрачных ладонях. Она была на удивление тёплой, почти живой.

Отлично, бестселлер «Дневник сумасшедшей: Хроники одного нервного срыва». Редактор — Самаэль, обложка — Леон. Надеюсь, внутри есть глава «Как пережить пять предложений руки и сердца и ни одного вменяемого.

Я открыла её. Страницы зашелестели, переворачиваясь сами, подставляя под невидимый взгляд самые яркие, самые болезненные моменты. Родители, Тео, авария, Самаэль, треснувшее небо, Леон, больница, Ноа... Я читала, и внутри копилось жгучее, яростное недоумение. Факты всплывали, но не как воспоминания, а как сцены из чужого дурного сна.

Нет, это просто смешно. Что это за сюжет? Сплошная истеричка бегает от одного загадочного мужчины к другому, а они смотрят на неё томными взорами или ледяным презрением. И что с её головой? То жертва, то чуть ли не богиня хаоса. Тот, кто это писал, вообще определился? И эти диалоги! «Я — шрам на реальности». Да кто в здравом уме так разговаривает?

Где-то за спиной, в просвете между стеллажами, раздался тот самый глубокий вздох. Я резко обернулась, но между бесконечных полок никого не было. Лишь на дальней полке мелькнул и скрылся силуэт в серебристых одеждах. Воздух снова задрожал от чьего-то невысказанного раздражения.

Неужели нельзя было просто сесть и нормально всё объяснить? Но нет, все ходят кругами, строят из себя загадочных типов и делают умные глаза. Просто сборище токсичных мужчин в плащах и дорогих костюмах! Сюжет дырявый, мотивации героини неясны, сплошная вода. Боже, какая же она невыносимая!— мысленно продолжила я, перелистывая страницу. Сплошные нытьё и истерики. И что все эти мужчины в ней нашли? Этот Тео — ходячий манекен, этот Самаэль — типичный эмоциональный инвалид в стиле «я такой загадочный и страдающий», а этот Ноа... милый, ... с Ноа хоть весело было. Не то что с некоторыми.

Воздух вокруг внезапно похолодал на несколько градусов. Где-то справа, с верхней полки, с лёгким стуком упал небольшой фолиант в зелёном переплёте. Прежде чем он достиг пола, из тени возникла длинная, изящная рука и подхватила его. Владелец руки остался невидим. Откуда-то справа донёсся едкий шёпот: «Не могу больше это слушать! Кто-нибудь, заткните её!» Другой, более спокойный голос, тут же его одёрнул: «Старший не велел вмешиваться. Жди».

Я дочитала до момента, где «героиню» пронзили ледяными копьями. Повествование оборвалось.

Вот великолепно! Обрывается на кульминации! Идеально для того, чтобы оставить читателя с разбитыми ожиданиями. Ну где развязка? Где хоть какое-то внятное объяснение всей этой чертовщины?— мысленно возмутилась я, с раздражением желая швырнуть книгу. Том мгновенно исчез у меня из рук и материализовался обратно на полке, точно его там и не снимали.

Я осталась одна в оглушающем гуле вечности.

И тут до меня дошло. По-настоящему дошло. Я блуждала по этой Библиотеке, сколько — час, день, год? — и видела тысячи, миллионы историй. Но я ни разу не задала самый главный вопрос.

А кто, собственно, я? Я — та, кто читает. Я — сознание, наблюдающее за историей Маи Рей со стороны. Но если я здесь, в этом месте, где хранятся все судьбы... то кто я? Читатель? Библиотекарь?

Эхо моего вопроса разнеслось по залам. Стеллажи, казалось, притихли в ожидании. Свет книг померк на мгновение.

И тогда из-за одного из ближайших рядов вышел он. Его появление не было внезапным. Он будто всегда был там, в поле зрения, и я лишь сейчас обратила на него внимание.

Высокий, очень худой. Облачён в простые, но безупречно чистые одежды из ткани, цвет которой было невозможно определить — он менялся от серого к серебристому. Его лицо было скрыто в глубоком капюшоне, но оттуда, из тени, на меня смотрели два спокойных, бездонных глаза цвета старого пергамента. В них не было ни печали Леона, ни холодной ярости Самаэля. Лишь тихая, всепонимающая усталость, как у человека, который прочёл все книги в мире и нашёл в них всё одно и то же.

Он молчал. Ждал.

— Где я? — наконец сорвалось у меня. Мой голос прозвучал тихо, но не был поглощён тишиной; казалось, сами полки впитали его и донесли до слушателя.

— В месте, куда пути нет, — его голос был похож на шелест страниц, на скрип переплёта под тяжестью веков. — И откуда — тоже. Ты в промежутке.

— Так, ладно. Пункт приёма макулатуры? Или сюда сдают на переработку неудавшиеся сюжеты?


Хронос медленно повернул голову. Его взгляд, цвета пожелтевшего пергамента, был лишён упрёка. — Это — Архив. Собрание всего, что было, есть и может быть. И всего, что не сбылось. Ваша история, — он едва заметно кивнул в сторону полки, — относится к категории «крайне нестабильных.

Я посмотрела на полку с книгой Маи Рей.

— Значит, это... не моя жизнь? Это просто... история?

Существо в капюшоне медленно склонило голову.

— Всё, что здесь есть, — чья-то история. Вопрос лишь в том, считаешь ли ты её своей.

О, великолепно. Ещё один любитель загадок. Кажется, я уже слышала это где-то. Следующий скажет, что всё это — сон.

— Меня зовут Хронос, — произнёс он, словно в ответ на мою мысль. Его капюшон слегка колыхнулся. — Я — Страж Порядка на этом перекрёстке. Твоя судьба... уникальна. Она вырвалась за пределы своего тома. Она треснула, как стекло, и осколки её рассыпались по другим историям. Ты стала аномалией. И поэтому ты здесь.

— То есть меня... списали в архив? — в моём голосе прозвучала привычная издёвка, последний бастион перед лицом абсолютного абсурда.

Тень за моей спиной сгустилась, и из неё, словно из самой материи тьмы, выступил Самаэль. Он выглядел... иначе. Его обычно безупречный вид был слегка помят. На идеальном плаще лежала лёгкая пелена не то пыли, не то звёздной мглы, а в бездонных глазах, помимо привычного льда, плескалась неукротимая, яростная досада. От него пахло остывшим пеплом и сталью.

— Я принёс тебя сюда, — произнёс он, и его голос по-прежнему резал слух, как отточенная сталь, но в нём слышалось металлическое напряжение. — Потому что это моя ошибка. Моя недооценка. И моя — чтобы исправить.

Рядом, из тусклого сияния соседних фолиантов, мягко проявился Леон. Он выглядел смертельно уставшим. Его серебристые волосы потеряли блеск, а на лице застыла маска стоического принятия. Но в его глазах, цвета замёрзшего неба, читалась не только усталость — в них таилась немая мука и какая-то личная, горькая обида на всю эту ситуацию. Он не смотрел на Самаэля. Его взгляд был прикован ко мне, и в нём читался немой вопрос и предчувствие новой боли.

— И я, — тихо добавил он, и его мелодичный голос звучал приглушённо, но с новой, железной твёрдостью. — Чтобы собрать осколки. Как и полагается Хранителю.

Ну конечно! Я так и знала! Даже мой конец — это не конец, а просто пауза между актами вашего вечного спора! Вы не можете просто позволить мне исчезнуть, не так ли? Вам обязательно нужно решить мою судьбу, получить над всем контроль!— подумала я.

