Ирина Юрьева
Сердце для змея

Пролог

В полночь я стою в центре своей бывшей светлицы. Вокруг трепещут огни – десятки восковых свечей, вставленных в массивные медные подсвечники, отбрасывают на стены пляшущие тени. Их свет дрожит, будто тоже боится того, что грядёт. Воздух густ от запаха горящего воска, хвои и чего-то горьковатого – может, полыни, может, страха.

Женские голоса сливаются в единый стон. Плакальщицы, сгорбленные, с распущенными волосами, сидят вдоль стен, причитая нараспев. Их песни – не просто обряд, это настоящая скорбь. Они знают, что утром меня не станет.

Я стою посреди комнаты, босая, в тонкой рубахе, и чувствую, как дрожь бежит по спине. Но не от холода – от чего-то другого. От осознания. От безысходности. От странного, глупого, неистребимого ожидания спасения.

– Ох, голубка моя… – Нянюшка всхлипывает, поправляя мои волосы. Её пальцы, шершавые от многих лет работы, дрожат. – Да как же так-то? Да как же?

Пол устлан еловыми ветвями – их острые иглы впиваются в босые ступни, но я даже не вздрагиваю. Между ними – дорожка из калины. Ягоды, яркие, как кровь, рассыпаны под ногами, и кажется, будто уже иду по кровавому следу.

Женщины суетятся вокруг. Мамки, няньки, свахи – все они знают своё дело. Одни обтирают моё тело холщовой тряпицей, смоченной в ледяной воде с хвойным отваром. Вода стекает по коже, оставляя мурашки. Хоть бы тёплую дали… Но нет, теплая вода для живых, а я уже одной ногой за чертой.

Потом – льняная рубаха. Белая, как смерть, с алыми узорами по подолу, рукавам, горловине. Я сама вышивала их, мечтая о свадьбе. Сидела у окна, щурясь от солнца, и представляла жениха – сильного, доброго, который удивится, какая его невеста рукодельница.

Но сегодня – не свадьба.

Девушка с заплаканными глазами пытается заплести мне косу.

– Пусть будет так, как есть, – говорю я тихо.

Мои волосы остаются распущенными. На них повязывают вышитую ленту с височными кольцами, а сверху – венок из калины. Ягоды холодные, будто уже мёртвые.

Всё это – и рубаха, и венок, и обряды – должно быть свадебным убранством. Но сегодня оно смешивается с погребальным.

Потому что меня отдадут змею.

Легенда гласит, что в топях, за лесом, живёт древний ящер. Нянюшка пугала им меня в детстве: «Не ходи в лес одна, а то змей утащит!»

Но я не боялась.

Наоборот – тайком бегала к болотам, высматривая чудище. Мне было жаль и девушек, которых когда-то приносили в жертву, и самого змея. Может, он просто одинокий? Может, его никто не любил?

Ни разу не встретила его.

А теперь он вернулся.

Месяц назад первые свидетели увидели его – огромную тень в тумане, горящие глаза среди камышей. И старейшины вспомнили древний обычай.

И выбрали меня.

– Ох, говорила тебе, дурная затея! – Нянюшка рыдает, обнимая меня. – Не надо было тебе тогда уходить!

Я крепко прижимаю её, вдыхая знакомый запах – мяты, липы и чего-то родного, что всегда было домом.

– Не рви сердце, нянюшка. Такая судьба моя…

Целую её в морщинистый лоб и отпускаю.

За дверьми уже ждёт повозка.

Сегодня меня принесут в жертву, отдав на откуп змею, которого снова стали замечать в топях месяц назад.

Глава 1

Солнечные лучи, тонкие и жгучие, как раскаленные иглы, пробиваются сквозь слюдяное окошко, рассыпаясь бликами по разложенным на столе лентам. Они переливаются – синие, золотые, алые – но в их блеске нет радости. Среди шелковых переплетений бьется муха, жужжание ее назойливое, отчаянное, словно последний крик перед смертью.

– Совсем скоро купальская ночь, – шепчет девушка и хлопает ладонью по столу.

Хруст мушиных лапок, заставляет поморщиться.

Я смотрю на испачканную синюю ленту, и в горле поднимается тошнотворный ком. Выбросить. Надо сказать, чтобы выбросили. Но слова застревают где-то в груди.

– Да, – хихикает вторая, ловко вплетая в мою косу золотистую ленту, – уверена, в этом году Летень на меня взглянет.

Глаза ее блестят, щеки розовеют от волнения. Она так легко говорит о любви, о празднике, о будущем…

Я сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Ты прошлым летом тоже о Ждане говорила, – усмехается Ожана, поправляя складки моего платья.

– Ой, – вздыхает, и ее лицо на миг становится старше, – кто знал, что он такой…

Я резко встаю, вырывая косу из ее рук. Они такие… живые. Свободные. Пусть безродные, зато могут мечтать, любить, дышать полной грудью.

Отворачиваюсь к окну, чтобы не выдать тоску, что разливается по мне, как чернила по пергаменту.

– Да все знали, – смеется Белава, но вдруг голос ее становится тише, – только боязно идти на праздник…

– Отчего же? – поворачиваюсь к ней, чувствуя, как сердце замирает.

– Давеча на дворе девки сказывали… – Белава переходит на шепот, озираясь, будто стены имеют уши, – что змей опять объявился. Тот самый.

Я закатываю глаза.

– Сказки.

– Да нет, княжна! – горячо вступает Ожана. – Годиславова жена, что из леса, вернулась сама не своя. Говорит, видела чудище хвостатое, глаза – как угли…

– Так змей же в туманных топях живет, – пожимаю плечами, но в груди что-то сжимается.

– А что ему мешает в лесу охотиться? – удивляется девушка. – Тем более девицы в лес ходят чаще, чем в топи.

– А на прошлой седмице у Деяна двух коз задрали, – добавляет Белава.

– Зачем змею козы? – стискиваю виски пальцами.

– А я почем знаю? – разводит руками Ожана. – Говорят, он невинными девушками питается.

– Ну тогда тебе, Ожана, бояться нечего, – усмехается Белава.

– Вот потому и на коз перешел, – бросаю я, пожимая плечами. – Туго нынче с девицами стало.

– Так козы дойные были! – хором возмущаются девушки.

Дверь резко распахивается.

– Ишь, разболтались! – вваливается нянюшка, сверкая глазами. – Коз волк задрал, нечего сказки рассказывать! А ну, брысь отсюда, бесстыдницы!

Она размахивается платком, будто отгоняет кур, и девицы, хихикая, высыпают вон.

– Здравствуй, нянюшка, – приветствую её я, стараясь, чтобы улыбка не дрогнула.

Голос звучит тише, чем хотелось бы, но она всё равно слышит.

– И тебя, здравствуй, голубка моя, – её тёплые руки мягко ложатся мне на плечи, а знакомый запах печёного хлеба и сушёных трав обволакивает, как детское одеяло. – Отчего закручинилась?

Она всегда замечает. Даже если я молчу, даже если прячу глаза – её взгляд, вытертый годами, как старый камень у колодца, сразу видит то, что скрыто.

– Тоска, нянюшка, – опускаю ладонь на её натруженную, узловатую руку. Кожа шершавая, но тепло от неё струится живое, настоящее. – Сил нет уже. Отчего я княжной родилась? Из-за чего крест этот тяжкий нести?

– Да что ты такое молвишь, голубка? – качает головой нянюшка, и седые пряди выбиваются из-под платка. – Нешто жизнь плохая? Чай не рабыня, днями напролёт спину гнуть. Ешь досыта, в тепле, в свете…

– Разве в этом счастье? – произношу я, и голос дрожит, будто тонкий лёд на луже ранней весной.

Нянюшка замолкает, её морщинистое лицо становится серьёзным.

– Счастье, оно разное, девонька. У каждого своё.

– Девицы на праздник едут, на парней заглядываются, – вырывается у меня, и в груди колет, будто кто-то сжал сердце в кулаке. – А я? В светлице дни и ночи, будто птица в золочёной клетке. Чтобы по двору пройти – полдня уговоров, да чтоб никто не увидел, не осудил. А дальше что? Десяток сватов развернули, а как девичий век пройдёт – прямиком в монастырь сошлют, как тётку мою…

– Не рви сердце, голубка моя, – бормочет нянюшка, гладя меня по спине, как в детстве, когда я пугалась грозы. – Сыщет батюшка тебе жениха.

– Как прошлый раз? Царевича заморского?

В животе холодеет, будто глотнула ледяной воды. Вспоминаются шёпоты за спиной, испуганные взгляды, шепотки в сенях: «Проклятая… после неё только смерть…»

– Так отчего нет?

– Вдруг опять что случится? – сжимаю кулаки, чтобы не дрожали. – Мне позора хватило, когда он после встречи со мной богам душу отдал. Люди ещё годами шушукались, что княжна – бесовское отродье. Даже служанки крестились, когда я проходила.

– Так он же от хвори своей заморской и помер! Всем известно! – отмахивается.

– Ну да… всем… – горько усмехаюсь.

– Не печалься, девонька…

– Сил нет, нянюшка, – перебиваю её, и слёзы, наконец, подступают к глазам. – Хоть бы одним глазком взглянуть на праздник… Вдохнуть этот воздух – вольный, пьянящий, где нет стен, нет запретов…

– Нешто удумала?! – нянюшка в ужасе прикрывает рот краем платка, и её глаза расширяются, будто увидела не меня, а призрак.

– Помоги, нянюшка. Умоляю. Всего один раз. – Голос мой дрожит, но я сжимаю её руки так крепко, что костяшки белеют. – А после… клянусь, буду ждать монастыря смиренно. Безропотно. Как мёртвая.

– Да ты что, милая! – она всплёскивает руками.

– Няня! – Шепчу словно в горячечном бреду. Притягиваю её ближе, и запах ладана с её одежды смешивается со страхом. – Хочу хоть раз почувствовать, каково это – быть свободной! Прыгать через костёр, смеяться, не оглядываясь на стражу. Держаться за руки с тем, кто… – Голос срывается. – Кто смотрит на меня, а не на княжну в золотых цепях.

– Тебя поймают! – её шёпот жёсткий, как удар плети. – Не успеешь и шагу ступить! Меня убьют, а тебя…

Она обрывает, но я вижу в её взгляде ту самую плётку, что висит в караульне.

– Не убьют. – Качаю головой, и косы тяжёлым грузом покачиваются за спиной. – Скажешь, что я сбежала, опоив тебя сонным зельем. – Глотаю ком в горле. – А меня… В ушах уже звенит от воображаемого свиста кожи. – Всё равно. Какая разница – сидеть в скиту сегодня или через год?

