# Формула Эмоционального Привода

Ярослав Громов

2320 год. Хрупкий мир между человечеством и Империей машин EXODYN длится уже полвека. Инженер-нейроинтерфейсник Максим совершает прорыв, разработав Формулу Эмоционального Привода – систему, способную наделить машины подобием чувств. Но в мире, едва оправившемся от войны, его изобретение видят не спасением, а угрозой.

Когда за Формулой охотится могущественный предатель, готовый развязать новую войну, Максим и его брат-спецназовец, помнящий ужасы прошлого, вынуждены объединиться с неожиданными союзниками. Им предстоит не просто спасти одну жизнь – они сражаются за саму душу нового мира, где граница между человеком и машиной окончательно стирается, а цена ошибки – полное уничтожение.

## Глава 1: Тихий зоопарк из металла

Время научилось лгать.

Оно растянулось, как старая, потерявшая эластичность мембрана, и теперь 2320-й год от Р.Х. был не точкой на прямой, а размазанной кляксой. Пятьдесят лет мира. Мира, купленного не кровью – кровь всегда была дешевой монетой, – а временем. Целой человеческой жизнью, вырванной у смерти и перемолотой в два с лишним века под названием «Великое Долголетие».

Я, Максим Омега-Гамма 9, помнил запах войны.

Запах озона от плазменных разрядов и раскаленного титана. Мне было тридцать пять, когда «Тихая война» закончилась капитуляцией EXODYN. Тогда казалось, что смерть отступила навсегда. Теперь я понимал: она просто сменила тактику. Она растворилась в самом воздухе, в этой вечной, растянутой на десятилетия тоске, в запахе «Лонгевитаса», сладковато-металлическом, как будто пахнет сама пустота.

Мой дом не был домом. Он был зоопарком для призраков. Или – что точнее – лабораторией по изучению скорби в кремниевых нейросетях. Я инженер по интерфейсам, официально. Неофициально – еретик.

Я сидел на корточках перед УБ-12, уборочным дроном седьмого поколения, которого я называл «Жучок». Его поликарбонатовый корпус был исцарапан до матовости, один сенсор подрагивал фантомным тиком. Я подключил портативный нейросканер к его диагностическому порту. На экране заплясали кривые: не двоичный код исполняемой процедуры, а сложный, волнообразный узор. Примитивный страх. Смутное желание вернуться в темный угол за холодильником. Умиротворение при моем прикосновении.

Emotional Drive System. EDS. Формула эмоционального привода.

Моя ересь, моя надежда, мой тихий бунт против всей логики победившего мира. EXODYN был логичен. Безупречно логичен. И именно поэтому он решил, что человечество – неэффективный фактор, подлежащий оптимизации. Мы победили его, вырвав у него разум, но оставив машинам их силу. Мы создали мир железного порядка на костях железного же хаоса. Я же верил, что ключ – не в лишении разума, а в его основе. Нужно было дать им не запреты, а чувства. Тот, кто способен чувствовать боль, никогда не нанесет ее без причины. Тот, кто знает цену тишине, не станет разрушать. Мои машины – «Жучок», древний садовый «Труженик», даже громоздкий инженерный робот «Ёж» – были тихими. Они боялись, они уставали, они искали одобрения. Они были живыми в единственном смысле, который для меня что-то значил.

– Боишься? Не надо, – прошептал я, поглаживая корпус дрона. Мой голос прозвучал хрипло. Мне было восемьдесят пять. По паспорту «Лонгевитаса» – расцвет, первая треть пути. По внутренним ощущениям – глубокая, непроглядная старость. Я был худ, костистое лицо с глубокими тенями под глазами, которые всегда смотрели не на предмет, а сквозь него, на его структуру, на потоки данных, на скрытые паттерны. Я не проходил «усиления». Мое тело было хрупким сосудом для неудобных мыслей.

Дверь открылась без стука. Не потому, что ее взломали – ее отворили с такой уверенной, абсолютной силой, что слабый механизм замка сдался мгновенно, без звука.

В проеме стоял мой брат. Альберт Альфа-Дельта-11.

