Алексей Загуляев
Прерыватель. Чёрный песок

Глава 1

Москва, НИИ Квант, 10 октября 2026 года

– Множественность миров Эверетта… – профессор сделал паузу, потом начертил на доске формулу и строгим взглядом окинул аудиторию. – В квантовой механике это всего лишь одна из интерпретаций. Сегодня мы будем говорить о ней.

Теория многомировой интерпретации Эверетта в графике лекций профессора Громова занимала всегда особое место. Ей были посвящены четыре академических часа, и, когда доходила до них очередь, Лев Николаевич наслаждался. Наслаждался не тем, что рассказывать приходилось о чём-то ему особенно интересном. Нет. Эверетта профессор ценил не столь высоко, как Нильса Бора, и сам придерживался копенгагенской интерпретации, впрочем, как и большинство коллег теряясь на отдалённых рубежах понимания тех законов, которые предлагала бесконечная вселенная, состоящая из таких же бесконечных своих вариаций. С излишним теоретизированием в этой области следовало быть аккуратней, чтобы не стать непонятымкак-то неправильно. Непонятым следовало быть в рамках успевшей сложиться в строгих научных кругах традиции. Однако и у таковой имелись свои варианты. В общем, любил Эверетта профессор не за то, что тот позволил параллельным мирам существовать независимо от любопытного наблюдателя, а за то, что на этой скользкой почве можно было вволю поизголяться над особо доверчивыми студентами. Те в силу своего молодого азарта всегда норовили выскочить за рамки утилитарной науки, и Льву Николаевичу нравилось возвращать их в реальность. Разумеется, он ещё помнил и себя таким же молодым и дерзким. Помнил, что был, как и они, мечтателем, верившим, что вот-вот наука откроет для человечества что-то важное, нечто такое, что позволит ему отныне и навсегда забыть о болезнях, о страдании и о смерти… Но это «вот-вот» каждый раз, как радуга, удалялось за горизонт, а страданий становилось, напротив, только больше и больше. Словно множились исключительно те миры, в которых царило зло, а всё доброе схлопывалось и переставало существовать.

– В отличие от традиционной копенгагенской интерпретации, – продолжил профессор, – Эверетт предположил, что все возможные исходы квантового события реализуются, но в разных параллельных вселенных. Например, в известном вам эксперименте с котом Шрёдингера обе версии реальности существуют, несмотря на то, что вы здесь и сейчас становитесь очевидцем только одной из них. Где-то там, в другом мире, есть иной вы, обнаруживший кота в состоянии противоположном. Каждое квантовое событие с несколькими исходами создаёт новые ветви реальности.

Профессор снова начертил на доске формулу:

∣Ψ⟩=∑ci∣ψi⟩⇒Мир1,Мир2,…

– Мы существуем в бесконечном числе версий, – добавил он. – Где-то есть мир, в котором динозавры не вымерли, а Советский Союз победил в холодной войне.

Аудитория начала оживляться.

– Значит, – предположил один из студентов, – нет «главной» реальности и все миры равноправны?

– Если следовать интерпретации Эверетта, то именно так.

– А как же энергия? – воскликнула другая студентка, девушка по имени Вероника. – Разве энергия может делиться бесконечно? Это нарушило бы законы термодинамики.

Лев Николаевич начертил ещё одну формулу:

E=i∑Ei

– Энергия, – сказал он, – внутри каждой ветви сохраняется. Ветвление – это не копирование, а разделение вероятностного пространства.

– Звучит как научная фантастика, – вполголоса заметила Вероника.

– Физик Дэвид Дойч говорил: «Квантовая механика – это фантастика, которая оказалась правдой». Проверьте опыты с интерференцией частиц – там уже видны следы «альтернативных версий» реальности.

– А возможно ли доказать, – вступил в обсуждение третий студент, – что другие миры существуют?

– Пока мы можем сказать только одно, – развёл руками профессор. – Уравнения работают так, будто эти миры есть.

– Но как же тогда вообще работает выбор? Если все варианты реализуются, я ли в таком случае принимаю решение?

– Вот где философия догоняет физику. – Громов, как и аудитория,оживился и нарисовал на доске схему:

∣Выбор⟩=Пойти налево∣A⟩+Направо∣B⟩

– Это не иллюзия, – показал он на неё пальцем. – Это «размазывание» вашего сознания по ветвям. Каждый вариант «вас» чувствует, что выбрал свободно.

– Это же ужасно! – воскликнула Вероника. – Значит, где-то есть миры, в которых я… – она не закончила свою мысль.

– Где тыне сдалаэкзамен? – решил пошутить Громов, понимая, какая на самом деле мысль посетила студентку. – Или сталапреступницей? Да, есть. Но есть и те, где ты – нобелевский лауреат. Правда, утешает слабо.

– Тогда зачем вообще что-то делать, если в любом случае все варианты будут?

– Надо полагать, – хмуро заключил Громов, – что для вселенной нет никакой разницы. Но разница существует для вас. Ваше «я» в этой ветви ощущает только один исход.

– Эверетт утверждает, что ветви вселенной никак друг с другом не связаны и не могут взаимодействовать? Это так, профессор?

– Если бы миры Эверетта не имели ничего общего, их стоило бы считать разными вселенными в духе ландшафта теории струн. Мы этой теории касались на прошлой лекции. Но ключевое отличие в том, что у них есть общее прошлое – они расходятся из одной точки.

– То есть миры связаны не напрямую, а через историю? Как единое дерево с расходящимися ветвями?

– Именно. Эвереттовские миры возникают из одного квантового состояния, но после ветвления не взаимодействуют. Их объединяет не текущая физическая связь, а общая «корневая» реальность.

– А если в них действуют одни и те же законы, например, гравитация… Это ведь тоже связь?

– В каком-то смысле да. Если во всех ветвях работает одинаковая гравитация, значит, их объединяет не только прошлое, но и некий универсальный «каркас» физики. Но это не значит, что они могут обмениваться информацией – просто у них общий «код».

– Вот и получается, – не унимался в свой догадке студент, – что ветви, как ни крути, не полностью независимы.