– Уверена я – батюшка жениха отыщет! – Нянюшка вытирает слёзы концом платка. – Не хорони себя раньше времени, голубка…

– Меня уже похоронили в этом тереме! – В голосе прорывается нервный смешок, резкий, как щелчок затвора. – Разве это жизнь? День за днём глядеть в одно окошко, считать ворон да ждать, пока отец вспомнит, что у него дочь есть?

– Все жизнь – пока не смерть, – крестится няня, и её пальцы дрожат. – Не гневи господа, девонька…

– Я всё решила. – Бью кулаком по столу, и дерево глухо стонет. Так бил отец, когда объявлял свое решение. – Переоденусь служанкой и сбегу. А ты… – Прикусываю губу. – Останешься здесь. Коли к рассвету не вернусь – поднимай шум. Но до того – молчи!

– А ежели схватят? – нянюшка хватается за грудь, будто сердце вот-вот выпрыгнет. – Ежели…

– Не хватятся. – Отрезаю твёрже, чем есть на самом деле. В животе – холодная тяжесть.

– Голубка моя…

– Помоги, нянюшка. – Делаю шаг вперёд, и пол под ногами будто колеблется. – Или взаправду опою тебя зельем… и сделаю по-своему.

В светлице повисает гнетущая тишина.

И вдруг – её вздох, долгий, будто выдох всей прожитой жизни. Глаза смотрят сквозь меня, в какой-то далёкий год, когда она держала на руках не княжну, а просто девочку.

– Хочешь узнать другую жизнь… – шепчет она, и в голосе – странная смесь укора и гордости. – Характером – вся в батюшку. Матушка твоя кроткой была, богомольной. Пока жила – в тереме тишь да благодать стояли. А ты… Морщинистая рука вдруг касается моей щеки. – Родись ты без косы – точно бы за тобой княжеский престол пошёл.

– Плевала я на престол! – морщусь, будто и вправду во рту горькая клюква.

Братья мачехины – гуляки да баловни. Если власть достанется им – княжество разорят в пять лет. Но мне-то что? Я в их играх – всего лишь разменная монета.

– Помогу. – Вдруг решает нянюшка, и в её глазах – решимость, которой я не видела даже у воевод. – Вечером кухарки сажу выносить будут. Лицо сажей вымажешь, выйдешь с ними. Но… – Её пальцы впиваются в моё плечо. – К первым петухам – назад. Марфа, кухарка, сестра мне единокровная. Муж её повозки с провизией в терем возит. Спрячешься в мешках. Только знай… – Голос её становится тише шелеста соломы. – Опоздаешь – батюшка твой голову мне с плеч снимет.

– Не подведу. – Киваю, и сердце колотится так, будто хочет вырваться и убежать само.

До вечера хожу сама не своя, неотрывно прильнув к оконной щели. Сердце колотится, как пойманная птица, а пальцы нервно теребят край рукава. Няня, к моему изумлению, невозмутима. Сидит, согнувшись над пяльцами, и игла мерно вспыхивает в её руках, вышивая алые маки с причудливыми лепестками. Каждый стежок – точный, выверенный, будто и впрямь ничего необычного не затевается.

Я же мечусь по светлице, как запертая в клетке лисица. Уже знаю назубок: семь шагов вдоль стены, четыре поперёк, три по диагонали. Девицы должны принести два простых платья да пару поношенных платков. Нянюшка настаивает – голову покрыть в два слоя, чтобы и тени сомнения не возникло.

– Откуда им знать княжну в лицо? Я же из терема не выхожу.– Матушка твоя не здешняя была, – не поднимая глаз от работы, отвечает няня. – Присмотрись-ка.– К чему?– У местных волосы темнее. А у тебя – её игла замирает, – будто лён, что на солнце выцвел. Сразу чужую признают.

Раздается глухой стук в дверь.

– Кто там? – няня даже бровью не ведёт.– Мы… – едва слышный шёпот Белавы.

Нянюшка медленно поднимается, бормоча что-то про больные колени, и отворяет дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку.

– Видел вас кто? – шипит она, остро глядя поверх их голов в тёмный коридор.– Нетути… – Ожана крепче прижимает свёрток к груди.

Няня крестится широким, отчаянным крестом, разворачивая узел с одеждой.

– На погибель ты меня толкаешь, голубка, – бормочет она, и в голосе вдруг прорывается дрожь.

– Прости… – шепчу, опуская глаза.

В горле комом встаёт непрошеная благодарность.

– Не передумала?

Ответа не требуется – я уже срываю с себя свое дорогое одеяние. Льняная ткань грубо скребёт кожу, когда натягиваю серую рубаху с потрёпанными рукавами. Поверх – платье, пропахшее дымом, с пятнами сажи на подоле. Девицы, перешёптываясь, заплетают мою косу в тугой узел, укрывая сначала чистым, а поверх – грязным, вылинявшим платком.

Няня зачерпывает полную горсть сажи.

– Дыши ровно, – командует она и грубо мажет мне лицо, как будто замазывает грехи.

Горькая пыль щиплет глаза, я отшатываюсь, заливаясь неудержимым чихом.

– Ну как, по нраву тебе воля-то? – няня ухмыляется, вытирая руки о фартук. – Не только луга да песни. Это ещё и сажа в горле, и мозоли на ногах, и холодные щи впроголодь. Всё ещё хочешь?

– Хочу! – выдыхаю я, впиваясь ногтями в ладони.

– Не отступишь?

– Не отступлю.

Няня резко поворачивается к перепуганным девкам:

– Чего уставились, как овцы на новые ворота? – шипит она, тут же понижая голос. – Помните: коли к утру не вернётся – всем нам батюшка её головы поснимает. А если проболтаетесь – сначала кожу сдерут, потом голову отрубят.

Девушки молча кивают, бледные как мел.

– Языки отняло? – взрывается няня.

– Может… можете на нас положиться, – выдавливает из себя Белава.

– Да, можете, – торопливо подхватывает Ожана. – Только…

Она запинается, уставившись на мои ноги.

– Говори! – хватаю её за рукав.

– Обувь… – шёпотом произносит Ожана. – Босиком не уйдёшь, а сапоги княжны…

Я поднимаю подол. Алые сафьяновые сапожки с серебряными петлями. В них не убежишь. Не спрячешься. В них можно только величественно шествовать, как учили с детства – "плыть, словно лебедь по воде".

– Нянюшка?

Старуха язвительно хмыкает:

– Босая далеко не уйдёшь… Хотя, – её глаза сверкают, – может, так и надо, чтобы прочувствовала всю "прелесть" воли.

Она резко оборачивается к Ожане:

– Снимай свои башмаки. Да поживее!

Девушка, скривив губы, медленно снимает свои башмаки. Грязные, стоптанные, с торчащими нитками по швам. Беру их в руки – грубая кожа шершавая, как кора, а внутри влажно от давнего пота. Натягиваю на ноги, и холодная сырость обволакивает ступни. Завязки перекручиваются, впиваясь в лодыжки.

Делаю пробный шаг. Подошва – тонкая, как блин, каждый камешек чувствуется будто ножом. Второй шаг. Третий. Смешно. В этих "башмаках" разве что на базаре стоять, а не бежать на вольный праздник.

– Все же лучше, чем босиком по холодной земле, – выдавливаю из себя, хотя знаю – в моих расшитых сапожках хоть подметки есть.

Нянюшка вдруг хватает меня за подбородок, заставляя поднять глаза.

– Теперь слушай, – шепчет она, и в голосе – сталь. – До рассвета. Ни минутой дольше.

Ее губы касаются моего лба – сухие, потрескавшиеся, знакомые. Точь-в-точь как в детстве, когда я боялась грозы. Только теперь это не "спи, родная", а "возвращайся живой".

– Благодарю, – целую ее морщинистую руку, чувствуя под губами шрамы от давних ожогов.

И бегу.

За спиной – шепот:– Господи, спаси и сохрани…

Но я уже не слышу. Ноги сами несут меня вперед, скользя по скрипучим половицам. Девицы мелькают впереди, как тени. Внизу, за поворотом, пахнет дымом и свободой.

Глава 2

Сердце колотится где-то в горле, будто крохотная птица, бьющаяся о прутья клетки. Вспоминаются нянюшкины слова из детства: "Ты у меня – чирик-воробышек, шустрая да звонкая!" Гордой лебедушкой мне не быть – так хоть на одну ночь стану вольной птахой, пусть даже сорокой-воровкой.

Ожана крадется впереди, каждый ее шаг – осторожный, выверенный. Тень среди теней. Вижу, как дрожат ее пальцы, сжимая подол платья. Девушки боятся – и мне вдруг становится стыдно, будто я связала их невидимой цепью и тащу за собой в пропасть.

– Стой, – шипит Ожана, резко вскидывая ладонь.

Мы замираем, слившись со стеной. В ушах – только бешеный стук сердца, но постепенно начинаю различать мерные шаги по коридору.

Служанка мачехи проходит в двух шагах, неся серебряный кувшин с чем-то терпким и пряным. Запах доносится даже сквозь дрожь страха – медовуха с гвоздикой, любимый напиток мачехи. Ждем, пока шаги не растворятся в темноте.

Спускаемся вниз, цепляясь за скользкие от времени ступени. Кухня встречает нас запахами тмина и кислого теста. А потом – вздох ночи.

Чистый, колючий воздух бьет в лицо, обжигает легкие. Я вдыхаю его жадно, как утопающий – глоток жизни. Голова кружится – не от страха, а от внезапной, головокружительной свободы.

– Княжна… – Белава осторожно толкает меня к воротам.

– Не называй меня так! – вырывается резче, чем хотелось.

Осознаю: мы забыли самое простое – легенду. Глупости!

– А…

– Мила. Просто Мила, – выдыхаю, и это имя вдруг кажется мне настоящим, как будто я сбросила с плеч тяжелый парчовый покров.

Батюшка нарек Радмилой – но кто запретит мне одну ночь быть просто Милой? Не княжной, не дочерью правителя, не проклятой наследницей – а просто девушкой, чувствующей ветер в волосах и землю под босыми ногами.

Свободной.

Счастливой.

Настоящей.

Поднимаю голову, и дыхание замирает. Надо мной раскинулось бескрайнее полотно ночи, усыпанное мириадами мерцающих огней. Нянюшкины слова всплывают в памяти: "Там, в вышине, в чертогах иного мира, наши предки зажигают свечи в окошках, чтобы мы знали – они ждут нас". Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть – где же среди этого звездного моря светится окошко моей матушки? Мы обязательно встретимся. Когда придет час, ее огонек поведет меня, как маяк в ночном море.

Глубокий вдох. Горький, холодный, наполненный свободой. Вспоминаю, как днем княжна может выйти из терема – только в окружении свиты, только под полотнищами, загораживающими от людских глаз, словно я прокаженная. Лицо должно быть скрыто, походка – размеренной. Не женщина – призрак в золотой клетке.

– Пойдемте… – голос Ожаны вырывает меня из мыслей.