Леон не вздохнул и не потер переносицу. Он лишь слегка опустил голову, и тень скрыла его глаза. Но я заметила, как пальцы его правой руки сжались в кулак, а затем медленно разжались — жест бессилия и смирения. Самаэль же холодно сверкнул глазами, и в них мелькнула искра того самого раздражения, которое я у него вызывала.

Но я заметила, как пальцы Леона сжались в кулаки. Он не смотрел на Самаэля. Он смотрел на меня. И в его взгляде, полном привычной печали, я впервые увидела немой, отчаянный протест. Не против моих слов, а против самой ситуации. Против того, что её судьбу снова решают без неё. И в этом протесте было что-то глубоко личное.

— Твой сарказм — признак непонимания масштаба происходящего, — произнёс он, и каждый звук падал, как капля жидкого азота. — Ты — брешь. И её необходимо залатать. Кардинально.

— А заставь меня! — выпалила я, обращаясь к нему. Внутри всё горело от возмущения, затмевая даже страх. — Ты что, собрался меня тут же, в этой священной библиотеке, переписывать? Взять и вырвать страницы с Ноа? Или, может, вписать новую главу, где я смиренно становлюсь твоим орудием?

За ним, чуть поодаль, из воздуха, словно сотканные из самого света, возникли ещё четверо. Те самые Хранители с безмерной печалью во взглядах. Один, с синими прядями в серебре волос (Эйлхар), смотрел на меня с холодным любопытством. Другой, самый молодой (Илиан), не мог скрыть лёгкой, почти восторженной улыбки, но в его глазах читалась тревожная, голодная энергия, словно он ждал начала представления. Третий, старший, чьё лицо напоминало высеченное из камня, сохранял невозмутимость. Четвёртый — Каэл, тот самый пятый, которого я почти не замечала раньше, — стоял чуть в стороне, сливаясь с тенями у громадного стеллажа с книгами, чьи переплёты были цвета запёкшейся крови. Его лицо, совершенное и безжизненное, как у античной статуи, было обращено ко мне, но взгляд огромных глаз цвета тёмного аметиста был пуст и направлен будто сквозь меня, в самую суть моего смятения. Его тонкие, бледные губы были плотно сжаты, и казалось, его не интересует исход этого спора — лишь сам факт моего присутствия здесь нарушал многовековое равновесие, которое он охранял.

Ну вот. Весь мой серебристый гарем в сборе. Пять эльфов-хранителей... Не хватает только вееров и воланов для бадминтона. Может, перед тем как решать мою судьбу, сыграете партийку? Ракетки, я смотрю, у вас уже есть — из костей предыдущих невест?

Воздух застыл. Леон закрыл глаза, будто помолившись о терпении. Эйлхар, стоявший справа, язвительно ухмыльнулся:

— Ракетки у нас, милая, отливают из осколков разбитых судеб. А вместо волана — твоя голова. Готова к игре?

Старший Хранитель сохранял каменное спокойствие, но иней тонкой паутинкой пополз по корешкам ближайших книг.

Ой, а у кого-то явно проблемы с чувством юмора. Или это такой древний, многовековой юмор, что нам, смертным, его не понять?— парировала я.

Самаэль не пошевелился, но иней на ближайших стеллажах потрескался с тихим, угрожающим скрипом. Илиан засмеялся — коротко и звонко, но тут же смолк под тяжёлым взглядом Старшего.

Пять эльфов-хранителей, Самаэль без цветов и новый загадочный тип. Все томные, все трагичные, все чертовски привлекательные. Вы решили устроить аукцион на мою душу? Или, может, вам наконец-то пришло в голову предложить мне тот самый групповой брак, о нецелесообразности которого вы так томно вздыхали? Мой солнечный Ноа одним мизинцем был милее вашей многовековой скорби, собранной в кучу.- думала я

Воздух в Библиотеке застыл, словно пропитанный ядом. Шелест страниц прекратился. Леон вздрогнул, будто его ударили. По лицам остальных Хранителей пробежала волна — боли, гнева, смущения. Даже каменная маска старшего дала трещину. Самаэль... в его взгляде, помимо льда, заплясали опасные искры. Лишь Хронос остался невозмутим, но и его внимание стало пристальным. Илиан выдохнул: «Вау...» — и в этом звуке было больше ужаса, чем восторга.

— Это один из вариантов, — холодно подтвердил Самаэль, и воздух вокруг него затрещал от мороза. Его взгляд, казалось, выжигал на мне клеймо.

— Другой вариант, — вмешался Хронос, его шелестящий голос прозвучал примиряюще, но без надежды, — позволить тебе самой выбрать новый том. Начать история заново. Без памяти. Без боли. Чистый лист. В мире, где нет ни Самаэля, ни Хранителей, ни... твоего мальчика.

— А третий? — спросила я, уже почти догадываясь, леденящая пустота нарастала внутри.

— Третий, — Самаэль сделал шаг вперёд, и пространство вокруг него искривилось, — вернуть тебя обратно. В твоё старое, искалеченное тело. В ту же точку. Довести начатое до конца.

— Снова мучиться? Спасибо, не надо. Я уже прошла квест «Выживание в дурке с бонусным уровнем «Электрошок от возлюбленного». Жду продолжения «Смерть в библиотеке».

— Или... — голос Самаэля стал тише и оттого страшнее, — переписать историю сама. Стать не шрамом, а... скальпелем. Моим скальпелем.

— И что, я должна выбрать? — мой голос прозвучал тихо, но ярость в нём была слышна отчётливо. — Между тем, чтобы стать чистым листом, снова стать вашей игрушкой или... стать орудием в его руках? Это и есть свобода воли? Вы предлагаете мне выбрать, в какой клетке я хочу сидеть?

— Нет, — его голос прозвучал тихо, но с абсолютной, не терпящей возражений властью. — Это — единственный выход. Ты — ошибка. Ошибки либо исправляют, либо... стирают.

И в этот миг я всё поняла. Поняла, что они все, даже Леон с его показной скорбью, видят во мне лишь объект. Проблему, которую нужно решить. Аномалию, которую нужно устранить. Они веками играли в свои игры, двигали судьбами, как фигурами, и даже сейчас, предлагая мне выбор, они на самом деле не давали его. Они предлагали мне лишь разные формы небытия.

Мой выбор только начинался.

## Глава 16. Мой выбор.

Тишина в Библиотеке была не просто отсутствием звука. Она была веществом, вязким и тягучим, давящим на барабанные перепонки и саму душу. Воздух, густой от запаха вековой пыли и высохших чернил, казалось, впитывал каждый вздох, каждое биение сердца, которого у меня больше не было. Три пары глаз — ледяные буравчики Самаэля, бездонные колодцы печали Леона и усталые, как сам мир, очи Хроноса — были устремлены на меня. Я висела в центре этого треугольника, в сердце бесконечного архива всех мировых историй. А чуть поодаль, сливаясь с тенями между исполинскими стеллажами, стояли четверо моих молчаливых, прекрасных и вечно печальных «женихов». Их взгляды я чувствовала кожей — любопытство Эйлхара, холодную оценку Старшего, скрытое ожидание самого молодого — Илиана, и... пустоту. Где-то должен был быть пятый. Тот, кого не хватало для полного сета. Его отсутствие зияло тихой, но навязчивой дырой в реальности, словно пропущенная нота в знакомой мелодии.

