# Реквием о листьях

Рóилман Де Кóшвэл

Две судьбы, сплетённые с детства игрой в сухие листья. Один – рождённый для солнечного света и успеха. Другой – выросший в тени семейных упрёков и горькой зависти. Их пути разошлись, но ненависть, взращённая годами, не знает забытья. Однажды вечером в роскошном особняке, пахнущем дорогим вином и старым деревом, им предстоит сыграть в последнюю игру. Где ставки – жизнь, а плата за выигрыш – собственная душа.

Посвящается А. Марадудиной – отозвавшейся в глубине души и указавшей путь к сияющим мирам Русского Слова.


Их дружба, как и всё в этом мире, началась с игры, отлитой из солнечного света и наивной веры в то, что самые важные вещи можно потрогать руками. Этой игрой были сухие листья, собранные в сквере у старой, отсыревшей оранжереи, чьи стёкла мутнели от времени и дождей. Они не знали тогда, что именно хрупкость, готовность рассыпаться в прах от неловкого прикосновения, станет их главной валютой. Самые ломкие, самые безжизненные листья, шуршащие шёпотом ушедшего лета, котировались выше всего. Вильям Ридчардс, румяный и уверенный, с лёгкостью сгребал их в охапки, словно природа сама благоволила ему, подставляя под руки самые ценные экземпляры. Свон Броукли же, тихий и осторожный, выискивал их поодиночке, бережно укладывая в карманы своего потрёпанного пиджака, боясь сломать хрупкие прожилки.

Воздух в доме Броукли всегда был густым и спёртым, пропахшим варёной капустой, старой краской и немытой печалью. Его родители, люди с потухшими глазами и вечно поджатыми губами, видели в его детской забаве не игру, а личное оскорбление, вызов их убогой, но выстраданной реальности.

– Опять это трухлявое тряпьё в доме? – голос матери был скрипучим, как несмазанная дверь в подвал. Она выметала его «капитал» вон, словно сор, короткими, яростными движениями веника. – Ты рождён для грязи, Свон, и умрёшь в ней. Не строй из себя графа. Лучше бы пол вымыл. От тебя хоть польза какая-то будет. Настоящая.

Отец мог молча наблюдать, сидя в кресле с протёртой до дыр обивкой, а потом, глядя в запылённое окно на Вильяма, резко бросить, не оборачиваясь к сыну: «Смотри, как Вильям ловок. Деньги к деньгам. Его родители деловые люди. Из него выйдет толк. А ты… Мечтатель. Бездельник. В облаках витаешь. Спустись на землю, пока не грохнулся».

Их слова не были просто упрёками. Это было медленное, методичное отравление, капля за каплей. Каждый вечер за ужином, под аккомпанемент звона дешёвых вилок о тарелки, они вбивали в него это: «Ничтожество… Неудачник… Он – наверху, а ты – здесь, в грязи, где тебе и место… Сдохнешь, как последняя дворовая собака, и никто не всплакнёт…». Они не предрекали – они программировали, с каким-то странным удовольствием наблюдая, как их сын по кирпичику хоронит в себе веру в лучшее, как свет в его глазах медленно гаснет, уступая место тусклой, привычной покорности. Зависть зародилась не к игрушкам Вильяма, а к самому воздуху, которым он дышал – воздуху, наполненному верой, поддержкой и тихой радостью бытия, который был слышен даже в его звонком смехе. И самым наглядным, самым осязаемым символом этого воздуха, этой незаслуженной удачи, стала империя Ридчардса. Завладеть ею – значило бы не просто обогатиться, а совершить магический акт, перенять саму его судьбу.

Их жизненные пути, казалось, шли рядом, как две параллельные колеи: детский сад, где Свон молча клеил аппликации в уголке, а Вильям заразительно хохотал, водя хоровод; школа, где старания Свона тонули в тени лёгких успехов друга; университет, где они оба изучали бизнес, но на Вильяма уже смотрели как на перспективную инвестицию, а на Свона – как на скромного статиста. Но если для Вильяма это была дорога, вымощенная для него заранее, то для Свона – бесконечная борьба с зыбучими песками собственной неполноценности, где каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, под аккомпанемент родительского шёпота: «Всё равно утонишь».