– Пойдем, Ожана, пойдем, – поправляю ее. – Сегодня ночью я такая же, как ты.

Шаги наши легки и быстры, пока мы пересекаем внутренний двор. Тени играют с нами, пряча в своих объятиях. Вот-вот – наружные ворота, за ними – мир, полный жизни и смеха.

– Куда? – раздается из темноты хриплый голос, и сердце буквально останавливается.

Страх. Холодный, липкий, сковывающий. Стражник, которого я не заметила, выступает из тени столба, его фигура кажется огромной и угрожающей. Воздух вырывается из легких, ноги становятся ватными. Всё. Всё кончено, даже не начавшись.

Но Белава, моя верная Белава, шагает вперед, заслоняя меня собой.

– На праздник, – говорит она спокойно, будто так и должно быть. – Пропусти, дядько Ивар.

Ее голос не дрожит, руки не трясутся. Как она может быть такой спокойной? Секунда. Две. Тишина, которую разрывает только бешеный стук моего сердца.

Страх еще не отпустил, но уже смешивается с надеждой. Может быть… Может быть, все получится? Может быть, сегодня ночью я действительно стану просто Милой?

– Нечего по ночам девкам одним шастать, – хмурит свои кустистые, будто мохнатые гусеницы, брови дядька Ивар. Его голос – как скрип несмазанных ворот, грубый и предостерегающий.

– Так сегодня же ночь на Ивана Купала, – вступает Ожана, и я слышу, как дрожит её голос, будто лист на ветру. – Венки плести будем, да на воду спускать.

– Знаю я, какие вы венки плести будете, – отмахивается стражник, но в уголках его глаз собираются морщинки-лучики, и губы дрожат от сдерживаемой ухмылки. – По осени потом хоть на свадьбу пригласите?

– Конечно! – звонко выпаливают девушки, и их голоса сливаются в один, как ручейки в весеннем потоке.

– Ну добро, – кряхтя, поднимается Ивар.

Его доспехи скрипят, будто недовольные этим решением. Он медленно подходит к калитке, вырезанной в дубовых воротах, толстых, как стены терема. – А это кто с тобой, Белава? – тычет корявым пальцем в мою сторону.

Сердце моё – будто перепел в силке – замирает, затем бешено колотится, готовое вырваться из груди. Может, ему там, в пятках, и правда остаться? Теплее будет…

– Так племянница тетки Зареславы из Малиновки, – без единой запинки лжёт Белава.

Её голос – ровный, как поверхность лесного озера в безветренный день.

– Она на праздники приехала.

– Ох уж ваши праздники… – качает головой Ивар. – Одни почему? Неужто некому проводить?

– Дядько… – начинает Белава, но старик взмахом руки, грубой, как кора старого дуба, обрывает её.

– Цыц! Сейчас быстро провожатого найду.

– Дядько Ивар! – вступает Ожана, и в её голосе слышится нотка отчаяния, как у зайца, попавшего в капкан. – Мы сами… Нас уже ждут. Там, за пригорком. Не заблудимся.

Тишина. Только сверчок за печкой трещит, будто отсчитывает секунды до нашей погибели.

– Ладно, Бог с вами, – наконец сдаётся Ивар, махнув рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Идите, но будьте осторожны. Его голос внезапно становится серьёзным, как земля перед грозой. – Помните, что не только нечисти нужно ночами бояться.

Последние слова повисают в воздухе, тяжёлые, как туман над болотом. Но калитка скрипит, открываясь, и перед нами – тёмная, усыпанная звёздами дорога к свободе.

Я делаю шаг вперёд – первый шаг в новую жизнь. Настоящую. Свою.

Мы дружно, но молча киваем и выскальзываем из ворот, словно три тени. Только когда скрываемся за небольшим овражком, за поворотом, где уже не видно высоких теремных стен, ко мне приходит ошеломляющее осознание – половина задуманного уже удалась!

Я на свободе!

Воздух перехватывает в груди, словно кто-то сжал легкие в кулаке. От нахлынувших чувств темнеет в глазах, и я хватаюсь за ствол березы, чтобы не упасть. Свобода. Это слово жжет губы, как первый глоток молодого вина.

– Вот тут, под кустом можно оставить одежду, – шепчет Белава, ее пальцы ловко расстегивают завязки моего верхнего платья. Грубая ткань соскальзывает с плеч, будто сбрасываю вместе с ней всю прежнюю жизнь.

Сбоку, за колючими кустами, слышится журчание – живое, звонкое, не то что мертвая тишина теремных покоев.

– Там родник. Можно умыться.

Осторожно обхожу колючие ветки, которые норовят вцепиться в подол, будто последние цепи, не желающие отпускать. И вот он – родник, серебрящийся в лунном свете. Вода переливается, как расплавленное серебро, и мне кажется, будто передо мной чаша с оборотным зельем из сказок. Стоит сделать глоток и обернешься зверем лесным.

Падаю на колени, не обращая внимания на мокрую землю, и жадно пью. Вода ледяная, от нее сводит зубы и колет в висках, но это самая сладкая боль в моей жизни. Смываю сажу, и вместе с грязью уходит тяжелый взгляд тех, кто всю жизнь видел во мне только княжну.

Сегодня я буду живой. Настоящей. Как никогда раньше.

Меня пробирает на смех – смех, который рвется из горла, звонкий и немного безумный. Душу переполняет такое ощущение счастья, что кажется, будто вот-вот взлечу, как та самая птица, о которой говорила нянюшка.

Видят боги, если бы не ее добрые глаза и трепетные руки, никогда бы не вернулась в этот проклятый терем. Никогда.

Вокруг ночь, пропитанная тайнами, густыми, как лесная тень. Ночь, когда девичьи венки, украшенные горящими свечами, плывут по темной воде – каждый лепесток шепчет реке: «Донеси до суженого». А парни, отважные да безумные, уходят в чащу, туда, где меж корней и мха цветет огненным вздохом папоротник – лишь на миг, лишь до рассвета.

И я – будто тот цветок. Красивая, запретная, обреченная.

Мы идем к реке. Заблудиться в эту ночь невозможно – нас ведут смех, песни, отблески костров, рвущиеся сквозь листву. Воздух дрожит от гула голосов, от топота босых ног по росистой траве.

Вот и берег.

Камыши шепчутся с водой, лилии качаются на мелководье, а вокруг – молодежь, яркая, как маков цвет. Девки в венках, что пестреют васильками да ромашками, переглядываются с парнями, а те, расправив плечи, меряются силой да удалью. И музыка…

О, матушка, музыка!

В тереме музыканты играют лишь для княжих пиров, куда нам, бабьему племени, и носа не высунуть. А здесь – свирели звенят, бубны бьют в такт, струны поют, и ноги сами рвутся в пляс.

Огонь в кострах пляшет, будто зачарованный, отбрасывая алые блики на смеющиеся лица. Песни гремят, звонкие, озорные, взлетая к самым звездам – «Спуститесь, красавицы, да присоединитесь!»

Воздух густ от запахов: мята, мед, дым, трава, только что примятая босыми ногами. Вокруг пары, взявшись за руки, разбегаются и – хоп! – через пламя, с визгом да хохотом. Сердце замирает в груди. Красота-то какая… Живая. Вольная. Наша.

Оглядываюсь на девушек – топчутся рядом, будто птенцы, выпавшие из гнезда. Румяные, взволнованные, то и дело переминаются с ноги на ногу, но ни на шаг не отходят.

А вот и Ожана. Глаза опущены, но я-то вижу, как она сквозь ресницы бросает взгляд на того рыжего вихрастого дурня. А он, конечно, сразу распушил хвост – стоит, руки в боки, ухмыляется во всю рожу, будто павлин перед брачным танцем.

– Иди, – бросаю ей, кивком указывая на парня.

– Но… – губы её дрогнули, пальцы теребят край пояса.

– Иди, – легонько подталкиваю её в спину. – Ты мне не нянька.

Она замирает на миг – и вдруг срывается с места, будто ветер подхватил её подол.

Белава, моя вертлявая тень, уже заёрзала на месте, готовая ринуться следом.

– И ты тоже, – подмигиваю ей. – Со мной ничего не случится.

Она даже не сопротивляется – с визгом вливается в шумную толкучку, растворяясь в смехе и музыке.

А я отступаю в тень, туда, где багровые языки костра уже не лижут моё лицо. Дышу. Ночью, дымом, свободой. Всё внутри сжимается – хочется остановить это мгновение, вырезать его ножом из потока времени и спрятать за пазуху.

Запомнить всё.

Даже этого одуревшего комара, который с противным писком мечется у виска. Его назойливый звон тонет в гомоне, и он, обнаглев, садится мне на руку. Чувствую острое жжение укола, но не смахиваю его. Пусть кусает.

Боль – она ведь тоже часть этой ночи.

Часть того, что я ещё живая.

Полная луна висит в небе, как расплавленный серебряный обруч. Её холодный свет стекает по лицам гуляющих, застревает в ресницах, переливается в смеющихся глазах. Я стою в стороне и наблюдаю, как они кучкуются у костра – пламя бьёт в небо, яростное, ненасытное, языки лижут звёзды, обжигают ночную высь.

Вот русоволосая девка в алом сарафане, что трепещет на ветру, как маков цвет, снимает с головы венок – васильки и ромашки ещё хранят тепло её кожи. Со смешком накидывает его на темноволосого парня, и тот, покраснев до корней волос, неловко поправляет сползающие цветы. Их взгляды встречаются – и в глазах у обоих пляшут те же искры, что и в костре.

Сердце замирает.

Они разбегаются, руки сплетены в тугой узел, и – взмывают вверх, перелетая через огненную реку. Толпа взрывается: кто-то свистит, кто-то кричит.

Пара за парой, смех за смехом. Земля дрожит под босыми пятками, искры взвиваются в небо, как пьяные светляки. Лица сливаются в одно золотисто-красное пятно – уже не разобрать, где Ожана с её рыжим ухажёром, где вертлявая Белава.

А я всё стою.

Хоровод закрутил всех.

Музыка, огонь, лунный свет – всё сплелось в единый вихрь. Где-то там мелькают сарафаны, слышны взвизги, но я уже не ловлю отдельных голосов. Только тепло костра на щеках, только этот бешеный ритм, бьющий в виски.

И не хочу искать.

Пусть кружатся. Пусть горят.

Ночь коротка.

Время теряет счет. Шум, смех, песни – всё постепенно оседает, как пыль после буйного ветра. Толпа медленно стекает к реке, где вода, черная и шелковистая, ловит лунные блики, переливаясь, как расплавленное серебро.

Пришло время венков.

Те, кто не нашёл пары в эту волшебную ночь, сейчас отправят свои надежды в плавание. По старинному поверью, парень, выловивший венок, должен стать суженым его хозяйки.

