Нити взглядов и судеб

© Составление, оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „СКИФИЯ“», 2025

Предисловие

Нитка судьбы держит бусины жизни, не давая им раскатиться. Нитка натягивается, а мы добавляем еще и еще – нанизывая новые.

I
Что-то от веры в чудо

Маргарита Озерова

г. Люберцы, Московская область

Родилась в Москве неподалеку от улицы Павла Корчагина, дважды жила в Петербурге, окончила РГСУ.

Из интервью с автором:

– … хочу опубликовать целиком повесть «Япония сквозь призму моего сна» (первая часть в 22-м томе АЖЛ). Хочу убедиться, что мою самую древнюю сагу под названием «Коктейль Караваджо и змейка Оккама» я завершила. Она для меня особенная, была даже под рабочим названием «Третья дхьяна». Хочу «пить кофе и смотреть на тюльпаны» хотя бы иногда. Вернуться в Москву, из которой опрометчиво уехала. Умереть на Новом Арбате или пролететь над ним. Там Литмузей, где в юности работала. Там нашла немецкое издание репродукций Вермеера. Как же хорошо Янковский играл Волшебника в «Обыкновенном чуде»! Если бы он это устроил…

© Озерова М., 2025

Я скоро упаду

Посвящается моему другу Сергею,

мастеру Криспи, дочери Варе

и сыну Рафаилу

Я выплакала слезы, душу… Вечер.
Меня позвать? Я выплакала все.
Колокола играли мне навстречу.
Сидел за рюмкой голубок Басё —
оранжево-зернисто-тайноглазый.
Неважное, незначащее все.
Колокола звонили в эхо-разум…
А я треклято: дождики в окне,
они такие, словно в море рыбы,
еще подальше, вечности извне —
неявен путь, но мне как путь: Спасибо!

На улице Садовой лужи… Лужи!
Среди чужих паломников светло.
А я тебя превозмогу и стужу —
молитва Будды, голосок-стекло!
Оранжево-зернисто-тайноглазый.
Я, думая, что выплакала зло…
Колокола упрямые – три раза…
Звонящие в пробитое музло,
растянутся, опаздывая в росте
и вверх, и вширь… Я скоро упаду.
И в будущее, разлетаясь в кости,
на косточках – скелетиком во льду —
и в прошлое ведь, ставши откровеньем
паломников (!) – индеец-полонез…
Мой дух снесло неправильно – оленем,
запутанных рогов в просвете – лес

в будяще-снежном зареве вулкана…
последнего. Поэт вернулся, го!

«Я смотрю из зелени…»

Я смотрю из зелени,
Самой зелени.
И в огня я пламени,
Самом пламени.
Я живу во времени
Не по времени.
И в любом названии
Без названия.
У меня желания
Всех желаннее,
И мое пощение
Всех отшельнее.
Это заклинание
Заклинания.
Это отпущение
Отпущения.

Пред-Реквием

Иду по коридору из дождя,
И огненными шариками сверху
Призывы молний. Мы живем скорбя,
Но начинает Зиму славить эхо:

Жизнь проста. Приговор… затемняющий двор.
Лик прожектора там… где окончен простор…

Секунды затихают на беду.
Мы бесконечны? где мы? что мы? кто мы?
Разочарованно бреду в саду,
И каждый шаг в толпе – разочарован.

Жизнь проста? За углом словно остров и дом —
Соло ветра – ромашка худая.
По стене – тьма крыла – это будет потом…

Листья осени, с крыши сигая…
Конь-волна, конь-янтарь и конь – черный маяк,

Свет беды не направишь, пока я твоя. —
Как дракон надо мной трехголовый.
Я не знала, что есть это самое Я,
Посвященное играм – врагам, и друзьям,
Я – безвестное – миру обновой!

В яркой сини лазури немного тепла —
Это жизнь перед бурей в хоругви взяла.
Раз уж вышел на поле кузнечик —
Буду там, где предстанут поля-тополя…
На коне я промчусь, человечек! —

В янтаре-пескаре – и воде-кобуре.
О сыпучий рассвет – бог куриный,

Все ошибки вонзающий в спину!
Человека волна раскачает в зарю,

Натюрморт и пейзаж превращая в аллюр.
Не дождусь я портрет абсолютно.
Трехголовый аллюр не седлать никому…
Где-то дао поет… Я поверю ему —
Детский профиль и корка приюта.

Имбаланс

Неужели больше имбирного чая
с имбирным медом не будет?
Заклеят губы эспрессо
и положат под темя
          большую руку,
гибкую руку ската?

Слушай, Поэт,
я не знаю, сколько тебе лет,
твое живое уже закопало скелет,
а мертвого в мире подлунном нет,
в мире хрустальном нет,
в мире…

Жалкое Баттерфляй,
розовой бабочкой спящее
в январе…
сахарно на дворе.

В мире горит свеча
горестно так,
прощай!

Уплываю в небо зеленой чайкой.
Сицилия стала позором,
Соленым ветром – орешки.
Продавцы оценили житийный воздух
в полоткровенных лиры.

Из этюдов с Караваджо и Роденом

1

Верую…
«Аве Мария»
В храме ночном звучит,
Солнечный луч рождая,
Водит рукой его.
В доме пустом блаженства
Суд времени замолчит.
Многие славят Бога,
И более ничего.

Руки, которые могут
Эхом пройти меня…

Я их огонь ревную.
Как ревную его!

Пусть я себя разменяла,
Опять неразменна я!
Ты в меня засмотрелся —
И увидел Его.

Кто Он – души Вседержитель —
Лето? Зима? Весна?
Шепчет любовь земная:
«То, что я для Него».
Четыре времени года —
Лишь цикл земного сна,
Преображенье страданьем
И более ничего.

Руки, которые могут
Светом пройти меня…
Зрячий под сильным сводом,
Ты ведал душу Его?

«Ведал лишь стужу камня,
Прикосновенье дождя —
Ожидания годы,
Силы
Прочь унесло…»

Раны мои ты целуешь.
Это больше, чем плоть.
Вечер долгого рая…
Бедная моя мать!
Я за тобой не знаю,
Что возможно вернуть, —
Хоть слезинку дождинки,
А более не собрать.

2

Гордый свет спокойных фар на травку.
Дождь прошел. Откликнулось в душе.
Римский день для питерской затравки,
Для московских клопиков и вшей.

Каждый был язычник, понимая
Жизнь свою как тела ручеек.
Как оно течет, в траншеях тая,
И выносит мусор вдоль дорог,

Вымывает свет, и духовенства
Темных бездн упрямство познает.
Караваджо ради совершенства
Никого с утра не узнает:

Вместо твари – Божии затраты —
Светлых слез, и красок, и лучей.
Все иное – от большой расплаты
До морщинок старости твоей;

Скорлупа яйца, цветок в кувшине.
Молоко разлито на столе.
Щедрый день – укор твоей гордыне
И урок смирения на дне.

Как велик волшебник дня и ночи!
Хлеб крошит, слагает мне стихи,
Зная, что любой чернорабочий
Будет только счастлив смыть грехи;

Увидать, что виделось впервые,
Никому другому не далось,
Вытянуть натруженную выю —
Лебедем пройти любовь насквозь.

Я люблю Тебя, и в этом дело.
Дух святой, строитель без преград!
Строишь Ты свой град для очумелых,
Невозвратных, не страшась затрат.

Сладкая жизнь путника. Звучание поющих чаш

Караваджо сегодня признанный гений, но как реальный человек – скорее символ, легенда и бренд XXI века. Как от человека от него остались: бисексуальность (даже неважно, насколько правдивая и в ту, и в другую сторону!); скитальничество – жизнь одним днем; его шпага, которой он дорожил и которую пускал в ход; его рыцарство (его приняли в рыцари на Мальте); убийство при игре в мяч в результате ссоры; доброта по отношению к слабым; гордость; верность друзьям и своему искусству; трагическая смерть скрывавшегося от врагов художника.

1

Милый, забытый, как Караваджо, —
путник с рапирой, трижды и дважды всем – эпатажный.

Всем – непродажный!
Встреч, откровений
многоэтажный
До-ом-м.

Тестом и вето ты не Про это[1];
вечером смотришь с тульи портрета. Горя не зная.

Счастью не нужен!
Доги Горгоны[2]
Плотью по лужам:
ДО-о…

Остов! – Являя – путнику биту.
Все тебя знают как бодхичитту[3]. Дверь неприкрыта.

Зеркало тоже.
След Аэлиты
в пыльной прихожей…
РЕ-э-е…

Только не в регби – Богу не вровень!
Хруст тишиною пролитой крови: в Ри-МИ-гие-ны-ы…

2

Госпитальеры – рыцари веры.
Нервы от Евы. Госпитальеры! Узы все у́же,
Тише,
сложнее.
ФА об уже́ я,
словно о Змее.
В четком единстве
Клятвеннослова
СОЛЬю ступенек
Свято-багрово
Чья-то расплата чашей законов.
Хочется брата, а не икону! Вытащить шпагу…

Рыцарем
веры.
В братстве, отваге —
Госпитальеры!

Нету пристанищ лучше похожих —
запертым сталью каменным ложем, гладью морскою,
братом Иудой,
ближним ли боем,
дальним ли чудом…
ЛЯ-а
Пре-свя-тая пре-да́вней Сирены…
Сцена немая. – Лучше за цену! Дверь неприкрыта,
Зеркало тоже…

СИ-и – дО-о-льче вита[4]
ДО-льше ито́жить?
ДО-о…
путь караваджо

Сражение в Оксфорде

Отче, Уильям Оккам! Помоги нам освоить твою науку о слабости абстрактных теорий и об очевидности особенного! Вся слабость наших заблуждений стоит на том, что мы верим «теоретической истине», которая разбивается о реальность и никогда не доказывает, существует ли объект или факт на самом деле. Достопочтенный начинатель, современник первых портативных органов и Данте Алигьери, ты знал, как разобраться в существовании и несуществовании. Нужно попытаться констатировать это нечто, и тогда мы увидим, что оно совпадает с особенным!

Оксфорд спорящий
– ватага

Вытаскивай брагу,
Вытаскивай стрелу!

На кулаках?
– Брысь на три шага! —
Бей с разбега,
чтоб
продырявить хулу!

Бродский[5] в кепочке
и Оккам,

любовь к апельсинам,
не ровно? – ровно? – трем

Тайсоном бьешь
с разбега по стеклам?
О мой ро́нин!
Не повторишь ты сезон.

Время года каждое убывает;
Долей секунды
Надежное не живет;
Все особенно в мире и уплывает
В абсолютное,
Которого тает мед

«Как золотинка к золотинке…»

Как золотинка к золотинке —
Волна густая.
Внутри серебряная льдинка
И золотая.
Сосуд – игрушка. Боль – забвенье.
Всё перед краем.
Горят внутри стекла поленья,
И колба тает.
Я так любила незабудки —
В саду встречала.
А философия лишь шутка.
Я это знала.

Моя питерская ода

Посвящается Сергею Демёшкину

Вечный покой лейтенанту Шмидту!
Вот на Васильевском ветер смолк.
Место таинственное открыто…
Далью морскою – кровью – омыто —
Долг и покой. Красота и Бог.

Хоры из прежней высокой доли
И «Лакримоза» поется от…
Тяжестью ноши и силой воли
Первой любви… караваном соли
Над Петропавловкой снег пойдет.

Рынок Андреевский; кошки снова.
Кто их здесь кормит? Одна жена.
Я улыбаюсь звездам Иова.
Входом отдельным дом Гумилёва.
Я и хочу горевать одна!

Как я стремилась к неправде, люди!
Плачу на кладбище в час иной.
Как я писала о чуде-юде —
Вот оно бродит теперь за мной!

Белое платье еще белее
Светит сквозь сажу…

Работы маг —
Демон – из медленной речи вея
В Тихвина липовую аллею —
В длинные косы вплетая мак…

Что Черномору, а что Руслану
Хворь неотвязная – красота,
Если для каждого смерть желанна,
Словно единственная мечта?!

Абрис ресниц разъедает душу
В поле, укутанном грудой тел.
Я понимала того, кто лучше
Слышал себя через решку стрел.

Смерть по мосту уходила долго
И возвращалась потом опять.
Всё любовалась своей дорогой.
Как живописно по ней гулять!

Тут и военные, и курсанты.
Площадь Австрийская вся в лесах.
И как стропил молодых талантов.
«Эй, не запутайтесь в парусах!»

Ночью фанаты футбола, рока
И алкогении у витрин;
Но поднимались на лифте боком —
Рай для крылатых больших мужчин… —
Питерский лифт… А этаж был пятый.
В кухне огромной свой жир топить.
Может быть, париться рановато…
Над Телебашней встает раскатом:
«Ах, поздновато уже бурлить!»

Комната здесь – цитадель уюта,
Цепкий художника флюгер-взгляд.
Пуха снежинки в окне: причуда —
Или проспекты легко парят?

Миг островной – как любовь в Китае:
На раскладушке под крепкий чай,
Словно в тиши караван-сарая,
Я над Арбатом во сне летаю:
Гоголь внизу, а чуть сбоку – май.

Пушка палит – метроном наивный…
Золото скифа впишу в мираж.
Волк наложил свою лапу-шину
На черепашью коробку-спину —
На под окном-под мостом пейзаж.

Учат творить – не дворы, да парки.
Смысл рождается от буйков.
В ящичек с мелом сложу огарки;
Площадь Тараса Шевченко – жарко…
И напишу свой роман веков.

Дебют совершенства

1

Камень твой. И здание твое.
Знаю, ты идешь своей дорогой,
Как когда-то тополь у порога
Рвался ввысь, где не было ее —
Девушки, обманщицы, мечты,
Золотоволосой недотроги…
Книгу принесут единороги.
В книге не разрезаны листы.

Ты умеешь вовремя уйти,
А потом, как ласточка, вернуться —
Только из желанья прикоснуться
К сердцу человека по пути.

В жилках мрамор; в крапинках гранит.
Дерево в костре лежит глубо́ко.
Плачет тополь, срубленный высо́ко,
И в ушах его – огонь звенит.
Вот такая тайна – для чего?
Для повиновения пред Богом,
В чувстве непременно одиноком.
Нет другого в мире ничего!
По привычке или по душе
Долго-нудно принимать решенья…
Камень твой. И здание спасенья
Будет там, где выбрано уже.
Что за тайна? Что за приговор?
Что за горечь неумелых судеб?
И бывает, долго плачут люди,
Видя этот твой прощальный взор.
Неужели буду плакать я
Или плачу слишком даже рано?
Кто из нас Онегин, кто – Татьяна?
Кто владеет тайной бытия?

2

Не тревожьте мой мир, не тревожьте!
Этот мир был задуман на славу.
Только снег превращается в дождик.
Это Дух или Римское право?

И поэмы слышны среди ночи.
Тает звук – и уходит блаженство.
Тают к старости губы и очи.
Остается дебют совершенства.

Капли водки и капельки кофе.
Капли сна на чужом фортепьяно.
Я увидела голубя профиль.
Но куда улетаешь ты рано?

Я искала провидца, а вечер
Наступает. И я так устала.
В перезвоне шагов бесконечен
Твой уход от меня и вокзала,

Это истинный тон – за порогом
Остается немое начало.
Я так жду совершенного слога,
Чтобы песня во мне прозвучала.

Эхо дарит уход и надежду.
Между ними тепло лабиринта.
Я скитаюсь, и там моя нежность
Уподобилась капельке флирта.