«— Тогда можно мне просто уйти?» — мой голос прозвучал хрипло и устало, эхом затерявшись в бесконечных сводах, поглощенный ненасытной акустикой этого места. «— Раз я ошибка, то я согласна на стирание. Настоящее, окончательное. Я выбираю его. Дай мне небытие. Дай, наконец, покой.»

Леон, стоявший неподвижно, как изваяние, слегка вздохнул. Это был едва уловимый звук, но в нём читалась вся многовековая усталость мироздания.


«— Не вариант.» — В разговор снова вмешался Леон. Его бархатный, мелодичный голос, обычно полный лишь безмерной печали, на этот раз прозвучал с незнакомой железной твёрдостью. Он сделал шаг вперёд, его серебристые одежды мягко зашуршали. «— Стирание — это не уход. Это капитуляция. А ты... ты никогда не сдаёшься. Это твоё единственное постоянное качество.»

О, смотрите-ка! Мой надзиратель-библиотекарь внезапно нашёл в себе сталь и решил пойти на повышение — с тюремщика до моего личного мотивационного коуча. Что, надоело ковыряться в чужих судьбах? Решил, наконец, перейти к активным действиям со своей?

Леон вздохнул так, будто этот вздох копился несколько эпох. Его пальцы не потянулись к переносице. Вместо этого он поднял на меня взгляд, и в его глазах, помимо вечной печали, стояла незнакомая, жгучая обида. Казалось, мои слова больно ранили его, пройдя сквозь многовековую броню безразличия.


«— Это не сталь. Это отчаяние, — поправил он тихо, но чётко. — Но если тебе так удобнее — называй как хочешь.»

«— Но ты только что сказал, что я ошибка, и меня надо стереть?» — хрипло выдохнула я, чувствуя, как нарастает знакомое чувство бессильного гнева.

«— Я сказал, что ты — аномалия, — парировал Леон. — Аномалии либо исправляют, либо... изучают. Стирание — это решение Самаэля. Не моё.»

«— Вы так увлечены своей великой битвой за мою ниточную душу, — заговорила я вслух, и мой хриплый голос зазвучал громче, разрезая звенящую тишину архива, — что забыли спросить самое главное. Я спокойно гнила в своей «дурке». Мне там нравилось! Это был мой выбор, мой ад, купленный моей же ценой! Но вам обязательно надо было вломиться туда со своими советами, взглядами и ледяными приговорами! Вы создали этот цирк, а теперь заставляете меня, обычную человечишку, в нём выступать! Это омерзительно! Особенно ты, мой «женишок». Нашёлся тут рыцарь на серебристом коне. Лучше бы цветы мне принёс, как положено приличному призраку.»

Самаэль не пошевелился. Но воздух вокруг него звонко треснул, иней паутинкой пополз по ближайшим стеллажам, заставляя корешки книг неметь от внезапного холода. Его молчание было страшнее любого крика.

Если Леон продолжит в таком духе, я официально разрываю нашу помолвку! Ищут себе невесту, а сами не могут с одним солнечным безумцем конкурировать. Мой Ноа... мой настоящий, солнечный бог. Надеюсь, ты в безопасности. Ты один был настоящим среди этого сборища вечно ноющих, самовлюблённых эльфов!

Леон вздрогнул, будто от щелчка. Эйлхар, стоявший за его спиной, подавил смешок, превратив его в приступ покашливания. Даже старший Хранитель недовольно поджал губы. Самый молодой, Илиан, даже прикрыл рот рукой, но по дрожанию его плеч было ясно — он едва сдерживает смех. Леон бросил в его сторону короткий, но уничтожающий взгляд, и тот мгновенно выпрямился, вновь надев маску отстранённой скорби. Но я поймала и другой взгляд — мимолетный, из самых глубин тени, где стоял Каэл. В его аметистовых глазах мелькнуло нечто — не одобрение и не порицание, а чистая, незаинтересованная констатация факта моего разрушительного влияния на их иерархию.

О, отлично. Моя свадьба превращается в фарс. Жених в обиде, другие женишки хохочут, а невеста мечтает сбежать к другому. Классика жанра под названием «Моя жизнь — это дурдом на космическом уровне». И где тот, пятый? На кофе-брейке? Или его тоже мои шутки спугнули?

«— Дорогая, — произнёс Леон, и в его мелодичном голосе вдруг зазвучали несвойственные ему сухие, саркастичные нотки. — Напомню, это ты чуть не разорвала небо. Это ты впустила в себя хаос и призвала Мастаму, когда тебе показалось, что твой «солнечный бог» в опасности. Мы лишь... реагировали. Неуклюже. С опозданием. С раздражающим постоянством. Но не мы его начали. И «помолвка»... — он криво усмехнулся, и в этой улыбке не было ничего, кроме усталой горечи, — была всего лишь метафорой. Обязательством, данным ему. — Леон кивнул в сторону Самаэля. — Наблюдать. Не более того. Никаких брачных контрактов, увы, не предусмотрено. Только счёт за спасение души, и он, должен заметить, астрономический.»

«Увы». Прямо сердце кровью обливается. А я уже было настроилась на групповую свадьбу в готичном стиле с чёрными цветами и серебряными обручальными кольцами из слёз скорби. Но меня снова продинамили.

«— Дорогой, — с преувеличенной слащавостью протянула я, — пока ты тут носился со своей опекой, я в дурке нашла себе нового возлюбленного. Так что на тебя, моё солнышко непросветное, у меня времени больше нет. Ты слишком стар, скучен и вечно ноешь. Короче, ты уволен. Ты — мой бывший. Так что можешь не переживать, что я там натворю с небушком над твоей светлой головой. Просто сделай уже то, что должен был сделать давно — убей меня. От всего сердца прошу.»

Интересно, мой дорогой Ноа... мой единственный... согласился бы стать моим мужем? Настоящим, а не метафорическим? Мы бы сжигали миры вместе и смеялись над этими занудами в серебристых мантиях.

Я нарочито сладко улыбнулась Леону, вкладывая в улыку всё своё отчаяние и ярость.

Леон замер. Казалось, даже вечный шелест страниц в Библиотеке затих, затаив дыхание. Его безупречная осанка сломалась, плечи под тяжестью её слов отчаянно поникли. В его глазах, цвета зимнего рассвета, погасла последняя искра надежды, и осталась лишь настоящая, неприкрытая боль — такая человеческая и такая отчаянная, что даже Самаэль нахмурился.

Отлично. Добила. Теперь он выглядит точно так же, как я себя чувствую. По крайней мере, мы в одной лодке. И она тонет.

Я застыла. Его слова, такие простые и лишённые обычной пафосной мистики, обезоружили меня больше, чем любые угрозы Самаэля.

«— Но... вы же слышите! — вдруг вспомнив, выдохнула я, указывая пальцем на свой висок. — Всё это! Все мои мысли! Это же нечестно!»

«— Это — последствие, — снова вступил Хронос, его шелестящий голос был спокоен. — Твоя душа повреждена, её границы размыты. Ты проецируешь себя вовне столь же ярко, как и твоя книга на полке. Мы не подслушиваем. Мы... читаем открытый текст. Слишком громкий, надо сказать.»

«— Прекрасная новость, — я фыркнула. — Значит, вы в курсе, что я сейчас думаю о вашем «Архиве» и его системе классификации? Она напоминает мне бардак в моей старой квартире после особенно удачной вечеринки.»

«— Мы в курсе, — сухо подтвердил Самаэль, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее раздражение. — И это лишь подтверждает мою точку зрения о необходимости кардинального решения. Шумность — признак нестабильности.»

