Павел Барчук, Павел Ларин
Бутлегер

Глава первая: Билет в никуда

Дождь барабанил по крыше моего белоснежного «Мерседеса» с настойчивостью коллектора, которому уже объяснили, что денег нет, но он класть хотел все, что можно положить, на эти оправдания.

Весь мой мир сузился до бешенных скачков сердца под рёбрами – оно было готово выпрыгнуть и забиться под сиденье. Я тоже был готов забиться под сиденье. Под сиденье, в багажник, в щёлочку – куда угодно. Если бы это помогло. Проблема в том, что ни черта не поможет. Меня найдут везде. Теперь данный факт уже не вызывает сомнения.

Пальцы, привыкшие к шелковистым касаниям клавиатуры дорогого ноутбука, судорожно впивались в кожу руля, оставляя мокрые отпечатки. Мокрые, потому что руки безбожно потели и я ничего не мог поделать с этим очевидным проявлением страха. И да, мне было страшно! Любому на моем месте было бы страшно. Некоторые уже давно бы двинули кони на почве нервного стресса. А я еще держался. Я – молодец!

Нельзя впадать в панику… Нельзя позволять волне плохо контролируемой тревоги накрыть меня с головой. Перестану соображать – все. Мне трындец. Я должен оставаться в разуме, чтоб действовать. Чтоб выбраться из того дерьма, в котором оказался.

В зеркале заднего вида мелькнули фары. Слишком близко. Слишком ярко. Слишком… заинтересованно. Черт… Не может быть. Неужели нашли?

Я сорвался из города, никому не сказав, куда направляюсь. Причина столь глубокой конспирации проста. Я сам понятия не имел, в какую сторону двигаюсь. Мой отъезд выглядел как банальное бегство.

С другой стороны, с помощью камер можно отследить направление конкретной машины… Вот идиот! На кой черт я поехал на своем «Мерсе»? Придурок, придурок, придурок!

– Твою мать! Максим! Соберись! Включи голову. Ты же – чертов гений!

Я с силой ударил по рулю обеими руками, будто этот жест неконтролируемой злости мог что-то изменить. Например, вытащить мою задницу из того дерьма, где она оказалась по моей же глупости. Глупости и жадности.

«Проверь почту. Срочно», – всплыло в голове сообщение, полученное от Серого всего лишь пару часов назад.

Я проверил. Там оказалась вся информация относительно человека, который на данный момент сильно желал вернуть свои деньги. Вернее, сильно желал, чтоб я их вернул. Когда говорю: «вся информация», именно это имею в виду.

В «резюме», которое Серый сбросил на почту, имелись такие детали и факты, от которых Квентин Тарантино, небезызвестный любитель отрезанных конечностей, заплакал бы слезами счастья. Фотки, кстати, тоже были. Как бы теперь не заполучить энурез по ночам от кошмаров, которые непременно будут сниться после просмотренных фотографий.

Я не ранимый подросток и не юная барышня. Так-то за тридцатничек перевалило. И видеть мне приходилось всякое. Но сцены, которые были запечатлены на снимках, заставили волноваться даже мой насквозь пропитанный цинизмом организм.

Представить не могу, где Серый раздобыл столь опасную инфу. Думаю, через своих ментов-корешей. И тот факт, что менты данные фотографии тоже скорее всего видели, но человек, по чьему приказу совершались убийства, заснятые на камеру, до сих пор пребывает на свободе, делает ситуацию еще более хреновой.

Серый…Мой единственный друг в тех кругах, куда я, Макс Соколов, король криптовебинаров и бизнескоуч, так лихо занёсся, сам того не желая. В кругах криминальных связей, больших денег и очень, сука, очень опасных людей. Где мои заумные фразы про «коучинг» и «пассивный доход» звучали как детское «ля-ля-ля».

Серый когда-то давно крутился среди «братков», которые из лихих 90-х красиво перешли в новую жизнь, заполучив себе депутатские корочки, заводы и пароходы. Он был единственным человеком, способным раздобыть реальную информацию. Ну он и раздобыл. Жаль, что слишком поздно.

А виной всему – она. Марина. Марина, Мариночка, Маринэ… Знойная брюнетка с четвертым размером груди, с талией, которую можно обхватить пальцами, и задницей, способной довести до депрессии Дженифер Лопес.

Жена того самого Артёма Леонидовича Волкова, подробную биографию которого прислал мне Серый.

Очарованная моей наглостью и арендованным костюмом, Марина вложила в мой «эксклюзивный пул» сумму, от которой тогда текли слюнки, а сейчас – только холодный пот по спине.

Кто же знал, что она жена криминального авторитета? Кто же знал! Этот урод вообще нигде не светился рядом с ней. У них даже фамилии разные. А я, увлечённый и вдохновленный семизначными суммами, не удосужился проверить ее, сука, семейное положение. Ну разве не дебил?

К тому же, с первой встречи она так резво прыгала на меня и на мне, в буквальном смысле этого слова, что я не особо был способен думать мозгами. Мной в тот момент руководил совсем другой орган. Ну и жадность. Желание сорвать, наконец, серьезный куш, который позволит покинуть Родину, отчалив в далекую жаркую страну.

Не то, чтоб я имел к Родине какие-то претензии. Очень даже нет. Люблю Россию-матушку всей душой. Но мое нищее детство, которое было не просто бедным, а реально нищим, намертво вбило в мою же голову мысль – я должен стать богатым, я должен жить красиво. Поэтому я, как Ося Бендер, последние лет десять мечтал о золотистых песках Рио-де-Жанейро. Вот на том и погорел.

Бабки, сука, бабки! Деньги, пахнущие кровью и стальными нервами Артема Леонидовича, которые я, идиот, слил в одну безумную ночь на токене «ShibaMoonElonFloki». Вот истинная причина моего плачевного положения.

Деньги испарились так быстро, что я не сразу даже осознал серьезность ситуации. Честно говоря, был полностью уверен конкретно в этом проекте и никак не ожидал полного фиаско. Ну а дальше – понеслось.

Нет, сама Марина, претензий не имела. Ее вполне все устраивало. Деньги-то, как выяснилось позже, вообще не ее. Тем более, слив бабло, я очень активно в течение трех дней утешал дамочку в гостиничном номере. Ну и сам заодно утешался. Мечта, которая была так близка, растворилась в воздухе – весомый повод для грусти.

Жаль, что моих стараний не оценил ее муж, о существовании которого я не знал.

Все произошло в одно мгновение. Глазом не успел моргнуть. Вот – я вещаю на очередном вебинаре о «финансовой свободе». А вот, через пару часов – меня держат за лодыжки над парапетом 25-го этажа, и вежливый голос с кавказским акцентом откуда-то справа весьма культурно поясняет:

– Максим, дорогой, нехорошо обещать золотые горы и ронять инвестиции в лужу дерьма. Артём Леонидович верит в твою разумность и… стопроцентный возврат. Ты же вернешь ему пять миллионов евро? Заметь, Максим, с тебя даже не требуют компенсацию за моральный ущерб. Всего лишь небольшой процент. Ну как небольшой… Два с половиной мульта ты просрал. Вернешь пять. Разумная плата. Ты же умный человек?

Умный… Это прозвучало, как издевательство.

Нет, в тот момент, глядя на землю с высоты двадцать пятого этажа, я еще надеялся. Подумал, главное – выкрутиться сейчас. Поэтому, конечно же, пообещал вернуть пять единиц евро и сам себе поклялся больше никогда не связываться с брюнетками по имени Марина. Честно говоря, думал, моих связей хватит, чтоб разобраться с ситуацией.

Так-то не лыком шиты. Кое-какие знакомства имеются. Надеялся хотя бы договориться на нейтральный вариант, способный удовлетворить обе стороны. Два с половиной миллиона тоже ни хрена не маленькая сумма, но она звучит не столь убийственно, как пять.

Потом я позвонил Серому, попросил, чтоб он пробил Артема Леонидовича. Потом Серый позвонил мне и скинул досье. И вот тогда я понял наверняка – не договоримся. Оказывается, Артём Леонидович не только крайне категоричный человек, ему, ко всему прочему, очень не нравится, когда кто-то крутится с его женой.

Ровно десять минут ушло у меня на то, чтоб кинуть рюкзак с необходимым набором вещей в тачку и рвануть прочь из столицы. Куда? В душе понятия не имею. Лишь бы подальше от Артёма Леонидовича и его претензий.

– Тебе звездец, Макс. – Категорично заявил Серый и я был с ним полностью согласен.

Я снова посмотрел в зеркало заднего вида. Чертовы фары настойчиво маячившие за моей спиной, съели весь мир. Сердце вжалось в позвоночник.

Я рванул руль вправо – машину швырнуло на мокрую обочину с визгом резины. Двигатель захлебнулся. Тачка, которая, как мне казалось, преследовала мой «Мерс», пронеслась мимо.

– Твою мать… – Процедил я сквозь зубы, глядя, как ее задние фары уносятся прочь. – Успокойся, Макс… Просто успокойся…

Я вывалился наружу, не выключая зажигания. Пусть машина остается здесь. Двигаться на ней слишком опасно. Надо было подумать об этом сразу. А так… Найдут через день, может, два. Пустую, брошенную, с распахнутыми дверьми. Может, Артём Леонидович решит, что меня сожрали ежики, белочки или лисички? Это было бы крайне уместно. Или, к примеру, что меня похитили.

– Кто, блин? Инопланетяне? – Хохотнул себе под нос, но смех у меня, ясное дело, вышел совсем не радостный. Скорее это было похоже на стопроцентный нервяк.

В любом случае, мне сейчас нужна невидимость. Неприметность. Нужно залечь в какой-нибудь особо поганой дыре. Село, деревня, хутор – что угодно. А если там не будет интернета – вообще огонь. Интернета, мобильной связи и, желательно, людей. Хотя, нет. Люди нужны. Жрать-то я что буду? Кто-то же должен меня кормить. Некоторая сумма денег с собой имеется, думаю, за бабосики я договорюсь с какой-нибудь особо доброй женщиной, чтоб она взяла бедного скитальца на постой.

Главное – затеряться и переждать. Придумать план, который позволит мне набрать фантастическую по всем меркам сумму. Думаю, деньги для Артема Леонидовича важнее, чем попранное мужское достоинство. По крайней мере, надеюсь на это очень сильно.

Просто мои умственные способности отказываются работать, когда рядом постоянно ошиваются люди на больших чёрных тонированных тачках и когда меня трясут, словно мешок дерьма, над пропастью в двадцать пять этажей. Я как-то внезапно тупею.

Я рванул к задней дверце, выдернул из салона машины спортивный рюкзак, в котором лежали пауэрбанк, ноут и чистые вещи, а потом побежал. Прямо под дождем, льющемся сверху с такой силой, будто главная его цель – затопить все вокруг.

Бежал, спотыкаясь, чувствуя, как лоферы превращаются в промокшие гири. Лёгкие горели серной кислотой, в башке метались лихорадочные мысли. Разброс этих мыслей поражал своим масштабом: от сцен, где меня медленно расчленяют на составные части, до пасторальной картинки счастливой деревенской жизни в тишине и покое.