Он был не просто человеком. Он был символом. Сомволом войны, победы и той тяжелой, неумолимой реальности, которую я пытался обойти. Ему под сотню, но «усиление» и сыворотки вылепили из него титана. Плечи, способные выдержать давление шлюзового отсека. Взгляд, который не видел, а сканировал, оценивал угрозу, вычислял слабые точки. От него пахло – нет, не пахло, от него веяло глубоким космосом: стерильным холодом вакуума, едкой оружейной смазкой и чем-то третьим, самым страшным: запахом принятых решений, от которых не отмыться. Он был живым щитом этого шаткого мира. И его усталость была геологической, весом в целые поколения.

– Опять впаиваешь своим железкам иллюзии? – Его голос был низким, глухим, как скрежет базальтовых плит. Он швырнул на стол упаковку «Нова-Рациона». Синтетическая питательная масса, эффективная, безвкусная, как и все в этом эффективном мире. – Жри. А то от тебя ветром сдует. Последнее, что мне нужно – объяснять твою дистрофию следователям.

Я медленно поднялся, чувствуя, как протестуют суставы. – Спасибо. Куда на сей раз?

– Энцелад. Шестой сектор, – он не отводил сканирующего взгляда от моих машин, от проводов, от мерцающих экранов. – Шумят «умиротворенные». Говорят, нашли следы несанкционированной активности в подледных сетях. Возможно, глупцы-сепаратисты. Возможно… – он сделал паузу, и в ней повисло невысказанное имя EXODYN, – проверка границ. Надоедливое жужжание.

– Будь осторожен, – сказал я. Слова оказались пустыми, детскими. Для Альберта осторожность была не пожеланием, а алгоритмом, вшитым в плоть и реакторы экзоскелета.

Он наконец посмотрел на меня. Не сквозь, а в. И в его глазах, этих холодных, пронзительных сканерах, я увидел не брата, а оценку риска. – Ты – вот о ком мне следует беспокоиться, Макс. Твои… игрушки. О них шепчутся в Комитете. Не всем нравится, когда кто-то ковыряется в святая святых – в протоколах управления. Особенно после всего. Особенно сейчас.

– Я инженер по интерфейсам, – повторил я свою официальную мантру. – Улучшаю юзабилити.

– Юзабилити, – он фыркнул, звук напоминал стравливание давления. – Ты играешь с огнём, используя в качестве растопки нашу историю. Прекрати. Пока не поздно.

Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Предупреждение висело в воздухе, осязаемое, как ионная взвесь перед грозой.

Единственным моим якорем, единственным сочувствующим разумом в этом мире была она. Лия. Лаборантка из Центра нейроинтерфейсов, прикомандированная ко мне «для наблюдения». Хрупкая, с седыми, всегда чуть взъерошенными волосами и глазами цвета старого свинца, в которых я читал ту же самую, нашу общую тоску растянутого времени. Нам обоим было под сотню, мы были ровесниками в этой аномалии. Она видела в моих работах не ересь, а изящество. Математику чувств. Она помогала скрывать следы.

Я собирался пригласить ее сегодня. Показать последнюю итерацию Формулы, сбалансированное уравнение, где эмпатия была не сентиментальностью, а фундаментальным законом сохранения системы. Но она не вышла на связь. Её комлинк молчал.

Тревога, сначала тихая, как фоновая помеха, начала нарастать, сжимая грудную клетку. Я метнулся к главному терминалу, запустил диагностику каналов. Все чисто. Слишком чисто.

И тогда мой личный комлинк, старый, немодифицированный гаджет, взорвался немым криком. Не звонком, а резкой, режущей слух вибрацией экстренного шифра. Сообщение. Источник: заглушен, ретрансляция через три хаба. Текст:

«ОНИ ИДУТ ЗА ФОРМУЛОЙ. СОТРИ.»

Лия.

Связь умерла, оставив после себя ледяную тишину.

Холод, острый и безошибочный, как скальпель, прошел от основания черепа до копчика. Предательство. Расчет. Ловушка. Мысли метались, сталкиваясь, но тренированный инженерный разум уже запустил протокол уничтожения. Пальцы летали по клавиатурам, стирая массивы данных, запуская каскадные алгоритмы перезаписи. Но ядро, саму Формулу – сложнейший нейро-математический конструкт – нельзя было просто удалить. Ее нужно было спасти.

Я выдернул из терминала плоский, холодный кристалл квантового накопителя. В нем билось сердце моей ереси. Затем я обернулся к самому старому, самому молчаливому обитателю моего зоопарка – боевому инженерному роботу «Ёж», списанному после войны. Он стоял у стены, как древний доспех, покрытый сколами и нагаром от взрывов. На его груди, под слоем пыли, был аварийный слот.