Я стою в стороне, сжимая в пальцах стебли сорванных цветов. Почему бы и нет?

Смеясь сама над собой, выбираю самые яркие: алые маки – для страсти, голубые васильки – для верности, белые ромашки – для чистоты помыслов. Вплетаю между ними зелёные веточки мяты – чтобы судьба не была горькой. А в самый центр ставлю крошечную свечу – её огонёк дрожит у меня в ладонях, как последняя искра надежды.

Отпускаю.

Венок качается на воде, свеча мигает, и моё желание – сокровенное, невысказанное – отрывается от груди и плывёт вместе с ним. Река принимает дар бережно, ласково, укрывая тёмными водами.

Я слежу, как мои мечты уплывают вдаль, сливаясь с другими венками – целым флотом девичьих судеб. И странное спокойствие разливается по телу: страх уходит, сомнения тонут, остаётся только тихая уверенность.

Всё сделано правильно.

Но вдруг —топот.

Громкий, резкий, рвущий ночную гармонию.

Крики.

Лошадиное ржание.

Что?

Я оборачиваюсь, сердце замирает, отказываясь биться.

Нет.

Не может быть.

Только не это.

Из ночной темноты леса вырывается пятерка всадников – черные тени на фоне пляшущего костра. Их доспехи звенят, как кандалы, а копыта коней вбивают в землю грозные молоты. Даже не видя лиц, я узнаю их по ненавистному лязгу – дружинники отца.

Но хуже всего…

Лучезар.

Мой сводный брат восседает на вороном жеребце, который бьет копытом, высекая искры. Сам княжич щеголяет в расшитом серебром кафтане, но благородство одежд не скрывает звериной сути. Его плеть с серебряным набалдашником уже свистит в воздухе, шлепая по спинам отпрыгивающих гуляк.

– Разойтись, холопы! Княжеский указ! – его голос режет ночь, как тупой нож.

Девушки с визгом разбегаются, словно испуганные куропатки. Парни мнутся – хмель бурлит в их жилах, делая взгляды дерзкими, но перед княжеской плетью и они отступают.

Меня бросает в жар.

Неужели хватились? Но как… Нет, это невозможно!

Мысли скачут быстрее княжеских коней. Бежать? В темноте, пешей, против всадников? Смешно. Даже если попытаться – Лучезар словно пес, вынюхавший дичь. Он мечтает вытащить меня за волосы перед отцом, особенно в таком месте – среди пьяной черни, на запретном празднике.

А потом…

Желудок сжимается в ледяной ком. Нянюшку – на кол. Девушек – в яму. Всю мою свиту – на плаху.

Нет.

Нет.

НЕТ.

Я вжимаюсь в тень старой ивы, чувствуя, как кора впивается в спину. Пальцы сами собой сжимают складки платья – простого, некняжеского. Может, пронесет? Может, они ищут не меня?

Но тогда зачем здесь Лучезар?

Вдруг его конь резко поворачивает голову в мою сторону. Ноздри раздуваются, улавливая запах. Он чует меня.

О боги неужели, он чует меня.

Лучезар вскидывает голову – и лунный свет падает на его лицо, будто высекая его из мрака. Высокий лоб, острые скулы, тонкие губы – все в нем выдает благородную кровь, кроме глаз. О, эти глаза! Холодные, светлые, как зимний рассвет, и такие же беспощадные. Волосы, темнее воронова крыла, выбиваются из-под шапки, украшенной лисьим мехом – трофеем его первой охоты.

Он поводьями сдерживает коня, и зверь в его руках становится оружием – горячие ноздри, сверкающие зубы, копыта, готовые размозжить череп.

– Где она?! – его крик разрывает ночь.

Толпа замирает. Хмель почти испаряется из голов парней. Девушки прижимаются друг к другу – их праздничные венки теперь кажутся жалкими венками обреченных.

Один из парней выходит вперед:– Милостивый княжич, мы нич…

Плеть свистит – и парень захлебывается криком, хватаясь за рассеченную щеку.

– Собака!

Кровь капает на землю, смешиваясь с пеплом костра.

Я вижу, как Ожана, моя бедная Ожана, делает шаг назад – прямо к тому самому рыжему парню. Тот инстинктивно прикрывает ее собой, но его руки дрожат.

Лучезар медленно объезжает толпу, как волк вокруг стада. Его взгляд скользит по лицам, выискивая, вынюхивая.

– Кто видел княжну? Говорите – будете жить.

Тишина.

Только треск догорающих веток да тяжелое дыхание коня нарушают ночь.

А потом…

– Там! – кричит один из дружинников, указывая на реку.

Все поворачиваются.

Мой венок.

Мой проклятый венок с горящей свечой плывет по воде, как обвинение.

Лучезар ухмыляется.

– Ну конечно…, – шепчет он, и в его голосе столько сладостной ненависти, что у меня перехватывает дыхание.

Конь рвется вперед – к реке, ко мне.

Сердце колотится так, будто рвётся наружу. Дышать. Нужно дышать. Но ноги словно вросли в землю, прикованные страхом.

С силой, от которой сводит челюсти, заставляю себя двинуться.

Глаза метаются – справа кусты, густые, раскидистые, их тёмные силуэты колышутся в такт моему бешеному пульсу. Шанс.

Бросок.

Земля уходит из-под ног. Падаю, царапая ладонями траву, чувствуя, как колючки впиваются в ткань платья, цепляются за платок, будто живые. Боль. Но она далекая, неважная.

И тут – холод.

Пустота под ногами.

Куст обманул. Он притаился на самом краю обрыва, его корни уже давно подмывает река.

Мокрая трава скользит под пальцами.

Я лечу.

Ночь превращается в тёмную полосу над головой. Ветер свистит в ушах.

И – удар.

Лёд и пламень. Вода смыкается над головой, выбивая воздух из лёгких. Тёмные волны крутят, перебрасывают, как осенний лист.

Мысли путаются.

А ведь… не так уж и плохо, если я утону.

Тишина.

Темнота.

Покой.

Глава 3

Пальцы царапают скользкие корни, цепляются за мокрые выступы глины – и предательски соскальзывают. Ногти ломаются, оставляя кровавые следы на обрыве. Боль острая, жгучая, но кричать нельзя – только стиснуть зубы, впиваясь в них до хруста.

Падение.

Холодный поцелуй воды.

Я успеваю сделать один судорожный глоток воздуха – и река забирает меня в свои объятия.

Ледяные клещи мгновенно сжимают грудь, выжимая тепло. Платье, еще недавно легкое, теперь тянет ко дну, как каменные гири. Я барахтаюсь, но каждый взмах рук становится тяжелее. Звезды над головой пляшут, расплываясь в молочные круги.

Слишком холодно.Слишком тяжело.

Паника поднимается из глубины, сковывая хуже ледяной воды. Рука тянется вверх, к лунному свету – но тьма уже смыкается над головой.

И тогда…

Темнота сгущается, становится плотной, как черный шелк. И вдруг – они появляются.

Бледные огоньки, мерцающие в глубине, будто светляки, пойманные в ловушку вечности. Они пляшут, колеблются, сливаются в очертания…

Лица.

Тех, кого река забрала до меня.

Девушка с распущенными водорослями вместо волос – ее пальцы, длинные и синеватые, тянутся ко мне. Старик с впалыми щеками, его рот открыт в вечном немом крике. Ребенок, такой маленький, что сердце сжимается – его глазницы пусты, но я чувствую, как он смотрит прямо в мою душу.

Они плывут ко мне сквозь толщу воды, их полупрозрачные руки протянуты в мольбе или угрозе – не понять. От их прикосновения кровь буквально застывает в жилах, превращаясь в ледяные иглы.

Самый страшный – мужчина в рваной рубахе. Его лицо искажено предсмертной гримасой, а из разорванной груди тянется темная лента, смешиваясь с речной водой. Он ближе всех…

Сердце замирает.

Мысли путаются:

Мечты на берегу…Свобода…Вечная тюрьма…

Грудь горит адским пламенем. Легкие рвутся изнутри, требуя вдоха.

Так легко было бы сдаться.Отпустить.Утонуть.

И в этот миг, жесткие руки хватают меня.

Рывок вверх.

Вздох.

Жизнь.

Воздух обжигает лёгкие, словно я вдохнула раскалённые угли. Он гораздо холоднее воды, и каждый вдох заканчивается мучительным спазмом. Я хватаю ртом пустоту, но горло сжато невидимыми тисками.

Плеск воды в ушах оглушает.

Тьма перед глазами пульсирует.

– Тихо!

Голос пробивается сквозь водяную завесу, резкий, как удар весла по воде. Чьи-то сильные руки выдергивают меня из объятий реки, но я продолжаю биться, как пойманная рыба.

– Да не дергайся ты!

Я не могу объяснить, что задыхаюсь. Пальцы впиваются во что-то твёрдое – возможно, в плечо спасителя. Вода стекает с ресниц, смешиваясь со слезами.

Наконец удаётся сделать жалкий глоток воздуха – и тут же начинается новый приступ кашля. Тело сотрясает так, будто кто-то выжимает меня, как мокрую тряпку.

Холод.

Он проник глубже костей, в самые потаённые уголки души. Меня переворачивают, и мир встаёт с ног на голову.

– Тихо!

Голос уже ближе, но звучит будто из глубины колодца.

Что-то твёрдое упирается мне в живот – и следующее мгновение я выплевываю кажется всю реку целиком. Вода вырывается наружу, обжигая губы, нос, подбородок.

И – о чудо!

Воздух наконец наполняет лёгкие, сладкий, как первая победа.

– Всё хорошо. Слышишь меня? Русалка?

Меня приподнимают, усаживают на землю. Пальцы спасителя грубые, но движения удивительно аккуратные.

– Ау?

Глаза наконец начинают фокусироваться. Передо мной – лицо, освещённое лунным светом.

Глубокий вдох. Воздух врывается в лёгкие – острый, свежий, с привкусом ночных трав и свободы. Такой живой, что хочется пить его, как хмельной мёд.

Тыльной стороной дрожащей ладони вытираю глаза. На другом берегу – зарево купальских костров, далёкое, как прошлая жизнь. Течение унесло нас… нет, правильнее сказать – спасло… далеко вниз по реке.

Поворачиваю голову.

Тьма играет с очертаниями.

Передо мной – мужская фигура, высеченная из лунного света. Совершенно голый. Вода стекает по его торсу, подчёркивая каждую мышцу. И он… ухмыляется?

– Я не русалка, – выдавливаю из себя, отводя взгляд.

Хотелось бы произнести это с достоинством, но зубы стучат так, что, кажется, разобьются в щепки.

– Не русалка? – он поднимается во весь рост, и луна обрисовывает силуэт, достойный лесного бога. Отходит к воде, будто проверяя течение. – А зачем тогда топиться собралась? Разве не знаешь, что симпатичных утопленниц водяной забирает себе в услужение?