Но давай все забудем, забудем.
Будет жизнь. Бесконечная нежность.
Мы уедем, и там все обсудим.
Твой дальнейший уход в безнадежность.

3

Ты стал другим. Ты растворился.
В весенней комнате листва.
Ты в этот мир ко мне явился
Как связь поэта и вдовства.

Но смерти нет. Я бестолково
И слишком длинно говорю.
И каждое вмещает слово
По якорю и словарю.

Возможно взять и искалечить.
Но как не взять и увести?
А ты мне на ухо щебечешь,
Орфей, бессмертное «Прости!»

Прощу, тебя не понимая
Во сне, в мечтах и наяву.
Не понимая, умираю,
И, умирая лишь, живу!

И пахнет вдруг в метро салатом,
И перцем чили, и кафе —
В вагоне поезда крылатом,
Летящем к аутодафе.

Колыбельная для поэта

Колокольчик привязан к руке.
Незабвенно-проклятый бином.
Дочь Израиля в чистой тоске
Подметала струящийся дом,
А шуршало – в осеннем лесу…
Пел о чем-то не мальчик, но гей:

«Я тебя на руках понесу,
Иисусе, ты обнял детей.
И прекрасною кровью на стол
Я тебя никогда не отдам.
Ведь тотем[6] – это все-таки пол,
Сладострастная запись к богам.
Я не выпью и капли. Я нем.
Я скорее у пагоды прям.
В написании добрых поэм
Разорю и украшу твой храм.
Я топчу твоей сакуры цвет.
Я молчу о тебе и ропщу,
Потому что в созвездии лет
Я срываю с тебя по плющу.
За тиарой не видно зари,
Иисусе, не слышно цветов.
Твой родительский храм на крови
Возрастает в одном из миров.
Все поэты – твоя голова.
Все художники – те же слова…»

Тихо падала с неба листва —
Очень сладкая, как пахлава.

И ответила песня: «Есть то,
Что никто не захочет отнять…
Потому что… не знает никто,
Потому что не в силах сказать».

Песня девушки шекспировских времен

Юность – минуты полет.
Девушка – лед и горенье.
Крутится мир от рожденья;
Вянет цветок и цветет.

Время
         улыбку дарит…
Время – любовь и разлука.
Многие любят от скуки.
Многих любовь веселит.

Веришь? – другое приму.
Лучшее – все-таки жалость.
Мир изменяется малость;
Жалость – начало всему.

Жалость, которая все,
Все подчиняет свободно.
Спой мне, певец благородный!
Скоро нас смерть унесет.

Юность – минуты полет.
Девушка – преображенье.
Горше, чем деготь, жаленье,
Слаще, чем сотовый мед.

Читая Гессе и думая о васильках

«Познавай себя и пророку поверь!» —
Отзывалась птица в красоту ночную.
И гориста пристань – высокая дщерь —
Константина светоч. – Я к нему ревную.

Янычар влюблен по-отечески в сад.
Насадил пред храмом, как в рай ступени.
Известняк колонны; тепло; виноград…
Отворивший душу торжеством сомнений

Предстоит священник чуть юной красы,
Васильком девичьим освящая воду:
Потемнело небо в лазури росы
Непонятной тайной большинству народа.

Средь болот и снега, где пел соловей,
В укрепленных замках, отменив разгулы,
Отдыхают рыцари; из-под бровей
Ничего не светится – само уснуло.

Заходил художник – откуда он здесь? —
Дочерей их нежно-восковых целуя,
Чтоб в церковных нишах вставали как есть,
Позабыв навечно про любовь земную.

Рать ее подолгу дождинкой со щек
Высекает память о неярком лете.
Вновь цветы небесные в поле еще,
Сочиняя образ и язык столетий.

Ключ на поясе Фра Беато Анжелико

Был бы японцем —

Писал бы Аньке стихи:

Ведь не прочтет же.

Алексей Комлев, 25 августа 2023 г.

Волосы убрав с угла
золотых очков,
В глубь экрана
поплыла —
Загнанный олень.

Имя – Ангел – Фра – флорин —
Некогда скучать!
И Флоренция сыта
У мальчишки ног.

Кто ты, мальчик?
«Я святой.
Я святой дурак.
Пожалел ее, себя.
Не женился впредь».

Девочка…
гори внутри
Запертых дверей;
Сжалась файлом —
Не найдем
Мы ключа – открыть.

Выбрав хижину веков,
Ан-же-ли-ко-сан[7]
говорит о пустяках:
«Славно бьют ключи!»

Он поможет отворить…
Но другую дверь…
В Образе —
его стезя.
Неподкупен путь.

Поэма о Великом начале…
ВХУТЕМАС
(отрывки)

Глава 7. 1921. Зори

1. В театре Мейерхольда РСФСР-1 Антон, Лиза, массовка из актеров и хористов, Немирович, Якулов, позже Мейерхольд, Равдель, распорядитель диспута, Алперс, воришка

Ремарка Лизы:

На диспут «Зорь» пошел Антон!

Антон:

Я театрал в моменты…
Но истинный…
             кумиров вон
Я заставляю выйти.

Не вынося поддержки от небес,
Бог Маяковский, боже!
Когда творю, могу сказать тебе:
«Пошел бы ты… домой уже!»

Такой крутой у лестницы наклон,
Который я один на свете знаю.
Никто ее объем не понимает,
Хоть обойдет сто раз со всех сторон!
Как Татлин утром башню создавал,
А тайно ночью – собирал и крылья,
Мать футуризма…
Новый день настал,
Пропали втуне скромные усилья.
Остановилось время… Лето… Жар…
Смеются тихо близнецы у двери…
Попала в пекло Жанна д’Арк.

Был спор. Октябрь, говори! —
И закрутил, и взвился.
Все умерли – а он рожден.
Рок, режиссер вселенной!

Докладчики! Нестройной массой вы…
Плевали на регламент!
Оставьте Коминтерну шум хвалы!
А сути нет. Дыра в уме!
Со сводкой с фронта, где он, Мейерхольд?

Актеры, хористы:

Да там, на Николаевском вокзале,
Его пожитки скромные видали;
Как провожали… Ах, какой эскорт!
От зависти позеленеет лист.
И Южин, и Таиров; Немирович —
Все королевской пожелали крови.
Подскажем им: Антихрист…

Лиза (наблюдая за залом и сценой):

Смех. Свист. Хлыст.
Актеры и хоревты вкруть рычат…

Актеры, хористы:

Срывали голоса мы, слезы лили,
Попрали грим, друг друга мы простили.

Антон (Лизе):

Бебутова на сцену волочат.

Актеры, хористы:

Да будет вечеринка! Час настал!
Теперь нас приглашают и за ужин,
Когда наш дух пророчески разбужен.
Где Мейерхольд, который опоздал?

Лиза:

Голодные и злые голоса.

Актеры, хористы:

Он проходил здесь; он был нас правее…
Подвижнее и легче мы – живее;
Пусть голод длится еще полчаса!

Частушка из зала:

Нос Мейерхольда в зале встал,
Под ним не парус – гарус.
Не нос и шарф, а мадригал —
Непоправимо красный.

Одинокий голос из зала:

Маэстро сам…
как солдафон-огонь —
В шинели, шарфе, бутсах и обмотках.
На верхе кепки тот значок, где четко
Зри профиль Ленина – большую бронь…

Мейерхольд (держа сводку с фронтов Гражданской войны):

                         Победа наша… Тише, тише, зал!
                         И глуховато солдафон прибавил:

(Мейерхольд знал, что у него глуховатый голос)

Когда меня за нарушенье правил
Изгонят из театра на вокзал,
Я одиноким стариком пойду
По рельсам вдаль – с котомкой за спиною;
Со вкусом хлеба я в нее родное
Ученье Станиславского кладу.

Частушка из зала:

Зал понимает: это китч!
В проходах узких шатко.
И злой волшебник Немирович
Верти́тся акробаткой.

Антон (с восхищением):

А Мейерхольд достал большой мешок,

(Мейерхольд показывает пантомиму)

И поддались, как птицы оперенье,
Его края… Из сердца взял ученье,
А из кармана – хлебушка кусок…
И бережно он все это отдал
На дно мешка, и завязал веревкой;
В глазах его, как в океане с лодкой,
Летела жизнь… Но он ей губы сжал.

Мейерхольд:

Сейчас на диспуте опять
Летела жизнь без правил.
Бойцы, что я поставил,
Готовы начинать…
Сперва Якулов! Выйди из тенет!

Якулов:

С утра сбивался, вспоминал о многом…
Художнику в театре сем убого,
Где нет Шекспира, режиссера нет…
Нет! Есть один, которому теперь
Мы можем предъявлять большие счеты.
Мы, живописцы, не бежим работы.
Новаторству лишь мы открыли дверь.
Что было нами выстрадано,
                                         вдруг —
Любой закон, который мы открыли, —
Все лучшее в художественном мире
Случайно сцена превращает в трюк.
И если есть характер у тебя,
И если ты новатор в самом деле,
Как чувствуешь себя ты в черном теле —
Без вдохновения ты как без рук…
А Равдель где? Шлифуя свою речь,
Ее он приготавливал для боя.
А впрочем, повторяет то-другое,
Что со студентами успел испечь!

Распорядитель:

Докладчик Лиза!

Лиза:

Равдель в мастерской,
Где все идет по новому канону,
Не только с производственным уклоном,
Но даже с театральною тоской —
Ведь мы, студенты, выбрали людей,
Радеющих о форме все, о форме —
О мир преобразующей реформе
Непримиримых на предмет идей!

Частушка из зала:

Толпится в зале ВХУТЕМАС.
Выходит чудо-ректор.
Взрывается огнем на час
Вся Мейерхольда секта!

Равдель:

Художники! Ведь вы не маляры!
Актер – ваш цвет – материал на сцене.
Вы режиссеры световой игры,
Организаторы своих творений…
В лаборатории у вас светло.
Законы все вы вывели веками:
Вы просчитали мозгом и руками
Свое искусство, словно ремесло.
Театр ничего не просчитал,
Свои законы до сих пор не вывел.
Он лишь о тексте думал и гадал
И оказался в бурю на обрыве.
И грянул гром. И выстрел прогремел.
И публика сменилась в этом свете.
Театр до сих пор не поумнел —
Единой волей новый день не встретил.
Искусство мозаично – в этом суть!
Все развернуть в единство может воля —
Но чья, скажите? Чей культурней путь?
Организация большого поля,
Большой площадки, плоскости, фигур
И световых и цветовых явлений,
Объемов музыкальных партитур
И статики, и пропасти движений.
Театру безразличен сам рассказ
Прием – логичен. Элемент бесценен.
Возглавить живописцу в самый раз
Искусство режиссерское на сцене!

Аплодисменты.

Распорядитель:

Выходит Алперс!

Антон:

Настоящий маг!

Лиза:

Зал оживился, точно на свободе…
Он пробудил великое в народе!

Алперс:

Поднимется страна на целый такт!
Театр образует новый быт —
Организует жизнь, а не искусство…

Голос воришки в зале рядом с Лизой:

Костюм на нем, как золото, добыт!
Студентка, понимаешь это чувство?
Ботинки тоже вроде ничего…

Антон (Лизе про воришек):

Те двое в коридор!

Лиза (Антону):

Пойду за ними…

Лиза (самой себе):

По коридору страха – по пустыне.
Хотят ограбить Алперса – его!
Темнеет театральное фойе;
И пыль кругом… театр еще тоже!
Я за ворами успеваю – боже!
Я позабыла только, для чего!
И задыхаюсь бешеной виной,
Иду за жуткой сволочью по кругу.
Москва тепла…

2. Лиза идет уже по улице. Как из-под земли Мейерхольд. Целует ей руку. Она ошарашена

Мейерхольд:

Зачем целую руку?

Лиза (все еще ошарашена, не веря своим глазам):

Здесь Мейерхольд стоит передо мной!!!

Мейерхольд:

За мной – Ефим. О, мы между собой
Так безмятежны и по-детски правы…
И снова мир – нисколько не лукавый,
И вечер, вам дарованный судьбой!
Москва полна прекрасных нужных дел…
А у Ефима перстень очень странный!
На подбородке – ямочка; взор, данный
Для явственных лишь в поединке стрел.
Овал лица; открытый бледный лоб…

Мейерхольд (добрый старший товарищ) смотрит на Лизу и спрашивает:

Он почему прекоротко стрижется?

Равдель (краснеет), Лиза (еще больше ошарашена)

Мейерхольд:

И нравится мне, как Ефим смеется…
Отливка очень чистая – без проб…

Равдель (пытается вставить слово):

Вы, Всеволод Эмильевич…

Мейерхольд (не дает ему сказать и говорит сам):

Борьба!
Театру нужен весь Ефим – всецело,
В породе черт лица окаменела
У вас и Зины[8] яркая судьба!

Равдель:

Гулять по сцене ростом я высок!

Мейерхольд:

Цветок из сердца вырос, Запятая —
Дождями смыт могучий лепесток:
ПОДУМАЙТЕ, – на ЧТО вас не хватает!
Синее гжели стали небеса…

Равдель:

Там гром гремит; там буря, возвращайтесь…
Я лопоух! Откройте же глаза!

Мейерхольд:

Всё, Равдель, всё! Прощайте!

(Уходит, подмигнув Лизе.)

Равдель (продолжает ему отвечать, даже кричит ему вослед):

Я ДУМАЮ! Мальчишка?! Молодняк?
Быть слушателем вольным этих классов,
Подняться круто – ректор ВХУТЕМАСа.
Шесть лет прошло – все слушают меня!
Конечно, выполняю я заказ —
Тот самый, что давно другими задан.

Загадываю, Лиза, вам шараду:
Прочтите текст! Слеза попала в глаз.

Лиза (лукаво):

Чего хотите! Ну прочту, пускай!..
Товарищ управляющий!.. Здесь просьба!
Могу со сцены, деловито, грозно…

Равдель:

Однажды вам налью казенный чай…
Найдите мне чернила… написать…

Лиза: Куда?

Равдель:

Конечно, выше – так уж надо…
Ведь есть заказ, он в этой просьбе задан;
И человеку негде правды взять.

Лиза (трясет письмом, переживая, со скорбью в голосе):

Ему бы в наши стены поступить,
А он в какой-то должности полезной,
И просит так несчастно и болезно:
«Вы вытребуйте скоро, чтоб учить!»

Равдель:

Он прошлый год мне подавал письмо.
А я забыл, вернее – отказали.
Рабочий. Позабудет нас едва ли.
Ведь это будет трудно для него.

Глава 10. 1923

3. Равдель, Лиза, Федулов (фабрикант и хозяин магазина). Равдель колотит в витрину магазина на углу Петровки и Кузнецкого

Лиза:

Мы снова на Кузнецком! Что?! Ефим,
Зачем ты бьешь витрину?

Равдель:

Ведь знакома
До сна любви,
До ноющей оскомы…

(Федулов, хозяин магазина, открывает)

Федулов! Ты в дверях неуязвим!

Федулов:

Что ж, заходите, милые враги!

4. Магазин «Выставка-Базар» на углу Петровки и Кузнецкого, бывшее Товарищество на паях, в котором ВХУТЕМАС выступал пайщиком наравне с фабрикантами Федуловыми. Равдель, Лиза, Федуловы

Равдель:

Твоя улыбка хитрая мелькнула;
И кофием приятно потянуло.
Блестит огнем… Cтекло и сапоги!
Кушетка – бархат; люстра – канделябр;
И лестница, и голова Авроры
Напоминает прежние хоромы —
Блеск магазина Альшванг, сзади – мавр.
Он отразился в зеркале – в пуху —
Он здесь, за нами – младший брат Федулов.
А вот и средний… Кофием подуло.