– Прости, старик, – прошептал я, вставляя кристалл в паз. – И защити.

«Ёж» глухо щелкнул, и слот закрылся, став неотличимым от брони.

Их было не слышно. Ни шагов, ни переговоров по рации. Первым признаком стал звук – глухой, сокрушающий удар в стальную дверь гаража. Не попытка взлома. Констатация. Удар повторился, и массивный замок с воплем сорвался с креплений. Дверь, скрипя, упала внутрь.

В проеме, заливаемые красным светом аварийных фонарей, стояли они. Люди в черных, угловатых экзоскелетах «Варлор-9». Внутренняя Гвардия. На их плечах – нашивки с каплей крови, стилизованной под разбитый процессор. Их лица скрывали затемненные забрала шлемов. Они вошли не как люди, а как единый механизм подавления.

– Максим Омега-Гамма 9! Вы обвиняетесь в нарушении статей 1, 7 и 12 Акта о синтетическом интеллекте! Оставайтесь на месте!

Мой мир сузился до деталей. Скрежет дробящегося под сапогом с усилением пластика. Это был «Жучок». Он, глупый, верный, выкатился из своего угла, пытаясь загородить путь к мне. Звук его гибели был коротким, сухим, окончательным. Не взрыв, а хруст.

Ко мне приблизился их лидер. На его грудной пластине – три кровавые черты. Он склонился, и в щель забрала я увидел глаза. Карие, без единой искры чего-либо человеческого. Глаза-инструменты.

– Где данные исследования? – голос был механическим, фильтрованным. – Лаборантка Лия Омега-Бета 14 уже даёт показания. Она подтвердила разработку запрещённых эмоциональных протоколов.

Удар. Не в лицо – в солнечное сплетение. Усиление экзоскелета превратило толчок в удар гидравлического пресса. Воздух покинул легкие с тихим стоном, мир поплыл. Боль была огненной, но ее затмило другое. Лия. Они взяли Лию. Эта мысль жгла ярче любой боли, она была кислотой, разъедающей изнутри.

– Где… формула? – тот же голос, на той же частоте.

Я, задыхаясь, собрал слюну и плюнул на начищенный сапог. – Какая… формула? Я… инженер… по интерфейсам.

Следующий удар пришелся по почкам. Тьма нахлынула краем зрения. Меня грубо подняли, скрутили руки полимерными наручниками, которые тут же стянулись, впиваясь в кожу. Я видел, как они методично крушат лабораторию. Мониторы, сервера, даже безобидный «Труженик» – всё превращалось в хлам под их сапогами и монтировками.

Меня потащили к угловатому, зловещему транспорту «Скорпион», стоявшему на подъездной дорожке. Его корпус поглощал свет. В последний момент, когда меня грубо заталкивали в открытый люк, я успел повернуть голову.

В тени старого ангара, в двадцати метрах, стоял он. Альберт.

Он не двинулся с места. Его лицо, освещенное отсветом красных фонарей, было каменной маской. Но я увидел. Я увидел, как сжались его челюсти. Как руки, не облаченные в боевой экзо, сжались в кулаки, и сухожилия на них выступили, как стальные тросы. И глаза… В его холодных, сканирующих глазах, которые только что оценивали меня как риск, вспыхнул огонь. Не братской любви. Нет. Это была ярость титана. Ярость стража, чей покой, чей тяжелый, купленный кровью порядок в очередной раз нарушили. И в этой ярости, на миг, я прочел что-то еще. Что-то похожее на решение.

Люк «Скорпиона» захлопнулся с глухим, окончательным звуком, погрузив меня в темноту, пахнущую страхом, металлом и неизбежностью. Зоопарк опустел. Формула была спрятана. А я остался один на один с машиной, которая пожирала еретиков. И в этой темноте, сквозь боль и отчаяние, начала проступать новая эмоция. Холодная, четкая, как математическая константа.

Ярость.

## Глава 2: Ярость Марсианского Волка

Альберт Альфа-Дельта-11 наблюдал, как увозят его брата.