Не знаю, как долго это продолжалось, думаю, не меньше часа. Имею в виду, мой забег. Наконец, впереди появилась окраина какого-то городишка. И автовокзал!

Вот это фарт! Автобусная станция находился за пределами жилых кварталов, прямо рядом с трассой. Я расценил это как хороший знак.

Сходу ворвался в здание. Запах хлорки, пережаренного кофе и безысходности ударил в ноздри. Взгляд принялся метаться по табло, на котором номера автобусов и точки назначения были написаны на бумажных полосочках, заботливо вставленных в специальные кармашки. Цивилизация, епте!

«Колтово. Через 15 минут. Платформа 7».

Колтово…Ни черта не знаю такого места. Звучит ужасно. Идеально!

Я подскочил к окошку кассы, швырнул смятую пятитысячную купюру прямо под нос маячившему там женскому лицу. Лицо, заметив столь непривычную для подобного места бумажку, подняло на меня удивленный взгляд. Думаю, эта бумажка в рамках местного восприятия выглядела как слиток золота.

– До Колтово! Один! Быстро! – выдохнул я, избегая взгляда кассирши.

Она лениво что-то пощёлкала на клавиатуре, а потом протянула небольшой билетик. Но главное – никто не спросил моих документов или хотя бы фамилии. Шикарно! Просто шикарно!

Я схватил бумажный талон и снова выскочил на улицу. Единственное на весь вокзал электронное табло, висевшее над выходом, уверяло, что посадка уже началась.

На улице, возле седьмой платформы меня ждал автобус – старый «ПАЗик», пропахший махоркой, мокрой псиной и полнейшей безнадегой.

Я просочился на заднее сиденье, прижимая рюкзак к груди. Не оглядывался. В кармане джинсов, вибрируя, бесновался телефон. Кто-то очень хотел со мной пообщаться. Есть ощущение, даже знаю, кто именно.

– Идите к черту… – Процедил я сквозь стиснутые зубы.

Затем сунул руку в карман и нажал кнопку, полностью убирая звук. Пусть наяривают сколько угодно. Все равно не услышу.

Минут через пятнадцать, как и было обещано, автобус тронулся с места. Окраина города сменилась промзонами, потом – чёрной мутью полей. Дождь хлестал с удвоенной силой. Автобус кряхтел, подпрыгивал на колдобинах. Я пытался дышать спокойнее.

Невольно в голову полезли словечки из моих же вебинаров. «Осознанность… Контроль…» Да ну на фиг! Фикция для лохов. Когда твою задницу припекает так, что на ней дыбом стоит каждая волосина, какая, к черту, осознанность может быть?!

Конкретно сейчас меня слегка подтрясывало. Может, из-за того, что промок до нитки, пока бежал под дождём, а может от того, что чертовски, до одури, хотелось жить. Желательно, с полным набором конечностей.

Внезапно мотор «ПАЗика» взвыл так, будто мы вот-вот пойдем на взлёт. Автобус дернулся раз, другой – и замер. Глухой стук под капотом и пар из радиатора однозначно свидетельствовали о том, что с поездкой не сильно задалось с самого ее начала. Правда, от города мы успели отъехать на приличное расстояние.

Водила выглянул из-за перегородки, затем, окинув немногочисленных пассажиров недовольным взглядом, сообщил:

– Ну всё, братва, приехали! Движок встал!

Интонация у него при этом была такая, будто в поломке автобуса виноват каждый из сидящих в салоне. Он помолчал пару секунд, хмуро изучая такие же мрачные лица пассажиров, затем матернулся и, громко хлопнув дверью, выбрался под дождь.

Тут же поднялся ропот:

– Долго, дядь? – крикнул кто-то впереди. – Так-то дело к ночи!

– А хто его знает! Может час, может до утра! – донеслось с улицы сквозь шум воды.

– Колтово далеко, товарищи? Не подскажите? – спросила женщина, сидевшая у окна, оглядываясь при этом на остальных пассажиров.

Мужик в телогрейке рядом со мной фыркнул:

– Колтово? Да километров семь, не меньше! А ты, милая, никак пешком надумала? По такой-то погодоньке…

В общем-то, выбор был не особо велик. Семь километров ножками, по грязи, под дождем до укрытия, где я, возможно, смогу затеряться. Или… остаться здесь, где меня запомнят…где меня найдут… Каждая минута – петля, которая вот-вот накинется на мою шею.

Я вскочил с места и рванул к дверям. К счастью, водила перед тем, как самому выбраться на улицу, успел их открыть.

– Да ты что, мужик? Ночь на подходе, дождь, лес! Кабаны! – закричал товарищ в телогрейке, но я уже выпрыгнул на улицу, прямо в темноту.

Холодный дождь впился в лицо тысячами иголок. Он заливался за воротник, стекал по волосам, вынуждал то и дело протирать глаза. Надеюсь, рюкзак не промокнет. Там, завернутая в одну из футболок, лежит наличка.

Я трусцой побежал вдоль обочины, ориентируясь на тусклый свет проносящихся мимо фар – жалкий маячок, быстро растворившийся в стене воды.

– Идиот, Соколов, – бубнил сам себе под нос, спотыкаясь о камни, палки и черт еще знает что. – Семь километров. В лоферах. По грязи. Гениально. Нобелевку по идиотизму проси.

Пока костерил себя матерными словами, не заметил, как закончился асфальт. Я даже не понял, в какой момент ухитрился свернуть с дороги не в ту сторону. Под ногами теперь хлюпала холодная жижа, а скромная лесопосадка становилась все гуще. Я посмотрел назад, себе за спину, но ни черта не увидел. Совершенно не ясно, в какой стороне осталась асфальтированная дорога.

– Ладно… Черт с вами… – Я усмехнулся, покачал головой и… пошел вперед.

В конце концов, мы же не в тайге. Не в Сибири. Вот там шляться в ночи между со́сенок – дело опасное. А местный лес рано или поздно закончится и я выйду к поселку.

С такими обнадеживающими мыслями я топал вперед еще где-то полчаса. Потом даже эта грязная, напоминающая жидкую срань, дорога испарилась.

Ветки хлестали по лицу. Темнота была густой, как смоль. Молнии выхватывали корявые, зловещие силуэты деревьев. Я шёл наугад, чувствуя, как окончательно теряю ориентацию.

Достал телефон – ноль сети. Ну что ж… Это даже как-то успокаивает. По крайней мере, больше не будут приходить сообщения с подробным описанием, как, в каком порядке и с какой скоростью мне будут отрезать части тела.

Убрал телефон, сделал шаг вперед и тут же споткнулся о торчащий из земли корень. Как итог – шлёпнулся лицом в мокрую вонючую листву. Поднялся, отплёвываясь грязью. И увидел сквозь стволы деревьев – странный прямоугольный контур.

– Та-а-а-к… – Я провел ладонью по лицу, стирая грязь. – Это у нас что? Галлюцинации? Или… убежище?

Через пять минут стало понятно, нет, не галлюцинации. В процессе своих бестолковых брождений я уткнулся носом в высокий, ржавый, покосившийся забор, но не сразу его заметил.

За забором виднелись смутные силуэты низких зданий, заросших кустарником до крыш. Заброшенная турбаза, что-то типа того.

Я пролез через прогнившую дыру в заборе и тут же, как только оказался на противоположной стороне, снова упал в траву, окончательно извозившись к грязи. Даже не выматерился. Сил не было вообще ни на что.

Зато, когда встал на ноги, увидел заросшую аллею, которая вела к главному корпусу: длинному, двухэтажному, облезлому.

Пришлось достать снова телефон и включить фонарик, пока я тут не убился к чёртовой матери. Луч света выхватил облупившийся щит на фронтоне: «ТУРБАЗА „РОДНИК“. ВСЕГДА К ПОХОДУ ГОТОВ!» Рядом валялся ржавый котелок, наполовину вросший в землю.

Конечно, ни хрена не Дубаи, но здесь можно было спрятаться и переждать дождь. Уже понятно, спортивное ориентирование вообще ни разу не мой конек, лучше угомониться и прижать зад до утра.

Я подбежал к крыльцу. Двери висели на одной петле, так что попасть внутрь не составило труда.

Фонарик разрезал тьму фойе, позволяя мне «насладиться» изучением пристанища: облупившаяся карта маршрутов, сломанные стулья, горы мусора. Впереди тянулся длинный тёмный коридор. Пол жалобно скрипел при каждым шаге.

«Полегче топай, идиот, тут всё того и гляди развалится», – мелькнуло в голове.

Я миновал столовую – опрокинутые столы, разбитая посуда. Прошёл мимо комнат – мусор на полу, поваленные шкафы. В конце уткнулся в дверь с полустёртой табличкой «Зал отдыха».

Когда-то здесь, наверное, пели под гитару и ставили спектакли. Сейчас повсюду наблюдалась полнейшая разруха.

Я толкнул дверь, переступил порог и сразу двинулся вперед, к сцене, затянутой паутиной. Телефон в руке снова заходил ходуном. Надо же, поймал сеть…

Я не выдержал, взглянул. Одно новое сообщение. Неизвестный номер.

«Нашли тачку. След тёплый. Жди в гости.»

Ледяной штырь вонзился где-то в районе сердца. Адреналин ударил в голову. Я вскинул руку, с зажатым в ней телефоном, собираясь разбить его о стену. Луч фонарика метнулся по стенам, пустым окнам, дырам. И в этот момент…

ХР-Р-Р-РЯСЬ!

Под ногой раздался ужасающий сухой хруст.

– Охренеееть! – вслух выругался я, бестолково глядя в пол.

А уже в следующую секунду он, этот пол, вообще ушёл из-под ног. Гнилая доска окончательно провалилась.

Я рухнул вниз, в черноту. Падение было коротким, но очень жестким. Я с размаху ударился спиной и затылком о что-то твёрдое, холодное, неровное. Воздух со стоном вырвался из моей груди. Телефон вылетел из руки.

Последнее, что увидел перед тем, как чёрная волна накрыла сознание, – слабый, мерцающий зеленоватый свет где-то в глубине. И запах. Плесень. Пыль. Дешёвый одеколон… Потом – только боль, мрак и тихий писк телефона где-то в темноте.

Приехали, Соколов. В прямом смысле приехали…

Глава вторая: Новая реальность

Боль была первым и единственным ощущением, вернувшим мое сознание в реальный мир. Она раскалывала череп на осколки, тугими шнурами стягивала рёбра, ныла в каждой мышце. Не та острая, ослепляющая боль от падения, которую я испытал, как мне казалось, буквально секунду назад, а глухая, разлитая, словно прогорклое масло, заполнившая каждый уголок моего тела.

Я завозился и попытался открыть глаза. Ключевое слово – попытался. Веки слиплись, будто их от души залили смолой. Я дёрнул головой, это был короткий, отчаянный рывок, и почувствовал, как что-то жесткое, влажное впивается в затылок. Солома? Тряпьё? Кирпичное крошево? Хотя с хрена ли кирпичам быть мокрыми?