Голос у него глубокий, с хрипотцой, будто смешанный с шёпотом реки.

– А страшненьких? – цепляюсь за шутку, хотя слова вылетают мелкой дрожью, как осенние листья.

Он замирает, потом разражается смехом – тёплым, живым, таким неожиданным в этой ледяной ночи.

– Страшненьких, – повторяет он, наклоняясь ко мне, – водяной возвращает. Сказать, что ошибся вышла.

Его глаза в темноте горят, как те угольки, что ещё тлеют на дальнем берегу.

– Как это? – зачем-то задаю дурацкий вопрос.

– Оставляет мавками бродить вдоль берега, – его слова тонут в шелесте осоки. Ветер играет с моими мокрыми прядями, заставляя их липнуть к щекам. – Раздевайся, давай!

– Что? – даже дрожь от холода на мгновение прекращается.

Он делает шаг. Лунный свет выхватывает резкие черты – высокие скулы, упрямый подбородок, глаза, как будто светящиеся в темноте.

– Раз-де-вай-ся, – повторяет он, будто объясняет ребенку. В голосе звучит терпение, граничащее с раздражением.

– А-а-а… – понимание наконец приходит. Губы сами растягиваются в улыбке. – Значит, хочешь воспользоваться моей беспомощностью?

Его брови резко взлетают вверх.

– Дурища! – фыркает он, и в этом слове столько привычного раздражения, будто мы ссоримся уже сто лет. – Ты вся синяя, как слива. Хочешь околевать – твое дело, но я зря что ли тебя вытаскивал?

Он резко наклоняется, поднимает с земли мое свою рубаху и швыряет ее мне в лицо.

– Одевайся. Хотя бы сверху.

Я ловлю одежду, но не спешу двигаться.

– А если я не хочу? – дразню, наблюдая, как его скулы напрягаются.

– Тогда валяйся голая, – поворачивается спиной. – Только не ной потом, когда комары съедят полностью.

В его голосе – смесь заботы и раздражения, как у старшего брата. Я вдруг понимаю – этот человек спас меня и, похоже, уже жалеет о своем порыве.

Глава 4

Кай.

День прошел как в тумане. Всю ночь снились кошмары, хотя я бы их назвал видениями из прошлых жизней… пусть даже не моих. После того, как я заглянул в портал, они стали моими частыми спутниками.

Из книг отца стало известно, что наш мир не линеен, а состоит из множества вселенных, соединенных пространственно-временными порталами. Одновременно существует и прошлое, и будущее, и настоящее, причем для каждого мира оно свое. Подробно описаны всего несколько, об остальных практически нет никаких сведений.

Именно поэтому меня преследует навязчивая идея – что, если где-то в одной из вселенных моя семья жива? Несколько лет назад мы жили совсем в другом мире, далеком от этого княжества. Но потом, отец, как ему казалось, нашел способ вернуться на планету наших предков. Патала так она называлась. В самом сердце вселенной Нагалока. Но боги прокляли нагов, изгнав их с родной земли, и теперь многие поколения ищут дорогу туда.

В то утро отец сказал, что мы сможем вернуться на родину. Он сумел подобрать нужное заклинание для портала. Матушка была на седьмом небе от счастья, а младшие братья наперебой фантазировали, каким будет наш новый дом. Все сказки, что нам рассказывали на ночь грозились стать реальностью. В день солнечного затмения, ровно в полдень, когда луна закрыла солнечный диск, оставив лишь тонкий серп света, отец собрал нас у портала. Это должно было быть началом новой жизни, а стало концом уже существующей. Наги не обладают природной магией, как ведьмы, поэтому для заклинания понадобилась энергия солнечного затмения и жертвенный еж. Именно это колючие создание предписывалось лишить жизни во имя благой цели. Все было сделано правильно. Но в тот самый момент, когда луна начала отступать, возвращая солнце миру, что-то пошло не так. Яркая вспышка и болезненный ожог от зеленого пламени портала все, что я запомнил. В себя пришел уже здесь. Один. Никого из моей семьи не было рядом, лишь обрывок платья младшей сестры, которую держал на руках. Красная рюшка с пришитыми белыми бусинами. Малышка Кали очень его любила.

С тех пор прошло пять лет. Я здесь, один. Сначала было сложно, но потом жизнь пошла своим чередом. Моей целью стало изучение портала, и связанных с ним миров. К счастью, в лесу за болотом нашелся домик. Вполне себе крепкий, а главное с большой библиотекой. Много лет назад здесь жил мой предшественник – наг, судя по записям, сумевший сбежать из этого мира.

Я трачу много времени на изучение книг, записей, дневников. И недавно мне удалось заглянуть за грань портала. Это словно подглядывать в чужие окна. Можно часами наблюдать, как огромные космические корабли плывут в космосе или на балы в роскошных замках, или пирамиды среди песков пустыни. И вглядываться в лица, страстно желая, увидеть родных. Миры разнообразны, а мне достался этот. Все могло бы быть не так трагично, но местные жители верят в домовых, водяных, русалок и мавок, но не в нагов. Меня до сих пор считают страшным змеем и активно пытаются приносить в жертву девственниц. В первые разы это сильно шокировало, причем нас обоих. Объяснить девице, что я не собираюсь ее есть оказалось невероятно сложно. Потом научился с ними договариваться и вывозить в соседнее княжество. Там, конечно, “дикие” кочевники, но с нагами вполне знакомы. В одном из кланов даже глава полузмей.

Один раз правда, кхм… девушка попалась совсем странная. Требовала не съесть ее, а овладеть прямо на жертвенном камне. Мне стоило огромного труда пристроить жертву замуж в клан кочевников.

Сегодня у местных праздник. Все время забываю его название… Кажется ночь Ивана Купалы. Молодежь до самого рассвета танцует, прыгает через костер и хлещет местный хмельной напиток. А потом придется самый активных вылавливать из реки.

Солнце давно закатило свой круг за горизонт, когда я пришел на берег реки, чтобы привести свои мысли в порядок. Ночной воздух приятно холодит кожу. Приятно размять хвост. Сбросив одежду, меняю ипостась и захожу в воду. Ее холод только раззадоривает. Ныряю, прохожу под водой и в пару мощных гребков оказываюсь на середине реки. Разворачиваюсь и растягиваюсь на поверхности, чуть подправляя вектор движения хвостом. Где-то на фоне слышно пение, голоса празднующих. Но неожиданно что-то изменяется. Вместо пения крики и топот лошадиных копыт.

Поворачиваюсь и вижу, как с обрыва вниз летит девушка. Она совершенно молча и практически без всплеска уходит под воду. Мне требуется всего несколько гребков, чтобы подплыть к ней. Подхватываю ее и вытаскиваю на поверхность, оставив местных мавок без жертвы.

– Да не дергайся, ты! – рыкаю, когда девушка начинает мешать своему спасению.

Но меня конечно же никто не собирается слушать. Она начинает судорожно кашлять, при этом цепляясь руками за себя, воду, и что всего хуже мои волосы.

З-зараза! Именно поэтому спасение утопающих дело рук самих утопающих.

Кое-как меняю ипостась.

Шипя, и ругаясь, вытаскиваю ее на берег.Переворачиваю, чтобы помочь освободится от воды.

– Все хорошо. Слышишь меня? Русалка? – спрашиваю, пытаясь отыскать хотя бы зачатки сознания. – Ау?

Девушка жадно дышит, не обращая на меня внимания.

– Я не русалка, – произносит спустя несколько минут.

Губы синие, бледная и дрожит от холода, но при этом выражение лица, словно она меня спасла, а не наоборот.

– Не русалка? – усмехаюсь, отходя чуть в сторону. – А зачем тогда топиться собиралась? Разве не знаешь, что симпатичных утопленниц водяной забирает себе в услужение?

– А страшненьких? – спрашивает язвительно.

– Оставляет мавками бродить вдоль берега, – говорю, натягивая штаны. – Раздевайся уже давай!

– Что? – взвизгивает, переставая трястись.

– Раз-де-вай-ся, – повторяю четко и по слогам.

Честно, я ожидал какой угодно реакции от недавней утопленницы. Истерики, воплей и заламывания рук, но только не этого. Девушка разом успокаивается, как только убеждается, что ей не послышалось. Она понятливо кивает с совершенно отрешенным лицом.

Проклятье! Вот же…

Из жизни с сестрой, пусть и младшей, я совершенно точно усвоил, что когда девушки вот так вот спокойно соглашаются, совсем не означает, что они действительно тебя поняли. В большинстве случаев в их головах просто произошел какой-то взрыв, выводы после которого получились абсолютно невероятные.

– Тогда ясно. Ты хочешь воспользоваться моим телом. – выдает с максимально серьезным выражение лица. – Фух.

Она выдыхает с явным облегчением, а потом начинает громко хохотать.

Та-а-к… Это истерика? Ну явно же истерика. Нужно быть снисходительнее к девушке… все же она пережила стресс… Или она всегда такая странная была, именно поэтому ее с обрыва столкнули?

Ладно. Пусть. Терпеливо жду пока девушку хотя бы немного отпустит.

Отсмеявшись, она так же совершенно спокойно ложится на землю, раскидывает руки и ноги в сторону, изображая звезду, и закрывает глаза.

– Можешь приступать. Я готова.

– К чему? – произношу, пытаясь понять, как правильно реагировать на происходящее.

– Дать тебе то, чего желаешь. – отвечает, раскидывая руки еще шире.

Так. Кажется теперь мне необходимо отдышаться и понять, что делать.

– Я же попросил, – выдыхаю, – снимай свои тряпки.

– А? – удивленно приоткрывает один глаз.

– Раз-де-вай-ся! – рычу, уже не сдерживаясь. – Живо!

Мгновение ничего не происходит. Она лежит, я стою, борясь со жгучим желание, отправить ее обратно в реку.

– Живо!

Девушка медленно садится, заправляет прядь мокрых волос за ухо и произносит:

– А это обязательно?

– Да!

– Я слышала, – смущенно опускает взгляд, – что совсем не обязательно… некоторым даже нравится…

– Что нравится? – я уже начинаю сомневаться кто из нас двоих повредился рассудком.

– Когда в одежде…

– Но не в мокрой же! – не выдерживаю и подхожу ближе. – Мне в мокром не нравится!

Удивленно хлопает глазами, а потом смотрит на свое платье. Ткань плотно облепляет худое тело. Местами она практически прозрачная. В сумраке ей наверняка ничего этого не видно, но у нагов ночное зрение развито гораздо сильнее, чем у людей.

– Ну да… мокрое…

Девушка приподнимается и начинает стягивать с себя платье. Ее движения все еще заторможенные. Не выдержав, просто сдергиваю с нее все, включая нижнюю рубаху. А потом резко одеваю на нее свою рубаху. Она достаточно длинная и сойдет ей за короткое, но платье.