«— А я с ним не согласен, — неожиданно твёрдо заявил Леон.

Все взгляды, включая мой, удивлённо устремились на него. Даже тени, скрывавшие других Хранителей, замерли.

«— Ты оспариваешь решение Падшего? — голос Самаэля стал тише и оттого опаснее.

«— Я оспариваю метод, — парировал Леон, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который я видела лишь мельком. — Стирание, переписывание, заточение... мы пробовали это. Это привело нас сюда. К её... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...критике. И в её критике есть резон. Мы действовали как надзиратели, а не как хранители. Мы пытались загнать ураган в бутылку, вместо того чтобы понять его природу и перенаправить его силу.»

«— И что ты предлагаешь? — в голосе Самаэля зазвенел лёд.

«— Я предлагаю дать ей тот самый выбор, которого у неё никогда не было, — Леон повернулся ко мне. Его взгляд на мгновение стал твёрже. — Но пусть она помнит: тот, кого она называла «богом», был лишь искрой в ночи. А мы... мы вечны. И мы не отпустим её так легко. — Его взгляд был серьёзен. — Выбор, но не наш, выдуманный. Её собственный. Мая, ты хочешь умереть? По-настоящему? Исчезнуть? Или... — он запнулся, и это было так неестественно, что у меня перехватило дыхание, — ...или ты хочешь понять? Понять, что ты такое? Почему ты это можешь? Почему мы все здесь? Это будет больно. Это будет невыносимо сложно. И, скорее всего, закончится тем же самым — твоим уничтожением. Но это будет твой путь к концу, а не наш к тебе.»

В библиотеке повисла тишина. Даже Самаэль, казалось, был ошеломлён этой речью. Хронос медленно кивнул, словно соглашаясь с логикой, какой бы безумной она ни была.

Я смотрела на Леона, на этого «грустного эльфа», который вдруг оказался единственным, кто заговорил со мной не как с ошибкой мироздания, а как с... человеком. Пусть и сломанным, опасным, но человеком, способным на выбор.

Вот чёрт. А он, оказывается, может говорить не только загадками и упрёками. Это... неожиданно. И чертовски убедительно.

Леон, услышав это, чуть склонил голову, и на его усталых губах дрогнула тень улыбки — на этот раз почти настоящей, лишённой привычной горечи.

«— Ну что ж, — прошептала я, глядя на свою прозрачную руку. — Похоже, выбор за мной. Хотя, если честно, я бы предпочла исчезнуть и не видеть больше своего «дорогого» грустного эльфа. Он терзает мою душу своим вечным «я-так-скорблю-но-ничего-не-могу-поделать».»

Леон замер. Казалось, даже вечный шелест страниц в Библиотеке затих на мгновение. Его плечи, всегда такие прямые, под тяжестью её слов слегка поникли. В его глазах, цвета зимнего рассвета, промелькнула не печаль — настоящая, глубокая боль.

«— Ты права, — выдохнул он, и его шёпот был едва слышен, но каждое слово падало, как камень. — Я... мы... причинили тебе страдание. Наше безразличие, наша холодная, многовековая логика... они стали для тебя тюрьмой куда прочнее, чем та, из которой ты сама себя вызволила. И за это... прости.»

Он сделал шаг назад, и в этом жесте была не капитуляция, а страшная, неизбывная решимость.

«— Но я не исполню твою просьбу. — Его голос окреп, в нём зазвенела сталь. — Не потому, что не хочу. А потому, что даже в этом я откажусь быть твоим палачом. Твой уход должен быть твоим выбором, а не моим действием. Не его, — взгляд на Самаэля, — и не их. — Он обвёл взглядом остальных Хранителей, и его взгляд на мгновение задержался на Каэле. — Если ты решила исчезнуть... сделай это сама. Сила этого места позволит тебе. Просто... перестань цепляться. И всё.»

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было больше ни надзирателя, ни хранителя. Был лишь тот, кто предлагает руку, заранее зная, что её оттолкнут, но неспособный поступить иначе.

Вот чёрт. А он может быть убедительным, когда захочет. Почему он не мог так говорить раньше? Вместо тысячи лет вздохов и взглядов, полных вины, — просто сказать это? Чёрт. Чёрт. Чёрт. Он всегда так. Доведёт до края, а потом включает этот свой... этот свой проклятый, несчастный, бесконечно печальный вид, от которого хочется либо заорать на него, либо...

Мысль оборвалась, запутавшись в самой себе. Образ Ноа померк перед этим новым, незнакомым Леоном.

Где-то справа, из-за стеллажа с «Хрониками Угасших Цивилизаций», раздался едва слышный вздох — то ли облегчения, то ли одобрения. Слева, в разделе «Нереализованные Возможности», Илиан прошептал: «Наконец-то». Даже старший, самый невозмутимый из них, слегка кивнул. Кажется, его «соперники» были целиком и полностью на его стороне в этом споре. Лишь Каэл оставался неподвижным, его аметистовый взгляд, казалось, зафиксировал эту точка бифуркации, этот переломный момент в моей — в нашей — истории.

Боже, да они все как на подбор. Клуб самоуверенных, вечно скорбящих красавцев. И все почему-то решили, что имеют право голоса в моей судьбе. Даже тот молчун, который пятым колесом стоит. Интересно, он вообще кто? Декорация? Статист? Или тот самый недостающий пазл, который все боятся тронуть?

Взгляд Каэла, пятого Хранителя, на мгновение стал осознанным. Его глаза, огромные и цвета тёмного аметиста, сфокусировались на мне. Не насквозь, а именно на мне. В них не было ни печали, ни гнева, ни любопытства. Лишь глубокая, всепоглощающая пустота, в которой, казалось, тонуло само время. Его тонкие, бледные губы не дрогнули. Он был идеален, как статуя, и так же безжизнен. Но в этой безжизненности была своя, леденящая душу сила. Он был Хранителем Тишины. Тем, кто следил за равновесием между строками, за тем, что небыло написано. И мое присутствие здесь, моя громкая, разорванная душа, нарушала его многовековой покой. Он не был моим женихом. Он был моим судьёй.

Самаэль наблюдал за этой сценой с лицом, высеченным изо льда и вечности. Но в глубине его бездонных глаз, где тонули миры, плеснуло что-то новое — не одобрение и не гнев. Холодное, безжалостное любопытство.

«— Ты даёшь ей оружие против себя, Леон, — произнёс он без эмоций. — И против нас всех.»

«— Я даю ей выбор, — парировал Леон, не отводя от меня взгляда. — Впервые за всю её искалеченную жизнь. И если она выберет нас уничтожить... что ж, значит, мы этого заслужили.»

Я смотрела на него. На этого «грустного эльфа», который вдруг оказался единственным, кто заговорил со мной не как с ошибкой, а как с равной. Кто предложил не спасение, не уничтожение, а... правду. Какую бы ужасную она ни была.

И я сделала шаг вперёд. К нему.

«— Ладно, — выдохнула я, и мой голос дрогнул. — Ладно, ты победил, мой надоедливый, вечно ноющий жених. Я выбираю... твой вариант. Я хочу знать. Всю правду. Даже самую мерзкую. Даже если она убьёт меня. Но, — я подняла палец, — с одним условием.»

«— Каким? — спросил Леон, и в его глазах вспыхнула крошечная, едва заметная искорка надежды.