Я не мог понять, где нахожусь и что со мной. Мозг усиленно подсовывал воспоминание, как делаю шаг, а потом проваливаюсь сквозь прогнившие доски пола. Чисто теоретически, я сейчас, наверное, лежу в каком-то подвале старой турбазы.

Однако что-то не укладывалось в эту картинку. Что-то на уровне ощущений. Кроме того, на мое лицо капала зловонная жижа, которой, по идее, быть не должно. Да, турбаза заброшена давно, но крыша у нее крепкая, дождь не протекает.

Внезапно в ноздри ударил запах, который заставил меня содрогнуться. Я почувствовал непередаваемую смесь «ароматов» даже сквозь туман, заполнявший мою голову: рвота, пот, немытое человеческое тело, плесень, солёная морская гниль и что-то ещё… металлическое. Кровь, похоже…

Я снова попытался открыть глаза и сесть, но вместо этого застонал от боли, пронзившей каждый сантиметр тела. Звук, который вырвался из моего горла, был чужим, хриплым и…относительно юным. Молодым. Совершенно не похоже на баритон, обладателем которого я много лет являлся. Скорее – тонкий, сорванный голос мальчишки. Уже не ребенка, но еще не мужчины.

– Что за хрень… – Прошептал себе под нос, однако уже в следующую секунду испуганно заткнулся, подавившись словами.

Это было очень странно, но я точно знал, что произнес фразу на каком-то другом языке. Не на русском. То есть, мало того, голос чужой, так еще и с речью наблюдаются явные проблемы.

Назвать меня полиглотом не повернется язык даже у законченного психа. Я «великий и могучий» знаю на уровне трех прочитанных в детстве книг, куда уж говорить про остальное.

Нет, когда надо было вести вебинары и убеждать людей, что им срочно необходимо вложить деньги в очередной супер успешный проект, я мгновенно превращался в оратора уровня «бог». Но это только лишь потому, что маячившая впереди перспектива заработка врубала в моей башке какие-то скрытые резервы. Во мне словно вторая личность просыпалась, красноречивая и очень убедительная.

В любом случае, помимо родного языка я мог бы похвастаться некоторыми знаниями разговорного английского, полученными во время отдыха за границей, однако сейчас из моего собственного рта точно звучал не он.

Паника, холодная и липкая, начала обволакивать сознание. Я сцепил зубы и снова попробовал сесть. Что-то тяжёлое, сковывающее мою лодыжку, с грохотом ударилось о деревянный пол.

Я опустил голову и уставился на металлический предмет с таким охреневшим видом, будто мне сейчас явили одно из восьми чудес света. Цепь. Я был прикован.

Силой воли взял себя в руки, хотя это было очень непросто. Первая мысль, пришедшая в голову, когда стало понятно, что меня реально приковали к толстому, вбитому в деревянный пол кольцу – нашли, суки… догнали.

Я покрутил головой, пытаясь понять, где нахожусь и есть ли вообще шанс выбраться отсюда. По крайней мере, тот факт, что руки и ноги на месте, уже радует. А голос и речь… Да черт его знает. Может, на почве стресса у меня открылись всевозможные таланты. Бывает же такое.

Темнота была не абсолютной, скорее это походило на полумрак. Скудный, желтоватый свет просачивался откуда-то сверху, едва освещая помещение.

Помещение… Громко сказано.

На самом деле, я находился в ящике. В очень большом деревянном ящике около пяти метров в ширину и в длину.

Потолок нависал всего в полуметре над моей головой. Стены были грубо сколочены из толстых, влажных досок, пахнущих смолой и чем-то…тошнотворно-солёным. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, насыщенный теми ужасными запахами, что уже атаковали мое обоняние.

Ну точно… Поймали, суки. Поймали и заперли в какой-то подвал. Только не пойму, почему он слишком маленький и со всех сторон обит деревом…

Я попытался поднять руку, чтобы протереть лицо. Рука не слушалась.

– Да что ты будешь делать…

Повертел конечностью из стороны в сторону, дабы оценить степень ущерба. Били, наверное, вот и не работает. Или затекла… Главное, чтоб не сломали…

Однако, чем дольше я смотрел на свою руку, тем больше понимал – а она, твою мать, не моя!!!

Рука выглядела слишком тонкой, костлявой, покрытой синяками и ссадинами. Не моя рука. Совсем не моя рука. У меня были холёные пальцы аристократа или финансиста, привыкшие к клавиатуре MacBook. Эти же пальцы, на которые я в данный момент смотрел, выглядели длинными, узловатыми, с грязными ногтями, с мозолями на ладонях. Руки работяги.

– Что за нахер?!

Внезапно, словно вода, хлынувшая из-за обрушившейся плотины, в моё сознание ворвались обрывки воспоминаний. И самое пугающее, что это были не мои воспоминания. Чужие. Они напоминали яркие, болезненные вспышки.

…Жаркое сицилийское солнце, выжигающее каменистые склоны… Я – молодой и глупый, сбегаю из дома в маленькой сицилийской деревушке, мечтая о новой жизни. Мне… Восемнадцать. Да. Восемнадцать лет исполнилось как раз за день до побега. В Палермо нахожу корабль, следующий в Нью-Йорк. В голове крутятся чужие обещания, сияющие, как золото: «Комфортное путешествие», «Тёплый приём в Америке»… Потом – лицо матери, измождённое, с глазами, полными слёз…Я не сказал ей, что ухожу навсегда, но она, похоже, поняла. А потом – обман. Теснота, смрад, стоны… Кулак в живот, от которого перехватило дыхание… Чужой голос, хриплый, с акцентом: «Джованни…ты не охренел ли, сопляк?» Но я держусь, потому что у меня есть цель. Дядя Винченцо. Я должен найти его в Нью-Йорке…

Воспоминания резко оборвались, отозвавшись в голове очередным приступом боли. Я на эту боль уже не обращал внимание. Хрен с ним, пусть болит что угодно и где угодно, тут проблема похуже нарисовалась. Потому что я, в некотором роде… совсем не я?

– Джованни. Джонни…

Имя, которое сам же и произнёс вслух, эхом прозвучало в сознании. Моё имя? Нет… Имя тела. Тела этого тощего парнишки, в котором я, Макс Соколов, теперь нахожусь.

– Джонни… – прошептал онемевшими губами, а потом не выдержал и тихо рассмеялся.

Похоже, именно так люди и сходят с ума. А что? Может, меня слишком сильно били по голове. Кстати, она реально болит, просто жесть как. Теперь сижу в каком-то деревянном ящике и на полном серьезе вспоминаю побег из сицилийского городишки, считая при этом себя каким-то сраным Джованни.

Смеялся я недолго. Буквально минуту. Потому что потом пришла следующая мысль. Даже не мысль, знание. Сейчас – 1925 год. Причём я был уверен в этом на сто процентов. Я просто это знал!

И еще я знал, что нахожусь в трюме корабля, везущего отчаявшихся в «землю обетованную», в страну, которая должна изменить нашу жизнь.

Все. На этом воспоминания чертового Джованни заканчивались. Учитывая, насколько сильно болит башка, думаю, его тоже били. Не один раз. Наверное, поэтому мысли пацана в моей голове какие-то рваные, кусочные.

Я попытался вдохнуть побольше воздуха. Мне просто жизненно необходимо было подышать. Глубоко. Абсурдность происходящего грозила просто-напросто взорвать мой мозг.

Но воздух снова обжёг лёгкие смрадом. Меня чуть вырвало.

Как такое может быть?! Почему?!

Вопросы метались, как пойманные под стеклянный стакан мухи. Я помнил падение, удар, зелёный свет… и всё. А теперь – это. Чужое тело. Чужое время. Чужая жизнь, которую я даже не могу осознать полностью. Просто какие-то обрывки.

Где-то совсем рядом раздался стон, перешедший в приступ кашля. Потом ещё один, но уже с другой стороны. Похоже, у меня имелись соседи.

За стенкой моего «ящика» кто-то забормотал на незнакомом языке – гортанном, певучем. Я прислушался. Итальянский? Вроде бы да. А потом вдруг понял, что совершенно непонятные слова начинают медленно проникать в мою голову. Они начинают звучать как нечто привычное. То есть… Две минуты и – вуаля! Оказывается я великолепно знаю итальянский язык! По крайней мере теперь.

– А… Ну да… – Я тихонько качнул головой, недоумевая с того, что отношусь ко всему происходящему слишком спокойно. – Джованни… Сицилия. Ясное дело, мне знаком итальянский… Потому что я, сука, сам итальянец!

Еще один нервный смешок вырвался из моего рта. Я зажмурился, пытаясь собрать мысли в кучу.

Дядя Винни. Винченцо Скализе. Родной брат отца. Он уехал из дома давным-давно и сейчас вроде должен жить в Нью-Йорке. Более того, мать Джованни неоднократно говорила, что дядя Винни связался не с теми людьми. Мафия…

Мать… Она родом не с Сицилии. Она – неаполитанка. Для нее Сицилия так и осталась чужой, непонятой. Она никогда не одобряла систему сицилийской «семейственности».

Получается, пацан решил смыться в Америку, разыскать там родственника и поменять свою жизнь к лучшему…Если сейчас 1925 год, то, в принципе, у него были все шансы. Главное – не тупить. Америка, сухой закон, разгул мафии…и дядя Винченцо, в котором сопляк был уверен на сто процентов.

Черт… А ведь это единственный крючок, за который можно зацепиться. Смутная надежда парня Джованни… Для меня – самый настоящий шанс. Кем бы ни был этот дядя Винни, в любом случае, в мире Сухого закона мафия – это власть. Это деньги. Это выживание. А у меня, между прочим, в данном плане ничего не поменялось. Я мандец как хочу жить. Теперь – еще больше. Тем более, что…господин Волков с его претензиями остался где-то очень далеко… Лет этак на сто вперед.

– Ахаха! Выкуси, скотина! – Со смехом сообщил я деревянному потолку, а потом еще, в порыве эмоций, показал жест, конкретно объясняющий, что нужно выкусить. И неважно, что Артём Леонидович этого не видел. Мне все равно стало немного легче.

Но сначала надо было выбраться из деревянного короба. Выбраться с долбанного корабля. Интересно… Что случилось? Почему мальчишку приковали цепью, как преступника?

Я попытался пошевелиться, оценить крепость цепи. Она была короткой, прикрепленной к тяжёлому железному кольцу, вбитому в пол. Потянул кольцо, оно не поддалось. Дерево подо мной оказалось влажным, но достаточно толстым. Ничего не сломать.

Внезапно снаружи раздались тяжёлые шаги. Грубые, уверенные, сопровождаемые лязгом металла. Похоже, ключей. Моё сердце бешено заколотилось где-то в горле. Шаги приближались к «ящику», в котором сидел я.

– Кто-то идет за мной… – машинально произнес вслух.