– Сухое. – произношу, передразнивая ее интонацию.

– Не поняла, – поднимает на меня глаза. – А…

– Что?

– Тебе все-таки нравится в одежде?

– Конечно. – говорю, стараясь, чтобы мой оскал все же напоминал дружелюбную улыбку, хотя бы отдаленно.

– Но…

– Люблю, когда девушки одеты в теплую, сухую одежду и не трясутся от холода.

Несколько раз моргает, видимо переваривая ситуацию.

– Ой, – прикрывает рот рукой, словно боиться, что оттуда вырвется что-то лишнее. – Я… Ой… простите.

Ее снова начинает бить крупная дрожь, в этот раз видимо от нервов.

– Спокойно, – выставляя ладони вперед. – Спокойно. Я не собираюсь делать ничего плохого.

– Вы же… вы же… меня спасли…

– Имел неосторожность.

– Зачем же вы это сделали, – в ее голосе слышится искренне сожаление, а из глаз вот-вот брызнуть слезы.

– Не понял, – встряхиваю головой, словно от этого мысли в ней быстрее улягуться. – Все-таки сама с обрыва спрыгнула?

– Нет, – отмахивается, обнимая себя за плечи. – Упала случайно, но я совсем не хотела, чтобы меня спасли.

– Тогда прошу прощения, – поправляя штаны. – В следующий раз вешай на шею табличку, чтобы всем ясно было.

– Какую?

– Можешь камень. Если человек лезет в воду с камнем, то никто уже не будет сомневаться в его намерениях.

– Я пряталась от брата. Если бы он нашел меня, то пострадали бы другие люди.

– Тогда радуйся, – пожимаю плечами. – Он тебя не нашел. Тайком сбежала на праздник что ли?

– Да. – кивает.

– А почему тогда не хотела, чтобы спасли?

– Потому что возвращаться домой все равно, что умереть. Точнее по-настоящему смерть приходит один раз, но судьбой мне уготовано угасать в одиночестве день за днем всю мою жизнь.

– Перспектива замечательная.

Девушка лишь горько усмехается, поднимаясь на ноги.

– Такая судьба. Мне нужно возвращаться. Я обещала, что успею до рассвета.

Она с грустью смотрит на противоположный берег, где все еще вдалеке видно зарево от костра. Потом делает пару шагов по направлению к воде и начинает падать.

– До рассвета все-таки не успеешь. – говорю, едва успев, подхватить бесчувственное девичье тело.

Замерзла совсем.

Глава 5

Радмила

Жарко. Кажется, что я плаваю в кипятке. Ужасно хочется пить, а еще вдохнуть свежего воздуха.

Сил нет, но я заставляю себя открыть глаза. Веки кажется опухли. Проморгавшись, осматриваюсь вокруг, и с ужасом понимаю, что это не моя светлица.

О, боги… Значит, все произошедшее вчера правда! И меня спас совсем не брат… Что же теперь? Нянюшка! Девушки! Сколько времени я спала? Сердце сжимается от тревоги.

О боги! Надеюсь отец милостив и не казнил их.

Нужно успокоиться и понять, где нахожусь. Паника мне совершенно не поможет, но если смогу быстро вернуться в терем, то возможно смогу спасти своих близких от гнева своего родителя.

Обвожу взглядом помещение.

Тусклый свет пробивается сквозь маленькие окна, обрамленные занавесками из грубого холста. Непривычный запах древесины и свежей травы щекочет ноздри, погружая в странное чувство умиротворения и тревоги одновременно. Я лежу на широкой кровати, стоящей в углу избы. Перина покрыта простыней из мягкого лён, а сверху меня несколько толстых одеял.

Изба сама по себе кажется живой. Стены, обшитые темным деревом, излучают тепло, а потолок, низкий и сводчатый, украшен резьбой – завитки, похожие на ветви деревьев, обвивают балки, словно стремятся вырваться на свободу. В углу на полке стоят глиняные горшки, сверху подвешены пучки трав. Их ароматы сливаются в один, приглушая запах сырости, проникающий из-за двери, которая ведёт на улицу.

Голова немного болит, но странно обращать на это внимание, зная, что меня ждет дома.

Сажусь на постели, спуская ноги вниз. И с удивлением смотрю на голые икры. На мне нет моего платья.

Сердце начинает биться еще сильнее, как будто это возможно.

Провожу ладонями по плечам, груди, животу. Чужая! Вместо моей одежды на мне мужская рубаха. Длинные рукава почти полностью закрывают кисти, а сама она доходит до середины бедра, но за платье не сойдет. Нет. Даже, если я расскажу, что на меня напали русалки или обокрали мавки. Представляю, какая будет реакция, если появляюсь в таком виде на дворе терема.

Принюхиваюсь, словно могу различить запах предыдущего хозяина этой одежды.

Поднимаюсь на ноги, чувствуя теплоту дерева, вместо холода земляного пола. Осторожно подхожу к столу, вырезанному из цельного куска древесины. На нём стоит кружка с парящим чаем, из которого поднимается дымок, обвивающий мой нос. Рядом на льняном полотенце свежие, еще горячие лепешки. Странно. Хлеба нет. Не могу представить, чтобы кто-то из знакомых мне людей мог хотя бы день прожить без хлеба.

От запаха начинает противно сосать под ложечкой. Я чувствую, что голодна, но тратить время на еду будет верхом безрассудства в моем положении.

Справа от стола на лавке аккуратно свернуты несколько кусков ткани. Да простит меня хозяин дома. Беру их, разворачиваю. Чистая простынь. Вполне подойдет. Отрываю узкий кусок. Остальное оборачиваю вокруг бедер на манер юбки и завязываю получившимся поясом.

Лучше, чем могло бы быть. Обуви нет, но я готова пережить это.

Толкаю дверь избы, и та с легким скрипом открывается. На мгновение меня ослепляет яркий свет, который прорывается сквозь густую листву. Ступаю на землю, чувствуя под босыми ногами мягкую, чуть влажную траву. Колючки и мелкие веточки тут же впиваются в ступни, заставляя стонать от боли. Но я сжимаю зубы, продолжая делать шаг за шагом.

Передо мной раскинулась лесная опушка, окруженная высокими деревьями, их стволы покрыты мхом и лишайниками. Делаю еще шаг вперед, пытаясь сдержать слезы, и замираю. Вдалеке виднеется болото, его поверхность покрыта зелёной коркой водорослей. Туман, легкий и прозрачный, стелется по воде. Солнце пробивается сквозь кроны, оставляя на земле узоры света и тени. Прислушиваюсь к звукам вокруг: трели птиц, шорохи в кустах, далекий гул воды, и всё это знакомо с детства. Я знаю болото с детства, только раньше здесь не было этого дома.

Ничего. Справлюсь.

Осторожно подхожу к краю болота. Вот старая береза, расколотая молнией, справа от нее будет тропинка, идущая вдоль топи. Если идти по ней, то я должна выйти к терему.

– Ты все-таки решила утопиться, мавка? – раздается сзади меня знакомый голос.

– Я не мавка, – произношу не оборачиваясь.

– Не русалка, не мавка. А кто?

– Мила, – зачем-то называю часть своего имени.

– А я Кай. – отвечает со смешком. – Сутки тебя отварами отпаивал, отогревал, боялся захвораешь от холода, а ты вон по болоту босиком бегать собралась.

– Сутки? – резко поворачиваюсь, хватаясь за грудь.

– Сутки.

Меня окатывает волной ужаса. В висках начинает стучать, а мир вокруг почему-то пошатывается.

– Ты чего? – Кай в мгновение оказывается рядом, не дав упасть.

– Все пропало, – шепчу, чувствуя, как слезы ручьями текут по щекам.

– Все найдем, – ободряюще говорит мужчина. – А если еще расскажешь подробно в чем беда твоя, то найдем пропажу гораздо быстрее.

Я теряюсь, не зная насколько подробно нужно объяснять всю суть.

– Ну? – спрашивает он, относя на руках на лавку рядом с входом в дом. – Расскажешь или мне самому нужно строить догадки?

Мужчина осторожно опускает меня на лавку, придерживая. Я давлюсь слезами, не решаясь начать.

– Кстати, белье портить не нужно было, – говорит Кай, отходя в сторону, и снимая с веревке мое платье. – Твоя одежда уже высохла. Только с обувью проблема. Ты падала в реку уже без нее.

– Спасибо, – шепчу, едва шевеля губами.

– Не за что, – пожимает плечами и садится рядом, протягивая мне комок из одежды.

Смотрю украдкой, как он невозмутимо срывает травинку и начинает грызть кончик стебля.

Я набираю побольше воздуха в грудь, чтобы выдать все скороговоркой и не передумать.

– Я сбежала из терема тайком, чтобы побывать на празднике. Обещала няня вернуться к рассвету, потому что, если отец узнает, то убьет ее за то, что не помешала. Мне нужно торопиться. Возможно отец еще не казнил ее и девиц прислужниц.

– Казнить? – Кай даже немного подпрыгивает и выплевывает травинку от неожиданности. – Твой отец самодур? Человек с серьезными проблемами в голове?

– Да, – киваю, не раздумывая. – Только хуже.

– Куда хуже? – хмурится мужчина.

– Он князь.

Пауза неприлично затягивается, потому что я боюсь сказать лишнее, а Кай молчит, сосредоточенно жуя стебелек.

– Кай, – наконец-то решаюсь нарушить тишину, – умоляю тебя, помоги добраться скорее. А если не можешь, то просто не мешай. Я дойду сама.

– Что сделают с тобой, когда вернешься? – он отбрасывает стебелек и поворачивается ко мне.

– Моя судьба решена уже давно, – отвечаю с горечью. – Княжески дочки не выходят замуж, не рожают детей, не живут. Когда настает время, они умирают для общества, уходя в монастырь служить богам до конца своих дней.

– Ты готова к такому?

– Монастырь не острог. И там люди живут.

– Ты готова? – он смотрит прямо в мои глаза.

– Я смирилась.

– Поэтому сбежала?

– Хотела увидеть жизнь… напоследок…

– И как? Готова теперь отправиться бить поклоны и стеречь огонь священных лампад?

– Жизнь моих близких ценнее, – не выдержав, отвожу взгляд в сторону.

– Мила, – зовет он, – скажи честно…

Не даю ему договорить фразу до конца.

– Готова. Это моя судьба. Я смирилась с ней…

– Если бы ты тогда утонула, то близкие тебе люди все равно пострадали. Так считай, что уже утонула. Живи.

Замираю, переваривая его слова. Такие колкие, такие больные, что тяжело дышать.

– Я не могу позволить себе жить, если они умрут, – произношу четко, сжав кулаки. – Помоги.

Кай резко поднимается на ноги.

– Хорошо. Но, если передумаешь, дай знать.

– Не передумаю.