Средний Федулов:

У нас кофейня будет наверху.

Лиза:

Ефим, смотри на золоченый рай…
Вот бритвенный прибор из ВХУТЕМАСа;
Кольцо горит на голубом атласе.
Ты что смеешься громко…

Равдель: Выбирай!

Тебе ль смущенно отводить свой взгляд,
Ведь сам Федулов достает кулоны
И вежливо-насмешливо, с поклоном
Решается твой обновить наряд —
Примеривает крошечный браслет
И, осторожно трогая застежку,
Чудесную подвеску иль сережку
Вдруг к мочке уха тянет невпопад…

Лиза:

Я серьги не ношу.

Равдель (Лизе):

Чиста как снег;
Не тает снег – пуская близко стрелы…

Лиза (переживая за Равделя):

Ах, в голубых глазах его все дело!

Равдель (гневно):

Федулов! Прячешь серьги, как Гобсек?
Пусть слышит Бог,
Бледнея, словно мел:
Достань ей высшей пробы два колечка…

Федулов:

С алмазным сердцем?

Равдель:

Братья, как овечки,
Зашевелитесь:
Ух, какой прицел!

(Лизе)

К тебе вертя́тся.

Лиза:

Да, конечно да…
Пусть справедливо вас мы огорошим,
Я поддержу Ефима – он хороший!
Он просто вас раздавит как звезда,
Ко ВХУТЕМАСу – к дому – проходя…
Рождественка, 11–4…
Я путаю. Он жил на той квартире.
Казенное все потерял шутя…

Федулов:

Возьмите кольца, голубой атлас.
Мы приглашаем в новую кофейню.

Равдель:

Брось плакать, Лиза!
Врут благоговейней.
Я груб и прям —
Я заплачу сейчас!

Лиза:

Верни кольцо…

Равдель:

Как хочешь, мы вдвоем, —
Не все – врагам —
…той подавал я руку,
Что выскочит со мною в ночь, без стука
Дверей массивных, —
Там мы и вздохнем.

Посвящается Дню защиты детей

2016, Петербург – Москва

Жизнь без света и без покоя.
Никому не отдашь такое.
Настоящая, как тюрьма.
Я ждала для себя оваций —
Анимация провокаций,
Чтоб сходить через них с ума.
Оживают вне смысла беды…
И никак я на мост не въеду.
Петропавловская, замри!
Рыбаки здесь всегда покойны,
Холодны, простояли войны…
Ну а Хлебников скажет: «при!»

Я стою на ступенях храма.
Молодая душа и мама —
Разноцветная в рейде лент,
Что пускает по миру ветер:
У дацана он очень светел.
Я ловлю его монумент.
За секунду – то торс, то плечи —
И крылатая Ника лечит.
И мне легче… Пойду домой —
Там, пройдя острова, как птица,
Я найду, где бы приземлиться,
Чашку кофе и хлеб иной…

Не вопить, не стучать ночами
В бубен жизни, что вечно с нами.
Сокровенная суть ума… —
Как луна, ко всему причастен
Ум, что к памяти безучастен,
Через штору войдя в дома.

Никого не обидеть взглядом,
Как собака, мелькая рядом,
Как Эразм, пролагая путь.
Может быть, я еще сумею
В своей жизни найти аллею
И о многом легко вздохнуть.
Но… крестьянская наша память…
Если я прохожу кругами,
Если вижу кругами я…
И назавтра – защита Трои.
Они – боги, а мы – герои.
Вот такая у нас семья.

Кто на ве́лике, кто – друг Мао.
Не «Ура!» по дворам, не «Мяу!»
Мы на митинге и кричим.
За спиной не висит гитара.
Собрались же как будто даром.
Все – москвички и москвичи.
А Москва утопает в лете,
В самом солнечном нежном свете —
Перепуге после дождя.
Рядом мальчик, – наверно, Лёша,
Нет, не Витя и не Серёжа, —
Сомневается, проходя.
И не птенчик народ оставил
Без какао (!) – игра без правил! —
Гнезда падали сообща,
(по-весеннему бьют Кусково) —
У Парашеньки Жемчуговой
В красном плащике запищал…

Автохват выдавал орехи,
А сегодня одни огрехи —
Ни орехов и ни-че-го!
Для меня возрастала ценность
Обещаний. Наверно, зрелость —
Это «все или ничего».
Он гудел – со сгущенкой будет…
Только ночью палили люди
Уже цену последних снов —

На житейском соборе будней, —
Вот мальчишка, рожденный в худи,
Под Ивана Купала кров!
Посреди разнотравья лета
Смерть рождения дню рассвета —
Не сирийские города —
Дарит что-то от веры в чудо,
И я ждать, и я верить буду? —
Мультик честен со мною, да? —
Словно рой, наступает грудью:
Платья пестрые; рыбу удят,
Возвращаются и грубят,
И, пожалуй, тебя не любят —
Что страшнее всего, – и рубят,
Как березы, больших себя.

Мальчик, выдержишь чувство это?
Ты почти побывал поэтом
В мирных сказках и кружевах?
И ты выдержишь все на свете?
Без конца подрастают дети
В выживающих городах.
То же самое, что со мною
Было ранней, увы, весною
В беззащитной моей стране.
Я на мир широко смотрела —
И стрелою туда летела.
Оттого будет легче мне.
Ночь изящная для прогулок.
Удивительный переулок.
Даль московская, сторона…

По мотивам Галактиона Табидзе

Дул прошлой ночью ветер издали,
И долго-долго не видел сны я.
Имел жилище я, но из дому
Пропал на ветра бездомных крыльях…
То пел за дверью песню пошлую…
Покараулил на стёклах слякоть…

Мои глаза упали в прошлое
И горько-горько просили плакать!
Изгой для всех – поэт по случаю —
Бил ураганом по ночи с требой…
Я – лучшей думы крик озвученный,
Мечты и чутких свершений неба!
И я плясал (!)
дождями с градиной!
А ранним утром, не паникуя,
Разбитый вдребезги и в ссадины,
Вошел как будто в мастерскую…

С дорожки сада светло-желтого,
Прикрытой скромным движеньем шали,
Я долго-долго мечтал о чем-то,
Перелетевший в былого дали.

Черничное вино

Лишь плюнуть в пол —
мне комнату создать.
Картина, стол, окно…
А нужен город.
У города подол – черничное вино…
А мухи наверху – как будто целый боров.

Всё делят жизнь,
разделывая пядь,
сверкая пятачком
всего полета.
Там тамплиер в бреду – его мне не поднять,
не отнести в янтарные ворота
к иконе лотоса… и я бегу.
Меня томит от сёрфинга кривая.
Куда лететь с небес? Во что лететь – в тайгу?
Мне океаном снится, Первомаем
доисторическая сторона,
где языков от силы на полпяди;
тяжелая свежа, мокра шаман-луна,
и небоскребов медно-сини глади…
Гитара, дудочка от Дебюсси:
ничто не вечно – клавиш под луною.
Приди же кто-нибудь в окно волной, спаси
весь мир уволенный за пеленою…

Лишь плюнуть в пол —
мне комнату создать.
Картина, стол, окно…
А нужен город.
У города – подол – черничное вино…
А мухи наверху – как будто добрый Зорро.

Медитация постразлуки

Если бы можно было
быть втайне с кем-то.
Есть такие, с которыми в тайне можно.
Редко они встречаются, словно вето,
Вето любви наложено златокожно.
Страшно тебя приветит такая тайна.
Хочешь в нее грузиться – она у дома.
Вновь тишина окликнет – в такси случайном
Был он зарезан… Тысяча лет… И кома.
Был он объят неведомыми торнадо
Да шлифован не белым коньком на крыше.
Я за ним собиралась поехать в радость.
Лорка иль хлорка[9] – главное, чтоб услышать!
Сколько потом он выдал желчно-неверных
Странных строчек последнего сухостоя.
Йогой Серёгу звали. Так эфемерно
Будет звучать парадное и простое.
Мало о нем узнают из этой сплетни,
Что осталась по скользкому интернету.
Если бы знали, —
здесь он —
доныне —
вестник,
Вышли б в поле и плакали все поэты!

Баллада о полутонах, эросе и творчестве

Из полутона соткана одежда,
На небе блики цвета мостовых;
Еще прозрачней – по канату между
Отгадкой и паденьем: кто твой стих?
Предательски вопят внизу пищалки,
Но будущие шрамы на спине
В моменте крыльев… Он с шестом из палки
Идет во сне…
Весь в ленточках, но розово-свободен.
Играет день последнюю свирель.
Замри, не искушай, цветок Господень!

Как все смешалось к вечеру и встало:
Его прыжок и крупный неба план!
И лишь дурак пальнул в толпу устало:
«Куда летишь, аэроплан?»

«Хочу я стать чарующим до свинства —
Джокондой на каком-нибудь листе —
В сюжете, не имеющем единства,
В бесстрастии и пустоте!»

Не милая свобода, не родная,
А где-то вне – до глупости чиста —
В том мальчике, что, девочку играя,
Апостольски прекрасен без шеста.
Но я художник, я опять рисую
Волшебных тех, кто более счастлив,
Кто, выходя на площадь, —
«Алилуйя!» —
Воскликнет тишины ночной призыв.
И цельный мир бездомного блаженства,
Который сам себя не сознает,
Торгующий обычным совершенством,
Родится для тревог и оживет.

Свет в глаза

Куда, куда мне убежать
От тени собственной в ночи?
Она со мной, моя душа, —
Она оставила ключи.
Когда давно закрыт мой дом,
Разобран бережно алтарь,
И яркий свет со всех сторон
Слепит глаза, как грозный царь, —
Я не пытаюсь убежать!
Я понимаю этот миг.
Нельзя тому принадлежать,
Что сердцем полно не постиг.
Нельзя кого-то полюбить,
Не понимая, в чем тут честь.
Нельзя воистину забыть,
Что у тебя надежда есть!
Запомню это навсегда.
В моих ладонях – только жизнь,
С небес упавшая звезда —
Букет кристаллов и полынь.

Хорал…

Из тех глубин единственных, что кажутся черны, —
в них небеса как будто утонули…

во имя чувства первого Трагедии,
Вины, во имя всех, что нас не обманули…

пройдя ступени памяти – и вверх, и вниз, и вспять,
насквозь пройдя
– до русского святого, —
я вижу жизнь обычную, грустившую, смеясь, —
и только жизнь
близ оснований Слова.
Ни колдовством, ни разумом сей правды не украсть
и не понять сего больного верой.
Возможно, страсть последняя —
чтоб в горе не пропасть (!)…
возможно, этот день – хрустально-серый…
Тень кладбища Армянского…
Над рвом былых побед,
в час Девы Орлеанской поражений
несовременной поступи открыла я секрет,
несовременной веры без сомнений…
С тенями Лютеранского приобретя покой,
запела песни радости в печали —
не сразу, а в борении с неправедной тоской,
о вера в то, что песне доверяли!
И кладбище привычное… Невольная заря…
Оно не стало крепким домом Блоку,
Как в детстве – няня Пушкина и солнце октября,
готовимся к бескрайнему уроку —
на легендарном острове, где небо пред землей
склониться и во сне не захотело, —
там вера – чувство грозное – вошла в костер сухой
и окропила все, что в нем горело…
Уж сердце было схвачено
в густой борьбы момент
геенны языком неотвратимым…
Здесь за его спасение высокий монумент
и слово Откровения:
Любимый (!)
Я разобьюсь терпением в весеннее тепло,
сотрусь бутоном на губах Авроры —
но есть в глубинах Памяти волшебное стекло,
что увеличит и тебя, и горы!
Прекрасные, далекие, забытые дела,
они струились дождиком и снегом,
стекали на фонтанчики;
скульптуры удила
закусывали перед диким бегом…
И ночь ложится тихая благодаря тебе
на Петербург,
высокий и старинный,
в моей, как детской памяти,
неверстанной судьбе.
И роза
раскрывает сердцевину.

Я вижу ночь прозрения. Она еще во мне.
Ее лицо открыто перед слогом.
А торжество сомнения
утоплено в Неве —
твоей души большой
Единорогом!
И мудрым Богом.
Мудрым Богом.
Богом.

Московская исповедь для центра Мейерхольда

Играю на дудке. Иду по асфальту. Смотрю на людей, что смеются. Закончился серый асфальт. Огорчаюсь.
Газон посредине остался.
Поребриком память на старой картине… и жизнь, – ничего себе, – профи! Гремучие звезды, и кофе в стакане, и все-таки ты не родился.

Родишься, – расскажешь,
к чему эта праздность, и письма, и торт в Поднебесной.
Тебя как теленка особо не любят, но ты заигрался на дудке.

Пойми…
И прости…
Заходи в эту бездну.
Там падаешь в волны и тонешь…
Ты гнома сердечного спрячешь в затоне
Нагатинском. Это поможет.

Ах, гном, ты достал меня – только родился – и всякую блажь напевая. Мы сели в автобус с тобой, в электробус.
Везите нас, кони, до центра!
А кони – такие же черти ночные!
Везите! На Ленинском выйду.
Гномуся за мною как тень приключился, способная шутка лесная! «Ворчун! Подземелье своё не покинул?
Ты враг или друг, признавайся!»
Скорее умрет он, чем правду мне скажет… Останусь один на дороге. Дорожный смотритель, последний начальник, Харон в самом призрачном свете.

«Теперь отвезите меня, но не дальше, чем гонят телят ваших меньших и братьев разумных, всю рыбонькуживность. Не дальше, Макарыч, я котик!»
Я сфоткал себя среди кукол. «Театр! Я кукольный тоже, и лучший! Столь синие глазки никто не подарит, лишь кукольный спойлерный мастер. Я с вышивкой, словно с тату уродился, – на шее, и даже на брюхе…» Сыграй меня, память, на черной гитарке, для вечности жирную песню! Пестра моя жертва, с затейливым вкусом – кошачья слепая натура… Орел в небесах.
Только гном ковыляет. В «Ашане» есть столик для нищих.
Ночь слишком устала, чтоб правдою взвиться. До центра, райцентра, без цента. Ушел электробус, свалила дорога, осталось такси – приглашает… «О нет, дорогое, на пряничный север и к лешему в пасть не поеду!»

Старуха Алиса, на маленьких злая, веселая – в гогольском духе: «К чему тебе бабочка, котик, на шее, серьга в твоем ухе?.. Не слы-шу!»
«Глухая Алиса, не тронь мою память. Такси тебя ждет и дорога». Избавился враз от такси и Алисы. Я самый не преданный Шляпник!
Пустоты для чая и кофе готовы. Да здравствует торт в Поднебесной! Я снова искательно-зрительно новый. Актер удивительно честный.

Антонина Литвинова

г. Москва

Окончила юридический факультет Московского городского педагогического университета, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» (специальность – «корпоративное управление»), а также Академию классической фотографии, сертифицированный инструктор практик осознанности.

Из интервью с автором:

– Пишу прозу, публиковалась в литературно-художественном журнале «Новая литература», рассказы и миниатюры публиковались в составе сборников серии «Антология Живой Литературы»: «Дороги и перекрестки» и «Мир в ладони».

Сейчас творчество для меня – это в первую очередь способ работы с эмоциями, способ их проживания, и, возможно, я надеюсь, кто-то сможет найти в моих рассказах что-то близкое и поддерживающее.