«— Ты перестанешь смотреть на меня этим своим взглядом «о, я такой несчастный, мне пришлось мучить бедную девочку». С сегодняшнего дня ты будешь со мной честен. На все сто. Без полуправд, без загадок, без этой вашей проклятой мистической мишуры. И они, — я махнула рукой в сторону других Хранителей, включая молчаливого пятого, — тоже. Понятно?»

Леон замер на мгновение. Потом медленно, очень медленно кивнул.

«— Понятно, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучало что-то похожее на... облегчение.

«— Отлично, — я выдохнула. — Тогда начинаем. С самого начала. Кто я? И почему вы все так ко мне привязались? И почему тот, — я кивнула в сторону Каэла, — смотрит на меня так, будто я ошибка в его безупречном коде мироздания? Может ему больше подходит профессия программиста? Могу на курсы записать.»

Каэл не шевельнулся. Но воздух вокруг него сгустился, стал тяжелее. Казалось, сама тишина затаила дыхание.

«— Он — Хранитель Равновесия, — тихо, но четко произнес Леон. — Каэл. Он следит за тем, чтобы ни одна история не перевесила других. Твоё появление... нарушило баланс. Он наблюдает. Чтобы понять масштаб угрозы. Или... потенциала.»

Потенциала? Великолепно. Значит, я не только ошибка, но и гиря на весах вселенной. Приятно знать, что моя персона так важна.

На этот раз реакция пришла не от Леона. Из тени, где стоял Каэл, донесся едва слышный, низкий гул — скорее вибрация в воздухе, чем звук. Она была леденящей и полной безразличного предупреждения. Он не стал тратить слов. Ему хватило и этого.

«— Ну же, — сказала я, обводя взглядом всех собравшихся, и в моём голосе снова зазвучал старый, добрый сарказм. — У вас есть пять минут, чтобы меня заинтересовать. Иначе я всё-таки выберу небытие. И вам придётся искать себе новую невесту для вашего скучного серебристого братства. Уверена, очередь из желающих выстроится аж до следующего измерения.»

Воздух в Библиотеке снова замер. Но на этот раз в нём витало не напряжение, а... предвкушение. Эйлхар ухмыльнулся. Старший Хранитель сохранял невозмутимость. Леон смотрел на меня с усталой готовностью. Самаэль — с холодным интересом. Хронос — с безмятежным принятием. А Каэл... Каэл просто растворился в тенях, его присутствие стало почти неощутимым, но от этого не менее весомым.

Даже у статуи-молчуна, Каэла, уголок идеального рта дрогнул на миллиметр. Возможно, это была игра света. А возможно — начало чего-то нового.

Кстати, а кто первый будет исполнять супружеский долг? Или у вас тут принято по старшинству? Надеюсь, у старейшины хоть руки не трясутся.

Воздух в Библиотеке застыл. Леон закрыл глаза, будто молясь о терпении. Эйлхар же, напротив, улыбнулся так, будто только и ждал этого вопроса.


«— О, милая, — прошипел он. — Начнём с меня. Я мастер в исполнении... долгов.»

Воздух в Библиотеке не просто застыл — он схлопнулся. Звенящая тишина стала плотной, вязкой, как смола. Даже призрачный свет, исходивший от корешков фолиантов, померк, поглощённый внезапно сгустившейся тьмой между стеллажами.

Леон закрыл глаза, будто молясь о терпении. Его пальцы сжали моё запястье так, что костяшки побелели.


«— Это была не просьба, Эйлхар, — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной угрозой, что мурашки побежали по моей коже. — Это была её... неуместная шутка.»

«— Шутка? — Илиан, молодой Хранитель с синими прядями, до этого молча стоявший в стороне, сделал шаг вперёд. На его юном, почти мальчишеском лице играл восторженный, жаждущий зрелища огонёк. — Прозвучало как официальное приглашение! Я, например, уже записываюсь вторым номером. Или... — он бросил игривый взгляд на Эйлхара, — мы нарушим хронологию, старший брат?»

Эйлхар оскалился в усмешке, но в его глазах вспыхнуло нечто опасное.


«— Молчи, птенец. Твоя очередь не скоро.»

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не страха — нет, это было что-то иное. Острое, пьянящее, почти забытое чувство власти. Я раскачивала лодку, и мне это нравилось. Я видела, как трещит их безупречный, вечный порядок, и от этого в моей мёртвой груди что-то ёкало.

Отлично. Цирк начинается. Главные клоуны — вечно печальный Леон, садист Эйлхар и юнец-подросток. А где наш главный режиссёр, Самаэль? Надеюсь, он тоже в деле. Или он предпочитает смотреть со стороны?

«— Довольно.» — Голос Самаэля не повысился. Он просто разрезал пространство, как лезвие. Звук голоса был таким, что у меня в ушах зазвенело, а в висках застучало. Илиан мгновенно потупил взгляд, отступив на шаг назад. Эйлхар лишь медленно, с вызовом, скрестил руки на груди, но замолчал. — «Это не представление. И она — не ваша игрушка.»

Я фыркнула, пытаясь скрыть, как дрожат мои колени.


«— Ой, извините, я не знала, что у вас тут такие строгие правила насчёт групповых развлечений. Можно подумать, вы никогда не...»

Леон резко дёрнул меня за руку, заставив замолчать. Его лицо было бледным и напряжённым.


«— Хватит, — прошептал он, и в его шёпоте слышалась не злость, а отчаяние. — Просто... хватит. Ты не понимаешь, во что играешь.»

А он что, ревнует? Мило. Очень мило. Мой вечный тюремщик вдруг проникся. Или ему просто не нравится, что его «собственность» делят на глазах?

«— Я не играю, — выпалила я вслух, глядя прямо на него. — Я пытаюсь выжить. И если для этого нужно разобрать по косточкам ваше братство Хранителей, то я с удовольствием! Начнём с тебя, мой «женишок»? Или ты предпочитаешь, чтобы я начала с него? — Я кивнула на Эйлхара, чья ухмылка стала ещё шире. — Он, кажется, не против.»

Леон посмотрел на меня. И в его глазах я увидела не гнев, не обиду. Я увидела... усталость. Такую глубокую, такую древнюю, что её можно было измерять эпохами. И в этой усталости было что-то, от чего у меня внутри всё сжалось в ледяной ком.

«— Ты права, — тихо сказал он. — Это тюрьма. И я — твой тюремщик. И он, — кивок на Эйлхара, — и он, — на Илиана, — и даже он, — едва заметное движение головы в сторону растворившегося в тенях Каэла. — Мы все здесь — тюремщики. И ты ненавидишь нас за это. И я не вправе тебя винить. Но, Мая... — он сделал шаг ко мне, и его пальцы разжали моё запястье, чтобы мягко, почти невесомо коснуться тыльной стороны моей ладони. Его прикосновение было прохладным, как шёлк подземной реки. — Ты сама раскачиваешь стены своей же клетки. Ты провоцируешь хаос, который в конечном счёте поглотит в первую очередь тебя. Ты требуешь правды? Она проста. Ты — угроза. И мы здесь для того, чтобы либо нейтрализовать тебя, либо...»

Он запнулся.

«— Либо что? — прошептала я, чувствуя, как подступает знакомая волна паники. Моё сердце, которого не было, бешено колотилось где-то в горле. — Сделать из меня такого же тюремщика, как вы? Вечно грустного, красивого и мёртвого внутри?»

«— Либо найти способ сосуществовать, — закончил он, и его голос сорвался. — Но для этого нужны двое. А ты... ты выбираешь войну.»