– Скорее, – невозмутимо парировал Громов, – они связаны структурно, а не динамически. Например, у всех версий вас в параллельных мирах ДНК одинаковая, а судьбы разные. Это как множество экземпляров одной программы, работающих на разных входах.

– Получается, если бы законы физики в ветвях отличались радикально, это уже была бы не интерпретация Эверетта, а что-то другое?

– Верно! В классической многомировой интерпретации ветви – это альтернативные исходы одних и тех же квантовых процессов, а значит, базовая физика там одинакова. Если же законы другие – это ближе к мультивселенной типа «пузырей» в инфляционной модели.

– То есть мир Эверетта – это не «любые возможные вселенные», а строго варианты одной?

– Да. И в этом её отличие от других теорий мультивселенной. Она не утверждает, что где-то есть мир, где гравитация отталкивает, а время течёт назад. Только «близкие» миры – те, что произошли из нашей квантовой реальности.

– Значит, и Бог у каждой ветви свой? – снова задала вопрос Вероника.

Профессор усмехнулся:

– Если под Богом понимать фундаментальные законы, то они, скорее всего, те же. А если говорить о теологических концепциях… Это уже вопрос веры, а не физики. Можете подискутировать об этом со студентами теологического факультета. А сейчас давайте лучше поговорим об эксперименте Уилера с отложенным выбором.

По аудитории прокатился вздох. Судя по всему, рассуждения о свободе выбора и о Боге студентов задели за живое, как и хотелось Льву Николаевичу. Опускание молодых людей с небес на землю он припас на последние минуты лекционного часа.

– Если мы приняли, – продолжил он, – что миры Эверетта ветвятся, но не взаимодействуют, возникает вопрос: а когда именно происходит это ветвление? Квантовая механика говорит – во время измерения. Но что если мы попробуем обмануть систему и… передумать после того, как частица уже «выбрала» состояние?

– Передумать после того, как событие уже случилось?

– Да. И это не фантастика, а знаменитый эксперимент Уилера с отложенным выбором. Давайте разберём его на примере двухщелевого опыта. Итак… Частица летит к экрану через две щели. Если мы не измеряем, через какую именно щель она прошла, то возникает интерференционная картина. То есть, частица ведёт себя как волна. Если же мы измеряем – интерференция исчезает. Частица демонстрирует корпускулярную природу. Сам факт измерения разрушает суперпозицию. Но теперь представьте: частица уже пролетела щели, но ещё не попала на экран. В этот момент мы вдруг решаем – измерять или не измерять её путь. В последний момент мы либо включаем детектор, либо нет.

– И что в итоге?

– Оказывается, результат зависит от нашего выбора, даже если фотон технически уже «должен был» пройти через систему! Если не измеряем – видим интерференцию. Если измеряем – её нет. Частица ведёт себя так, будто заранее знает, будем мы её измерять или нет. В интерпретации Эверетта – просто разные ветви уже существуют, и наш поздний выбор лишь «подключает» нас к одной из них.

– Значит, – снова оживилась Вероника, – настоящее влияет на прошлое?

– Нет, – улыбнулся Громов. – скорее, прошлое не определено, пока не завершится измерение. Это не нарушает причинность – просто показывает, что квантовая реальность не локальна во времени.

Лев Николаевич уже подготовил холодный душ для своих студентов, собираясь сказать, что серьёзные учёные допускают все эти квантовые запутанности и суперпозиции только в отношении пока что частиц, но уж никак не людей и тем более самых настоящих вселенных. Спекуляции относительно множества миров, населённых нашими копиями – всего лишь допущение, необходимое для популяризации квантовой механики, либо способ заработать киношникам много денег. Но в этот момент в аудитории появился странный гость. Он вошёл тихо, проскользнул между рядами тенью, не издав ни звука, но взгляд профессора как-то особо отметил его присутствие. Этот гость чувствовался здесь чем-то инородным, чем-то таким, что… Испугало? За пару секунд оценив свою реакцию и свою внезапную мысль о страхе, Громов постарался забыть о госте. Но уже не мог. Теперь его глаза непроизвольно старались отыскать странного человека среди студентов. И, отыскав, будто спотыкались, не в силах долго всматриваться в невозмутимое, точно отсутствующее лицо мужчины. Профессор понимал, что вошедший сразу после лекции к нему подойдёт, и с той минуты его жизнь уже не останется прежней. «Может, – подумал Громов, – начал сходить с ума на старости лет?» Эта мысль испугала его даже больше, чем присутствие незнакомца. Тем более и старым-то Лев Николаевич вовсе не был – месяц назад ему исполнилось всего лишь пятьдесят шесть. Нет уж. Пусть лучше этот человек окажется самим чёртом, только не нужно без времени сходить с ума. Вообще не нужно. Даже и со временем. После такого сравнения Громов несколько успокоился, в классическом стиле сумел дочитать лекцию, не особенно расстроив притихших студентов. Отвечал на оставшиеся вопросы сухо и только по существу. После такого финала никто к профессору не подошёл, посчитав, что у того отчего-то испортилось настроение. Аудитория быстро опустела, и только в третьем ряду какое-то время ещё продолжал сидеть возмутивший спокойствие Громова гость. Когда Лев Николаевич настойчиво и с вопросом на него посмотрел, тот первый раз слегка улыбнулся, всё с той же бесшумной лёгкостью подошёл к нему и представился:

– Майор Сонин. – Для убедительности он продемонстрировал удостоверение.

Громов, несмотря на волнение, успел заметить, что этот Сонин был не только майором, но майором какого-то отдела ФСБ (название отдела профессор не разглядел).

– Лев Николаевич, – продолжил гость, – у меня есть к вам одна просьба, в которой, я очень надеюсь, вы не откажете. Насколько мне известно, лекций на сегодня у вас больше не запланировано.

– Нет. Но… ФСБ и квантовая механика. Я, честно говоря, теряюсь в догадках.