– Идёт за нами, – поправил меня другой голос, слабый, но достаточно внятный.

Он доносился из соседней конуры. Не справа, где кто-то несколько минут назад бормотал по-итальянски, а слева.

Перегородка, разделявшая «комнатки» была слишком тонкой, к тому же, вверху имелось некое подобие вентиляционного оконца. Поэтому, наверное, я хорошо расслышал соседа.

Любопытно, но невидимый собеседник говорил со мной на английском. Значит, он не итальянец. Наверное… Но и не американец, не англичанин. То, что язык ему неродной, выдавал певучий, мелодичный акцент.

– Эй, ты кто? – Я подполз к перегородке, насколько это вообще было возможным. Цепь держала крепко, не позволяя передвигаться свободно.

– Патрик. Я – Патрик О'Брайн. Ты чего, Джованни? Совсем тебе башку отбили? Мы перекинулись парой слов ещё в порту, пока нас вели к трюму. А потом я вместе с тобой подписался на этот чертов бунт…

Патрик… Что, блин, еще за Патрик?

Только успел подумать об этом, как в голове мелькнула картинка. Ирландец. Худой, с веснушками и глазами, полными безнадёжной храбрости. Лет семнадцати, может, чуть больше.

Свет сверху стал ярче. Заскрежетал засов, и дверца над моей головой с грохотом откинулась. В проёме возникла фигура. Гигантская на фоне тусклого освещения.

Мужик, конечно, выглядел фактурно. Широкоплечий, в потрёпанной форме, с лицом, похожим на измятый кусок свиного сала, покрытым щетиной, со шрамом через левый глаз, который у него не открывался. В руке – короткая, толстая дубинка с металлическим набалдашником. Надзиратель, что ли?

– Джонни-боец, ты там еще не сдох? – голос мужика был хриплым и неприятным. Будто напильником водили по металлу.

Еще в наличие имелся сильный акцент. Не итальянский, не английский… Ирландский? Да. Похоже на то, как говорит Патрик. Только у этого, одноглазого со шрамом, акцент сильнее.

– Ну ты и сволочь, Кевин. Бьешь тех, кто не может ответить, и получаешь от этого удовольствие. – Громко высказался через перегородку мой сосед

Что вообще-то, с точки зрения разумности, было крайне непредусмотрительно. Глупо называть сволочью человека, у которого есть палка в руке, когда у тебя палки нет, а сам ты сидишь как собака на цепи.

– А, оба проснулись! Отлично. Думали, поди, что про вас уже забыли, да? Не судьба. Время платить за беспорядок. – Мерзким голосом ответил Патрику Кевин.

В следующую секунду он исчез из поля видимости, а рядом послышался грохот открываемой дверцы. Затем – звуки глухих ударов и тихий стон. Похоже, этот урод не знает, что такое «землячество». Потому что сейчас Кевин несколько раз ударил такого же ирландца как он сам.

Мои мышцы напряглись. Какое-то странное чувство внутри меня, чувство, свойственное Максу, а не Джонни, не позволяло промолчать. Не позволяло бездействовать, пока этот ублюдок лупцует пацана, который в два раза младше и несомненно в два раза слабее.

– Эй, Кевин… – Позвал я одноглазого, пытаясь отвлечь его внимание от Патрика.

Судя по звукам этот урод вошёл во вкус. Такими темпами он парнишку совсем угробит. По идее, меня это не очень должно волновать, но отчего-то волнует. Далекое, почти забытое чувство справедливости упорно толкало к действиям.

Хотя, где-то внутри, наравне с желанием помочь Патрику, тихо попискивало чувство самосохранения. Оно настойчиво повторяло мне, что я поступаю очень глупо, но кто бы его послушал.

– Смотрю, итальяшка тоже хочет отхватить по башке? – Помятое лицо Кевина снова возникло в открытом люке.

– Эй! Слышишь?! Джонни не при чём! Это я его уговорил! – Прокряхтел из-за перегородки Патрик.

Надзиратель в ответ лишь презрительно хмыкнул, обнажив жёлтые зубы. Он опустил тяжёлую ступеньку и спрыгнул в мой «ящик», заполняя собой почти всё свободное пространство. Запах пота, дешёвого табака и агрессии стал невыносимым.

– «Не при чём»? – Надзиратель засмеялся. – Весь трюм из-за вас бунтовал. А громче всех разорялся этот макаронник! Орал, что мы обещали роскошные каюты и вкусную еду? Помнишь, а, Джонни? Вы, щенки, решили, что можете жаловаться? Вы решили, что можете подбить остальных на бунт? Мой приятель Томми до сих пор хромает по вашей вине.

Кевин нагнулся ко мне. От него отвратительно воняло луком и гнилью.

– Я тебе помогу вспомнить, сука!

Дубинка взметнулась вверх. Я увидел блеск металлического набалдашника в тусклом свете. Инстинкт кричал: Закройся! Блокируй! И Макс Соколов поступил бы именно так. Я вообще-то ежемесячно тратил приличную сумму денег на личного тренера по боксу. Но тело Джонни было слабым, травмированным. Я успел лишь поднять руку.

Удар пришёлся по предплечью. Жгучая, ломающая боль пронзила конечность до самого плеча. Я, не сдержавшись, вскрикнул, дико, по-звериному. Но уже в следующее мгновение сдал зубы, обрывая крик. Не собираюсь радовать всяких ублюдочных мудаков своей реакцией.

Одноглазый сделал шаг назад, окинув меня довольным взглядом:

– Вот вам урок, щенки! На корабле вы – никто! Здесь вы – жалкие кучи дерьма, не больше.

Кевин хмыкнул, развернулся и полез вверх. Он выбрался по той же самой ступеньке наружу, затем слева раздались два глухих удара и стон. Патрик. Снова досталось ему.

– Чистите свои конуры до блеска к утру. Или получите в два раза больше. Поняли? – Рявкнул Одноглазый.

Дверца захлопнулась, засов загремел. Свет погас, оставив меня в удушающем полумраке.

Я сидел на полу, прислушиваясь к удаляющимся шагам Кевина и думал. Не о чем-то конкретном, нет. Я пытался понять, что за эмоции бурлят во мне сейчас. Это было похоже на огонь, который из тлеющего уголька превращается в полноценное пламя. Судя по всему, сквозь боль и непонимание пробивался острый осколок моего прежнего «я». Цинизм. Ярость. Желание выжить любой ценой. Вот, что питало этот странный огонь.

– Ты как? – спросил я в сторону крохотного оконца, имевшегося на перегородке.

– Лучше, чем ты, наверное. – Ответил Патрик. Его голос дрожал. Пацан явно боролся с желанием взвыть от боли. – Спасибо.

– За что? – я свернулся калачиком, пытаясь совладать с пульсирующим огнем в предплечье.

– Отвлек его. Я же понял, почему ты влез в наш разговор. В итоге он избил нас обоих, но это лучше, чем одного. Потому что одному досталось бы гораздо больше. Кевин тот еще садист.

– Так поступил бы любой.

– Нет, не любой, – возразил Патрик, – Я думал, ты меня сдашь. Скажешь, что вся история с бунтом – моих рук дело. Я же начал возмущаться первым. И тебя подбил.

Я промолчал. Не потому что скромничал, а потому что, хрен его знает, что у них тут на самом деле произошло. Не помню ни черта. Видимо и правда Джонни знатно отхватил по голове.

К тому же, мне сейчас было совершенно плевать, кто и зачем устроил этот бунт, о котором все талдычат. Меня волновали гораздо более важные вещи.

Например, как добраться до Америки в целости и сохранности, как выбраться из этого дерьма и как найти дядю Винни, кем бы он не был.

Не знаю, каким чудом я, Макс Соколов, оказался в теле этого итальянского парня, да еще в 1925 году, и, наверное, не особо хочу знать. Потому что во всем случившемся есть несомненный плюс. Я так охренительно спрятался от Артёма Леонидовича Волкова, что можно хотя бы об этой проблеме забыть. А вот о насущных не мешает позаботиться.

Глава третья: Блефуй, даже если не уверен

День сменил ночь. Или ночь сменила день. Не знаю. Всё слилось, смешалось в кучу в этом чёртовом деревянном аду. Боль стала привычным фоном – ныло ушибленное предплечье, гудели синяки от ударов Кевина, голова раскалывалась от жажды и вони. Интересно, сколько времени Джованни провел в «ящике»? Судя по состоянию его тела – слишком много.

Однако лежать на деревянном полу и ныть – идея такое себе. Если изображать жертву, страдать, можно реально поверить в безвыходность ситуации. Как говорил один мой старый друг – все проблемы от ничего неделанья. Соответственно, просто найди, чем заняться и тогда все начнет налаживаться.

Поэтому мы с Патриком, который, видимо, мыслил так же, ковыряли грязную плесень со стен и пола тупыми обломками досок. Каждый со своей стороны, в своей клетке. Было очевидно, что задание идиотское – кому, к чёртовой матери, нужна чистота в этих «ящиках»? – однако мы оба упорно продолжали выполнять поставленную придурком Кевином задачу.

Не знаю, как для Патрика, а лично для меня дело было не в угрозах ирландца. Чёрт бы с ним. Просто обычные, механические движения отвлекали от состояния разбитой, размазанной кучи дерьма и помогали думать. Вернее, даже не так. Помогали выстраивать некое подобие плана в голове. А мне просто охренеть насколько нужен был сто́ящий, путёвый план.

Уже понятно, я реально оказался в 1925 году. Не знаю, как это расценивать. Возможно, мое падение на заброшенной турбазе закончилось гораздо плачевнее, чем могло быть, и я умер. Тогда, пожалуй, не имеет значения, какой сейчас год. Жив и слава богу.

Единственное – хорошо, что двадцатый век. Было бы хуже, окажись я в каком-нибудь средневековье, где все инородное, чуждое и непонятное очень быстро отправлялось на костер. Не факт, что где-нибудь, например, в Европе я смог бы удачно затеряться среди местных.

В любом случае, не вижу причины ныть и рвать на себе волосы. Что случилось, то случилось. Надо отталкиваться от того, что есть сейчас.

Патрик, несмотря на собственную боль и предположительно субтильное телосложение, по крайней мере я видел его в воспоминаниях Джонни именно таким, оказался крепким малым по духу. Как и я, он без остановки продолжал чистить свою «тюрьму», попутно рассказывая о зелёных холмах Ирландии, о сестре, которую надеялся вызвать в Америку, когда устроится в Нью-Йорке, о том, насколько счастливая жизнь ждёт нас на новом месте.

Его слова были единственным глотком воздуха, отвлекающим от кошмарной реальности. Чушь, конечно, редкостная. В том плане, что парень слишком уж романтично был настроен по отношению к Америке и тем возможностям, которые ему светят в Нью-Йорке. Особенно, если учесть, что там его вообще никто не ждёт. У Джованни хотя бы имелся в наличие дядя Винни. У Патрика – абсолютная неизвестность.

Я слушал рассуждения своего нового товарища фоном, как радио. Его любовь к Ирландии и к семье вдохновляла даже меня.