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и безжалостные. Он был прав. Я знала, что он прав. Мои шутки, мои колкости — это были шипы, которые я выпускала, чтобы защититься, но они впивались в меня саму, заставляя кровоточить изнутри. Пустота нарастала, горький ком подкатил к горлу.

Я отшатнулась от него, от этого внезапного, невыносимого прозрения.


«— Я... мне нужно... — я задыхалась, хотя дышать мне было нечем. — Я не могу...»

Пространство вокруг поплыло. Бесконечные стеллажи, холодные лица Хранителей, пронизывающий взгляд Самаэля — всё это смешалось в кашу из ужаса и безысходности. Мне нужно было бежать. От них. От него. От самой себя.

Я развернулась и бросилась прочь, вглубь лабиринта из книг, не разбирая дороги. Мои ноги, невесомые и призрачные, несли меня вперёд по бесконечным проходам, где тени шевелились и тянулись ко мне своими холодными щупальцами.

«— Мая!» — донёсся до меня голос Леона, полный тревоги. Но я уже не останавливалась.

Я бежала, пока не упёрлась в глухую стену, заставленную фолиантами в чёрных, как ночь, переплётах. «Книги Забвения», — мелькнуло в голове. Я прислонилась лбом к холодному корешку одной из них, пытаясь унять дрожь в коленях и леденящую пустоту внутри.

Шаги послышались сзати. Медленные, чёткие. Я не оборачивалась. Я знала, кто это.

Он остановился в шаге от меня. Я чувствовала исходящую от него лёгкую прохладу, знакомый запах старых книг и чего-то ещё... горького, как полынь.

«— Оставь меня, — прошептала я в чёрный переплёт. — Просто... оставь.»

«— Я не могу, — так же тихо ответил Леон. — Ты знаешь, что не могу.»

Я обернулась к нему. Слёз не было — я, казалось, уже исчерпала весь их запас ещё при жизни. Но на душе было так пусто и холодно, что, казалось, ещё немного — и я рассыплюсь в прах.

«— Почему? — выдохнула я. — Почему именно я? За что мне всё это?»

Он не ответил. Вместо этого он медленно, давая мне время отпрянуть, поднял руку и коснулся кончиками пальцев моей щеки. Его прикосновение было таким же прохладным, как и всё в этом месте, но в нём не было ледяной жесткости Самаэля или вызывающей жары Эйлхара. Оно было... просто таким. Присутствующим.

«— Потому что ты — единственная, кто заставил меня снова что-то почувствовать, — произнёс он, и его голос был низким, сокровенным, предназначенным только для меня. — За всю мою бесконечную жизнь. Даже если это боль. Даже если это безумие. Это... лучше, чем ничего.»

И тогда во мне что-то надломилось. Вся моя броня из сарказма и злости, все мои шипы — рассыпались в прах. Я неловко, по-детски уткнулась лицом в его плечо. В серебристую ткань его одеяния, которая пахла пылью веков и тихой печалью.

Он замер на мгновение, будто не веря происходящему. Потом его руки осторожно, почти с благоговением обняли меня. Одна легла на мою спину, другая — на затылок, его пальцы запутались в моих волосах.

Мы стояли так посреди бесконечной библиотеки, у стены с книгами забвения — сломленный хранитель и его язвительная, потерянная пленница. Две сломанные вещи, пытающиеся удержать друг друга от окончательного распада.

«— Я не хочу войны, — прошептала я ему в плечо, и мои слова были едва слышны. — Я так устала.»

«— Я знаю, — его губы коснулись моих волос. Это был не поцелуй. Это было дыхание. Признание. — Я знаю.»

Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза, цвета зимнего утра, были полны такой неуместной, такой человеческой нежности, что у меня перехватило дыхание.

«— Дай мне шанс, — попросил он. — Дай намшанс.»

И я... кивнула. Потому что choicesу меня не было. Потому что это был единственный якорь в море хаоса, который мне предлагали.

Он медленно склонился ко мне. Я ждала, что его поцелуй будет холодным, как всё в этом месте. Но он был тёплым. Тёплым и горьким, как слёзы, которых у меня не было. В нём не было страсти Эйлхара или собственничества Самаэля. В нём была... жалость. К себе. Ко мне. К нам обоим.

И когда его губы коснулись моих, я не отстранилась. Я закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом прохладном, горьком утешении. Потому что иногда даже иллюзия выбора — уже выбор.

Его руки не сжимали меня, не пытались поглотить. Они лежали на моей спине и в моих волосах, дрожа от сдерживаемой силы, от страха сделать больно. Его прохлада была не ледяной, а освежающей, как вода после долгой жажды. Я чувствовала каждое движение его губ — медленное, вопрошающее, полное невысказанной боли и такой же невысказанной надежды. Он дышал неровно, его дыхание смешивалось с моим, и в этом была странная, жуткая интимность.

Я ответила ему. Не потому, что хотела, а потому, что иного выхода не было. Потому что в его прикосновении была та самая хрупкая уязвимость, которую он скрывал за маской вечного стража. И в этот миг он был не всемогущим Хранителем, а таким же потерянным, как и я.

Мы разомкнулись одновременно. Он прижал мой лоб к своей груди, и я слышала ровный, мерный гул — не биение сердца, а что-то иное, древнее и мощное, что было самой сутью этого места и его.

«— Я буду с тобой откровенен, — прошептал он мне в волосы. — Всегда. Обещаю.»

Я не ответила. Я просто стояла, слушая этот гул, чувствуя, как дрожат его руки. И понимала, что мой выбор только начинался. И что это будет самый страшный выбор в моей жизни.

## Глава 17. Начало конца

Хронос протянул мне книгу. Тонкий, потрёпанный том в тёмно-синем переплёте был на удивление тёплым, почти живым. Я открыла его. На первой странице, под заголовком «Мая Рей», красовалась дата. День моей смерти. День, когда всё началось.

Воздух в Библиотеке застыл, густой и спёртый, наполненный шепотом миллионов незакрытых страниц. Пахло пылью столетий, засохшими чернилами и сладковато-горьким ароматом увядших роз. Я сделала глубокий вдох, которого мне не нужно было делать, и погрузилась в чтение. На этот раз — чтобы понять.

Страницы зашелестели, и я снова увидела тот день. Тот самый, проклятый, дождливый день. Но теперь я смотрела на него не изнутри, не глазами обезумевшей от горя девочки, а словно со стороны — отстранённо, холодно, как Хронос, читающий чужую судьбу.

Машина, мокрая от дождя, блестела под тусклыми уличными фонарями. Я видела своё лицо за стеклом — бледное, с расширенными от ужаса зрачками. Я видела лица родителей — спокойные, уставшие, ничего не подозревающие. И я видела его. Того самого водителя грузовика. Он не был демоном в человеческом обличье, как мне иногда казалось в кошмарах. Он был просто человеком — уставшим, вероятно, невыспавшимся, с потёртой термосом в руке. Он на секунду отвлёкся, чтобы поправить его... и этого оказалось достаточно.

Я замерла, ожидая. Ожидая, что вот сейчас из-за тучи вынырнет серебристая фигура Леона, чтобы отвести удар. Или что Самаэль материализуется посреди дороги и остановит время. Или что один из других Хранителей мягко отведёт наш автомобиль в сторону.

Но ничего не произошло.

Никакого вмешательства. Никакой судьбы. Никакого высшего замысла.