– Хочется думать, – чуть прищурившись, сказал Сонин, – что ваша суперпозиция не доставит лишних хлопот ни нам, ни вам. Я предлагаю вам поехать со мной в одно очень интересное место…

– Боже! – невольно промолвил Громов и даже несколько побледнел.

– Нет-нет, – замотал головой майор, – это не то, о чём вы подумали. Это в прямом смысле слова должно вас заинтересовать, поскольку по вашей части. Квантовая механика. В каком-то роде. Наша поездка не займёт много времени. От силы часа два.

– Вам нужна консультация? – чуть успокоившись, спросил Громов.

– Можно сказать и так.

Профессор хотел было заметить, что обычно его консультации стоят денег, и довольно немалых. Но лицо собеседника, казалось, уже заранее отвечало на эту дерзость, и Лев Николаевич решил пока что с огнём не играть. И ведь прав этот скользкий тип – поставил профессора в самую что ни на есть суперпозицию: имелись только два варианта ответа на приглашение майора, и каждый из них мог достаточно ощутимо повлиять не его судьбу.

Громов посмотрел на часы – без четверти три. Пару часов он вполне мог бы потратить на эту загадочную поездку. Была пятница, на завтра только одна пара у заочников, да и никаких особенных мероприятий на вечер Лев Николаевич не успел твёрдо наметить.

– Хорошо, – сказал наконец он.

– Отлично, – эхом отозвался майор. – Вам будет интересно.

Глава 2

В салоне чёрного внедорожника было тепло и тихо. На улице моросил мелкий октябрьский дождик, время от времени превращаясь в снег. Низкое солнце проглядывало на западе сквозь бледно-голубые прорехи быстро бегущих туч, приземистых и грязно-фиолетовых по краям. Унылая пора. Да ещё и десятое число. День, когда не стало его любимой жены Даши…

Громов вздохнул. Вспомнил, что с утра промелькнула у него мысль сбежать ближе к вечеру из города в «гнёздышко». Так они с Дашей называли свой домик на берегу большого пруда, в двадцати километрах за кольцевой. Место заброшенное, но по-уютному одинокое. Они любили проводить там вторую половину сентября, теряться в пёстрой листве клёнов, любили припадать всем телом к старому дубу, исполином нависающему над длинными мостками возле воды. О быки этого мини-причала мягко билась привальным брусом их маленькая лодка, которой они даже придумали имя – Аэлита. Укутавшись в пледы, они сидели на причале обнявшись, вслушивались в эти равномерные стуки и молча смотрели на золотую линию высоких тополей на другом берегу пруда.

«Пожалуй, – подумал Громов, – и съезжу».

Ещё раз взглянул на часы, но теперь уже машинально, не озадачиваясь положением стрелок.

– Вы что-нибудь слышали, – отвлёк его от воспоминаний майор, – о случившемся в две тысячи семнадцатом в одной из ваших лабораторий? Об учёных, которые бесследно исчезли.

Лев Николаевич не сразу сообразил, о чём спрашивает его Сонин.

– Эксперимент с телепортацией?

– Да. Так его иногда называют.

– Слышал. Но… Понятное дело, что это всё только сплетни. В стенах нашего института ходит немало баек. И это одна из них. Квантовая легенда.

– Что?

– Знаете, есть городские легенды. А у нас квантовые. От названия нашего НИИ. Квант.

– Ну да, ну да. Конечно. Значит, никакой конкретики?

Громов помотал головой.

– А наша поездка как-то связана с тем случаем?

– Связана. И поскольку подробности того инцидента до сих пор засекречены, вам придётся подписать соответствующие бумаги о неразглашении. Формальность.

Сонин протянул профессору тонкую папку, внезапно возникшую у него в руках будто из воздуха.

Промелькнувшие десять минут назад мысли о чёрте обрели пугающие контуры. Лев Николаевич надел очки, открыл папку и пробежался по тексту. Да вроде продать душу не предлагают. Документ действительно касался только неразглашения. Громов достал из внутреннего кармана пиджака ручку, заодно служившую на лекциях лазерной указкой, и расписался.

О трагедии, случившейся девять лет назад, Громов знал не больше других, хотя работал в НИИ тринадцатый год. Четверо учёных, самому младшему из которых (кажется, женщине) было лет сорок пять или чуть больше, проводили какой-то научный опыт, связанный с возможностью телепортации. Надо полагать, что «телепортацией» это называлось чисто условно, иначе никто из руководства не допустил бы такой роскоши, которая в той лаборатории, опять же по слухам, имелась: сферический резонатор Казимира диаметром полтора метра, двенадцать сверхпроводящих магнитов, запас жидкого гелия, квантовый интерферометр, спектрометр комбинационного рассеяния и детектор черенковского излучения. Громов знал об этом, потому что кое-что из оборудования после закрытия той лаборатории досталось ему. Это было понятно по инвентарному номеру, значившемуся на каждом из аппаратов. В том злополучном эксперименте что-то пошло не так – и все четверо погибли. Ходили слухи, что они превратились в какой-то чёрный песок. Графеновый порошок? Если и правда тем учёным удалось телепортировать какую-то частицу, скажем, через кротовую нору… Частицу, а не живую материю! Но всё же… Графеновый порошок как продукт дезинтеграции. Аномальная реконструкция. Случайные флуктуации могут изменить состояние материи. Да нет же. Но если инцидент был заурядным и не имел под собой ничего, похожего на чёрный песок и исчезновение людей, то зачем его засекречивать? И зачем опечатывать лабораторию? Никто из случайных свидетелей тех событий не видел мёртвых тел. И похороны прошли не на обычном кладбище, а в крематории. Бывшая лаборатория теперь и вовсе оказалась за территорией НИИ. Какое-то время здание, в котором она находилась, арендовали частные лица. Потом его и вовсе забросили. Теперь оно просто разрушается, никому не нужное и продуваемое ветрами в поле за институтским забором. И слишком много домыслов накопилось с тех пор вокруг этой легенды. Поди теперь разбери, где тут правда, а где нет.