© Литвинова А., 2025

Без прошлого

Письмо первое

Порождение решимости и окончательное

просветление – эти два не различаются.

Из этих двух состояний ума – первое

состояние труднее развить.

Нирвана-сутра

В начале – слог «А», в конце – слог «Ча».

Их смысл не отличается.

«Маха-праджняпарамита-упадеша шастра», Нагарджуна

Сейчас я не знаю точно, зачем пишу все это, но, возможно, когда-то это обретет смысл и значение, со временем.

Что рассказать обо мне? Я окончила университет и начала работать, пока не поняла, подходящее ли выбрала для себя направление, но мне нравится зарождающееся ощущение независимости и самостоятельности, я знаю, что это, безусловно, только иллюзия, но все же…

Я мечтаю много путешествовать. Я очень хочу увидеть океан, почувствовать его свежесть, бежать вдоль бесконечного берега долго-долго, пока будет хватать дыхания, ощущать на своей коже прохладу воздуха и щекотание волн. Я хочу увидеть древние города и слышать незнакомую речь, понимать смысл, не различая слов, блуждать и теряться, находя красоту в сокрытом и неожиданном, двигаться в толпе, повинуясь течению, и пребывать в уединении, не чувствуя различия между двумя. Я хочу подняться в горы и раствориться среди медленно проплывающих облаков, ступать сквозь туман по твердым камням и глыбам, идти выше и выше, не останавливаясь ни на минуту, преодолевая страх, не зная сомнения, прикасаясь к вечному, чувствовать принятие.

Я люблю танцевать, я хочу, чтобы ты помнила об этом, о том, что, когда тебе грустно и тревожно, ты всегда можешь встать, закрыв глаза, и следовать музыке, не испытывая ни страха, ни скованности, ни растерянности, здесь нет тебя, и в то же время ты везде, в танце есть что-то естественное, очень древнее, полное сил и жизни.

Мне интересно, какой ты стала, что изменилось за эти пять лет, о чем ты мечтаешь сейчас, есть ли у тебя дети, новые друзья…

Любишь ли ты по-прежнему тишину субботнего утра, хрупкость первого снега, по которому даже неловко ступать, запах старых пыльных книг, послеобеденное солнце и игру теней?

Легкость… Мне хотелось бы, чтобы ты сохранила легкость, интерес и любопытство, способность наблюдать и замечать, удивляться приятным мелочам, чтобы ты не потеряла чуткость в суете дней и повседневности, кажущейся обыденности, чтобы ты всегда помнила, что обыденности нет и каждый день уникален, каждый миг неповторим, ты никогда не сможешь прожить его снова. Помнишь, как бабушка пекла пирожки с вишней и сахарные булочки, аромат которых разносился по всему дому, смешиваясь с запахом грозы, дождь колотил по крышам, плясал по асфальту, образуя ручейки и лужи, которые затем уносились ветром, сердито шумел гром, а мы пили чай с выпечкой на кухне, где горела всего одна лампочка, но казалось, было очень светло, так хорошо и уютно. Я храню это воспоминание, как какую-то драгоценность, драгоценность мгновения, и, кажется, другой и нет.

Возможно, спустя пять лет это письмо покажется тебе наивным и глупым, а возможно, что-то покажется очень родным, ведь я твой самый близкий человек на свете. В любом случае будь себе добрым другом, не суди себя слишком строго.

Письмо второе. Пять лет спустя

Мне стыдно признаться, но я забыла про письмо, которое писала пять лет назад, это было совершенной неожиданностью (думаю, не для меня одной) – услышать, что мне пришло письмо от меня самой же. Но это было так своевременно, когда мне так не хватало теплых слов и заботы, когда я почувствовала, что потерялась и, кажется, много потеряла. Даже странно это произносить, но я благодарна себе.

Кажется, я закопалась с головой в чем-то, что никогда не считала важным, зарылась в ворохе бумаг, помогая кому-то стать состоятельнее и изо всех сил стараясь решить чьи-то имущественные проблемы. Я бегу из одного места в другое без остановки, непрерывно что-то делаю, чем-то занимаюсь, не находясь ни на минуту в покое и не понимая, где же среди всего этого я и что есть я, что со мной стало, где мои друзья, где моя тяга к жизни, где мои убеждения, где мои гибкость, мягкость и любовь к красоте… Просто человек-функция, эффективный, производительный, живущий по привычке, ничего не требующий, только переживающий: а вдруг что-то не повторится, вдруг остановится, не вернется, не сохранится; карусель вращается быстро-быстро, непрерывно круг за кругом, оборот за оборотом, запутывая, унося меня, кружа вихрем, без ритма и такта, небрежно, бездарно. Я хочу замедлиться, исчезнуть, чтобы возродиться, хочу просто пребывать, ни о чем не думая, сидя не шелохнувшись, непоколебимо и устойчиво, словно врастая в землю.

Сейчас я в городе из бетонных плит и гранитных тротуаров, собирающих грязь и лед, глубокие лужи, множество ругательств, чертыханий, воспоминаний, повисших где-то среди высоких фонарей и стеклянных плафонов, каждый день встречающих и провожающих хмурым взглядом двадцать миллионов человек. Город, в котором я чувствую себя такой маленькой и незаметной, невидимкой, которой невозможно даже коснуться, пустым сосудом из света и пыли, который невозможно ни разбить, ни даже уронить. Останусь ли я здесь и насколько? Пока не знаю.

Письмо третье. Два года спустя

Я живу в крохотном городке у Атлантического океана, среди мха и сырости, и мне радостно, после обеда я гуляю вдоль побережья, смотря на водоросли и камни, играющих собак, накатывающиеся волны – огромные и непослушные, шумно-пенные и своенравные. Часто моросит дождь, мерно и тихо, нашептывая что-то, будто рассказывая тайну, стекая вниз, делая глянцевой вечнозеленую траву, кричат многочисленные чайки, не оставляя шанса для других птиц быть услышанными. А когда расходятся тяжелые увесистые тучи, я встречаю тысячи улыбок, на меня сверху смотрят миллионы звезд – притягательно-далеких, освещающих бесконечное небо всю долгую ночь. У меня теперь два новых верных товарища – Килбегган и Бушмилс, – с ними тепло и душевно, и даже непохмельно, впервые за долгое время мне не тесно и не душно, мне свободно и просторно, я знаю, что это ненадолго, но сейчас мне хорошо.

Здесь нет времен года, ни лета, ни зимы, ни прихода, ни ухода, лишь размеренный уклад и ранний ужин, все блюда из картофеля. Здесь никто не знает моего прошлого, здесь нет свидетелей ошибок и поражений, здесь меня нарекли другим именем, потому что мое не смогли произнести.

Струны арфы умело сжимаются и натягиваются в маленьких детских руках, по центральной улице разлетаются звуки флейты, я танцую слип-джигу, наслаждаясь плавностью и текучестью движений, сливаясь со звуком, становясь его частью, чем-то цельным, наконец-то собранным и склеенным, выстроенным, вбирающим и отдающим, вписанным в общую канву, счастье, не знающее разделения.

Я люблю смотреть на океан во время отлива, когда он спокоен и терпелив, а водная гладь уводит взгляд далеко за горизонт, – эти безбрежность, необозримость, отсутствие видимой перспективы кажутся сокровищницей, вместилищем множества возможностей. Бесценное отсутствие границ.

«Все возможно, когда пустота возможна. Ничего невозможно, когда пустота невозможна».

Письмо четвертое. Год спустя

Я переживаю за бабушку: от нее нет известий, нет никакой связи, что с ней, цела ли она, я не знаю… Не знаю, что делать с этим ощущением бессилия, невозможности что-то изменить, невозможности на что-то повлиять и помочь.

Такое же ощущение бессилия и непроходящей грусти я переживаю, проводя дни в психоневрологическом интернате, ухаживая за его постояльцами, пытаясь их развеселить и чем-то развлечь, помогая разрисовывать цветными карандашами помятые альбомы и видя, как эти люди осознают, что с каждым месяцем теряют свои навыки, и ты не можешь остановить этот процесс, и ты не в состоянии изменить их жизнь, ты катишь инвалидную коляску с женщиной, напоминающей тебе твою бабушку, примерно ее же возраста, вы мчитесь вокруг здания, она ловит ртом хлопья снега, улыбается, любуясь кружением снежинок, и внезапно застывает, ей холодно и пора возвращаться – время обедать. Я смотрю на ее тоненькое тельце, куртку со сломанной молнией, которую невозможно застегнуть, натягиваю плотнее плед на ее плечи, и что-то внутри меня сдавливается и сжимается, я волочу ноги домой, где меня никто не ждет.

Мне бы так хотелось увидеть бабушку и обнять ее, почувствовать сладковатый древесный запах ее кожи. Я вспоминаю, как мы гуляли по осеннему парку, под нашими ногами шелестели листья каштанов и перекатывались желуди, мы кормили белок, а когда темнело, бабушка гадала мне по руке, говоря о моей долгой жизни и о том, что она бы сама не хотела жить очень долго, она уже многое повидала, а в старости мало отрады, больному телу нужен покой. Я не понимала ее, мне хотелось, чтобы она жила и жила и всегда была бы рядом, рассказывая истории, читая вслух сказки всех народов мира, очень древние, многими позабытые, о справедливости и срединности, о поисках истины и правды, о честности и смелости, о безграничности вселенной и безначальности ума.

Сегодня вечером наконец-то получилось дозвониться до бабушки – она говорит, что с ней все в порядке, ее район не пострадал, но уезжать она никуда не собирается, и переубедить ее невозможно, упрямство – видимо, фамильная черта.

Пожалуйста, обещай, что ты будешь помнить ее мягкие руки и наши ламповые вечера, что ты не станешь черствой, что бы ни случилось, ты будешь сильной, даже если будет война, ты сохранишь тепло, мне так страшно, я так боюсь, боюсь утраты, боюсь даже самого страха утраты.

Письмо пятое. Два года спустя

Я много путешествую, мне нравится эта иллюзия свободы – так здорово, что за несколько часов ты можешь оказаться на другом краю земли, в совершенно незнакомом месте; мне нравится открываться новому и узнавать, удивляться и удивлять. Я стараюсь наблюдать, напитываясь звуками, запахами, красками, вкусами, прикосновениями, присматриваться не осуждая, изучать не критикуя. Это не всегда получается – иногда я раздражаюсь, сжимая челюсти и скрипя зубами от неискренности, наигранности, отсутствия смысла; иногда мне тяжело и некомфортно в этой непластичности пластикового мира. Я начинаю проникаться любовью к пустым пространствам, минимализму и животным.

Если меня сейчас спросят, какой город мой любимый, я даже не смогу ответить. Я люблю маленькие европейские городки – чистые, со старыми домиками с черепичными крышами, с уютными кафе, в которых играет пластинка с джазовой мелодией, люблю португальские эвкалиптовые рощи, громыхающие трамваи, свежий ветер, неожиданно целующий открытые плечи, треплющий и развевающий из стороны в строну легкую длинную юбку. Я люблю безукоризненную, покоряющую красоту утра в непальском монастыре, с горным прохладным воздухом, ярким солнцем, нежным ароматом жасмина и терпкостью благовоний, сделанных вручную из специй и трав, люблю смотреть, как маленькие монахи играют в футбол и как один удар в гонг собирает всех на первую медитацию.

Я люблю утопающий в зелени Мадрид и прозрачность Женевского озера, божественность римских фресок и парадный загадочный Будапешт. Мировой калейдоскоп, без центра и оси, слой за слоем уносящий в бездонную глубину красок, оттенков, узоров, переливов.

Я помню, как, гуляя по вечернему январскому Антверпену, по узким улочкам, еще пахнувшим шампунем, осторожно заглядывая в окна домов, мимо которых проходила, чуть ли не впервые в жизни я точно поняла, чего бы мне хотелось: я хотела квартирку, маленькую, пусть на окраине города, даже тесную, но свою, со светлыми стенами, милым диванчиком и торшером, квартирку, в которой я могу следить за тем, как распадается день, любуясь приглушенным светом, куда я могу возвращаться, чтобы собирать себя снова и снова.

Письмо шестое. Четыре года спустя

Я не чувствую запахов, совершенно, абсолютно, казалось бы, обоняние – всего лишь один из органов чувств, но без него весь мир воспринимается иначе, все стало тусклым, уныло-однообразным, плоским, даже примитивным. Подумать только, насколько я привязана к ощущениям, как сильно мое благополучие зависит от способности и возможности что-то переживать и проживать! Я чувствую себя уязвимой, незащищенной, но мне не страшно, я доверяю своему телу и знаю, что оно восстановится, я позволяю себе сегодня быть слабой и болезненной, чтобы завтра окрепнуть, чтобы набраться сил.

Вечерами я усаживаюсь на подоконник и не свожу глаз с соседнего дома. Люди смотрят сериалы, а я смотрю на них – странное развлечение, когда нет шанса выйти на улицу. Я точно знаю, когда начнет уплывать солнце, оставляя багровый след среди перистых облаков, мне хочется остановить это мгновение или хотя бы задержать хоть ненамного уходящее солнце. После его захода мне становится тоскливо и даже одиноко, со мной никогда не бывало такого, я всегда любила уединение.

Я очень люблю смотреть на небо, на бело-голубые облака, резные и кудрявые, с завитками и вьющимися краями, такие как рисуют на тханках с изображением бодхисаттв, я никогда не замечала раньше, что в реальности бывают такие облака.

Мне нравится смотреть на верхушки домов и крыши с антеннами и чердаками, все разной высоты, всевозможных цветов, с лестницами и огоньками, трубами и проводами, следить за полетом птиц – они сейчас настоящие хозяева неба, ведь самолеты практически не летают, все сидят по домам. Мне приятно осознавать, что у меня тоже есть свой дом, пристанище, мое убежище, моя маленькая квартирка, которую я могу обойти ровно за одну минуту.

Я много пеку, вдохновенно вымешивая тесто руками, мне нравится ощущать его текстуру, чувствовать, как с каждой минутой оно становится все более податливым, мягким и пластичным, и сейчас это мой рецепт счастья, очень простой, очень бесхитростный.

Как бы я хотела почувствовать сейчас запах горячего свежеиспеченного хлеба, чистых простыней, морской соли, разведенного костра и скошенной травы, бобов тонка и алоэ, мандаринов и корицы, молочного улуна и имбиря! Да что ж греха таить, если честно, даже запаху лука я была бы сейчас безумно рада! Годы медитации, но жажда ощущений по-прежнему преследует меня.

Письмо седьмое. Два года спустя

Дедушка ушел, и мне трудно с этим смириться, я рыдаю и не могу остановиться, у меня никогда не было с ним теплых отношений, он никогда не интересовался моей жизнью и был, откровенно говоря, тем еще тираном, эмоциональным абьюзером, в детстве ставшим свидетелем и жертвой варварства фашистов, захвативших дом, в котором он рос, в Александровке. Но я сожалею о том, что не успела с ним проститься, что я постоянно откладывала встречу на потом, я думала, что у меня есть время, что я еще успею поведать его, я испытываю ненависть и гнев, как будто испещряющие все вокруг, мне невыносимо больно и обидно, потому что дедушка заслуживал того, чтобы уйти достойно, но вместо этого он умирал в больнице, где не было даже физраствора.

Вечерний безучастный город заливается зарей, отражается в мандале Калачакры, расплываясь в двухмерном изображении вселенной, и не поймешь уже никогда, где север, а где юг, где земля, где небо.