Была лишь цепь случайностей. Мокрая дорога. Уставший человек. Секундная невнимательность. И неумолимая физика.

Раздался оглушительный, отвратительный звук удара металла о металл. Стекло разлетелось на миллионы осколков, сверкнувших в свете фар, как звёзды. И затем — тишина. Глухая, давящая, нарушаемая лишь шипением пробитого радиатора и тихим, мерзким стуком капель дождя по искореженному железу.

Я ждала, что вот сейчас из теней выйдут они. Что появятся, чтобы подобрать мою разбитую душу, как ценную находку. Чтобы объяснить, зачем всё это было нужно.

Но и тут ничего.

Прошла минута. Две. С дальнего конца улицы послышался вой сирены. Мир продолжал жить, абсолютно равнодушный к маленькой личной трагедии, разыгравшейся на его обочине.

И только тогда, когда моё собственное, смертельно раненое тело сделало последний, судорожный вздох, я увидела его.

Он появился не из тени и не из света. Он просто был там, где его секунду назад не было. Леон. Он стоял под дождём, не обращая внимания на струи воды, стекавшие по его идеальному лицу и серебристым одеждам. Он смотрел на место аварии не с холодным любопытством Самаэля и не с отстранённой мудростью Хроноса. Он смотрел с... смущением. С глубокой, неподдельной, почти человеческой печалью. И с чем-то ещё... с чувством вины?

Что? — мысль пронеслась в моей голове, отстранённой и холодной. — Он опоздал? Или... он просто наблюдал? Все эти годы я думала, что это часть какого-то великого плана, а он... он просто пришёл после всего, как санитар на поле боя? Чтобы констатировать смерть?

Леон, стоявший рядом со мной в Библиотеке, сжал кулаки. Его лицо стало маской, но я чувствовала исходящую от него волну стыда и горя. Он слышал мои мысли.

— Мы... не всесильны, — тихо, с трудом выдавил он. — Мы не можем предотвратить каждую смерть. Не должны. Это нарушило бы ход вещей.

— Но вы же вмешивались! — выкрикнула я, отрываясь от книги. Картина аварии всё ещё стояла у меня перед глазами. — В мою жизнь! В моё безумие! Вы явились ко мне, когда я была в психушке! Вы пытались меня стереть! Почему тогда — можно, а предотвратить это — нельзя?

— Потому что твоя смерть была... обычной, — его голос дрогнул на этом слове. — Таких смертей — миллионы. Твоё же безумие... твоя связь с разломом... это было уникально. Это угрожало не одной жизни, а балансу в целом. Мы реагируем на угрозы системе, а не на... — он замолчал, не в силах договорить.

— На личные трагедии, — закончила я за него, и голос мой прозвучал плоским, мёртвым эхом. — Понятно. Приоритеты. Я просто была статистикой. Пока не стала проблемой.

Отличная система. Высший разум с приоритетами call-центра. «Извините, ваша смерть не является уникальным случаем, ожидайте, ваш звонок очень важен для нас».

Где-то наверху, среди стеллажей, кто-то тихо кхыкнул. Леон лишь сжал губы, но Хронос, стоявший поодаль, медленно покачал головой, и в его бездонных глазах мелькнула тень чего-то, похожего на усталую улыбку.

— Прискорбно, но метко, — проронил он своим шелестящим голосом.

Я снова посмотрела в книгу. Сцена менялась. Больница. Белые стены, запах антисептика. Я — бледная, худая, с пустым взглядом, привязанная к кровати. И он снова там. Леон. Он стоял в углу палаты, невидимый для врачей и санитаров, и смотрел на меня. И в его глазах была не просто печаль. Была мука. Была борьба. Он что-то бормотал себе под нос, словно споря с невидимым оппонентом.

О чём ты там говорил, мой грустный надзиратель? — мысленно спросила я, и мой внутренний голос прозвучал уже без злобы, лишь с горьким любопытством. — «Прости, дитя, но правила есть правила»? Или «какая досада, что её пришлось так надолго оставить в этом ужасе»?

— Я говорил, что это неправильно, — тихо, сквозь зубы, произнёс Леон, глядя в пол. Его плечи были напряжены. — Я... спорил. С Самаэлем. С другими. Я настаивал, что мы должны забрать тебя сразу. Что оставлять тебя в этом... в этом аду... жестоко. Бессмысленно. Но... — он сглотнул, — ...но они считали, что боль... что твоё страдание... это фильтр. Испытание. Что оно или сломает тебя окончательно, и тогда с тобой будет проще... или закалит, и тогда ты сможешь выдержать то, что ждёт впереди.


Он поднял на меня взгляд, и в его глазах, помимо вины, горел странный огонь. — Это была не просто жестокость. Для меня это было пыткой. Знать, что ты там, и не мог... не имел права... — Он оборвал себя, резко отведя взгляд, будто сказав слишком много. Слишком личного.

В библиотеке повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь навязчивым, едва слышным шелестом — словно сама Библиотека затаила дыхание, внимая нашему разговору.

Закалит. — мысль пронеслась холодной искрой. — Они сознательно оставили меня гнить в аду, чтобы посмотреть, сломаюсь я или нет. Как будто я подопытная крыса в лабиринте. А ты... ты спорил, но в итоге подчинился. Потому что «правила». Потому что «баланс».

Я посмотрела на Леона, и впервые за всё время я не видела в нём ни надменного хранителя, ни жениха, ни даже печального эльфа. Я видела солдата, который ненавидит приказ, но выполняет его. И от этого было ещё больнее.

— И что же? — спросила я, и голос мой сорвался на шёпот. — Я прошла ваше испытание? Я достаточно закалилась?

Леон поднял на меня глаза. В них не было ни победы, ни удовлетворения.

— Ты его превзошла, — прошептал он. — Ты не сломалась и не закалилась. Ты... изменила правила игры. И теперь мы все пожинаем плоды.

Поздравляю себя. Переход из статуса «крыса» в статус «непредсказуемый фактор, портящий многовековой эксперимент». Карьерный рост, ничего не скажешь.

На этот раз Леон вздохнул так, будто этот вздох стоил ему вековых усилий.


— Если бы это был эксперимент, исход был бы предрешён, — сказал он устало. — Ты же... ты внесла хаос в уравнение. И теперь нам всем приходится иметь дело с последствиями.

Страница с больницей медленно перелистнулась, уступая место новой сцене. Комната в лечебнице. Ночь. И... он. Ноа. Он пробирался через окно, его лицо озаряла та самая, солнечная, безумная улыбка.

И тут же, в углу комнаты, я увидела другого наблюдателя. Леона. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Ноа не с ревностью или гневом, а с... недоумением? С лёгким оттенком... интереса?

И что? Ты наблюдал и за этим? За нашими свиданиями? Делал пометки в блокнотик: «Объект проявляет аномальную привязанность к новому стимулу. Интересно, как это повлияет на её устойчивость к хаосу»?

Леон резко отвёл взгляд, и по его щеке пробежал лёгкий румянец. Один из Хранителей, стоявших поодаль, тот самый, с синими прядями (Эйлхар), сдержанно фыркнул.

— Нет, — сказал Леон, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, живая досада. — Это было... не по плану. Его появление было таким же аномальным, как и всё, что связано с тобой. Я... наблюдал. Чтобы понять. Чтобы оценить угрозу.

— Угрозу? — я фыркнула. — Он был единственным, кто принёс мне хоть каплю света в этом месте! Единственным, кто видел во мне человека, а не ошибку или угрозу!