На следующий день Кевин не пришел. Еду нам принёс невидимый человек, присутствие которого я определил по тяжёлым шаркающим шагам. Кто это был, не знаю. Он просто открыл люк, и на ступеньке появилась тарелка с какой-то подозрительной сранью и деревянная ёмкость, которую сложно назвать кружкой. Емкость была наполнена припахивающей тухлятиной водой.

Около часа я мрачно пялился на этот «королевский» обед, пытаясь сдержать рвотные позывы. Потом ещё час уговаривал себя, что на самом деле срань в миске не так уж плоха, а воду можно выпить залпом, если зажать нос. Мне нужны были силы, чтобы действовать. А я именно так и собирался поступить. Действовать.

Не планирую загнуться в этом деревянном ящике, когда впереди замаячила реальная перспектива улучшить свое нынешнее положение. Джованни теперь – мой единственный вариант, мой новый билетик в благополучную жизнь. Поэтому на сегодняшний день главная задача – вытащить нас обоих из дерьма. Имею в виду, себя и Джованни. Ну или себя в Джованни. Не так важны слова и обороты, как сама суть.

На второй день,(смену суток я приспособился отсчитывать по изменению тусклого света в вентиляционных щелях), шаги Кевина снова раздались у моего ящика. В этот раз я сразу определил, что явился именно ирландский мудак. Тоже по шагам, кстати. Они у него были… какие-то предвкушающие, что ли.

Засов грохнул, дверца распахнулась. Свиное рыло Кевина с мерзкой ухмылкой появилось в проёме.

– Ну что, макаронник? Почистил? Или ждёшь ещё порции мандюлей? Так это мы запросто. Я задержался, видишь, какое дело. Но зато сейчас полон сил, чтоб поучить тебя уму-разуму.

Я мысленно усмехнулся. Погоди, дурачок, погоди… Посмотрим, как пойдет наша беседа.

Затем сделал серьёзное лицо, а во взгляде наоборот – позволил появится хитрым искоркам. Нужно создать интригу для Кевина, подцепить его на крючок.

Я все это время ждал одноглазого урода. Ждал и готовился к разговору, который сейчас нам предстоит, о чем Кевину пока не известно. Он наслаждается своей силой, своей значимостью, не чувствует опасности.

Это был тот самый момент, который я просчитывал и продумывал под бубнеж Патрика. Первый этап, способный привести меня в новую жизнь.

Кевин – та ещё тварь, это и ежу понятно, но у него есть один несомненный плюс, за который я готов простить ему все остальное. Он туповат.

Я понял это не только по его свиному рылу, по его поросячьим глазкам, но и по тому, как ирландец наслаждался своей властью над теми, кто слабее. Подобное поведение – самый верный признак отсутствия ума и неспособности думать. А ставка в данный момент была именно на идиотизм одноглазого.

– Кевин…

Мой голос звучал хрипло, но я вложил в него всю силу влияния и… прежние навыки коуча. Опыт, что говорится, не пропьёшь, очень надеюсь, именно он мне сейчас поможет.

В этот момент с ирландцем говорил не восемнадцатилетний Джованни, с ним говорил Макс Соколов. Человек, который не так давно мог убедить дьявола подписать договор об аренде ада за гроши. Да, я споткнулся. Ок. Споткнулся и прямо носом угодил в кучу дерьма под названием Артем Леонидович. Но эта ситуация меня кое-чему научила. Всегда нужно быть на шаг впереди. Всегда нужно быть настороже. И никогда нельзя недооценивать потенциального противника.

Поэтому я искренне надеялся, что Кевин тупой настолько, насколько мне это надо, но для перестраховки имел еще парочку вариантов в голове. На тот случай, если план «А» не сработает.

– Мы оба понимаем, что держать нас тут – пустая трата времени. Только место занимаем, – продолжил я, чувствуя, как взгляд Кевина становится более настороженным. – Особенно когда этот рейс может принести тебе реальную выгоду. Очень реальную выгоду, Кевин.

Я многозначительно замолчал, позволяя ирландецу проникнуться. Он, в свою очередь, настороженно замер, ухмылка сползла с его мерзкой рожи. Кевин явно не ожидал от меня такого тона. По его предложению я должен был, наверное, ползать на коленях, пуская слюни и сопли на пол. Должен умолять снять эту чертову цепь. А тут вдруг – совершенно другая картина – чёткий, уверенный пацан, без малейших сомнений в голосе.

– О чём ты лопочешь, щенок? Какую выгоду? От тебя, грязного вонючего макаронника?

– От моего дяди, – я снова сделал паузу, глядя прямо в тот глаз, который не был затянут шрамом. С тупыми людьми нужно говорить внятно и медленно, чтоб их мозг успевал переработать информацию. – Винченцо Скализе. Он сейчас Нью-Йорке далеко не последний человек. Ты слышал это имя? Ты должен был его слышать. Все мало-мальски приличные люди знают Винченцо Скализе.

Вообще, я, конечно, блефовал как твоюмать. Нагло и безбожно. Нет, фамилия дяди и правда была Скализе. Эту информацию я почерпнул из воспоминаний Джонни. Но вот всё остальное – полная чушь. Пацан понятия не имел, как на самом деле сложились дела у родственника. О его принадлежности к мафии он знал только из разговоров матери, которая категорически отказывалась поддерживать связь с близкими мужа.

Но при этом, я прекрасно помнил главное правило коучинга: говори с такой уверенностью, чтобы оппонент не мог отрицать твоих слов. Поэтому, конкретно в данную минуту, я вкладывал в голову Кевина мысль: если ты не знаешь Скализе, ты не «приличный человек». И Кевин, конечно же, не хотел признавать себя лохом.

Я видел, как что-то мелькнуло в его глазу. Сомнение? Интерес? Тем более, в 1925 году в Нью-Йорке имена некоторых сицилийцев уже что-то значили, и чёрт его знает, а вдруг я говорю о вполне реальных вещах и вполне реальном человеке.

– Скализе? – Кевин произнес фамилию медленно, словно пытаясь вспомнить. – Ну… Да… Вроде бы слыхал. И что с того?

– Дядя Винни… – я позволил голосу стать почти мечтательным, – Он человек влиятельный. Очень. И он ждёт меня. Иначе, с чего бы я вёл себя так нагло во время бунта? Сам подумай. Знаешь, чем он сейчас занимается, Кевин? В эти… сухие времена? – Я многозначительно приподнял брови и «поиграл» глазами, намекая на самую денежную нынче работенку.

Мысль о бутлегерстве, о больших деньгах, текущих рекой в карманы таких, как мифический дядя Винни, явно «завела» Кевина. Его свиное рыло посветлело, и я заметил, как в глазах ирландца загорелся алчный огонь. Сухой закон стал золотым дном, все это знали.

– Он будет очень… признателен, – продолжил я, все так же пялясь на Кевина. Смотреть в глаза «жертвы» – одно из важнейших условий. Прямо в глаза, да. В зрачок. – Будет признателен тому, кто помог его любимому племяннику Джованни сойти с корабля целым и невредимым. Особенно, если этот кто-то помог избежать… неприятных формальностей, связанных с недоразумением, которое возникло между нами после идиотского бунта. Мы просто не с того начали. Да, Кевин? Признательность дяди Винни измеряется не словами. Серьезные люди не занимаются пустым трёпом. Она измеряется в деньгах. И литрах хорошего виски.

Я видел, как в Кевине жадность боролась с садизмом и подозрительностью. Эти три зверя плясали дикий танец на его лице, заставив одноглазого ирландца несколько раз дернуть щекой.

– Ты врёшь, щенок. Как я узнаю, что твои обещания – действительно правда? – Выдал он, наконец, осипшим голосом. Похоже, в этой гонке все же лидировала жадность. Отлично! Мой расчет оправдался.

– Узнаешь, когда получишь наличные и ящик лучшего виски – или чего подороже – через три дня после нашего прибытия, в портовой таверне «Старый якорь». Просто скажи там моё имя. Джованни Скализе.

Я вспомнил название таверны на ходу. Оно просто всплыло в моей голове как нельзя кстати. Возможно, данное заведение фигурировало в письмах дяди Винченцо. Не знаю. Однако в памяти Джонни эта информация сто процентов имелась, и она явно была связана с родственником. В любом случае мои слова звучали правдоподобно, потому как Кевин озадачился еще больше. Значит сочетание слов «Старый якорь» ему тоже было знакомо.

– А если единственному, обожаемому племяннику никто не поможет … – я небрежно повёл плечом, давая этим жестом скромный намёк на лёгкую угрозу, – Дядя Винни будет расстроен. Он не любит, когда его семью обижают. Особенно – когда это делают замечательные парни, которые на кораблях перевозят людей в Америку. Оно ведь знаешь, как бывает. Однажды такой замечательный парень может случайно выпасть за борт. Или не вернуться на своё судно. Дядя Винни, он… У него длинные руки. Очень длинные. Подумай, Кевин. Небольшая услуга сейчас – или крупные неприятности потом. Тем более, у тебя есть все перспективы заполучить хорошую сумму денег.

Кевин замолчал. Он нависал над моей головой, выглядывая из люка, и тяжело сопел. В его голове с медленным скрипом пытались работать шестерёнки. Ключевое слово – пытались. Я слышал этот скрип даже на расстоянии.

Тупой, жадный ссыкун. Вот, кем на самом деле являлся одноглазый ирландец. Он даже не способен сообразить, что будь у Джовани реально связь с крутым дядей, вряд ли пацан путешествовал бы на каком-то вшивом суднышке, которое, судя по всему, занимается чем-то наподобие контрабанды.

Патрик, прекрасно слышавший наш разговор, замер за стеной, не дыша. В отличие от Кевина он понимал, что я несу полнейшую чушь. И это был ещё один плюсик в копилку моего положительного мнения о парнишке, попавшем в замес вместе с Джонни. Он неглупый, добрый, порядочный. Хороший набор качеств. Возможно, я смогу извлечь из этого что-нибудь полезное.

Однако конкретно в данный момент всё зависело от степени тупости и жадности Кевина. Поэтому и я, и Патрик, замерли, ожидая, повезёт ли нам.

Кевин продолжал тяжело сопеть, его взгляд лихорадочно скользил по моему лицу, пытаясь уловить ложь. Но я вещал с уверенностью человека, продавшего десяткам людей воздух в виде крипто-токенов. Я знал, как заставить поверить в то, что говорю.

– И ирландца? – вдруг спросил Кевин, кивнув в сторону конуры Патрика. – Вы же тут скорешились. Дружки, типа того. Поди и его захочешь с собой прихватить?

Ну все! Рыбка на крючке! Он мало того поверил, так еще пытается торговаться за дополнительный фактор, за Патрика.

– Его тоже, – быстро сказал я. – Он мой свидетель. Чтобы дядя Винни знал, что ты помог двоим. Двойная благодарность, Кевин. Прямо как подарок на Рождество.