Автомобиль сбавил ход и внезапно остановился. Лев Николаевич посмотрел в окно, но не увидел никаких причин для остановки в этом месте. Здесь начиналась жилая зона для профессуры: аккуратные домики в четыре ряда, отличающиеся друг от друга только номерами и цветом забора.

Сам Громов предпочёл жить за пределами институтского городка, потому как не любил лишний раз зависеть от неусыпной заботы «Кванта», которая однажды могла бы вылиться в единоличный диктат. За годы работы здесь он много повидал бедолаг-учёных, ставших жертвами несправедливых решений со стороны руководства. Иметь своё мнение по поводу некоторых вещей считалось делом опасным. Лев Николаевич предпочитал держать свои мнения при себе, тем более что его ум двадцать часов в сутки был занят наукой, лишь в последние несколько лет отвлекаясь на воспоминания о прошлом и забывая о сиюминутном, становившимся с каждым годом всё более для него чуждым.

– Приехали, Лев Николаевич, – тихо сказал Сонин.

Громов удивлённо на него посмотрел.

– Я же говорил, – добавил майор, – что это не займёт много времени.

Автомобиль остановился возле дома под номером одиннадцать, в конце третьего ряда однотипных строений. От других архитектурных копий его отличал только большой палисадник вдоль фасада, сплошь усеянный диковинными цветами, цветущими посреди октября. Ещё Громов заметил много камер видеонаблюдения. Они жужжали и поворачивались, сопровождая гостей до парадного входа. Когда майор с профессором поднялись по ступеням широкого крыльца, навстречу им вышел мощного телосложения парень и, улыбнувшись, попросил Громова отдать ему телефон, если таковой у него имелся. Профессор передал громиле мобильник, полагая, что парень его ещё и обыщет на предмет оружия, как в кино. Но этого не случилось.

Внутри дом тоже оказался утыкан камерами. Пока профессор и Сонин молча поднимались на второй этаж, им встретился лишь один человек – девушка, видимо, из обслуги, если судить по её форме. Она осмотрела профессора с нескрываемым любопытством. Наверное, подумал тот, здесь нечасто появляются незнакомцы.

Громов терялся в догадках относительно своего визита. В жилой зоне институтского городка он бывал только дважды, потому понятия не имел, кому принадлежит тот или иной особняк. Если его консультация потребовалась одному из учёных, то к чему весь этот театр? Разве не мог этот загадочный человек просто подойти к нему после лекции и попросить об аудиенции где-нибудь за чашечкой кофе? Может быть, этот учёный прикован к постели? Но зачем тогда охрана и столько видеокамер? Слишком ценный для института кадр? Заложник? Мысли роились в голове Громова, но ни одна из них не виделась ему достаточно реалистичной.

Коридор второго этажа, устланный мягким тёмно-зелёным ковром, упирался в железную дверь с электронным замко́м. С правого бока от неё располагалась ещё одна комната, дверь в которую была слегка приоткрыта. Сонин прошёл именно туда. Профессор последовал за ним.

В комнате, довольно тесной и оснащённой прозрачным окном во всю ширину стены, примыкающей к помещению за железной дверью, сидела за столом женщина лет сорока и что-то записывала в журнал. Перед ней стоял монитор, пластиковый стакан с недопитым кофе и какой-то прибор, похожий на осциллограф. На мониторе Громов увидел фигуру человека, неподвижно сидящего на полу, на квадратной подушке.

Соседняя комната за стеклом, не имевшая других окон, как и кабинет, в котором оказался профессор, была ярко освещена. Скорее всего с обратной стороны она выглядела зеркалом, как это бывает в допросных. Но не это озадачило Громова. Озадачило его то, что все стены этого помещения оказались исписаны формулами. Мысль о том, что это только обои, промелькнула в уме, но Лев Николаевич от неё отказался, поскольку слишком уж небрежно выглядела эта неуместная роспись. Те формулы, что были начерчены покрупнее, профессор хорошо сумел рассмотреть и узнал в них уравнения из квантовой механики.

– Знакомо? – поинтересовался майор.

– Да. Вижу уравнение Паули. И что всё это значит?

Сонин улыбнулся и посмотрел на женщину:

– Расскажете профессору, Ольга? Это Лев Николаевич. Гуру в области квантовой механики. А это, – обратился майор уже к Громову, – Ольга Сергеевна. Она в курсе всех деталей. А я пока выйду, чтобы вас не смущать. Вы, профессор, я вижу, всё ещё не доверяете мне.

Громов ничего не ответил, только кивнул головой в сторону Ольги Сергеевны. Та приветственно кивнула в ответ.

Когда майор вышел, закрыв за собой дверь, Лев Николаевич и в самом деле почувствовал себя намного спокойней.

– Присаживайтесь, Лев Николаевич, – показала на соседний стул Ольга.

Профессор сел.

– С некоторых пор, – начала женщина, – в этом доме живёт девочка. Вот, – она показала на монитор.

Лев Николаевич надел очки и внимательнее всмотрелся в экран. Человеком, сидевшим на подушке, оказалась девочка лет десяти. Она не двигалась, глаза её были закрыты и даже дыхания не было заметно.

– Все те формулы, что вы видите за стеклом, она написала вчера.

– Кто она? – спросил Громов. – Одарённый ребёнок?

– Можно сказать и так. Очень одарённый. В некоторых областях. Однако мы никогда раньше не замечали за ней тяги к квантовой физике. От слова совсем. Мы весьма озадачены таким поворотом.

– Её этому не учили?

– Нет. Как бы вам сказать… Скорее, после того как девочка смогла читать и писать, мы сами многому у неё научились. А читать она стала в возрасте трёх лет.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно.

– Впрочем… В наше время не удивительно. А чему именно вы у неё научились?

– Вы очень любопытны, профессор. Могу сказать лишь одно – этому ребёнку под силу решение неких логических задач, очень ценных для государства. Однако к нашему случаю это не относится. Пока что не относится, поскольку мы не знаем, что эта девочка задумала.

– Я с трудом вас понимаю, Ольга Сергеевна. Для чего я здесь? Расшифровать уравнения на стенах? Так это сможет, я думаю, любой студент со старшего курса.