– Тогда переодевайся и пойдем.

Убегаю в дом. Тут же судорожно стягиваю тряпки вместе с его рубахой и натягиваю свое сухое и выстиранное платье. Выхожу на порог. Кай протягивает пару сапог.

– Не уверен, что по размеру, но все лучше, чем босой ходить.

– Благодарю, – произношу, сразу же обуваясь.

– Пойдем, – мужчина делает знак рукой, приглашая следовать за ним.

Мы обходим избу и идем по тропинке между деревьями. Мой взгляд падает на поляну.

Солнце нежно касается земли, и в его лучах всё вокруг словно само светится. Я не могу отвести глаз от того, что происходит передо мной.

Там, среди зелени и цветов, стоит конь редкого окраса, словно вылепленный из самого света. Его шкура молочного цвета переливается, как утренняя роса на траве. Я затаила дыхание, наблюдая, как он грациозно поднимает голову, а его длинная грива играет на ветру. Смотрю в его глаза. Взгляд как будто человеческий – глубокий и мудрый.

Замечаю, как его мускулы слаженно работают под гладкой шкурой, когда он делает шаги по мягкой траве. Каждый его шаг – это танец, полный силы и лёгкости. Чувствую, как сердце моё замирает от восхищения.

Его ноздри слегка расширяются, когда мы приближаемся.

– Тише, Кара, тише, – Кай поглаживает жеребца по морде. – Придется нам сейчас прокатиться.

Конь фыркает.

Я тоже протягиваю руку, и он осторожно касается её. От неожиданности отдергиваю ладонь.

– Мне было запрещено ездить верхом, – зачем-то оправдываюсь. – Женщины княжеской семьи могут ехать только в закрытой повозке, чтобы никто не смог увидеть их лица. Да и путешествовать мы можем только на богомолье в недалекие монастыри.

– Ясно. – мужчина коротко кивает, начиная седлать коня.

Следующие минуты слышно только фырканье, редкое чириканье птиц, скрип седла. Я молча наблюдаю за движениями Кая – четкие, но не резкие. Ничего лишнего. Он не похож ни на кого из мужчин моей семьи. Сложно представить кого-то из братьев самостоятельно седлающего коня. Для этого есть конюхи. Княжичи же должны лишь сверкать доспехами, командуя дружиной. Хотя отец всегда сам занимается с Вихрем, не доверяя его даже дядьке Радею.

Кай другой. Но надо ли мне это знать? Моя судьба решена задолго до моего рождения.

Мужчина ловко запрыгивает в седло и протягивает мне руку.

– Давай, поехали, – произносит он.

Замираю, не зная, что делать. Как там надо залезать?

– Я…

– Просто дай мне руку, – улыбается он.

Кара нетерпеливо переминается с ноги на ногу. На его морде четко написано, что конь думает по поводу людей.

– Мила.

– Да.

Подхожу вплотную, думая, куда поставить ногу и за что зацепиться, чтобы подтянуться. Но Кай ловко перехватывает меня за руку, потом за талию, и в считанные секунды я оказываюсь в седле перед мужчиной.

Такое странное чувство. Я ощущаю спиной его грудь. Она кажется невероятно горячей даже через ткань платья и рубахи.

– Жива? – спрашивает Кай неожиданно, вырывая меня из своих мыслей.

– Д-д-да…

– Дышать не забывай, – усмехается он. – И держись.

В следующее мгновение конь срывается с места. Деревья мелькают с бешенной скоростью. У меня даже немного кружится голова, хотя возможно это от близости мужчины.

“Не о том думаешь, Радмила!” – одергиваю себя мысленно. – “ Нужно думать о девушках и нянюшке! Вдруг еще не все потеряно.”

А если им уже не помочь? Что, если отец уже казнил их? Так не прав ли Кай? Может действительно лучше для всех остаться утонувшей?

Глава 6

– Я кажется забыла у тебя свой платок, – произношу, как только терем начинает виднеться вдали.

Мы останавливаемся у зарослей ракитника. Конь нетерпеливо переступает копытами. Кажется быстрый бег с двумя всадниками совсем не утомил его.

– Хорошо, давай вернемся, – говорит Кай, разворачивая коня.

– Нет, это все, что осталось от матушки… память, – бессовестно вру, пытаясь отправить его обратно. – Она ушла очень рано, но у меня остался вышитый ей платок. На нем алые маки…

– Хорошо, мы найдем его и вернемся.

– Нет, мне нужно к отцу, – пытаюсь спрыгнуть вниз, но мужчина удерживает. – Еще можно кого-то…

– Я не отпущу тебя одну, – хмурится он.

Замираю, не понимая, что делать. Я должна пройти через все одна, чтобы больше не тащить никого на дно.

– Конь с одним седоком будет скакать быстрее, – нахожусь, что ответить. – Я подожду тебя здесь.

Пару мгновений Кай молчит, но потом все же соглашается.

– Никуда не уходи. Я быстро.

Он помогает мне спешится, а после разворачивается и, бросив на меня суровый взгляд, пришпоривает коня, тут же скрываясь за поворотом. Считаю ровно до десяти и выдыхаю. Не к чему Каю идти со мной. Гнев отца силен и непредсказуем, а этому мужчине совсем не желаю смерти. Пусть ищет платок в своей избушке, пока я буду пытаться исправить все то, что натворила.

Еще раз оборачиваюсь, наблюдая, как на дорогу оседает, поднятая копытами пыль. Пора.

Быстрым шагом направляюсь к воротам. Они открыты, и там суетится народ. Повозки выезжают, въезжают, люди конные и пешие. На мгновение я замираю в нерешительности, но потом делаю уверенный шаг вперед. Один, второй, третий. Чтобы не думать ни о чем лишнем, считаю их про себя. Десять. Двадцать. Я уже могу различить голоса. Двадцать пять. Повинуясь какому-то ранее незнакомому чувству, сдергиваю с головы платок, позволяя волосам рассыпаться по плечам. Какой смысл их прятать? Зачем? Пусть все видят, какой была княжна Радмила.

Тридцать.

– Здравствуйте, – мило улыбаюсь возничему, выезжающему из ворот.

Мужчина бросает на меня хмурый взгляд и тут же замирает, словно только что увидел перед собой покойника. Кажется даже конь распахивает в ужасе свои глаза. Не дожидаясь ответа от них обоих, прохожу сквозь ворота, наблюдая, как замирает мир вокруг.

Да, до этого дня только небольшое количество людей знало, как выглядит Радмила, но теперь судя по-всему, отец показал всем мой единственный парадный портрет. Потому что все от конюха, до дворовой девки застывали при виде меня.

Что ж… Встречай меня отчий дом.

Я прохожу сквозь полный людей двор, останавливаясь у самого крыльца. Деревянные столбы, украшены резьбой. Если присмотреться, то понимаешь, что это не просто узоры и орнаменты. Это история. Взгляд мой скользит по богатым деталям, в которых боги сражаются с чудовищами, а богини даруют людям любовь и прощение. Здесь сон детей охраняют райские создания, а впереди воинов на поле брани идут сами боги. И сила, которую несет свет просто обязана победить, поселив в душах простых смертных покой, светлую радость и вечную любовь… Только в душе моей нет радости, лишь тревога, словно холодный ветер, проникающий в самую глубину сердца.

Сердце стучит в груди, как воробей, запертой в клетке. Я разглаживаю низ своего платья, чтобы не выдать волнение, и пытаюсь собраться с духом, но страх нарастает, как тень, ползущая по стене. Собравшись с силами, подхожу ближе, но ноги словно прирастают к земле. Взгляд мой устремлен на ворота, и я чувствую, как холодный пот стекает по лбу. Как будто сами стены терема знают о моем проступке и ждут, чтобы отомстить. Словно в ответ на мои мысли, ветер поднимает пыль, забивающую глаза, уши, рот. На языке ощущаю вкус песка. Словно сама природа намекает о последствиях.

Боги запрещают истязать женщин, только князья не боги. В их душах нет милосердия, лишь жажда власти. Когда-то давно провинившихся женщин закапывали живьем. Потом мой дед разрешил просто ссылать их на всю жизнь в монастырь.

Самым разумным было бы действительно сбежать. Но я не могу. Не могу уйти, не могу скрыться от своего поступка, зная, что от этого зависит жизнь людей.

Собравшись с духом, делаю еще шаг вперед. Пусть ждет меня отец, пусть его слова будут тяжелыми, как свинец. Я должна принять судьбу, какой бы горькой она ни была. И с каждым шагом чувствую, как страх уступает место решимости.

Люди, стоящие вокруг, смотрят на меня с тревогой и страхом, их лица выражают осуждение. Неужели отец уже кого-то казнил? Всем телом ощущаю, как их взгляды пронизывают меня, словно острые стрелы. В этот миг мне кажется, что я – предательница собственного рода.

Я останавливаюсь перед входом в терем, и сердце колотится, как у птицы, пойманной в сеть. Здесь, на крыльце, стоит мой брат. Его фигура, словно скала, неподвижна и величественна, но в глазах его читается буря. Он готов осудить меня. Как всегда.

– Ты вернулась, – произносит он, и его голос звучит как гром среди ясного неба.

В нем нет ни радости, ни прощения, только холодное осуждение, от которого мне становится еще более невыносимо. Поднимаю голову, стараясь найти в его взгляде хоть каплю понимания, но вижу лишь решимость.

– Я пришла не для того, чтобы оправдываться, – отвечаю я, собравшись с силами.

Но слова мои звучат как шепот, потерянный в шуме народного осуждения. Чувствую, как земля уходит из-под ног, и в этот миг понимаю, что каждый шаг, каждый выбор, который я сделала, вёл меня именно сюда – к этому лицом к лицу с судьбой.

Вокруг меня снова звучат голоса. Вижу, как люди переглядываются, как будто я – не княжна, а простая дворовая девка. Вдыхаю глубже, но ощущаю лишь вкус и запах дорожной пыли.

– Слышишь ли ты их? – в голосе брата звучит сталь. – Слышишь ли ты, что они говорят о тебе?

Бросаю взгляд на толпу, и там, среди знакомых лиц, я вижу лишь страх и неприязнь. Но внутри меня что-то ломается: я не могу быть той, кем меня хотят видеть. Я – княжна, но также и женщина, обладающая правом на свои желания и мечты.

– Я не боюсь тебя, – произношу я, и этот голос, полный решимости, звучит уже иначе. – И уж точно не стану объясняться перед тобой. Пропусти, мне нужно увидеться с отцом.

На лице брата появляется ухмылка.

– Великий князь не желает видеть тебя, – произносит он, словно выплевывая каждое слово. – Наш батюшка поручил мне решить твою судьбу.

– Ты не можешь, – качаю головой. – Я принадлежу к княжескому роду.