Жадность окончательно и бесповоротно победила. Придурок плюнул на пол рядом со мной, а потом заявил:

– Ладно, макаронник. Я сниму твою цепь. Но запомни: если это звёздёжь… Я найду тебя в Нью-Йорке. И сделаю так, что твой «дядя» не соберёт тебя по кускам. Понял?

– Как дважды два, – я кивнул, пряча облегчение за уверенной физиономией.

Буквально через полчаса нас с Патриком, к изумлению других узников трюма, вывели из «ящиков». Цепи сняли. Кевин успел метнуться к капитану и всё с ним обговорить за какие-то двадцать минут. Настолько его распирало от желания сорвать куш. Не знаю, что он сказал своему «боссу» и, пожалуй, знать не хочу. Главное – мы с Патриком оказались на свободе.

Кевин, бубня что-то под нос, провёл нас через вонючие лабиринты трюма в чуть более приемлемое, но всё равно тесное и грязное помещение рядом с матросскими кубриками. Там были нары и даже бочка с тухлой водой. Рай по сравнению с цепью и деревянной «конурой».

– Твою ж мать, Джонни… – прошептал Патрик, когда Кевин ушел, освободив нас от своего присутствия. Ирландец плюхнулся на одну из полок, заменяющих кровать, и принялся растирать ногу, где остался след от цепи. – Как ты это провернул? Дьявол тебя побери! Ты так уверенно говорил с ним. У тебя даже голос будто изменился. Знаешь, я сам чуть было не поверил в дядюшку Винни, который готов выложить денег за шкуру любимого племянника. А ведь мне помнится, в начале нашего знакомства ты говорил совсем обратное. Что сам не знаешь, насколько крепко твой дядя обосновался в Нью-Йорке. И все ли у него на самом деле хорошо. Но этот ублюдок Кевин…он поверил! Ты наобещал ему золотые горы от могучего дяди-мафиози. От дяди, которого, возможно, не существует. Или существует, но он может совсем не обрадоваться незваному племяннику.

Патрик посмотрел на меня с уважением, которое немного все же отдавало настороженностью и опасением, а потом добавил:

– Ты… другой стал, Джонни. Тверже. Хитрее. После того, как тебя избили и как мы провели несколько дней в этой долбаной тюрьме, что-то в тебе изменилось.

«Потому что я не совсем Джонни!» – подумалось мне, но вслух я сказал совсем другое:

– Когда тебя держат на цепи и бьют дубинкой, быстро учишься изворачиваться. Расскажи лучше, что за бунт был? Я… кое-что не помню после ударов Кевина.

Патрик нахмурился.

– Мы с тобой, да ещё десяток парней из трюма. Нам же обещали – «комфортное путешествие»! Каюты! Еду! А что по факту? Темнота, вонь, теснота как селёдки в бочке. Каша с червями, вода затхлая. Люди болеют, умирают… а их просто бросают за борт! Мы не выдержали. Я начал возмущаться, ну ты и поддержал. Закричал, мол, хватит терпеть, потребовал капитана. Остальные подхватили… Потом кто-то кинул в дружка Кевина, в Томми, миской… Началась драка. Они вызвали подкрепление – матросов с ружьями и дубинками… – Голос Патрика дрогнул. – Это был ад, Джонни. Кровь, крики… Они били всех подряд. Трещали кости… Ребят, кто послабее, просто затоптали… Нас с тобой схватили, потому что мы кричали громче всех. Как зачинщиков. Тебя тогда здорово стукнули прикладом по голове… А потом – цепи и эти ящики.

Я внимательно слушал Патрика, попутно переваривая информацию.

Выходит, Джованни – идеалист. Как и этот ирландский парнишка. Наверное, поэтому они и подружились с первого дня путешествия. В то же время… отважные ребята. Их отчаяние породило безумную смелость. Хм… В принципе, мои первые мысли о Патрике были верны. Такие парни становятся преданными, верными друзьями.

– Ладно. Не переживай. – Хлопнул я по плечу товарища, как только он закончил свой рассказ. – В любом случае, теперь у нас есть шанс, что все будет хорошо. Маленький, но есть. Просто держись рядом.

Глава четвертая: «Земля обетованная»

Вид Нью-Йорка, открывшийся с палубы, когда нас под бдительным взором Кевина и его подручных вывели наверх, был ошеломляющим. По крайней мере, я испытал именно такие эмоции. Чувствовал себя сельским мальчишкой, внезапно оказавшимся на улицах огромного города.

Хотя, конечно, странно, что моя реакция оказалась столь яркой. Я жил в Москве не один год и вполне насмотрелся на мегаполис. Привык к его высоткам, к его ритму, к его бесконечному движению. Тем более, куда уж сравнивать Москву двадцать первого века и Нью-Йорк начала двадцатого.

Думаю, сейчас во мне звучали отголоски настоящего Джованни. Ему-то, естественно, после Палермо Нью-Йорк показался бы неимоверно впечатляющим местом. Я вообще заметил, что вместе с остатками памяти мне как-будто передались некоторые черты характера итальянского мальчишки. Не сильно выраженные, да, но тем не менее.

Я стоял на палубе, вместе с остальными, с интересом рассматривая открывшуюся нашим взорам картину. Небоскрёбы, как каменные великаны, упирались в серое, грязное небо. Возникало ощущение, будто все мы – крохотные букашки на их фоне.

Нос корабля рассекал воды залива, а прямо по курсу высилась она – Статуя Свободы. Символ надежды, которая привела сюда тысячи таких, как мы. Вот только эта дама с факелом в руке вовсе не казалась приветливой и довольной появлением очередной порции иностранцев, желающих начать новую жизнь. Наоборот. Она выглядела холодной и далёкой, не обещала ничего, кроме равнодушия. Мне даже показалось, что выражение лица этой каменной женщины красноречиво говорило: «Понаехали, уроды!»

Но, как выяснилось, главное испытание ждало нас впереди. Эллис Айленд или Остров Слёз, вот где нам пришлось столкнуться с суровой реальностью американского «гостеприимства».

Для начала всю толпу прибывших переселенцев загнали в огромный, гулкий Зал Регистрации. Я себя в этот момент почувствовал бараном, которого ведут на заклание. Все дело было в атмосфере, царившей здесь.

Воздух гудел от сотен голосов, без конца говоривших на различных языках. Со всех сторон раздавались плач детей и кашель больных (вряд ли здоровые люди будут издавать подобные звуки). Подозреваю, у многих, не только у нас, путешествие в Америку выглядело отнюдь не как комфортабельный круиз.

Помимо нашего судна в порту стояло ещё несколько кораблей, поэтому количество желающих пройти регистрацию было достаточно впечатляющим.

Запах пота, дезинфекции и страха был густым, как суп-пюре. Я буквально ощущал его порами. Меня в какой-то момент потянуло выскочить обратно на улицу и вдохнуть свежего воздуха. Пусть даже этот «свежий воздух» далеко не столь свеж, как хотелось бы.

Такое чувство, что власти Нью-Йорка решили сделать первый этап для прибывающих переселенцев максимально кошмарным. Чтоб потом, когда они, наконец, попадут в город, все остальное казалось им манной небесной.

По Закону об иммиграции 1921 года шансы на въезд у многих были очень маленькими, особенно у южан из Италии. Патрик рассказал мне об этом законе, пока мы чистили плесень. Он вообще, кстати, был достаточно образованным для своих лет и для своего социального положения. Жадно читал газеты, мечтая о новой жизни, отслеживал все политические новости, старался, что говорится, держать руку на пульсе. Пожалуй, на нашем корабле, да и вообще, среди всех этих эмигрантов, он был единственным, кто понимал, насколько высоки ставки.

Чиновники в форме сидели за длинными столами. Их лица выглядели как маски безразличия или даже брезгливости. Мы для них были не людьми, а скотом на конвейере. И этот скот мог отправиться обратно в любой момент по любой причине.

Унижение началось сразу, с медицинского осмотра. Нас заставили раздеться до пояса (слава богу, что не полностью), построили в шеренги. Врачи с холодными глазами и скучающими лицами тыкали будущим «американцам» палочками во всевозможные места, заглядывали в рот, в уши, в глаза. Когда мне велели показать зубы, я едва не взорвался. Сдержался только из-за того, что знал наверняка – обратного пути нет. Не идти же на поклон к Кевину с просьбой отвезти меня обратно в Италию.

Эти доктора ставили нам клейма мелом на одежде, будто мы и правда скот. Например – «L» означала хромоту. Я чуть не хапнул себе эту букву из-за того, что у меня болело всё тело после случившегося на корабле. Естественно, данный факт не делал мою походку ровной, а спину прямой. К счастью я вовремя сообразил, в чем прикол, и, набравшись терпения, изо всех сил старался двигаться естественно.

Буква «E» означала проблемы с глазами, «X» – подозрение на слабоумие. Патрика вообще чуть не забраковали из-за старого шрама на животе. Врач-идиот заподозрил туберкулёз. Не знаю, как он провел аналогию между шрамом возле пупка и подобной болезнью.

Нет, я понимаю, такое и правда возможно, когда при туберкулёзе могут отрезать часть легкого, но уж точно не через живот это делается. Если тут настолько бестолковые врачи, то мне уже страшно от перспективы лечиться у местных эскулапов. Пожалуй, подорожник и то понадежнее будет.

Патрик, конечно, испугался возможной перспективы депортации. Он говорил и говорил без остановки, едва не плакал от злости из-за того, что придурочный врач упорно твердил свою ересь про туберкулёз.

Я сжал кулаки, готовясь вмешаться, если понадобится. Попутно в голове прикидывал те доводы, которые позволят убедить горе-доктора, что Патрик совершенно здоров. Однако потом я вдруг понял, эти слёзы, блестевшие в уголках глаз, и униженный вид – в некотором роде стратегический ход Патрика.

Голос моего нового друга звучал очень расстроенно, но я видел в его взгляде, который он упорно опускал в пол, не только страх. Я видел там и упрямую, ирландскую ярость. Похоже, на самом деле, ему не нужно было моё заступничество. Трясло Патрика не от сдерживаемых рыданий, а от злости.

В какой-то момент мне даже показалось, если доктор его сейчас развернет, Патрик один черт рванёт вперед, снося на своем пути все преграды. Да, он изображал из себя бедного ирландского парня, умоляющего важного американского дяденьку дать ему шанс, но при этом упорно и настырно продолжал гнуть свою линию, продавливая врача, пока тот не махнул рукой и не пропустил моего друга.

В итоге мы прошли оба. Многие – нет. Плач, стенания или просто отборная ругань, (зависило от пола и возраста), когда их уводили в сторону «для дальнейшего осмотра» (что скорее всего означало депортацию), звучали немного удручающе.

После медицинского осмотра начался допрос.

Когда подошла моя очередь приблизиться к столу, я был максимально собран. Дело в том, что Джонни – итальянец. Он вряд ли нормально говорит на английском и уж тем более на американском. Хотя, с Кевином и Патриком я изъяснялся вполне себе ничего.