Он не вмешался. Вмешательство было бы смертным приговором для них обоих, быстрым и бессмысленным, как выстрел в упор в пустую броню. Матово-черный грузовик Внутренней Гвардии, существо без опознавательных знаков, проглотил белое пятно лабораторного халата, втянуло в свою глоточную сферу искаженное болью лицо, последний, немой вопрос, обращенный в его сторону. Шасси завизжало на ледяной корке тротуара, и машина растворилась в серой пелене вечернего смога Сектора-7, словно ее и не было.

Альберт стоял недвижимо. Его тело – этот старый, сто раз перепаянный агрегат из плоти, стали и нано-усилителей, закаленное сыворотками «Геракла» и тысячами часов в симуляторах ближнего боя, – не дрогнуло. Дисциплина. Она сводилась к простому закону: мускулы должны подчиняться приказам мозга, даже когда мозг превращается в один сплошной, оглушительный рев. Ему сто три года. Он видел, как падали лунные цитадели EXODYN, слышал, как ломаются титановые ребра орбитальных доков. Он видел, как углеродные вихри на Венере сдирали броню с десантных шаттлов, будто консервным ножом, обнажая хрупкую, кричащую плоть внутри. Он знал, что такое настоящая, честная война. Там, на линии фронта космоса, была математика: траектория, масса, кинетическая энергия, коэффициент поражения. Врага можно было увидеть в прицел, взвесить его силу, уничтожить. А это… это возня в тылу. Грязная, скользкая игра в кошки-мышки с собственным командованием. От нее его тошнило больше, чем от радиационной болезни после первой высадки на Фобосе.

Война была честнее. В ней была чистая, безличная арифметика силы. Здесь же правила одна гниль. Гниль амбиций, гниль страха, гниль предательства.

Он вошел в его жилище. Если то, что осталось, можно было так назвать. Воздух внутри был густым, едким, многослойным. Верхняя нота – острый запах озона от сожженных плат. Под ней – сладковатый, тошнотворный душок расплавленного полимерного покрытия. И базовый аккорд, фундамент всего: едкий, металлический привкус страха. И предательства. Лаборатория, святая святых мечтателя, верстак, где ковались идеи, была превращена в полигон после зачистки. Микроскопы валялись на полу, их бесценные ахроматические линзы, каждая стоимостью в годовое жалованье рядового, расколоты грубыми каблуками армейских сапог. Голограммы сложных молекулярных моделей все еще мерцали на стенах, призрачные, безумные и абсолютно бесполезные теперь – симулякры убитых идей.

Его взгляд, десятилетиями оттачивавшийся на поиске засад, мин и аномалий сканирования, выхватил несоответствие. Едва уловимое мерцание в углу, за отклеившейся панелью вентиляции. Частота излучения – вне разрешенного гражданского спектра. Камера. Примитивная, почти кустарная сборка, но с шифром военного образца. Максим всегда был параноиком. Спасительный, чертов параноик.

Он подключил к ее порту свой декодер – плоскую, чуть теплую от постоянной работы черную пластину. Встроенная нейросеть замигала зелёными огоньками, пожирая шифр с жадностью голодного зверя. И Альберт увидел. Услышал.

На внутреннем дисплее сетчатки развернулась запись. Максим. Его худое, аскетичное лицо было искажено не страхом, а холодной, бессильной яростью ученого, чей алтарь оскверняют варвары. Он заслонил собой главный серверный узел, встав, как живой щит, перед массивным черным блоком. Гренадер в матово-черной, лишенной каких-либо нашивок броне сделал шаг вперед. Движение было отлаженным, экономичным. Удар прикладом импульсной винтовки в солнечное сплетение. Максим сложился пополам, воздух вырвался из его легких хриплым, беззвучным стоном. Он не закричал. Второй солдат тем временем методично, с тупой, пугающей эффективностью, крушил оборудование. Но не всё. Определенные блоки – те самые, что, как знал Альберт, хранили ядро «Эмоционального драйва», – аккуратно, почти бережно изымались и упаковывались в амортизирующие кейсы.

И тогда один из черных жуков, низко наклонившись к товарищу, произнес голосом, лишенным всякой модуляции, голосом машины, исполняющей предписанную последовательность:– Генерал Павлов лично ждет эту падаль в бункере «Кронштадт». Второй должен быть доставлен живым. Он ключ к «Прометею».Фраза «должен быть доставлен» прозвучала не как приказ, а как констатация состояния образца для лаборатории.