Я заглядываю внутрь и нахожу только безразличие к будущему, равнодушие к любым вещам, отсутствие интереса, истощение, отрицание соучастия и причастности, сопротивление любой деятельности и проявленности, неловкость, скованность и отдаленность. Ощущение безысходности: мое когда-то изящное тело становится резким, угловатым, грубым и тяжелым, напружиненным и накаленным.

Я перечитывала письма к себе за прошлые года и не верила: все так очевидно и предсказуемо…

Будь добра к себе. Это совсем не просто сейчас.

Я смотрю вокруг: на расцветающие деревья, игриво щебечущих скворцов, на крохотных утят, послушно следующих за мамой-уткой, на молодую траву, робко, несмело пробивающуюся, прижимаясь к земле, еще недавно примятую снегом, на проплывающие мимо лодки, на колесо обозрения и пестрые неоновые вывески, отражающиеся на поверхности реки, и мне непонятно, как, несмотря на боль и ужас, этот поток никогда не останавливается, не прекращается, лишь закономерно и циклично меняя рисунок, все продолжает двигаться и перерождаться.

Я смотрю на высокие дома, крыши которых утопают в тумане, и отсутствие горизонта кажется мне не безграничностью, а пустотой, нехваткой значимости и полноты, безвыходностью.

Прошу: не навреди ни себе, ни другим, что бы ни случилось!

Мне тесно, мне холодно, слишком сдавленно и плотно.

Проходят слухи о введении военного положения, и я иду в магазин покупать тостер. Даже если не будет свежего хлеба, я смогу его поджарить, он будет хрустящим и вкусным. Я кутаюсь в пушистый флисовый плед и иду заваривать крепкий зеленый чай с розмарином, из тостера выпрыгивает подрумяненный кусочек хлеба, добавляя приятности в мою жизнь, – мое маленькое спасение.

Добавь просторности, расширения, мягкости и теплоты, впусти другого, охвати его своим вниманием, когда будешь готова, со временем. Возвращайся.

Письмо восьмое. Год спустя

Я потеряла Учителя…

Можно ли вообще его потерять? Кажется, он все равно живет и будет жить на страницах книг, в дарованных учениях, в стенах родного монастыря, в умах и памяти учеников. Помню, когда я встретила его впервые, я была поражена: передо мной был человек, который не стремился казаться кем-то, претендовать на что-то, он не надевал маски, в нем не было кривлянья, притворства, спеси, в нем было много простоты, искренности и самоиронии, передо мной было само естество – человек, открытый всем и всему, не обороняющийся и кусающийся, не избегающий и не цепляющийся, а человек, который и есть сострадание, несмотря на все трудности, с которыми он столкнулся, невзирая на болезни и на то, что он потерял дом и был вынужден бежать из Тибета. Я смотрела на него, и мне казалось, что я знаю его всю жизнь.

Я не понимаю, где и в чем найти опору, мне кажется, я даже не чувствую твердость земли, я ощущаю пустоту и безнадежность, страх от неопределенности, будто я в открытом океане и волны несут меня в неизвестном направлении; я держусь на поверхности, не тону, но и не могу выбрать путь, не могу плыть, меня несет течением, без конца бросая и швыряя, а я способна лишь барахтаться, стараясь не захлебнуться; я и представить не могу, к какому берегу и когда меня прибьет.

И я взяла из приюта собаку, чтобы заботиться о ком-то другом, чтобы не потерять способность чувствовать; я вспомнила слова моего парикмахера о том, что собака сделала его добрее, я смотрела на пугливое тощее существо с огромными карими глазами, немного дикое, похожее на волчонка, лизавшее мои руки теплым шершавым языком, и не понимала, как за шесть лет никто не захотел стать ее другом. Я не знаю существа более преданного и благодарного, радостного и игривого, чем она. У нее нет породы, и она немая, но она всегда держится с достоинством, кроткая и безропотная, она невероятно искренняя и любопытная, у нее отличная память, а ее большие уши, обращенные вверх, кажется, слышат все; я люблю, когда она приходит ко мне, кладет свою морду на мои колени и, уютно посапывая, засыпает. Она очень робкая и осторожная, понемногу привыкает к новым звукам, запахам и окружению, учится доверять людям, и я вместе с ней.

Мы много гуляем с ней и дурачимся, мне нравится наблюдать за ней, как она удивляется первому снегу, пробует его на вкус, прыгает по сугробам, мы выходим из дома рано-рано, когда все еще спят, а деревья одеты в белые пушистые шапки, город окутан тишиной и только слышен хруст снега под ногами. Она так же, как и я, любит блинчики и ватрушки, лежать на прохладном полу и слушать музыку ветра.

Я хочу, чтобы ты помнила, как это здорово – снова волновать и волноваться. Не будь равнодушной, преображайся и преображай. Чего бы тебе это ни стоило, не теряй сострадание, прошу тебя.

Письмо девятое. Год спустя

Вчера я проснулась от взрыва, даже не сразу понимая, что происходит и что делать, и нужно ли что-то делать, и есть ли время куда-то бежать. Окна тряслись от наступающей ударной волны, я стояла у окна в оцепенении, окостеневшая, не в состоянии пошевелиться. Замирание, с которым сложно совладать, как будто мое тело не слушалось меня, будто я забыла даже, как дышать. Разлетались тысячи осколков, сотни обломков, обрывки слов и чьей-то жизни, чьи-то дома и оберегаемое счастье, чье-то оборвавшееся настоящее, навсегда ставшее прошлым, в одну секунду, в один вдох и одно касание.

В моей голове мелькали и кружили образы: старые маленькие домики декабристов в Чите, гордые молчаливые сопки Гималаев, вековые сосны тайги, бескрайность лесов, величие гор, необъятность полей и лугов, брошенных селений, фигуры и лица родителей.

Нечеловеческий страх, паника и жуткие мысли, нежелание верить в происходящее безумие. Визжали сигнализации, мигали фары, огонь и дым заполняли пространство, окрашивая низкие облака в шафрановый цвет, повсюду едкая, удушливая гарь. Я не находила ничего, на что можно было бы опереться, не понимала, за что можно ухватиться, за что держаться. Я успокаивала напуганную собаку, дрожащую, забившуюся в угол, крепко обнимая ее и прижимая к себе, постепенно обнаруживая собственное тело, и училась заново дышать.

Я вспомнила слова Учителя: «Практика осознанности – это не когда вы осознаете, что видите цветок, воспринимая его цвет и форму, ощущаете, как ступни касаются поверхности земли, а когда вы осознаете, что все это происходит из вашего же ума. У ума нет пределов, а где нет пределов, там нет и страха».

Сейчас я отпускаю все, возвращаюсь к безграничности и пребываю в отсутствии опоры, здесь нет ни избегания, ни разделения, ни противопоставления, здесь нет ни врагов, ни единомышленников, здесь нет ни своих, ни чужих, я позволяю себе бояться, я позволяю себе любить, и здесь возникает равновесие и, оказывается, среди чудовищного хаоса даже можно обнаружить покой, где-то в своих теплых ладонях, сложенных в мудру сосредоточения; в этой точке могут рождаться мягкость и сила, из этого может пробуждаться устойчивость где-то внутри меня, произрастая из памятования о метта сутте.

Здесь я остаюсь без грима и вуали, совершенно безликая, я расправляюсь, открываясь, наполняясь принятием и нежностью, бережностью, ясностью и светом, возникающими из пустоты и в пустоту же уходящими, на мгновение освещающими скользкую разбитую дорогу, на мгновение согревающими, словно поддерживая жизнь; я аккуратно несу это хрупкое тепло, заботливо оберегая, но готовясь каждый день обратиться в пыль.

Я выметаю боль и злость, выскребаю гнев и обиду, ненависть и отчаяние не потому, что это правильно и меня когда-то этому учили, не потому, что об этом пишут в книгах, а потому, что только это дает мне ресурс и силы, и другого пути, кажется, нет.

Последнее письмо. Год спустя

Мне пришло письмо в знакомом конверте. Я открыла его и начала читать, но не сразу поняла, что читаю совсем не свое письмо, – вероятно, произошла ошибка и мне пришло письмо однофамильца, который так же, как и я, писал письма себе в будущее.

Этот человек показался мне таким близким – это удивительно, я никогда не видела его, не слышала его голоса, я ничего не знаю о нем, кроме того, что было в этом письме. Оно рассказывало о его утрате и тревоге, о его поисках настоящего, одиночестве и разлуке с детьми, о том, как важно продолжать делать то, что ты можешь, даже если иногда опускаются руки, не быть равнодушным, о том, как важно дать себе время пережить травму, о том, как важно проявлять чуткость и внимательность и к другим, и к самим себе.

Письмо уводило меня в воспоминания о его молодости, когда он только познакомился со своей будущей женой, как он пересиливал свои страх и трепет, чтобы подойти к ней, он говорил себе, что второго шанса не будет и если он сейчас не соберется, то, возможно, будет жалеть об этом всю свою жизнь. Он не представлял, как бы сложилась его судьба, если бы одним осенним вечером он бы не пришел на старинную королевскую площадь, следуя за звуками арфы, и не преодолел свое волнение. Они пережили расставание, предательство, потерю ребенка, но он благодарил себя за короткие письма, которые писал будущему себе, письма – напоминания о значимом, о главном, о том, что для него было дорогим, письма-инструкции, письма-наставления, письма-молитвы.

Письма, возвращающие к себе, к своим мечтам, письма как путь домой, письма, стирающие временную грань, письма, через которые прошлое вновь становится настоящим, письма, дающие путнику надежду.

Я читала и не могла сдержать слез – это письмо тронуло меня до глубины души.

Я думала: у кого же мое письмо, может, оно попало ему в руки, может быть, где-то затерялось, я узнаю об этом завтра, но, кажется, я уже вспомнила все, о чем писала год назад.

И что же рассказать обо мне?

Я по-прежнему люблю тишину субботнего утра, хрупкость первого снега, запах старых пыльных книг и послеобеденное солнце, я по-прежнему люблю танцевать, только когда никто не видит, с закрытыми глазами, двигаясь по наитию, причудливо кружась, оставляя неловкость и печаль где-то меж пальцев ног, у кистей рук.

И иногда мне хочется просто идти куда-то без остановки, ни о чем не думая, растворяясь в сегодняшнем дне, в лицах случайных прохожих, наполняясь цельностью и единством.

Что ж, иди, пилигрим, явившийся невесть откуда, без дома, без удела, брошенный и совершенно свободный. Иди по неизведанной дороге, вперед, по безызвестной тропе, ступай без сожаления, без оплакивания, каждый город – твое прибежище, каждый город теперь – твой дом.

Марина Марея

г. Москва

Родилась в семье полярников на берегу Чукотского моря. В заброшенной ныне обсерватории поселка Мыс Шмидта прошли детство и юность, после чего семья вернулась в Москву. Неудачный опыт журналистской работы в системе советских многотиражных газет, воспитателя детского сада и незавершенные попытки филологического образования, опыт работы дворником, ночным сторожем, поваром в геологических экспедициях привели Марину в конце концов в медицину, где она, получив фельдшерско-акушерский диплом, занималась родовспоможением, терапией родовых травм и семейной поддержкой, сочетая традиционный опыт с современными медицинскими практиками. Также вела школу материнства в Марфо-Мариинской обители и преподавала акушерство сестрам милосердия.

Из интервью с автором:

– Стихи всерьез начала писать поздно, лет в двадцать, когда друзья убедили меня, что «не боги горшки обжигают», когда выпало счастье консультироваться у Николая Константиновича Старшинова, работавшего с молодыми поэтами при издательстве «Молодая гвардия»… Потом девяностые годы и длительный перерыв на материнство и выживание… И новый импульс случился с осмыслением накопленного человеческого и профессионального опыта, тогда же возник особенный интерес к психологии. Все это и определило тематику и содержание моего поиска.

© Марея М., 2025

о майе

нынче было холодно: май ее оплакивал,
майю ненаглядную, ласточку свою —
легкая, пернатая, ох замысловатая,
выстригла, проказница, в небе колею,
выскользнула, ловкая, сущею плутовкою
сквозь прореху – в невидаль – поминай ее,
хоть травой заращивай, хоть тянись из кащенки,
а хоть деревянным зарастай корьем

затянуло пленкою, поползло зеленкою,
слизистою жалью, курьей слепотой
напрягалось жилисто – кабы не спружинила,
силой удержи ее, кабы вслед за той
из былья не прыгнула, вон как брови выгнула,
руки-то на что тебе – веки заслони,
а не то останешься вовсе без пристанища,
у избы да кладбища добирая дни

пятнышком на солнышке, бомжиком-воробышком,
ты покуда тот еще серый воробей…
или уже выпусти, много ли в ней сытости,
больно лишь по первости, а потом бодрей —
птица или курица, стоит лишь зажмуриться
и пойти по улице вдоль по мостовой…
…хочешь ли – с насеста с дурочкой-невестой
в пусто свято место, в боже-боже-мой

кукушкино одеяло

месяц май как будто одеяло весь насквозь кукушка простегала долгой строчкой, меленьким стежком обошла черемухою белой дом, в котором жизнь переболела сотню лет, а после умерла… алой лентой угол заплетала, чтобы по исподу одеяла выкропились памятью тепла милые следы другого края,

где уже никто неумираем, где еще и вечность не прошла… ах, кукушка, натрудила брюшко, источила клювик о труды век верблюжий в узенькое ушко уводить стежками от беды беспамятства

Мышь моя

Мышь моя, мышца дрожащая жизни,
чем защитить тебя в поле просторном
от воровского ее, вороно́го, во́ронова
и какого иного хищного взора,
позора без тризны, мора, растраты по уговору
одностороннему, черные норы
чьи в меня дышат родимыми порами
незащищенного ужаса ближнего:
жизнь, я – страдание, слышишь ли, слышишь?

Сколько б брони ни надела на тело,
в скольких защитах бы ни преуспела,
страшно мое одинокое дело,
дело войны с тобой за переделы
бедной моей обескровленной ниши…
нищее, злое и гордое дело
перед Всевышним, которого мышца —
ты, моя жизнь, – оттого и не слышишь
вопля больного моей ущемленной
грыжи пупочной под страхом облыжным…

…я оттого ли не слышу, не вижу
песни твоей и красы огнедыщащей:
осени тронутый тленом молебен
рыжего вальса скольженья затихшие —
вот он кругами уходит – из жизни?
видимости? отраженья? – не вижу
смысла узора без вечных повторов —
в них затоскую вдруг скукой горчишной
и тереблю чудеса от Всевышнего,
милости скорые жизни, которая
нет, не желает быть мышцею мыши

Ингрет

Я не знаю смерти прекраснее,
чем сипуха по имени Ингрет —
бесшумная и стремительная,
она убивает прежде,
чем бывает замечена:
у мыши ведь нет предчувствия —
лишь полнота жизни,
которая перетекает
из живота в живот.

Ингрет, как долго ты делаешь вид,
что не видишь в упор,
как упорно смотрюсь я
в твое черное зеркало.