Макс Соколов тоже не супер знаток иностранных языков. Однако, велика вероятность, что мой акцент неожиданно выдаст во мне, например, русского. Я же не знаю пока, как он будет звучать. Имею в виду, акцент. Думаю, сложно будет объяснить чиновнику, почему сицилиец вдруг стал «счастливым» обладателем московского «прононса».

Однако, все оказалось гораздо проще. Чиновник, тощий, с очками на кончике носа, даже не поднял головы. Он схватил какие-то бумажки, карандаш и сразу начал задавать вопросы.

Что любопытно, делал чинуша это на своем, родном языке, не особо заморачиваясь, понимаю ли я его. К счастью, я понимал, да и вопросы были предельно простыми.

– Name?(Имя?)

– Джованни Скализе.

Я не стал выделываться и отвечал тоже на «буржуйском». Как мог. Искренне надеясь, что этот придурок в очках не настолько умен, чтоб разбираться в акцентах.

– Age? (Возраст?)

– Девятнадцать.

Я накинул себе лишний год для солидности. Чтоб американское общество наверняка было уверено в моей пользе.

– Place of birth? (Место рождения?)

– Сицилия. Палермо.

Это была правда. Врать не пришлось.

– Occupation? (Занятие?)

– Фермер.

Слава богу, что в этот момент чинуша не оторвался от своих бумаг и не посмотрел на меня. Просто насколько я смог оценить внешний вид доставшегося мне тела, последнее, в чем можно было заподозрить Джованни – это в работе на земле.

Он выглядел слишком худощаво, слишком нелепо. Будто подросток вытянулся вверх, но совершенно не вырос в ширь.

Думаю, если человек с детства работает с лопатой или мотыгой (не знаю, что в ходу в 1925 году), он как минимум должен иметь крепкое телосложение и мышцы. Джованни не мог похвастаться ни первым, ни вторым. И самое хреновое, из-за того, что придурок Кевин сильно бил парнишку по голове, воспоминаний о жизни в Италии я почти не получил. Только – заплаканное лицо матери и точное понимание, что это – мать.

Фермерство, как образ жизни, я назвал исключительно потому, что никаких больше вариантов не имелось, да и звучала эта версия более-менее прилично.

– Who paid for your passage? (Кто оплатил ваш проезд?)

– Сам. Копил.

Вот тут я затрудняюсь пояснить, почему ответил именно так. Пожалуй, сработала какая-то чуйка или знания, имевшиеся у Джованни. Я точно понимал, что вопрос о спонсорской помощи и проезде очень важный для того, чтоб пройти регистрацию.

– Do you have a job waiting? (У вас есть работа, которая ждет вас?)

– Нет. Но я готов к любому труду.

– Do you have any relatives in the U.S.? (Есть ли у вас родственники в США?)

Сердце внезапно екнуло. Видимо, это тоже был какой-то внутренний звоночек, предупреждающий – будь очень осторожен в словах, Джонни.

– Да. Дядя. В Нью-Йорке живет.

Чиновник поднял, наконец, взгляд. Он у него был холодный, откровенно скачающий и «размытый». Думаю, за этот день бедолага уже столько насмотрелся таких, как я, что ему все мы обрыдли до тошноты.

– Address? – Спросил он коротко. Видимо, подразумевалось место жительство дяди. Хреновый вопрос… На него у меня ответа как раз не имеется.

– Я… не знаю точного адреса. Знаю только, что в Манхэттене. Маленькая Италия. Он… владелец магазина.

Честно говоря, ожидал после этого ответа других уточняющих вопросов. Например, а что за магазин? А как это я не знаю, где живёт родственник? А за каким хреном меня вообще понесло в Нью-Йорк, если я не в курсе столь обычных, но важных вещей.

Версия про магазин была самой безобидной. Чем еще заниматься приличному итальянцу в Америке? Неприличные-то понятно. Они все при деле. Однако думаю, что ответ: «Мой дядя, возможно, является членом местной мафии» вряд ли успокоил бы чиновника.

Странное дело, но версия с торговцем прокатила. Очкарик кивнул и поставил галочку в карточке.

– How much money do you have? (Сколько у тебя денег?)

Я молча сунул руку в карман и высыпал на стол жалкие гроши – всё, что осталось от сбережений Джонни после того, как он оплатил проезд на корабле. Эти монеты, кстати, вернул мне Кевин. Когда вытащил нас с Патриком из трюма. Затрудняюсь ответить, было денег больше до того, как ирландец избил Джованни, или одноглазый всё-таки честный человек. Думаю, второй вариант маловероятен.

Чиновник презрительно фыркнул. Похоже, мое финансовое состояние не сильно его впечатлило.

– Are you an anarchist? A polygamist? A criminal? (Вы анархист, многоженец, преступник?)

– Нет!

Я еле удержался от того, чтоб не ляпнуть: «Ясен хрен! Все сразу!». Потому что сам вопрос показался мне неимоверно смешным. Ну какой преступник признается в том, что он преступник? И при чем тут количество жен?

Чиновник что-то написал в огромной книге, шлёпнул штамп на какую-то бумажку и бросил её мне через стол вместе с моими жалкими монетами.

– Next! (Следующий!)

Я едва сдержал вздох облегчения. Прошёл! Патрика допрашивали дольше, но и его в итоге пропустили.

Мы покинули зловещее кирпичное здание Эллис-Айленда и вышли на пристань. Перед нами, через небольшой пролив, раскинулся Манхэттен – огромный, шумный, чужой и пугающий. Холодный ветер с Гудзона пробирал до костей.

И тут я увидел его, моего «друга» Кевина. Он стоял у причала, опершись плечом о деревянный столб, а рядом с ним ошивались двое дружков. Ирландец, заметив нас с Патриком, улыбнулся, но в этой улыбке была опасная злость.

Похоже, Кевин оказался не настолько тупой, как я на то рассчитывал. Он не до конца купился на мой блеф. Пока я отвечал на вопросы чиновника, этот ублюдок не терял времени даром. Он прошёлся по причалу, поспрашивал людей на предмет известности некого Винченцо Скализе. Может, успел метнуться к той самой таверне. Хотя, это вряд ли. Чтоб попасть на Манхэттен нужно воспользоваться паромом. А там… Черт его знает. Жадность творит с людьми забавные вещи. Ради нее Кевин мог ускориться.

Судя по выражению лица одноглазого ирландца, никто не знал Винченцо Скализе. И сейчас Кевин явно собирался задать мне парочку дополнительных вопросов.

– Ну что, макаронник? – протянул он, разминая кулаки. – Нашёлся твой дядя? Я тут поспрашивал, пока ты в доктора играл. Нет никакого Винченцо. Никто его не знает. Твои слова – это воздух, щенок. Помню, как ты о нём трындел… – Кевин сделал шаг вперёд. – А ты помнишь мое предупреждение? Я ведь говорил, если все это окажется брехней… Теперь ты мне должен. Или мы сделаем так, чтобы ты больше не смог обманывать приличных людей. Хотя первый вариант с долгом мне нравится больше. Я забираю тебя обратно, Джованни. Ты будешь отрабатывать мзду. И долг за обман. Наш капитан очень не любит, когда ему врут. А я, получается, соврал, потому что ты надурил меня.

– Иди к черту, Кевин! – выдохнул Патрик и сделал шаг вперёд.

Он встал рядом со мной, выпрямившись, сжав кулаки. В его глазах горела та самая ярость, которую я успел заметить во время регистрации.

Кевин внимательно посмотрел на него, а потом громко рассмеялся, откинув голову назад.

– Ты что, дурак? Хочешь заступиться за макаронника? Забудь про своего друга, щенок. Итальянцы и ирландцы в Нью-Йорке не дружат. Они друг друга ненавидят! Это враждующие стороны! Отходи, а то я тебя первого отправлю к праотцам! – Зявил одноглазый, как только прекратил веселиться.

Патрик упрямо тряхнул головой и… остался на месте. Похоже, несмотря на слова Кевина, он один черт собирался драться вместе со мной. А уже вполне очевидно, что мне реально придется драться. Потому что возвращаться под крылышко Кевина и уж тем более отрабатывать какую-то сраную мзду я не собираюсь.

В своей, настоящей жизни я такой перспективы вряд ли испугался бы. Трое против двоих – не самый поганый расклад. Тем более, когда эти трое не тычут тебе в лицо оружие и не засовывают тебя в багажник огромного черного внедорожника, как, например, «друзья» Артема Леонидовича.

Однако физическая форма Джованни не сильно радовала. Боюсь, при том, что нам с Патриком тридцать пять лет на двоих, а Кевин с его дружками раза в два старше и сильнее, велик шанс реально отхватить мандюлей. А потом еще батрачить на вонючем корабле.

Я заметил боковым зрением, что Патрик напрягся. Он чуть-чуть, совсем немного присел, будто готовился к прыжку. Говорю же, сообразительный малый. Мой товарищ, как и я, понимал, бить нужно первыми. Иначе потом нас просто запинают. Правда, пока не до конца понятно, как именно бить и кого из троих врагов выбрать целью.

Я сделал крохотный шажок вперед. Соображать приходилось находу, в процессе импровизации. Строить планы некогда. Потом мой взгляд упал вниз. Троица ирландских придурков стояла на какой-то тряпке, подозрительно напоминающей остатки рыбацкой сети. Не знаю, кто вообще додумался бросить ее здесь. Впрочем, хлама вокруг валялось предостаточно. Ничего удивительного.

На секунду в голове пронеслась мысль о фильмах – тех, где герой эффектно выдёргивает коврик из-под ног злодеев, и те падают. Хм…

Я снова шагнул вперед, а затем резко наклонился и, схватившись за сеть, дёрнул ее вверх. Она… просто порвалась. Кевин и его дружки изумлённо посмотрели сначала на обрывки сети под своими ногами, потом на меня, зажавшего оторванную часть в руках.

Выражение лиц у них стало задумчивым. Наверное, усомнились, не идиот ли я. Они-то подобных фильмов не смотрели. Откуда им знать, что это должен быть охренительно неожиданный маневр.

«Чёрт, а в кино срабатывало!» – промелькнуло в мое голове ровно за секунду до того, как Кевин снова рассмеялся и двинулся на меня.

В общем-то, выбор был невелик. Я поднял руки, выставив перед собой кулаки. Тело Джонни абсолютно не готово к драке, но в моей памяти отпечатались движения, которые я знал со своих занятий боксом. В прошлой жизни у меня неплохо получалось наносить точные, быстрые удары.

– Ой, не смеши! – Продолжал веселиться Кевин, попутно приближаясь ко мне.

И вот тут я сделал то, чего Одноглазый, уверен, не ожидал – короткий, резкий выпад. Левый хук, нанесённый с идеальной траекторией, врезался в свиное рыло Кевина. Это был не сильный удар, потому как сил у Джованни очевидно нет. Но зато весьма точный.

Кевин отшатнулся, его глаза закатились. Он упал, врезавшись затылком о столб, и обмяк. Дружки ирландца замерли, ошеломлённые таким внезапным поворотом.