— Он был неконтролируемым фактором! — вдруг вспылил Леон, и его бархатный голос на мгновение сорвался на крик. Он тут же осекся, сделав над собой усилие, и продолжил уже тише, но с прежней горячностью: — Его влияние на тебя было непредсказуемым! Он мог ускорить твой распад! Или... — он запнулся, — ...или дать тебе силу, которую ты была не готова контролировать. Мы не могли этого допустить.

«Мы». Всегда это «мы». А что ты хотел, Леон? Что ты чувствовал, наблюдая, как этот «неконтролируемый фактор» делает то, чего ты не мог или не смел? Как он дарил мне то, что ты отнял?

Леон замер. Его лицо побледнело. Он смотрел на меня, и в его глазах читался немой, отчаянный ответ, который он никогда не осмелился бы произнести вслух.

Внезапно со стороны других Хранителей послышался тихий, но отчётливый голос. Это говорил Эйлхар.


— Он хотел его устранить, — произнёс он с лёгкой, язвительной улыбкой. — Настоял бы на своём. Но Самаэль запретил. Сказал... наблюдать.

Все взгляды устремились на молодого Хранителя, но тот лишь пожимал плечами, наслаждаясь произведённым эффектом. Леон сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он не смотрел ни на кого.

— Почему? — прошептала я, обращаясь уже к Самаэлю, которого не было видно, но чьё присутствие я ощущала где-то на периферии. — Почему ты сохранил его? Из жалости? Или он тоже был частью какого-то твоего большого плана?

Из тени между двумя высокими стеллажами донёсся ледяной, безразличный голос Самаэля:

— Он был интересен. Как и ты. Нарушитель правил. Аномалия. За ними... интересно наблюдать. До поры до времени.

Его слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. И в них не было ни капли лжи.

Вот и разобрались. Я — интересный экспонат в банке. Он — случайная плесень, которая на этом экспонате выросла. Романтика.

Воздух вокруг внезапно похолодал. Эйлхар скрипуче рассмеялся. Леон, наконец, поднял на меня взгляд, и в его глазах была уже не боль, а нечто иное — усталое понимание моей колючести как защитного механизма.

— Не плесень, — поправил он тихо. — Катализатор. Он изменил тебя так, как мы не могли предсказать. И теперь мы имеем то, что имеем.

Я смотрела то на Леона, с его немой болью и чувством вины, то в ту сторону, где скрывался Самаэль, с его ледяным, бесчеловечным любопытством. И я понимала, что оказалась между молотом и наковальней. Между тем, кто хотел меня спасти по своим правилам, и тем, кто видел во мне лишь интересный эксперимент.

А Ноа... мой солнечный, безумный Ноа... был всего лишь ещё одной переменной в этом уравнении.

Страница с его улыбкой медленно погасла, и книга в моих руках закрылась.

Я стояла посреди вечной библиотеки, и меня трясло от холода, которого не должно было быть.

— Покажи мне его, — тихо сказала я, обращаясь к Хроносу. — Покажи мне книгу Ноа. Я хочу знать... кто он такой. Почему он пришёл ко мне.

Хронос медленно покачал головой.

— Его книги здесь нет.

— Что? — не поняла я. — Как это нет? Ты же сказал, что здесь всё, что было, есть и может быть!

— Именно так, — подтвердил Страж. — Его судьба... не прописана. Она не принадлежит ни одному из известных сценариев. Он — чистый лист. Или... — в его голосе впервые прозвучала лёгкая неуверенность, — ...или он из другого издания.

В библиотеке воцарилась тишина, ещё более гнетущая, чем прежде. Даже другие Хранители, до этого остававшиеся в тени, выдвинулись чуть вперёд. Я увидела Эйлхара с поднятой бровью, старшего Хранителя с каменным лицом. Илиан, самый молодой, с синими прядями, выражал неподдельный интерес, но в его глазах читалась и тревога — словно отсутствие книги Ноа подтверждало его самые худшие опасения о хрупкости мироздания. И пятого...

Он стоял чуть поодаль, сливаясь с тенями у громадного стеллажа с книгами, чьи переплёты были цвета запёкшейся крови. Каэл. Его лицо, совершенное и безжизненное, как у античной статуи, было обращено ко мне, но взгляд огромных глаз цвета тёмного аметиста был пуст и направлен будто сквозь меня, в самую суть моего смятения. Его тонкие, бледные губы были плотно сжаты. Он не проявлял ни любопытства, ни осуждения. Лишь констатировал факт моего присутствия как аномалии, нарушающей тишину его векового дежурства. Он был Хранителем того, о чём не пишут в книгах — пауз, незаконченных мыслей, судеб, которые оборвались, не успев начаться. И моя история, такая громкая и рваная, явно нарушала его покой.

Вот и собрался весь совет директоров моего личного ада. Не хватает только попкорна. Или у вас здесь это тоже считается слишком мирским и невежественным?

Каэл не пошевелился. Но Эйлхар скривил губы в усмешке.


— Попкорн? Мы предпочитаем пыль с обложек забытых трагедий. Хрустит не хуже, — бросил он в пространство.

Леон проигнорировал его, его внимание было приковано ко мне и Хроносу.

— Другого... издания? — я повторила, и слова застряли в горле. — Что это вообще значит?

Хронос молчал. Его бездонные глаза цвета старого пергамента были устремлены в пустоту, словно он просчитывал все возможные варианты и ни один не казался ему достаточно убедительным.

— Это значит, — неожиданно вмешался Леон. Его голос звучал устало, но с новым, странным интересом, — что он не от мира сего. В прямом смысле. Его душа, его сущность... они не принадлежат этой реальности. Он — пришелец. Случайный гость. Или... намеренный нарушитель границ.

Вот это поворот. Мой единственный лучик света — инопланетянин. Или межпространственный турист. Это объясняет его... своеобразное чувство юмора и полное отсутствие инстинкта самосохранения.

Молодой Хранитель с синими прядями снова не сдержал лёгкой усмешки. Леон бросил на него короткий взгляд, но на этот раз без прежней суровости — в нём читалось скорее досадливое согласие.

— Но... как? — не унималась я. — Как он мог просто так появиться? Пройти сквозь все ваши защиты, ваши «балансы» и «порядки»? И прийти именно ко мне?

— Возможно, он не «прошёл», — задумчиво произнёс Леон. — Возможно, он... возник. Спонтанно. Как реакция. Как ответ системы на твоё растущее безумие, на твою связь с разломом. Ты притянула его, сама того не ведая. Как магнит притягивает металл.

— Или, — из тени снова донёсся ледяной голос Самаэля, — он был послан. Кем-то... или чем-то, что обладает властью, превосходящей нашу. Чтобы наблюдать. Или направлять.

Отлично. Значит, я не только аномалия, привлёкшая внимание местных богов-администраторов, но и маяк для межпространственных шпионов. Моя популярность просто зашкаливает. Надо было завести блог про своё безумие, пока не поздно — собрала бы миллионы подписчиков из разных измерений.

На сей раз даже Леон не смог сдержать лёгкой, едва заметной улыбки. Она появилась и тут же исчезла, словно ему было стыдно за эту слабость. Старший Хранитель покачал головой, выражая то ли осуждение, то ли недоумение. Каэл оставался неподвижным, но его взгляд, казалось, на мгновение сфокусировался на мне, оценивая потенциал моего сарказма как помехи.

— В любом случае, — подвела черту я, — его здесь нет. В ваших архивах. Значит, вы не мо