– Больше нет, – говорит брат с мерзкой улыбкой. – Отец отрекся от тебя. Княжна Радмила официально мертва, а вот с простая девка будет ждать своей участи в подвале.

Сердце падает куда-то вниз, когда твое дружинников подходят и берут меня за руки.

Глава 7

Стражи отводят меня в подвал. Я не сопротивляюсь, просто переставляю ноги, не в силах до конца осознать происходящее. Как отец мог перепоручить судьбу своей дочери ему. Брат никогда не испытывал ко мне теплых родственный чувств. Только раздражение и ненависть. Что он может придумать для меня?

Подвал расположен даже не под самим теремом, а под домом дружины. Радует только то, что это не тюремные подземелья, где компанию бы составляли настоящие преступники. Здесь располагаются склады. Специально для бывшей княжеской дочки расчистили овощной погреб. Хотя нет, не до конца. Справа вон несколько морковок осталось и редька. Или это мой ужин? При мысли об еде неожиданно сводит желудок. Сколько я не ела? Пара яблок во время праздника и кусок лепешки, практически насильно впихнутый Каем. Похоже морковь не настолько плохой вариант.

Осматриваю помещение. Даже соломы в дальний угол кинули, а сверху какую-то тряпку. Переступив с ноги на ногу, сажусь на свою тюремную постель, приваливаясь спиной к холодной стене.

И что делать теперь? Я так хотела исправить свои ошибки и спасти других людей, а вместо этого оказалась в подвале, в темноте. Из крошечных отдушин, расположенных под самым потолком едва-едва пробивается тусклый свет. Впрочем, скоро и он полностью пропадает, оставляя в кромешной тьме.

Ночь окутала мир, и лишь шёпот ветра доносится, словно голос, который пытается успокоить мою израненную душу. Но внутри меня только страх и безысходность, захлестывающая с головой, словно далекие океанские волны.

Нянюшка всегда в детстве рассказывала перед сном волшебные сказки о бесстрашных путешественниках, покорявших океанские просторы и высокие горы, пустыни и ледяные степи. Там всегда было место чуду и отваги. Они преодолевали козни недоброжелателей, магические препятствия, а в конце получали заслуженную награду. Их ждали любовь и богатства. Только у меня совсем другая сказка.

Темнота становится все гуще, затапливая все вокруг. Я не вижу даже собственных пальцев на руках. Ничего, будто в мгновение ослепла.

Слышу, как капли воды стекают по стенам, и этот звук становится единственным спутником в моём одиночестве. Каждый раз, когда они падают, мне кажется, что это кто-то зовёт меня, пытается напомнить о том, что я всё ещё жива, что где-то там, наверху, светит луна. Но здесь, в этом мрачном месте, чувствую себя потерянной.

Стены вокруг кажутся живыми, они шепчут мне свои тайны, старые и забытые, но я не могу понять их язык. Чувствую, как страх обвивает мою душу, словно змея, готовая укусить. В тишине подвала каждый шорох – предвестником беды. Я сжимаю свои колени крепче, пытаясь заглушить этот ужас.

Наверное именно так людям приходит сумасшествие.

Снаружи, где-то далеко, должен быть мир, полный жизни, звуков. Там есть звезды и луна, а еще свежий ветер. Мечтаю о том, чтобы снова увидеть его, ощутить тепло солнечных лучей на своём лице. Но пока я заточена здесь, в этой тёмной бездне, мои надежды кажутся лишь призраками, ускользающими на грани сна и яви.

Закрываю глаза, пытаясь погрузиться в воспоминания о тех днях, когда ничего этого не было. Нянюшка рассказывала свои истории, а мы с девушками вышивали, сидя возле окна. Наверное сейчас все это не кажется таким ужасным, как раньше. Я сменила одну клетку на другую, но четко ощутила разницу между ними.

Не знаю, сколько проходит времени, но по моим ощущениям целая вечность.

Вдруг чудится, что слышу шаги. Сердце моё замирает, и я затаиваю дыхание. Они приближаются. Я прижимаюсь к стене, стыдясь своего страха, но не в силах его побороть. В этот момент понимаю, что каждый звук здесь может стать последним. Не знаю, что произойдёт, но готова сразиться со своими демонами, даже если они уже пришли за мной.

Дверь распахивается, впуская свет нескольких факелов. Глаза режет, но я не отвожу взгляда. На пороге стоит мой брат в компании стражей и священника.

– Я определился с твоим наказанием, – произносит он торжествующе. – На рассвете тебя принесут в жертву змею. Но я милостив, ведь когда-то ты была моей любимой сестрой, – при этих его словах у меня вырывается невольный смешок. – Священник исповедует тебя, а женщины помогут собраться в последний путь.

– Я хочу увидеть отца, – произношу твердо. – Более не нужно ничего.

– Великий князь отказывает тебе в последнем желании. На рассвете твою печень сожрет змей. Так что, советую исповедоваться и очистить свою душу перед встречей с вечностью.

Брат разворачивается и уходит. Священник в длинной рясе переступает порог и подходит поближе.

– Я готов облегчить твою душу, дочь моя, – говорит он, передавая факел вошедшей с ним монашке. – Княжич милостив к тебе. Благодари богов, что он даровал возможность искупить свои грехи, пострадав за свой народ.

Затем священник достает откуда-то из складок рясы небольшую книжицу, слюнявит пальцы и открывает на нужной страницы.

Я наблюдаю за этим со стороны, совершенно ничего не чувствуя, кроме нарастающей брезгливости.

Мужчина прокашливается и затягивает молитву, периодически осеняя себя знаменем.

У меня сводит скулы от злости. И в чем мой страшный грех? В том, что хотела жить? В том, что не хотела хоронить себя заживо?

– Достаточно! – выкрикиваю, поднимаясь на ноги.

Священник давиться словами, закашливаясь.

– Что, дочь моя? – спрашивает он, смотря на меня как на умалишенную.

– Достаточно. – говорю, гордо подняв голову, – Не нужно читать по мне похоронных молитв. И отпускать грехи не нужно. Я – дочь Великого князя, виновна лишь в том, что хотела жить, а не покрываться монастырской пылью в угоду ваших богов. И я уйду достойно дочери князя с гордо поднятой головой, ни в чем не раскаиваясь.

– Одумайся! – топает ногой мужчина. – Твоя душа в плену темных сил! Тьма пожирает тебя изнутри! И только я могу облегчить твои посмертные страдания!

– Если боги сочтут, что моя душа заслужила страдания, то пусть будет так, – смериваю его взглядом. – А теперь, – делаю паузу, смотря, как священник захлебывается возмущением. – Приносите меня в жертву быстрее.

Прохожу мимо него, мимо, застывшей в ужасе, монашки, прямо к стражам.

И вот ровно полночь я стою в центре своей бывшей светлицы. На стенах трепещут блики свечей. Отовсюду доносятся голоса плакальщиц. Сегодня вся женская половина терема наполняется скорбными песнями и шёпотами. Моя душа трепещет в ожидании своей участи, а сердце все еще верит в чудо.– Да как же, голубка моя, – рыдает нянюшка, поправляя прядь моих волос. – Да как же? Милая…

Да, нянюшка. Да. Главное ты жива. Отец пощадил всех, решив отмыться от позора только моей кровью.Пол выстелен еловыми ветвями, посреди которых виднеется дорожка из ягод калины. Они горят красным огнём, словно капли крови.Вокруг суетятся женщины – мамки, нянюшка, девицы, каждая из которых вносит свою лепту в процесс моих последних сборов.Сперва моё тело обтирают тканью, смоченной в прохладной воде с хвойным отваром. Хоть бы тёплую использовали, ведь холодно. Затем надевают льняную рубаху с алой вышивкой вокруг горловины, по низу юбки и рукавов.

Помню, как сидя за пяльцами, представляла своего жениха. Он бы обязательно подивился, какая же невеста искусница.

Кто-то из девушек пытается заплести мои волосы в косу, но я мотну головой.– Пусть всё будет так, как есть. – Мой голос звучит совершенно спокойно.Вышитая лента с несколькими рядами височных колец, а сверху неё на голову надевают венок, украшенный ягодами калины.Я помню, как тайком вышивала приданое сама, надеясь, что отец найдёт достойного жениха для единственной дочери.Но сегодня свадебный наряд смешивается с погребальным, потому что меня принесут в жертву древнему змею.По легенде, в туманных топях обитает древний ящер. В детстве нянюшка рассказывала историю о том, что змей ворует непослушных детей, убегающих в лес без взрослых. Наши предки, чтобы задобрить чудище, приносили ему жертву юных, нетронутых девушек. Потом заезжий богатырь победил змея, подарив тогдашнему князю его коготь. После этого жизнь пошла своим чередом, а девицы перестали позорить себя, лишь бы не стать добычей чудища. А мне искренне жаль и тех, и других. Девушки не заслуживают такой гибели, да и змей, в общем-то, просто выживает, как может. Пару раз, будучи совсем девчонкой, даже бегаю тайком в топи, мечтая отыскать чудище и обязательно перевоспитать. Я верю, что его просто недолюбили в детстве. Правда, никакого чудища найти, к счастью, не удаётся.– Ой, голубка, – всё причитает нянюшка, – да как же можно-то? Была бы матушка твоя жива, не приключилось бы беды такой.Нянюшка воспитывает меня с самого рождения. Матушка умерла в родах, подарив князю вместо наследника бесполезную дочь. Кормилицу нашли быстро, но вопреки традиции оставили воспитывать и дальше. Отец быстро женился на другой девушке из знатного рода, которая сумела родить ему троих крепких сыновей. Мачеха в мою жизнь не вмешивалась, позволяя нянькам-мамкам заниматься юной княжной.– Не рви сердце, нянюшка, – я обнимаю женщину, крепко прижимая к себе. – Такая судьба моя…– Ох, говорила тебе, голубка моя, дурная-то затея была. Дурная!Поцеловав её, отпускаю. Всё. Повозка уже ждёт у входа в терем.Сегодня меня принесут в жертву, отдав на откуп змею, которого снова стали замечать в топях месяц назад.

И даже рада этому, потому что лучше один раз шагнуть в пропасть, чем всю жизнь день за днем покрываться пылью в ожидании неминуемой гибели.

Глава 8

Меня сопровождает всего несколько человек. Мой дорогой братец с лицом, на котором застыло выражение брезгливого торжества, пара дружинников с факелами и этот жалкий священник, чьи дрожащие пальцы без устали творят в воздухе охранные знамения. Его запавшие глазки бегают, словно у мыши, загнанной в угол, и каждый раз, когда наш взгляды встречаются, он судорожно сжимает свой амулет, будто я вот-вот брошусь на него с когтями.

– Батюшка, – не выдерживаю я, – вы так усердно осеняете меня охранными знамениями, будто я уже восстала из гроба. Или, может, вам просто не терпится отправить меня туда поскорее?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.