Я почувствовал, как боль пронзила моё предплечье – тело Джонни было слабым и не готовым к столь резким движениям, особенно после пережитого на корабле. Но у нас появился шанс.

– Бежим, Патрик! – крикнул я, хватая товарища за руку.

Мы бросились бежать. Прочь от причала, от орущих разносчиков, от шума толпы и от двух ошеломлённых ирландцев, которые не успели сообразить, что произошло.

Честно скажу, быть мощным типом, который раскидает и троих, и пятерых врагов – круто. Однако вовремя тактически отступить, гораздо круче. Особенно, когда мне досталось тело ни хрена не мощного типа.

Я, конечно, этим вопросом займусь, но чуть позже. Учитывая, в каком месте и в каком времени я оказался, умение хорошо дать в морду – здесь просто жизненно необходимо.

Приключение Джованни Скализе – только начиналось. И первый пункт в повестке дня: больше не попадаться на глаза Кевину до того, как найду дядю Винни.

Глава пятая: «Нью-Йорк, Нью-Йорк…»

Спустя очень непродолжительное время после того, как мы с Патриком сбежали от Кевина, перебрались через залив на пароме и ступили на твердую землю, я был готов признать обманчивость первого впечатления, которое на меня оказал этот город.

На самом деле, Нью-Йорк образца 1925 года в моем понимании выглядел не как город возможностей, а как город «Прости Господи и не дай Бог». Даже Патрик слегка поумерил восторг. «Земля обетованная», которую мой ирландский друг столь сильно жаждал увидеть, в реальности совершенно отличалась от его фантазий.

По крайней мере, таким Нью-Йорк предстал перед нами, когда мы, запыхавшись от быстрого бега, домчались до парома, а потом уже с него выбрались на улицы Манхеттена.

С паромом нам, кстати, фантастически повезло. Запрыгнули на него едва ли не в последний момент. Но зато, когда на причале появились дружки Кевина и сам ирландец, злой, как черт, мы уже отплыли на приличное расстояние.

– Хороший был удар… – С уважением произнёс Патрик, покосившись в мою сторону.

– Ни черта подобного. Слишком быстро этот урод пришел в себя. От хорошего удара он до сих пор пребывал бы в волшебной стране грез. – Хмуро ответил я, изучая одноглазого ирландца, который с причала что-то кричал вслед уплывающему парому. Подозреваю, его крики красочно описывали, что именно он сделает с нами, когда найдёт.

Чисто машинально, по инерции, я поднял руку и показал беснующемуся Кевину средний палец. Не знаю, смог ли он разглядеть и понять мое послание, расстояние между нами было уже слишком большим. Думаю, пока что этот расхожий в будущем жест, здесь еще не пользуется популярностью.

– Знаешь, Джонни… Ты и правда изменился. – Задумчиво протянул Патрик.

– Повторяешься. – Я покосился на друга, решив ограничится этой короткой фразой.

Тем более, впереди маячили гораздо более насущные проблемы, чем изменения в поведении итальянского мальчишки. Единственное – очень прекрасно, что меня закинуло в его тело после отплытия из Италии. Окажись я на месте Джонни до этого события, возникли бы сложности. Например, с семьей. Уж кто-то, а мать, думаю, точно почувствовала бы в родном сыночке какой-то подвох.

Едва сошли с парома, запах горячего угля, сырости и помоев моментально ударил в ноздри. Особенно меня удивил последний «аромат». Так-то не средние века на дворе. Откуда несет дерьмом?

Еще, пожалуй, Нью-Йорк был каким-то слишком шумным. Шумным не в том привычном, современном формате, который является отличительной чертой мегаполисов далекого будущего, а просто шумным и все. Этот шум стоял оглушительной, непробиваемой стеной. Наполняли его в основном гудки автомобилей и рокот моторов. А они реально рокотали. Даже не так… Они ревели, словно в предсмертной агонии.

Помимо машин здесь еще имелись автобусы, такси, трамваи, в том числе конки – вагончики, которые тянули унылые лошади. А еще, я впервые увидел, как в реальности выглядят гужевые повозки. Те самые, фигурирующие в правилах дорожного движения.

Это все создавало непередаваемую какофонию звуков, из-за которой хотелось зажать уши, а еще лучше – просто сбежать подальше. Метро, кстати, здесь тоже имелось. Пока не совсем развитое, но все же.

Шум и гам, производимый всевозможным транспортом, дополняли крики разносчиков газет и торговцев, хрип паровозных гудков, доносившихся откуда-то издалека.

– Здесь неподалеку Одиннадцатая авеню, – Со знанием дела пояснил Патрик происхождение гудков. – Там проходит железная дорога.

Я в ответ промолчал. Его осведомлённость радовала, конечно, но мало облегчала ситуацию. По мне, что Одиннадцатая, что Двенадцатая, что Сто сорок восьмая – разницы никакой. Меня вообще вся окружающая реальность немного удручала, если не сказать больше – бесила.

Помнится, в своей прошлой жизни, я видел парочку сериалов и фильмов о 20-х годах в Америке. Об «эпохе джаза» и «веке небоскрёбов». Так вот… Черта-с-два! В фильмах все выглядело немного иначе. Ну как немного… Прям охренеть насколько иначе. Там герои с утра до ночи веселились, развлекались и кутили, а Нью-Йорк казался местом больших возможностей.

Я, к примеру, представлял себе данный период как время жизнерадостных парней в шляпах и красивых женщин в платьях с бахромой, пьющих шампанское в подпольных барах. Реальность оказалась намного грязнее и хуже.

Мы шли по улицам, уворачиваясь от пролетавших мимо автомобилей, похожих на чёрных жуков, и от конных трамваев. Последние, что вполне логично, тащили лошади, которые, что тоже вполне логично, не особо заморачивались, где справлять нужду. Они делали это прямо на ходу.

Нас толкали спешащие куда-то люди, но при этом ни один из прохожих даже не взглянул в нашу сторону. Мы словно были невидимками для местных.

Небоскрёбы, которые я наблюдал с корабля, теперь нависали над нами, как каменные скалы, не пропускающие света. Мы были на самом дне этого урбанистического ущелья, где царила своя жизнь, свои законы, свои правила.

Я шел вперед достаточно быстро, Патрику приходилось почти бежать вслед за мной, чтоб не отстать. Просто мне, если честно, хотелось уже найти Маленькую Италию, воспоминания о которой имелись в голове Джонни, разыскать там дядю Винни, сесть и успокоится. Путешествие, прямо скажем, вышло на «двоечку», организм категорически нуждался в еде и отдыхе.

Проблема заключалась в том, что после нескольких попыток заговорить с кем-нибудь из прохожих, я начал испытывать достаточно сильное желание дать кому-нибудь в морду.

Эти чертовы «янки» смотрели на нас с Патриком, словно на какое-то отребье. Стоило мне подойти к спешащему мимо «джентельмену» и открыть рот, как в ответ прилетал высокомерный взгляд и пренебрежительное фырканье.

Даже если «джентльмен» совсем не выглядел таковым, если одежда его была простой, а обувь скромной, меня он все равно воспринимал как очередного итальяшку, явившегося в Нью-Йорк, чтоб грабить и убивать. По крайней мере, именно к такому выводу я пришел, когда пятый или шестой человек, проигнорировав мой вопрос о расположении итальянского квартала, ускорился, стараясь увеличить расстояние между нами.

– Вот уроды… – Процедил я сквозь зубы, провожая взглядом мужчину средних лет, который после моего вполне вежливого «добрый день» резко свернул в проулок.

Я даже остановился и внимательно осмотрел с ног до головы Патрика, затем – себя в витрине магазина. Ну да, вид у нас более чем скромный. На ирландце была одета плотная рубаха, потертая во всех возможных местах, и такие же старенькие брюки на подтяжках. Я был наряжен в штаны, рубашку и пиджак. У Патрика на голове имелась кепка, очень похожая на головной убор героев «Острых козырьков», у меня – шляпа. Все вещи казались настолько старыми, будто мы получили их в наследство от дедушки, но при этом ни я, ни Патрик не были похожи на маньяков или убийц. Чего уж так реагировать?

Патрик видел мою злость и раздражение, но ничем помочь не мог. Его лицо выглядело бледным, глаза лихорадочно блестели. Видимо, он окончательно понял, что американская мечта оказалась немного иной, чем ему представлялось. Ну и конечно, моего ирландского друга расстраивал тот факт, что при всей его осведомленности, он ни черта не знал о нужном нам квартале.

Кроме того, Патрик явно переживал, что в Нью-Йорке у него вообще не было никаких зацепок в лице родственников или знакомых. Если Джованни хотя бы ориентировался на возможную помощь дяди, то у Патрика не имелось и того. Крайне отчаянный пацан, конечно. Отправился в чужой город, в чужую страну без каких-либо перспектив.

– Спасибо, Джони. – Вдруг сказал он мне, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы.

– За что? – Я оглянулся через плечо и с интересом посмотрел на Патрика. Фраза была неуместной, неожиданной. Я как раз получил порцию презрения от очередного «джентльмена» и начал заводиться еще сильнее.

– За то, что взял меня с собой. Не бросил. – Спокойно пояснил Патрик.

Вот что сказать в ответ? Я его с собой, как бы, не брал. На кой черт мне лишняя обуза в лице ирландского мальчишки? Все получилось случайно. Мы не обсуждали совместное будущее, не планировали его. Просто, когда убежали от Кевина и оказались в городе, ирландец пошел вместе со мной, будто это было вполне естественно и ожидаемо. Ну не прогонять же его.

В любом случае, возможно, вдвоем нам и правда будет сподручнее, по крайней мере на данный момент.

А еще мы были чертовски голодны. За себя могу сказать точно. Процедура регистрации заняла несколько часов и, естественно, никто нас не кормил. Я сунул руку в карман – там лежала небольшая кучка монет. Тех самых, над которыми так веселился чинуша в очках.

– Патрик, – позвал я товарища.

– Что?

– Есть хочешь?

– Да… – он кивнул. – Очень.

– Ну ладно… – Я вытащил руку из кармана, разжал пальцы и посмотрел на монеты, лежавшие на ладони. – Не жили богато и нечего начинать…

Естественно, мой вопрос о еде имел логическое объяснение. Мне не просто так захотелось вдруг расспрашивать ирландца о вполне очевидных вещах.

Просто именно в этот момент я заметил тележку с хот-догами, стоявшую прямо возле входа в какой-то сквер. Не долго думая, кивнул товарищу в сторону возможного перекуса и быстро, широким шагом, направился к продавцу – молодому парню, наряжённому в специальный фартук и шапочку.

Помимо покупки еды хотел еще поинтересоваться у него, как пройти к итальянскому кварталу. Потому что мы явно куда-то не туда шли и я понятия не имел, где находится нужное нам «туда». А выглядел парень таким же приезжим, как и мы. По идее, уж он-то должен ответить. Я бы даже мог заподозрить в нем итальянца. Или какого-нибудь латиноамериканца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.