– И расшифровать тоже. Но главное – мы хотим понять, зачем девочка назвала ваше имя.

– В каком смысле?

– За все десять лет, что мы её наблюдаем, она не сказала ни слова. И все эти годы мы были уверены, что ребёнок от рождения немой. Вчера, исписав стены формулами, она произнесла свои первые два слова – «профессор Громов».

Лев Николаевич вздрогнул.

– Она где-то прочитала обо мне?

– Нет. Все книги, что мы ей даём, стоя́т на строгом учёте. Среди них нет ни ваших монографий, ни вообще хоть чего-то, связанного с квантовой физикой. В основном это история, философия, религия. В общем, гуманитарка. Исключением была высшая математика, так что с числами девочка хорошо знакома. Может быть, эти уравнения не так просты, как могут показаться на первый взгляд? Не хотите взглянуть поближе?

– Если возможно.

– Отчего же нет.

– А пообщаться я с ней смогу?

– Пообщаться? Полагаете, она захочет снова что-то сказать?

– Не исключаю. А у неё есть родители?

– Они погибли.

– Вот как… И давно она живёт в этом доме?

– С самого своего рождения. Впрочем, наверное, я делюсь сейчас лишней информацией.

– Не беспокойтесь. Я подписал документ о неразглашении.

– Мы пытались пристроить её в других местах. Но… Вдали от института она начинала чувствовать себя очень плохо. Настолько плохо, что врачи боялись за её жизнь. Мы не знаем, с чем это связано. Но связь очевидна, и с тех пор мы не рискуем удаляться от дома дальше, чем на сто метров.

– Невероятно, – покачал головой Громов. – А у неё есть имя?

– Аэлита.

Сердце Громова ёкнуло. Совсем недавно он вспоминал о «гнёздышке», о Даше и лодке возле пруда, названной как разэтим именем. Профессора будто окатило волной, принёсшей аромат пожухлых кленовых листьев.

– Давайте, – сдавленным голосом проговорил он, – зайдём внутрь.

– Разумеется. – Ольга Сергеевна встала и жестом попросила профессора выйти из кабинета.

С помощью электронной карты она открыла железную дверь и пропустила Громова вперёд.

– Я останусь в наблюдательной, – сказала она. – Когда закончите, дайте знать.

Лев Николаевич кивнул и переступил за порог.

К удивлению профессора, девочка уже ждала его в общей зале. Она сидела за столом и внимательно всматривалась в лицо гостя. От её пристального взгляда профессора пробрало. Он попробовал улыбнуться, но получилось это неубедительно, что не ускользнуло от внимания Аэлиты – она опустила глаза, а потом посмотрела в сторону зеркала, отделявшего это помещение от наблюдательной.

– Здравствуй, – тихо сказал профессор и сделал несколько шагов вперёд.

Девочка промолчала.

– Мне сказали, – продолжил Громов, – что ты назвала моё имя. Ты хотела меня видеть? Я Лев Николаевич Громов.

Девочка взяла карандаш и листок бумаги, заранее приготовленные на столе, и принялась что-то сосредоточенно писать.

Громов решил, что вербального диалога пока что не состоится, и следовало, наверное, дать девочке ещё какое-то время. Подойдя к стене, он стал рассматривать формулы. Все они были ему знакомы. Однако никакой связи между ними не наблюдалось – записи походили на большую шпаргалку, располагая уравнения в произвольном порядке. К тому же в большинство из них были внесены намеренные ошибки – в неуместных позициях девочка вписала символы, совершенно не относящиеся к квантовой механике. Скорее они походили на астрологические и именно этим выдавали свою намеренность. Увлечённый изучением формул, Лев Николаевич обошёл весь периметр, но так и не обнаружил в записях никакой системы. Было очевидно, что этими художествами Аэлита просто хотела привлечь к себе внимание – не более того. Но в чём же в таком случае состояла её конечная цель?

Громов посмотрел на девочку. Листок, на котором она писала, уже полностью был испещрён цифрами. Возможно, разгадка скрывалась в нём?

Аэлита указала на стул напротив себя.

Громов послушно на него сел.

Девочка протянула ему листок. Те же знакомые формулы. Уравнения. Только уже без лишних символов. Но и в этот раз Громов заметил странность – с определённой периодичностью между формулами были вписаны двенадцать цифр. Цифры были одни и те же. В этом уже чувствовалась система. Аэлита явно хотела этим что-то сказать. Но что? Как это понять? За десять минут это не расшифровать. С этими записями пришлось бы поработать не один час и в более привычной для себя обстановке.

– Чёрный лёд.

Громов аж подпрыгнул на стуле. Это сказала девочка. Неожиданно. Совершенно без связи с чем-либо. И от этого слова́её прозвучали как-то зловеще.

– Что? – переспросил Громов.

– Чёрный лёд, – медленно повторила Аэлита, потом положила свою ладошку на сжатый кулак Громова и добавила: – Даша вернётся. Время.

Прикосновение девочки обожгло. Профессор машинально отдёрнул руку. Имя его супруги прозвучало ещё неожиданней. Он в конец растерялся, не зная, что говорить и даже о чём думать. Волна страха окатила всё его существо. Страха первобытного, как если бы он стоял у входа в тёмную пещеру и собирался в неё войти.

Аэлита встала и стремительно скрылась в комнате, которую видел профессор на мониторе.

Громов дрожащими руками взял оставленный ею листок, ещё раз попытался в него всмотреться. Но цифры прыгали перед глазами, утрачивая последние смыслы.

Он поднялся со стула и посмотрел в зеркало. Первые несколько секунд он не узнавал себя – на него смотрело совершенно чужое лицо. Щёлкнул замок на железной двери. На пороге появилась Ольга Сергеевна.

– Лев Николаевич, – сказала она. – Пойдёмте.