Терменвокс, инструмент воздуха

…а этот старый воздух, населенный
дрожащими слоями всех эпох,
в меня влюбленных…
как неплохо

он научился чувствовать меня
в игольчатых огнях чертополоха,
блужданиях болотного огня,
желая земляного вздоха через меня…

и уносил прозрачной тишиной
меж кронами косматых изветвлений
еще вчера…

сегодня надо мной
склонились вечера твоих молений —
и оглашается волной,
вновь затевается игра…
какой ценой,

чего нам это стоит, милый,
не разоряя улей силы,
его растить в воздушных жилах
и у себя

всё из всего

все, что приходит в свет, растет из всего,
и даже, наверное, я – подумать только! —
в оспинах памяти вся, изъедена нежной молью,
распяленная в паутине гостья хозяина моего…
помнит ли он, кем я ему прихожусь,
мой опыт густ – и как же возьмусь
сказку сказать ему про курочку рябу,
яичко ее золотое… а надо б
наговорить ему колыбельную грусти
без задней мысли о выгоде, что отпустит —
а от избытка просто… еще потому:
тянутся сквозь меня нити в его дому

гаммельн журнальный

…в огне не горит и в воде не тонет —
флора гламура всплывает из горла урны —
вот уже красоты золотые клоны
глаз мой напяливают ноябрьский хмурый

некуда деться дню от послепотопной хмари:
«все уже было, и все, что потом здесь будет,
все уже было тоже» – и саксофон в ударе,
аморфофаллус свингуя со скользким груздем,
непотопляемые выдыхает блюзы

…кушайте студень, на сладкое будете пудинг,
лайкни лолиту лемпика и круче – от гуччи – лилит…
щеки пружинят в желании обоюдном —
пока саксофон играет,
гаммельн не тонет, не умирает, не спит…

ночью крысули страницы журналов точат
в стружках роскошных ваяют кварталы бри —
к ним ускользают журналы в колодцы сточные,
и раскрываются пробниками изнутри —

гаммельн в огне не горит и в воде не тонет —
все из помета / на крысолова смотри /
с дудочками, многоочиты, бонтонны,
слушают верхнего гаммельна саксофоны,
аранжируя кнопочками попурри

впрочем, потопа не будет на оба дома —
зима наступит на гаммельн, и встанут воды,
дети вернутся переселеньем народов,
снегом на голову в улицы, вроде знакомые —
все, как всегда, образуется в роды и роды:

гам мелет мельник на гаммы оды,
детская память в гаммельне входит в моду

Старик и Рыба

Он не мог больше разговаривать с рыбой – уж очень она была изуродована. Но вдруг ему пришла в голову новая мысль: «Полрыбы, позвал он ее, бывшая рыба, мне жалко, что я ушел так далеко в море. Я погубил нас обоих.

Э. Хемингуэй «Старик и море»

Ты плыл ко мне, обветренный Старик,
я для тебя сияла как родник,
отчаяний твоих целебный сгусток,
которым ты влеком был и храним,
Старик Сантьяго, знающий, что с ним
не властна над тобой и пасть дентусо…

сквозь время и небесные огни
течений встречных мы искали русла —
пересеклись, – и я твоих сардин
наживку проглотила безыскусно…
на пограничной линии глубин
нас настигало основное чувство

…нанизаны на лесу бечевы, в погоне сил,
где ты меня добыл, в сплетенье жил…
с ладоней кровь свою ко мне пролил,
измученный Старик – и рыбий крик
глотала я в силках твоей любви,
разорванной губой ее хватала пыл…
Старик, ты помнишь, как меня молил:
иди ко мне, марлин моя, умри
в моих руках до будущей зари —
и буду знать, что жил я не напрасно, —

и я взошла – ты видел, как прекрасна,
как велика перед тобой, и разве
ты стал со мною вровень? стал велик?
ты отпустил любовь свою, Старик,
в глубины силовые океана?
Нам обоюдоострой стала рана —
но я не потопила, берегла
твоей свободы горькой берега,
твоих пространств сияющие станы…

и ты всадил в меня гарпун, Старик,
ударом мощным в сердце мне проник —
и я в тебе теперь не перестану.

Старик, как будто собственные раны,
меня скормивший рыщущим галано,
ты погребен со мной с тех пор, Старик,
как мой хребет в пучине утром рано…
и ты молчишь ко мне все глубже, глуше —
и рыба ли молчание нарушит.

Чудо Георгия о змие

…там, где клады свои зарывала,
ты пойдешь на Ивана Купала —
древом папоротника рыща,
закружишь по моим костровищам,
наклоняясь к угольям алым,
что цветущими оставляла
в лепестках, волосках, тычинках —
по суглинкам ушла, по суглинкам…

слышишь-ь-ь-ь…
этот, смыкая ниши,
всползает все выше —
чует меня, ищет…

по коленам царевна со змием срослась —
тонкой струйкой раздвоенной кровная вязь
опустилась, – и вновь поднялась его власть
от подножия ужаса – слышишь-ь-ь-ь…

Не вонзись, не коснись —
только приподнимись, —
лишь покажется, будто бы вниз сорвались
копьеносные тени победы-беды —
по полынным полям, пустырям лебеды,
ты проследуешь отрока тише.

/ ибо было известно: вогнавший копье,
пронзен пуповиной неслыханной тяги,
качая в венозное сердце свое
густую возвратную брагу отваги,
помноженный заживо на воронье,
на оборотные передряги,
словно корягу, меня самое
обарывая в овраге…

…скитайся, герой, меж горой и дырой
от битвы до битвы врастая норой
в подкорковый слой, где убоины рой
глядит в тридцать три малахитовых сразу,
один из которых, какой ни закрой,
в тебе различает узор круговой
сглаза… /

…двоится царевна, как змиев язык,
поет: навсегда твоей раною стану —
искать позову по кочующим станам,
по кольцам времен, их шершавым мембранам,
проросшие злаки улик…

и как же иначе поднимется сок,
меж мной и тобой зацветет на часок
заветный цветок-уголек,

пока стережет меня змиева мощь —
и как же иначе ее превозмочь,
когда проросли из единых концов
и пояс царевнин, и полоз отцов —
и тех не разымешь рубцов…

Но отрока тише придешь и уйдешь —
уймется в коленах бессильная дрожь…
Бескровный Георгий, сияющий князь,
царевна-вирга в землю не пролилась —
по тучным хребтам выше уровня глаз
уходит себе восвояси…

Яблоня и корова

Яблоня и корова тянут поспудный труд
солнца, плода и крова – спины их как приют
самого дорогого, с темени их поют
горлышки славослова,

в добрых боках мерцают яблочные дары
их тишина простая, им не открыли рты
древних рыданий стаи, из земляной дыры
встали они как сваи…

…знают они, всё знают – и отчего не скажут,
круглое свое звание тянут из самых скважин

сквозняк

Это, может быть, последняя в мире любовь…

В. Маяковский

… забредающий гость то ли есть, то ли нет,
то ли тот, то ли повод отправиться вброд,
то ли ищет меня, то ли места себе не найдет,
выпадая с того на этот.

он стоит, я смотрю, ему рифму ищу:
гость – погост,
кости врозь,
гвоздь и ось…
наконец, протянув неуверенно горсть,
приглашаю его к борщу —

и, качнувшись слегка, бегу баню топить,
и постель расстилать, и бельишко добыть,
чтоб, окликнув по имени, вновь воплотить,
лбом прислониться к плечу,

к кости – кость, что прочнее – не горб, не живот —
и не тесно совсем, уже кажется мне,
лучше здесь не бывает, а там и вдвойне,
уже неподрасстрельны вине и войне,
их осколочным метам в тебе и во мне —
наяву и во сне, между нами и вне
все когда-то совсем заживет…

ты стоишь, я смотрю – и как будто не я,
а прабабка и бабка родная моя,
моя родина кость собирает к кости,
как любовь совершает друг друга спасти,
добрести друг до друга, землей донести,
веществом удержаться в горсти…

ты стоишь, я смотрю – ты прозрачен насквозь, забредающий рифмой мой муж и мой гость,
лоб крещу – померещилось и обошлось —
вновь сквозняк разыгрался, небось…

…стану щелью в своем разоренном дому,
и о том не скажу ничего никому,
или некому будет на ушко теперь —
скрипит в каждом дому притворенная дверь
не на шутку сквозняк разыгрался, понес,
поднимает погост из належанных гнезд,
пять безмужних колен собираются в гроздь,
костяным черенком, сталактитами слез
прободаются своды подземных слобод,
начиная как будто обратный отсчет,
поднимается нижний убитый народ
поправлять наверху недород и урод —
это время твое и мое настает —
позвоночная флейта поет…

о, заяц-заяц…

о, заяц-заяц, как же ты могуч —
на этих лапах не споткнулись зубры —
следов твоих не заметает туча,
твои хвосты мелькают ежеутро
и смехом осыпаются сыпучим

о, заяц-заяц, как же ты глазаст —
катаются они за облаками
зрачками, расплавляющими наст, —
ни одного меж тиграми и львами,
кто сразу тебе сердце не отдаст…

о, заяц-заяц, как же ты горяч,
дымятся на резцах усы и губы,
ты настигаешь кубарем и вскачь,
ошпаривая ультразвуком трубным,
о, заяц, плачь со мной, палач…

…ты знаешь, знаешь, заяц-мой-молчок,
прикормленный однажды сытью ржавой,
утащишь под кусток за мозжечок —
там пущий заяц, правый на расправу,
и сквозь ушко обратный звездочет —
клубочек, в нем яичко, в нем держава

Плач о Фарфора Туссилага

– Матушка, матушка, где твоя куколка? —
Руку в карман опущу
и узелок между пальцев нащупаю,
что из кармана в карман по разлукам я
пуще имуществ тащу.

– Куколка, куколка, где моя матушка?
– Во поле вышла, в цветок
вся уместилась от пяток до маковки,
ради избытка тугой поясок
туже стянула да место оставила
подле на стебле вдовца —
май отворяет им желтые ставенки
вкруг одного кольца.

– Куколка, куколка, где ты, родимая,
выплынь на бережок,
в кончиках пальцев неизгладимый
шов твой, стежок-шажок,
кружит меня по обочинам вотчины
ощупью, солнечный малый цветочек
выжег в руке ожог,
кашлем взрывается, в реберье бесится,
плавится, пенится известью-вестью,
дымом пошел в рожок…
– Не попадись ужо
мачехе на рожон
/жом, развяжись ужом!/
взвар земляной пей,
пей и землей потей,
главное разумей:

червь
туз червей источил в саркофагах,
май
разогнал гуморальную брагу,
лепится к фарфора туссилаго
чешуекрылая сага времен:

куколка в куколе,
матушка в мачехе —
зря только воешь и плачешь, и клянчишь
вегетативный веселый гон
/плюнь, пузырек, звон,
перекатись, яйцо!/
зеркальце зеркальцу вставь в отражение
и между ними косыми саженями
вывернись налицо!

ой, начинается,
свод закачается:
мытарства четками перечиняются,
цепью кольцо за кольцо запинается,
старые мехи худеют и плачут,
рвут-распирают их смехи – тем паче
пробки из пор вышибает незрячим:
матушка-мачеха дочке в придачу
из стебелька, пояска, из заначки
альфой-омегой заподлицо
выдохнулась в лицо.

– Доченька, доченька, выпей-ка с личика
горечь-водичку мою седьмиричную:
волосом к волосу,
голосом к голосу
май меня вынес навстречу обычному —
чуешь незябкое из-под опричнины
памяти смертной – словечко горчичное —
ты донеси его до переклички…

дело не скорое:
мачехи споры
кашлем кошель увязали по горло,
гонят из корня, действуют споро,
память кипит в ледовитых озерах —
доченька, доченька, пей мою горечь,
семя рождений кругами измора,
туг поясок тем и дорог, ворог:
выдох и вдох не привязаны к вороту,
разве – к простору

дурочка

…подается дурочке прислушаться
к самой незатейливой струне —
воздух, раздышавшийся на ней,
уши растопыривает в души.

что ж она – поднимется ли с паперти,
чтоб пресечь поющий сквознячок,
или, ухмыляясь щелкой запертой,
выпустит подпрыгнувший звучок —

весело ему гулять по площади
и гулить, нагуливая гул
круглый, наливающийся мощью
всякого, кто в щелочку срыгнул

легкое, заветное-запретное,
самое насущное из зол —
выкатит себя средь бела света —
и пошел, пошел, пошел, пошел
меж упругих умников футбол…

и сидит на поле улыбается
дурочка, попавшая под мяч,
а по голове ее катается,
сам себя разыгрывая, матч —

вот уже и молнии запрыгали —
то-то ей и радость-красота:
замирает от любовной прибыли,
плазменно целована в уста…

…после, как уймется-успокоится
кем-нибудь проигранный футбол,
дурочка с улыбкой богородицы
еще долго обнимает гол,

осеняя поле мелким крестиком, —
а в ушах такая тишина! —
впору нарядиться, приневеститься
и поплыть по полю, как весна
боттичеллева…

              ах, дева запоздалая,
хороша ты из последних сил,
возвращая каждому по малому,
кто бы о большом ни попросил

старуха идет со стола заметать крошки…

старуха идет со стола заметать крошки,
передержать их чуть в сухом кулачке,
в самой укромной яме своей ладошки,
перемогая трудное «э-хе-хе»,
вдруг отпереть их зернами налегке.

а там налетают птицы – клюют, роняют,
затаптывают поглубже, уносят прочь…
старуха хлопочет над ними умильнее няни,
с подола стрясает им памятливую, сочную
в комочках почву, что-то себе лопочет…

обделано дело верно, концы с концами
увязаны намертво, заплетены хитро́:
теперь прорастайте, господняя сила с вами,
выверните наружу на́житое добро,
сквозь третье-четвертое, будущее нутро
озираясь затылочными глазами…

– кушай, малышка, за папу, за маму ложку,
давишься, милая, слезы бегут из глаз,
детка моя ненаглядная, мамина крошка,
кто же доест эту кашку за всех за нас?
ч-ч-ч… ковыляет кто-то?.. еще немножко…
умница, впрок покушай… неровен час
тиком запнулся, топчется на порожке

Имена

опять поманит и обманет —
и пропадешь, и сгинешь ты
лежать под насыпью в бурьяне,
раскинув руки на кресты,
и невесомыми глазами
оберегая благодать,
за облаками, их веками
все наблюдать…
едва привстать —
опять поманит и обманет,
швырнет за косы под откос —
столетия, как басурмане,
мелькают лезвием колес,
а ты все та же – лес, да поле,
да плат узорный до бровей
их бережет: поспеет жито,
и будет сжато и убито…
чья более между болей?
вот в бледных прядях лорелей
осели пеплы суламиты —
и тщетны общие молитвы
на солеварнях матерей.

да, таков лабиринт

да, таков лабиринт:
по правую руку – боль, по левую – тоже боль,
и во тьме их накал исследовать недосуг,
но опустишь одну – и закрутило в винт
вкруг оси самых страшных – неразличимых – неволь,
или, может быть, внутриутробных мук…

а казалось… казалось, что воды младенца несут,
материнские плодные воды – и это последняя правда – память боли стирая до времени и формируя сосуд для любви, ибо что же другое кому в лабиринте надо…

… а и вся-то наука – учиться вполне различать
ру́ки /сено-солома/, круженье возвратной вены,
и напоследок – лица́ минотавра печать
на отшлифованных до зеркальности стенах.