Глава 3

Майор Сонин, к удивлению профессора, оказался весьма учтивым – распорядился, чтобы Громова довезли обратно до института, позволил взять с собой для изучения копию исписанного Аэлитой листка и даже не настоял на том, чтобы Лев Николаевич прямо тут же разъяснил ему слова́ девочки о загадочном чёрном льде. Громов и в самом деле пока что не имел чёткого представления о том, что бы это могло значить. Так, смутные всего лишь догадки… Но что больше всего удивило профессора, так это то, что Сонин ни словом не обмолвился о прозвучавшем имени Даши. Видимо, он знал, кто она была и кем остаётся для Льва Николаевича по сей день. Впрочем, пятидесятишестилетний мужчина не был настолько наивен, чтобы не понимать, что подобная лояльность со стороны майора могла быть самой обыкновенной ловушкой – за потерявшим бдительность человеком намного легче было бы вести наблюдение. А в том, что с этого момента за ним повсюду будет тянуться хвост, Громов не сомневался.

«Да и бог с ним, – подумал профессор, выходя из чёрного внедорожника и прощаясь с молчаливым водителем. – В конце концов, я не совершил никакого преступления. Почему я должен чего-то там опасаться? Ерунда».

Относительно чёрного льда были у Льва Николаевича кое-какие мысли. Козырять своими догадками перед майором он, конечно, не стал. Прежде следовало понять, чего именно хочет от него Аэлита. Кто она? Зачем её держат в этом доме? Почему, если верить словам Ольги Сергеевны, девочке становится плохо вдали от институтского городка? И… И каким образом Даша может вернуться? Время… Девочка сказала всего лишь одно слово – время. Тут не сложно было бы провести параллель между «временем» и её «возвращением». Повернуть время вспять. Оказаться в прошлом и изменить судьбу. Вернуться в тот дождливый день, когда Даша села за руль своего новенького автомобиля и поехала к своей сестре в Тулу, чтобы похвастаться перед ней этим приобретением. Она всегда дико боялась водить. Громов боролся с этим её комплексом четыре года. И вместе они справились. И с того момента супругу было не оторвать от баранки. Даже в соседний магазин, располагавшийся в пятистах метрах от дома, она ездила на машине. Ей казалось, что она обуздала монстра, приручила дракона – и теперь наслаждалась этим. Но в тот дождливый день, десятого октября, ей не суждено было вернуться назад – не справилась с управлением, и её «дракон» рухнул с моста в реку с высоты пятнадцати метров…

Даша – время – чёрный лёд. Именно такая цепочка и позволила Громову предположить почти невозможное. Но это невозможное единственно объясняло и слова девочки, и отчасти тот загадочный инцидент, который случился в лаборатории НИИ в две тысячи семнадцатом году.

В квантовой физике термином «чёрный лёд» называли суперионный лёд. Он образуется при очень высоком давлении и температуре. В таких условиях водородные ионы в структуре льда ведут себя как жидкость, а кислород формирует устойчивую кристаллическую решётку. По этой причине чёрный лёд приобретает металлические свойства, может проводить электричество и действительно выглядит чёрным из-за своих необычных оптических свойств. Но… Это очень большое «но». Подобный лёд мог бы существовать в недрах планет типа Урана или Нептуна при крайне экстремальных условиях.

Майор Сонин явно дал понять, что история появления девочки как-то связана с трагическими событиями в две тысячи семнадцатом, случившимися в той самой лаборатории. А что если слухи об инциденте вовсе не квантовая легенда? Что если учёные тогда действительно собирались телепортировать что-то, но события развернулись не по их сценарию? Это было единственным предположением, пусть даже и фантастическим, которое могло бы объяснить существование чёрного льда не где-то в недрах Урана, а здесь, на земле. Положим, телепортация осуществлялась посредством кротовой норы – червоточины в пространстве-времени, некоего топологического туннеля, связывающего удалённые точки пространства. Кротовая нора – вовсе не вымысел чудаков, а вполне допустимое явление, хотя бы с точки зрения чистой теории. Частицы в квантово запутанном состоянии имеют связанные свойства вне зависимости от расстояния. Чтобы стабилизировать кротовую нору, потребуется, по крайней мере, экзотическая материя с отрицательной энергией. И это не говоря о сложнейших расчётах и о соответствующей аппаратуре. Впрочем… Те штуки, которые вытащили из злополучной лаборатории, вполне могли быть пригодны для подобного эксперимента. Допустим, учёные совершили ошибку. Что в таком случае могло бы произойти? Могла случиться дезинтеграция материи, попавшей в зону воздействия энергии кротовой норы. Возможно, кем-то даже управляемая с «другой» стороны.

«Боже! – удивлялся Громов. – Куда меня понесло?»

Но он уже не мог остановить поток разогнавшихся мыслей. Они текли сами собою, не подчиняясь его воле. Предположим, думал он, дезинтегрировалась только живая материя. Ведь аппаратура осталась целой. А учёных, ни живых, ни мёртвых, никто, опять же по слухам, больше не видел. До какого состояния могли бы дезинтегрироваться те люди? Случившееся в момент ошибки могло бы вызвать фазовый переход учёных в новые квантово-механические состояния: атомы углерода могли переформироваться в графеновую структуру (чёрный песок), а молекулы воды – в чёрный суперионный лёд. Всё это выглядело почти бредом. Но Аэлитой было произнесено это слово – чёрный лёд. А так же слово «время» и, главное, «Даша вернётся». И чтобы вернуть её, Громов был способен поверить в любой бред. Он словно вернулся в свои студенческие годы, только роль профессора, вещающего с кафедры о феноменальных вещах, стали обстоятельства, в которых он сейчас оказался.

Профессор уже минут десять сидел в своём автомобиле возле здания института, с силой вцепившись в руль и немигающими глазами уставившись в лобовое стекло. Из оцепенения его вывел стук в правую дверцу. Громов вздрогнул и повернулся на звук. За стеклом, усыпанным мелкими каплями дождя, он увидел встревоженное лицо Вероники, той студентки, которая упомянула на его лекции Бога.

Профессор опустил стекло.

– Лев Николаевич, – сказала девушка, – мне нужно с вами поговорить.

– Прямо сейчас?

– Да.

– А это не может подождать?

– Может. Но… Но боюсь, что я могу передумать. Это очень важно, Лев Николаевич.

Сердце Громова предательски встрепенулось. Возможно, Вероника совсем не то имела в виду, о чём подумал профессор. Но он подумал – и испугался. Он всегда понимал, что эта девушка к нему неравнодушна. За два года он успел привыкнуть к этому пониманию. Отчасти такое ненастойчивое внимание студентки ему даже нравилось. Вероника была необычной. Не как все. Ветреные забавы, свойственные её сверстникам, ничуть не увлекали её. Мыслями и мечтами она витала где-то высоко над всей этой рутиной. В ней была даже какая-то тайна, лёгкая дымка, притягивающая и пугающая одновременно. Громов всегда отгонял от своего сердца этот морок. Да, Вероника ему тоже нравилась. Но об этом он запрещал себе думать. Во-первых, ему было пятьдесят шесть, во-вторых, она была его студенткой, и в-третьих… Главное крылось в третьем пункте – его мысли и чувства не отпускала Даша. Он целиком принадлежал ей, даже спустя шесть лет после её ухода. Он принадлежал ей до конца своих дней. А много ли ему этих дней осталось? Ну, допустим лет четырнадцать. Да даже если и двадцать четыре. Время теперь летело быстро. Задумаешься – и вот тебе уже шестьдесят… Может быть, он был и не прав, не позволяя себе жить настоящим. Может быть, ему и сто́ило простить себя за то, что не отговорил Дашу не ехать тогда к сестре, и подумать о собственном будущем. Он вовсе не выглядел на свои годы. Был высок, по-спортивному подтянут, красив лицом и умён. Истинный суперэйджер, как говорили многие из его знакомых коллег. Не удивительно, что Вероника прониклась к нему такой симпатией. Но и в этот раз, услышав от девушки о серьёзном разговоре и о том, что она может передумать, Громов струхнул и предпочёл спрятаться обратно под свой панцирь.

– Извини, – сказал он, – сейчас никак не могу. Давай завтра.

Девушка ничего не ответила. Легонько стукнула тонкими пальчиками по стеклу, нахмурилась и отошла от автомобиля.

Громов завёл мотор, нажал на газ и наконец-то поехал, сам пока не зная куда. В боковое зеркало он видел, как Вероника, укрывшись под красным зонтиком, провожает его взглядом. Сердце заныло. По телу прокатилась волна тепла. На секунду Громову вдруг показалось, что он едет домой, где его, как и раньше, ждёт Даша, по комнате разносятся ароматы приготовленного для него ужина, из гостиной доносится весёлая музыка телевизионной рекламы.

Он мотнул головой, стряхивая с себя наваждение. Никто не ждёт его в этот вечер дома: ни Даша, ни ужин, ни телевизор. Надо как-то сосредоточиться на шифре, написанном Аэлитой. Расслабляться сейчас не время.

Лев Николаевич, выехав на трассу, невольно повернул не в сторону своего дома, а в сторону «гнёздышка». И понял это слишком поздно, чтобы развернуться обратно. Так даже и лучше, подумал он. В «гнёздышке» ему будет спокойней.

Глава 4

К четырём вечера дождь перестал моросить. Небо прояснилось. Клонившееся к западу солнце подчеркнуло багряно-жёлтые тона, в которые укуталось «гнёздышко» и все его памятные окрестности, исхоженные когда-то вдоль и поперёк.

Громов бросил машину на берегу пруда и решил пройтись стороной, прежде чем зайти в дом.

Всю округу окутала тишина. Изредка её прерывали то далёкий грай во́рона, то стук дятла, то шелест листьев, поднятых над землёй внезапным порывом ветра. Природа готовилась к зиме, впадала в дрёму, прощалась с солнцем до следующей весны.

По этой тропинке, огибавшей пруд и уходящей в тополиную аллею, Громов часто бродил с Дашей. Здесь он училеё кататься на велосипеде (она до тридцати лет этого не умела), здесь они вспоминали свою юность и пытались спланировать счастливое будущее. С детьми у них не сложилось и потому все силы их были направлены на творческое общение и работу. Даша была дизайнером интерьеров. Очень хорошим дизайнером. Заказы сыпались как из рога изобилия, так что иногда приходилось работать без выходных. Вся обстановка и внутри их городской квартиры, и внутри «гнёздышка» быларезультатом её фантазии и расчётов. Лев Николаевич с тех пор не сдвинул с места ни одной вещи.

Спонтанное решение приехать сюда оставило его на этот вечер голодным. Дойдя наконец до дома, Громов пошарил по полкам, но из съедобного так ничего и не нашёл. Тяжело вздохнув, разжёг камин, налил стакан воды, сел за кухонный стол и решил заняться изучением скана с формулами, написанными Аэлитой.

Смысла в самих формулах он так и не обнаружил – тут просто беспорядочно чередовались волновая функция, уравнение Шрёдингера, оператор кинетической энергии, матрица плотности и ещё целая куча всего, вплоть до теории струн и соотношения неопределённостей. Восклицательный знак и обратная косая черта служили разделителями между какими-то значимыми частями. Система продолжала просматриваться только в повторяющихся числах. Азбука Морзе? Если формулы принять, к примеру, за точки, а числа за тире, то это могла быть именно она.

Громов включил мобильник. В ясную погоду сигнал в этой местности был хорошим. Не помня алфавита азбуки Морзе, Лев Николаевич решил воспользоваться для расшифровки нейросетью. Сфотографировал скан и попросил ИИ проанализировать формулы на предмет скрытого в них послания.

554046372230!Ψ(x,t)!ħ∇²/2mψ(x,t)!iℏ∂ψ/∂t=Ĥψ\Ψ(x,t)!554046372230!ħ/√(2π)! ∫ψ²dx=1\Ψ(x,t)!554046372230\554046372230![x̂,p̂]=iℏ!554046372230!(iγᵘ∂ᵤ-mc/ℏ)ψ=0\554046372230!H|ψ⟩=E|ψ⟩!554046372230\S=−1/4πα′∫d²σ√ggᵃᵇGₘₙ∂ₐXᵐ∂ᵇXⁿ!⟨ψ|A|ψ⟩\554046372230!e^(-iHt/ℏ)!554046372230!ρ=|ψ⟩⟨ψ\ΔxΔp≥ℏ/2

Его предположение подтвердилось – в послании азбукой Морзе было зашифровано английское «black ice» (чёрный лёд).