шшшь-ь-ь

поспеши, надыши мне себя в камыши,
как из кожи меня размотай, разреши
мои шепоты, шорохи в темной глуши
бездорожья меж будущим-прошлым…

по пороше нетронутой в дрожь тишины
сочини наши сны без суда, без вины:
как царевы сыны непорочны, нежны,
и один был другого пригожей…

чтобы встал белый шум у руля, у ветрил
после всех, кто дышал и друг друга убил, —
вворожи меня в жизнь – как обратно вложи
шамаханское царство в ножны

…и еще надыши мне себя в камыши,
нашу встречу поречьем меж склонов чужих —
отстоим при свечах панихиду души
обо всех, не случившихся тоже

широк человек на просторе, который широк…

широк человек на просторе, который широк, —
до края, до встречи, до имени не докатиться —
и речь замирает, и ветром размытые
лица в пути истощаются, переступая порог
отпущенных сроков…
мелькает невнятный зверек,
ныряя туда и обратно, сшивает сурок
нутро и покров – и урок, сам себе невдомек,
свивается мороком-посвистом… шорох оторван от ног,
следов и времен… это фон,
сон душной степи, населенной и в ноздри, и в уши,
качает чуть-чуть на весу испокон позабытые души,
в рассоле воздушном, рассоле себя самоё…
простора житьё-бытиё ими дышит послушно…

…на удочке ужаса кружит в белесом зрачок —
и марево ждет, замирая, пока не обрушит
мгновение сверху, как молнию, росчерк,
расчет на чет-и-нечет, верх-и-низ, смерть-и-смысл —
помолись! – чур, еще
прищуром не выхватит и не потащит наружу.

этот кот…

этот кот он пришел и мурлычет
милосердный пришел и мурлычет
мною пришел и мурлычет меня сотрясая кот
чур ли ушами и ребрами в лапах высоких
он растряс растрепал как положено диким
заиграл его этот кот этот сад этот страх
за спиною заросший запущенный в темную осень
этот кот милосердный уходит ушел уходи

Агнесса Воскресенская

г. Москва

Поэт, участник международного арт-проекта «Вечная Женственность», соавтор одноименного музыкально-поэтического вечера, куратор художественных выставок проекта. Участник и лауреат различных литературных конкурсов. Член союза писателей России.

Из интервью с автором:

– Моя любимая тема, мое вдохновение – Вечная Женственность, Женское Начало как неотъемлемая и равнозначная часть Божьего творения, красота, чистота, любовь и гармония.

© Воскресенская А., 2025

Ощущения жизни
Мысли в прозе

Главное…

Главное, что мы должны сделать на земле, – научиться любить Бога. Отдать Ему первенство в своей жизни, главное место в своей душе. Дать Ему проявиться. Позволить Ему завладеть собой. Вспомнить свой Исток, свой Дом, почувствовать безграничность своей души и единство с Творцом. Все остальное позволительно, но не должно отнимать у нас больше времени, чем пребывание в Духе.

Стремление души, движимой любовью к Богу, рождает энергию, делающую ее видимой для сил света. Когда ты в Духе, ты доступен вождению свыше. Твоим главным стремлением должно быть – посвятить все свое время жизни восстановлению своей целостности, познанию своей сути, воспоминаниям о небесном Доме, стремлению к нему. Для пробуждения других душ недостаточно одного желания. Нужно быть способным пропустить потоки Святого Духа. Эта работа поощряется небом, ведет нас домой, делает небесный Дом ближе…

Постарайся услышать голос своего Учителя, говорящий с тобой. Для этого необходима тишина. Снаружи и внутри. Почувствуй себя: кто ты, кем ты был и чем станешь потом. Все в одном слове – «свет»… ты был светом и вернешься в свет. Наши души сольются однажды, как прежде, в едином свете. Этот образ дает надежду на земле.

Когда смотришь на других людей – помни, что они созданы из того же света, что и ты, и стремятся к тому же свету, что и ты. Главное – любовь. И пусть в этих знакомых словах откроется новая глубина. Любовь – это главное в жизни…

Как я могу послужить Богу?

Я могу открыться и впустить Его в себя, и Он Сам проявится на земле через мое тело. Что бы я ни делала…

Как я могу познать себя?

Каждая клетка содержит память веков, эта информация закрыта до времени во благо – так как знание обо всех жизнях, всех поступках помешало бы ощущать себя собой сейчас, в полной мере уникальным существом, личностью. Наблюдай за всем, что делаешь, думаешь и говоришь; наблюдай, что из этого проявление добра в тебе, что идет от Бога, а что стоит исправить. Не ленись делать то, что у тебя плохо получается. Дорожи каждой минутой жизни, посвящай все минуты установлению контакта с небом, будь на связи – это поможет тебе не делать ошибок. Познание себя – это воссоздание своего божественного образа через осознание своей истинной природы, божественного происхождения. Ты настоящий – не то, что ты видишь в зеркале, ты ценен в глазах Бога как дитя, и Он ждет тебя и ждет, когда ты позволишь Ему проявиться через тебя. Не отождествляй себя со своими личностями и не ограничивай себя определениями. Твоя природа – свет, а все твои жизни – это как бы твои лучи, которыми ты светил в разные времена на земле, а сейчас время светить максимально ярко! Помни, что время, в которое мы живем, требует максимального проявления нашей истинной природы – света и любви, – и пусть это станет главным, о чем надо помнить каждый день, просыпаясь. Пока мы на земле, в последний раз, – воспользуемся каждой драгоценной минутой, чтобы дать Богу проявиться. Этого хочет Господь и ждет этого от своих детей.

Не заземляйся и помни всегда, кто ты, держись за эту нить памяти о Доме, о нашем единстве и родстве в Духе, люби Небесных Отца и Мать, живи достойно, используй данный шанс – он последний.

Многие религии говорят о Боге в мужском роде.

В моих глазах Он и Мать, и Отец.

Чтобы встретиться с Богом в его материнской форме,

мы должны пройти через любовь.

Х. Джебран

Почувствовать себя ребенком, нуждающимся в Матери, – особый дар свыше. Христос сказал, что признать Его Богом могут только те, кому дано Отцом (как особая привилегия) так же и принять женский аспект в Троице, Мать в Духе Святом – могут только особые души, те, кому Отец открыл, кто чистым сердцем смог узнать истину. Вопреки многовековым догматам, хоть и при всем уважении, мы должны расширять свое сознание и не бояться открывать новые горизонты (которые, конечно, – всегда хорошо забытые старые), не останавливаться в своем духовном поиске, преступать через отжившие свое стереотипы. То, что было сокрыто когда-то, сегодня снова стало для многих очевидным. И только ищущая душа на восходящем пути готова принять чистым сердцем Истину, она ей необходима, как воздух. Детям Божьим, как любым детям вообще, необходима Мать. Только она может отогреть, наставить, утешить. В этом главная миссия Утешителя, которого Христос умолил Отца послать после себя на землю. Чтобы не оставлять нас, его учеников, без помощи, без проводника, без защиты и водительства. В этом потрясающее проявление любви Бога к его детям.

Многих вдохновлял на творчество и вел по жизни образ Софии Премудрости Божьей, как проявление Вечной Женственности – в культуре, искусстве, религии, во всех сферах жизни человека и во все времена. Попытка разгадать ее многоликий и неуловимый образ для многих становилась делом всей жизни. В истории России, и для становления ее культуры София, Божья Матерь, Родина-Мать – это один из главных формирующих архетипов.

Особенно актуальна эта тема, потому что само время, в которое мы живем, многие посвященные называют Эпохой Духа Святого – Матери Сущей. Наступление «Третьего Завета Духа Святого» предвидели еще в XI веке, это учение было широко распространено и оказало большое влияние на многие умы. О приходе на землю Утешителя во плоти знали и ждали его еще с раннехристианских времен.

Конечно, далеко не все из написанного сохранилось и дошло до нас, многое дошло в искаженном виде. Православная Церковь знает, что Константин Великий переписал 87 Библий, была убрана правда о Духе Истины. Книги Священного Писания о Премудрости также не считаются каноническими. Все это, конечно, заставляет задуматься. Отношение к женскому началу с давних времен было искажено и неправильно понято, что на руку, очевидно, могло быть только тьме. Женщину принижали, и ее истинная роль оставалась непонятной даже для нее самой. Такое положение дел не угодно Богу, это нарушение Его замысла мироустройства – только в равноправии и гармонии полов величайшая сила человечества.

Сегодня женщина может и должна освободиться от стереотипов прошлого, найти свое место, вернуть былую чистоту, осознать свой потенциал и включиться в предназначенную ей духовную работу.

Пусть пока официально церковь не допускает женщин становиться священниками, но женщина, дочь Божья, всегда, по сути своей от рождения священник, проводник духовности, помощница мужчины и наставница, об этом пишут многие христианские авторы.

Хочется надеяться, что интерес к данной теме будет расти. Только не от праздного поверхностного любопытства, а от искренней, сильной, глубокой потребности души в обретении истины, в обретении утерянной Божественной Матери, в признании Ее и признании себя Ее чадом. Чистые сердцем Бога узрят, почувствуют веяние Святого Духа, действие Премудрости, красоту Вечной Женственности, узнают кисть Художницы – во всем вокруг, в красоте природы, в прекрасных творениях человеческих рук и умов, а главное – в нашей жизни, в нас самих.

Глоток прошлого

…восхищаться Богом, таять в Нем подобно снегу, умываться чистотой дня, долго идти вдоль шумящих деревьев босиком… и чтобы солнце разливалось по песчаным дорогам… идти с зажатым в груди счастьем, а вокруг чтобы было тихо и маняще синело небо… и редкие травинки попадались на пути… а потом – закат, долгий и прохладный вечер и молчаливая молитва…

А как часто бывало: давно забытые нежные звуки заставляли распахнуться душу, и там, как в большом чистом окне, видны были далекие солнечные дни с бликами…

Прошлое врывалось, заполняло и топило в своих лучах настоящее, манило необъятным счастьем и какой-то невысказанной благодарностью, невыразимой красотой теплых дней с их озерами, огнями, отраженными в воде, с влюбленными, кружащимися в танце под пение саксофона, под музыку шагов, статуй, взглядов и дыханий…

Чистота и красота прошлого… Их никогда не заменит даже самый далекий свет звезд, но вот они снова рядом, близко – рука в руке, и тихо-тихо молчит под ногами снег.

Любовь приходит бесшумно и незаметно, прокрадывается в самые дальние уголки души, ее можно и не заметить, можно не почувствовать, пока она не начнет расти, заполняя собой все. Она везде. Мир соткан из ее нежных улыбок.

Гармония

Гармония – это постоянное ощущение единства двоих, соединение в чистоте духа, души и тела. Когда двое больше всего любят Бога и друг друга – нет никого ближе, сердца открыты друг другу, они доверяют друг другу абсолютно все, это полная прозрачность, радость от того, что они вместе. Переполненность любовью. Они всегда и во всем готовы друг другу помочь, утешить, дать сил. Поток любви от сердца к сердцу расплавляет все ненужное и чужеродное.

Вместе они готовы дать отпор врагу – не дать никому их разлучить. Нет между ними ни эгоизма, ни обид, ни собственничества. Тогда они благословлены Господом, они единый сосуд, через который проявляется Божья любовь. Они одно в Боге. Одно дыхание, одно сердце на двоих. Это полет и полное растворение друг в друге, в Боге…

И они несут в мир лучи Любви. И по всей Вселенной слышен крик любящих сердец: «Я люблю тебя! Слава Господу за это чудо!»

Единство, гармония, взаимодополнение, слияние…

Бесконечное познание природы этих слов заставляет нас жить и делать выбор каждый день и каждый миг. Биение сердца, дыхание, шаги навстречу.

Все призывает нас найти любовь, раскрыть ее глубины, проявить ее в мире.

Прикосновение руки к руке, прикосновение взглядов, прикосновение сердец и губ, прикосновение тел… все это позволяет выйти за пределы самого себя и почувствовать другого. Жить не ради себя, а ради этого единства, открывая его и узнавая его новые грани день за днем.

Так устроено изначально. Двое должны стать одним. И обрести счастье в любви.

Это часть закона природы, это замысел Творца.

И то, что в мире земном все стремится помешать этому, – тоже часть замысла.

Все не так просто, потому что в этом единстве таится угроза, потому что оно – мощнейшее оружие, потому что это тайна всех веков для людей, и их снова и снова посылают рождаться и умирать с целью разгадать эту загадку и решить эту задачу, принести на землю этот редкий цветок, эту мощную целительную энергию, разгоняющую тьму, – под названием «любовь мужчины и женщины».

Со времен первой пары, созданной Творцом и нареченной ЧЕЛОВЕК, зло восстает на них, пытаясь разлучить и запутать. Но сила притяжения слишком велика, чтобы помешать им.

Там, где встречаются два любящих сердца, зло бессильно. Поэтому оно не дремлет. И двое, получившие этот Дар, должны оберегать его и бороться, чтобы не потерять Его, не дать похитить и не загасить этот Огонь.

Как известно, если огонь не подкармливать, он угаснет. Если растение не поливать, оно погибнет. Любви нужен свой ежедневный хлеб. Внимание и забота. Рост и жертва. Прежде всего этот дар нужно ценить и в системе своих приоритетов дать ей одно из первых мест. Бог есть любовь. Любовь божественна по своей природе. И без нее нет жизни и нет счастья.

Гармония – основа баланса жизни. Состоящая из противоположных энергий, которые в равной мере важны, которые в одинаковой степени составляют суть природы вещей. Работа над поддержанием этого баланса ювелирна. И требует осознанного включения заинтересованных сторон.

Каждый человек содержит в себе оба полюса, но перевес той или иной стороны определяет многое. Этот микрокосмос уже содержит в себе все грани и аспекты, они заложены изначально.

Сила притяжения двух полюсов – мужского и женского – в стремлении слиться в точке единства столь велика, что является движущей силой жизни. В момент их слияния творятся новые миры, зажигаются новые звезды, мечты обретают силу сбыться. Это волшебство неземной природы, это мощь проявления духа через материю, это энергия, наиболее близкая природе Бога.

Да, без Любви все ничто. И только с ней и в ней жизнь полноценна и великолепна, несмотря ни на какие обстоятельства.

Те, кому доверено хранить любовь, познать ее, те обретут все ответы и все возможные сокровища.

Ощущение жизни

Когда останавливаешь бег, опускается тишина, вечерние сумерки заполняют пространство, желтая полоса заката обнимает лес, искрится снег и яркой белизной входит в сердце радость. Уснувшие дома, высокое голубое небо, куда так хочется подняться, поплыть над землей прозрачным облаком и, впитав солнечный свет, стать золотым. Ощущение жизни – когда знаешь, что ты живешь, ощущаешь себя живым, легким и свободным. Когда знаешь, что ты – это тоже часть неба, когда знаешь, что небо – твой дом и там, в тишине, в этот час рождается твоя звезда…

Белоснежная птица

Моя душа – белоснежная птица. Она взмывает в Небеса в восхищении перед непостижимой Любовью Творца. Она раскрывает крылья над землей и летит высоко-высоко. И оттуда с высоты она видит весь прекрасный Божий мир, Его творение. Видит, как поет хвалу любви каждый цветок, каждый листик, все травы, все озера, вся земля дышит и своим дыханием благодарит Господа. Как велик Ты, Боже, как чуден Ты, как прекрасно все, сотворенное Тобой! А моя душа – тоже часть этого Чуда!

Вечерний летний воздух пронизан любовью, каждая капелька росы, все облака – все Тебе поет хвалу. Все застыло в восхищении перед Тобой. Тишина. Мир. Покой. Безмятежность. Даже ветерок не шелохнет листочка – вся природа наполнена Гармонией.