– · ·\· · – · ·\· –\– · – ·\– · –\· ·\– · – ·\·

Опять этот чёрный лёд! И что? Что с этим льдом не так? Где его отыскать? Отправиться с миссией на Нептун?! Относительно самостоятельного значения двенадцати цифр нейросеть не выдала никакой вразумительной версии. Но ведь должны же они что-то значить! Громов и так и этак пробовал сопоставить их с формулами, но сопоставляться они не хотели.

Меж тем сумерки за окном сгустились. В чёрном безлунном небе мерцали яркие звёзды, будто и они отбивали морзянку, пытаясь донести до глупого Льва Николаевича какую-то очевидную для них мысль. Профессор действительно почувствовал себя глупым. В последний год, когда жива была Даша, она сильно возмущалась, видя с какой скоростью начинает проникать во все творческие сферы искусственный интеллект. Проник он и в её королевство. Заказов с каждым месяцем становилось всё меньше. Не так чтобы Даша сидела без дела, но всё-таки ощутимо. Нейросети генерировали неплохие интерьеры – оставалось только подогнать их под параметры определённого помещения. Самого Громова ИИ тоже беспокоил. Он понимал все риски, которые тот несёт. Но в то же время были у нейросетей и явные достоинства, которые сложно было бы отрицать, если посмотреть на эту проблему здраво. Квантовая физика – это область, состоящая на девяноста процентов из белых пятен. Познание квантовых истин, больше походивших на чудеса, требовало предельного напряжение человеческого ума. И здесь без искусственного интеллекта обойтись было бы уже невозможно. В гонке за первенство в передовых технологиях были приемлемы любые инструменты, даже если они неслипотенциальные риски. Так устроено человеческое общество, и всё, что бы оно ни изобрело, есть лишь его собственное отражение в зеркале, нравится это кому-то или нет.

Приглушив свет настольной лампы, Громов смотрел в чёрное небо, когда заметил белую вспышку, скользнувшую по стволам берёз за прудом. По всей видимости где-то недалеко ехал автомобиль. Вспышка больше не повторилась. Однако Громова уже не отпускала тревога. Никаких гостей он не ждал. Мало кому из знакомых было известно об этом месте. Единственный, кто мог бы оказаться здесь посреди ночи, это майор Сонин или кто-то из его подопечных. Но ведь не убьют же его, в конце концов. От профессора ждут ответов. Да и сам бы он хотел их для себя получить.

Льву Николаевичу захотелось вдруг выпить. Ночь в любом случае предстояла бессонной. Логически вычислить значение двенадцати цифр не было пока никаких шансов. Здесь нужно подключить интуицию, разбудить в себе шестое чувство. Странное, конечно, занятие для специалиста по квантовой физике, но другого выхода нет.

На всякий случай Громов ещё раз проверил шкафы и полки, но снова ничего из желаемого не обнаружил. Вот тут-то его и осенило! Он даже хлопнул себя по лбу ладонью. Конечно же! Та бутылка белого вина из Фраскати, которую когда-то они с Дашей купили, путешествуя по пригородам вечного Рима. Они припрятали её в «гнёздышке», в лесу, чтобы откупорить на двадцатипятилетие своей супружеской жизни… До серебряной свадьбы Даша не дожила пять лет. А Громов об этом тайнике совершенно забыл, погружённый в печаль и в преподавательскую работу.

Координаты тайника они с Дашей написали на стикере, который приклеили к обратной стороне спинки кровати. Это Лев Николаевич помнил точно. Ночуя в «гнёздышке», он не раз вспоминал об этом, но желание найти вино если и возникало, то всегда натыкалось на какую-то внутреннюю стену, которую Громов даже не пытался ломать. Где-то глубоко в его сердце таилась детская надежда на чудо – пока вино спрятано, всё ещё можно вернуть назад. Это он теперь смог бы сформулировать свою былую нерешительность как надежду. Потому что сегодня она обрела призрачную возможность осуществиться. Может быть, эта странная девочка и ходит по воде… А может… Может, она – просто чрезмерно одарённый ребёнок, в уме которого стёрлись границы между гениальностью и безумием.

Громов с трудом отодвинул от стены тяжёлую кровать. Включил фонарик на мобильнике и заглянул в образовавшееся пространство. Под слоем пыли увидел квадратный листок бумаги, чуть выцветший, но всё ещё с чёткими линиями цифр, выведенными рукой Даши обычным карандашом. Профессор осторожно отклеил стикер.

Так… 55°11'31"N 37°19'59"E. Вот и всё. Пришло время расставить всё по местам: прошлое оставить в прошлом, настоящее – в настоящем. Обещанное Аэлитой чудо уже не было воскрешением призраков из ушедших времён. Это было совсем другое, и это Громов осознавал ясно.

Однако, вглядываясь в цифры координат, он заметил одну деталь: широта и долгота состояли каждая из шести цифр, то есть вместе, если их написать в строчку и убрать градусы, минуты и секунды, они составляли число из двенадцати цифр. Ну конечно! Постоянно повторяющееся число могло быть координатами! Разумеется. Ну зачем так настойчиво – и в устной, и в письменной форме – твердить о чёрном льде и при этом не указать место, где его отыскать?!

Громов уже забыл о бутылке. Снова включил мобильник, вывел на экран карты и ввёл число из зашифрованной записки в виде координат: 55°40'46"N 37°22'30"E.

– Да! – воскликнул он, по-мальчишески вскинув вверх руки.

Местоположение гипотетического чёрного льда лишний раз убедило Громова в том, что цифры – это действительно координаты, потому что указывали они на лабораторию, вокруг которой всё теперь и вертелось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.