Слава Тебе, Господи! Весь мир – как драгоценность на Твоих ладонях…

Новые откровения любви

Любовь – многогранный кристалл – не перестает открывать свои новые грани тем, кто просит… Любовь – это соль, все, что необходимо для полноты вкуса жизни. Чем больше отдаешь любви, тем больше удовольствия от жизни получаешь. Именно в отдавании – через каждый выдох, а не в ожидании получения – заключена максимальная радость. Это состояние любви – сильной и свежей – приходит как дар с небес, зажигает сердце, протягивается, как волшебная нить, которой надо держаться и не отпускать ни на миг, чтобы продолжать свое движенье, идти к истоку любви – ко Христу, с Ним в сердце идти. Только Он, неиссякаемый источник Любви, может научить нас любить – отдавать любовь, как Он, ничего не прося взамен.

Все, к чему направлена будет твоя любовь, отзовется, приняв внутрь этот жар, этот поток света – от сердца к сердцу, откликнется, ответит взаимностью. Любовь – это и забота, это отношение к любимому как к драгоценнейшему фрагменту мироздания.

Стремление познать любовь открывает новые грани тебя самого, дает испытать совершенно новые ощущения, новый опыт. Любовь требует полной самоотдачи и растворения в ней. Любовь – это Бог, и пребывающий в любви пребывает в Боге – и Он в нем. Без любви всё ничто. Без этого таинства, без этого волшебства жизнь на вкус пресна, как без соли пища. «ЕСЛИ ЖЕ СОЛЬ ПОТЕРЯЕТ СИЛУ, ТО ЧЕМ СДЕЛАЕШЬ ЕЕ СОЛЕНОЙ? ОНА УЖЕ НИЧЕМУ НЕ ГОДНА, КАК РАЗВЕ ВЫБРОСИТЬ ЕЕ ВОН НА ПОПРАНИЕ ЛЮДЯМ». Так и жизнь без любви ничего не стоит.

Испытать ее может каждый, но далеко не каждый готов все пройти ради того, чтобы испытать ее, не у каждого хватит сил и желания, и стремления… открыть для себя этот таинственный, волшебный, искрящийся мир.

Только любовь полноценной сделает твою жизнь, и обретший дар любви – самый счастливый человек. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно держи эту волшебную нить, смотри: не перестал ли ты испытывать любовь, не потеряла ли соль свои свойства…

Все, что требуется от живой души на восходящем пути, – познать Любовь, научиться любить, любить каждый миг своей жизни, так сильно, как ты только способен. Только любовь делает нас такими, какими мы должны быть.

Подлинный праздник

Подлинный праздник – это начало подлинной жизни. Встреча с самим собой, встреча радужной, сияющей, истинной и всепоглощающей любви, встреча с тем, кто теперь рядом с тобой…

Подлинный вечный праздник – это праздник души, радующейся своему гармоничному существованию. Это праздник духа, радующегося своей реальности. Это праздник Того, что Единственно существует. Это вечный миг, единый, как ни называй Его.

Найдись, золотая нить, блеском оповести нас о своем присутствии, назови себя тысячью имен и исчезни, оставив миллионам искать тебя в себе самих… И когда поток света нисходит на нас, растворяет все наши печали и ошибки, помогает осознать свои несовершенства, я понимаю, какая сила стоит за нами, насколько велика та иерархия света, что помогает нам подниматься; я взлетаю, плачу, к свету стремлюсь.

Это чувство тоньше линии, разделяющей небо и море, и, чтобы понять его, нужно самому стать таким же тонким.

Моя жизнь

Моя жизнь не проходит как облака на небе, не затрагивая землю. Я живу и учусь, каждый день я меняюсь, что-то ненужное во мне умирает, и я вновь наполняюсь жизнью. Новой Жизнью. Время течет, как река, и вымывает лишнее из моих берегов. Мои уроки, мои крылья, мои учителя, мой дом. Кто ты, душа? С каких небес спустилась ты, ходишь по земле, исправляешь свою природу? Я учусь жить каждым днем, ловить каждый Божий луч, видеть свет, вкушать сладость жизни, собирать и дарить сокровища Твои. Смирение – с миром примирение. Умей прожить любой момент осмысленно и правильно.

И как я пройду свою жизнь, птицей пролечу, дождем на мир прольюсь, солнцем освещу, деревом ввысь взметнусь, травой прошелестев, облакам дав имена, тебя найду и не допущу разлуки, сокращу километры до полоски восхода между нами, и воцарится долгожданный свет и любовь.

Любить – значит ходить по воде

Я не знала, как это – любить, и вдруг обнаружила себя полностью погрузившейся в любовь; я сама не заметила, как стала сосудом, полным ЛЮБВИ, я слилась с ней до такой степени, что перестала разделять ее и себя. И я поняла: любовь – это безумие. Христа ради. Любить – это значит ходить по воде, как апостол Пётр ходил, пока не засомневался. Пока не посмотрел по сторонам на бушующие волны. Пока ты будешь неотрывно смотреть на Христа, ты никогда не утонешь. Но стоит тебе отвлечься на происходящее вокруг, на эти бушующие волны – ты начнешь тонуть. Вот так и любить можно только сосредоточившись на Христе – без оглядки (!). Без памяти. Не помня себя самого. Не концентрируясь на окружающих проблемах житейского океана. Только тогда любовь, как вода, сможет тебя выдержать, только тогда ты сможешь прочно стоять на этой тонкой, зыбкой, нежной поверхности.

Духовная любовь тем и отличается от земной, что со временем она не ослабевает и не угасает как страсть, а растет и становится сильнее с каждым днем, потому что это любовь через Христа; а пока есть твоя любовь к Нему, будет любовь между нами, и чем больше мы любим Его, тем больше любви между нами. И чего тогда можем бояться мы? Испытаний? Трудностей? То, что обретаем мы взамен, неизмеримо важнее и реальнее. И не боясь ничего, глядя неотрывно на Него, держась своей Любви, мы все пройдем – по любой воде пройдем, по воде любви.

Описать любовь

Разве можно как-то описать любовь? Разве можно подобрать совершенный набор слов, чтобы выразить глубину этого чувства? Когда ночью смотрю на небо и чувствую на коже ласкающий теплый ветер, я знаю: это сама жизнь. Она любит меня и прикасается своей рукой ко мне. Она так сильно меня любит! Я посылаю ввысь поток любви. Там мои Отец и Мать. Они знают: в этом путешествии на Землю я смогу все пройти. Я обрела Любовь и теперь совсем по-новому стала ощущать жизнь. По-другому стала видеть и слышать. Каждое утро солнечные лучи одевают меня в золотые одежды света. Я вдыхаю воздух, наблюдаю за движением мира и очень люблю его. Мир живет и сверкает, как бриллиант росы на ладони у Господа. Он наслаждается его сиянием. А я внутри. Ловлю Его каждое движение. Я бесконечно люблю этот мир, я знаю теперь, что без любви он не существует.

Когда тебя любят

Ты можешь летать, когда знаешь, что тебя любят. Ты можешь быть самим собой, когда знаешь, что тебя любят. Ты можешь совершать самые безумные поступки, можешь свернуть горы и осушить море, ты можешь все, когда у тебя есть Любовь, когда она все больше заполняет твой мир, когда она заливает своими красками твою вселенную. Ты можешь все, потому что имеешь то, что ценится во Вселенной больше всего. Мир обретает для тебя имена, ты видишь все больше скрытых сокровищ, ты обретаешь новый смысл, новую яркость, необычайную реальность, невообразимую силу, ты не боишься совсем ничего, а хочешь только раствориться в потоке любви. Ты становишься самым красивым и самым сияющим, счастливым, легким и всесильным.

Когда ты любишь, Бог в тебе проявляется максимально. Когда ты любишь, ты одно с Богом, потому что Он и есть любовь, и обретая любовь, ты обретаешь Бога, ты обретаешь безграничность Вселенной, ты можешь всю ее вместить в свое сердце.

Смотри: молитвы сбываются. Ты уже не такой, как был вчера, и мир вокруг изменился за ночь, когда ты узнал, что рядом родная душа, что ей тоже, как воздух, необходимо любить тебя, что любовь – это поток неземной силы. Это водопад, стремительная горняя река, ни удержать, ни скрыть не сможешь. Просто дай простор.

Наверное, нет ничего сильнее этого, все остальное – пыль и прах, потому что в любви ты начинаешь видеть; только любя, открываешь глаза, открываешь себя.

Мы – дети, радующиеся солнцу

Мы – дети, радующиеся солнцу. Мы – те, кто видит в каждом часть Твоего света. И мир вокруг – пластилин в Твоих руках. Лепи из нас любовь, переплавь и сделай нас похожими на Тебя. Глубина небес, бесконечная невообразимая радость, ликование, вся красота этого мира – наш дом. Изгибами береговых линий, волнами бьющее море, песчаными километрами, горными тропами, в людских глазах отражающееся, в каждом цветке молитву Тебе поутру воздающее, в каждом шелесте листвы, и в дуновении ветра, и в сиянии звезд, в безмятежности снега, в переливах радуги, в тебе и во мне – та же единая сила – красота и любовь Творца.

Сладость небесной любви

Жизнь не мыслима без Света для человека, познавшего Его, вкусившего сладость небесной любви. Для человека, у которого волшебство и чудеса – реальность, нет печали, нет уныния. Жаль, что нельзя всем людям сразу раздать всю любовь, это посильно только Ему.

Что еще я могу сказать, когда вижу, как свет потоками сходит с небес, когда в одежды из радуги облекаемся и цветами устилается путь?

Луна в окно светит, над деревьями звезды в холодной вышине отражают свет солнца. Душа тянется к Богу, а Бог протягивает ей руку. И рука эта – Премудрость. Через Нее входи в прекрасный мир Любви и Истины. Помни, душа, где твой дом, кто семья твоя, что дано тебе, что даровано. Светом вечным ты воскреснешь и познаешь этот мир.

Как сильно любит нас Господь! Не дано нам постичь всей глубины той любви. Мощь и сладость фимиамом в твоей жизни разливаются. Мир твой многогранен и светел, нечего бояться тебе, и любовь укутывает тебя. Небо всегда светло над тобой. И не в силах ты заглянуть за завесу тайны глубины той любви, лишь отразить ее, как звезды отражают свет солнца, как солнце отражает свет Бога. Нужно стать подобным солнцу, дарить свет миру.

Родные души

Люди, встречающиеся на нашем пути, родные и близкие, даже случайно встреченные, дарят минуты волшебного общения, тепла и близости. Встреча родственной души – всегда Чудо. Ты знаешь, что даже расставания для вас ничего не значат, что вы вместе в духе, потому что вы – семья. И мир, где много ярких красок, волшебства, где сказка есть реальность, – это ваш мир. Главное – держаться друг друга, быть вместе, и любовь согреет. Не будет больше одиночества, радость будет петь в вас. Радость ни назвать земными именами, ни прикрепить к конкретному событию. Радость быть с Ним, любить Его, жить с Его семьей, любить и нести мир, свет, радость.

Если мы узнаем друг друга на звездном пути, какая сила разлучит нас? Чего можем мы бояться, когда нет силы могущественнее нашей любви?

Счастье

Счастье – это поток горячего воздуха, разливающегося у тебя в крови. Вихрь жизни уносит тебя вверх, в такую даль, где мерцают только звезды. А ты горишь ярким солнцем и освещаешь собой мир. Это такой мир, где радужный фейерверк освещает море, кружит тебя в потоке вселенной, радостной и светлой, как сама жизнь. Переполненность невыразимой любовью и радостью, поток света, улыбки, друзья, их тепло, радость быть снова дома, радость БЫТЬ.

Можно бесконечно удивляться неисповедимости путей, которыми ведет тебя жизнь. Но всякий раз убеждаешься, что находишься именно там, где должен быть. Нужно иметь смелость, чтобы принять счастье; нужно совсем ничего не бояться, чтобы любить; нужно быть очень сильным, чтобы радоваться жизни. Как ни странно, быть счастливым, любящим и радостным порой бывает очень трудно, даже когда все это уже пришло в твою жизнь.

Почему иногда людям бывает так трудно поверить в свое счастье, зачем мы прячемся за стеной дождя, боимся раскрыться для любви? Истинный рисунок жизни на стекле, в небесных слезинках распознать, распахнуть душу и обнять весь мир, в любви утонуть, узнать, наконец, что это такое, хоть на миг почувствовать, прикоснуться к этому волшебству, не бояться приобрести, не бояться сделать шаг навстречу Божьей воле, ведь любовь уже пришла в твою жизнь. Узнай ее.

Красота спасет мир

Красота спасет мир… Вся красота мира в наших сердцах – это спасение мира.

Наши сердца, полные красоты этого мира, – спасение. Мир, полный красоты наших сердец, – спасение.

Любовь, заполняющая собой время, свеча, горящая от дыхания солнечного образа, море, полное гармоничной тишины, вечно застывшее и вечно полное любви и красоты… Искрящаяся глубина слов – поверхность гладкая, непоколебимая, сильная своим спокойствием. Мир полон красоты. Он не может быть не спасен.

Осень

Осень – роскошь для тех, кто ценит вкус терпкого вина и оттенки горького шоколада, для тех, кто умеет в пожухлых листьях увидеть диковинный ковер, детали которого хочется бесконечно рассматривать. Кто в прохладе воздуха ощутит привкус свободы и одиночества, предчувствие начала чего-то нового и завершения чего-то прошедшего, а в золоте листвы сможет увидеть несметное богатство, брошенное к нашим ногам. Это просто новый этап, обещающий так много… Тепло объятий, принятие себя и начало своей личной осени, любви к ней, умение видеть в ней, то есть в себе, особенную, взрослую красоту…

Есть те…

Есть те, кто, дыша морозным воздухом ночи, чувствует
волшебство жизни;
Есть те, кто может оживить своей песней камни;
Есть те, кто живет так быстро, насыщенно и плотно, что не
оставляет себе даже щелочки, замочной скважины, в которую
можно увидеть истину, живет так интересно, что не нуждается
ни в чем более, ни в чем, что может выйти за рамки земной
успешности;
Есть те, кто думает и судит обо всем так привычно громко, что не
может расслышать чье-то еще мнение;
Есть те, кто так заигрался в свою популярность, что перестал
слышать даже голос своей души;
Есть те, кто больше всего нуждается в своей маме;
Есть те, кто рад сбежать от города, машин, шума и слиться
с природой, и те, для кого тишина – самый желанный друг,
для кого чистота и светоносность – самое желанное состояние,
а скрип снега под ногами и свет звезд – самый драгоценный
подарок;
Есть те, чей внутренний огонь не гаснет ни при каких жизненных
передрягах;
Есть те, кто живет на земле для того, чтобы здесь стало светлее;
Есть те, чья главная работа – создавать новую жизнь или
создавать красоту;
Есть те, кто не может ни дня без творчества;
Есть те, кто научился быть счастливым,
и есть те, кто не научился…

Иногда

Иногда я скучаю по этому чувству…
близости такой, когда нет ничего между нами и в нас, что
отделяло бы нас хоть на капельку друг от друга… по чувству, когда
мы слились,
срослись друг с другом каждой клеточкой, стали дыханием
одним, растворились нежностью друг в друге…
Иногда я скучаю по нам, свободным…
таким, которые бегут босиком по берегу моря, наступая на теплый
песок, держатся за руки, безмятежно смеются,
смотрят на звезды, смотрят друг на друга и не могут наглядеться,
нарадоваться,
не могут разомкнуть объятий,
никуда не торопятся, видят впереди вечность…
Иногда я скучаю по нам, незаземленным… устремленным в небо,
чистым духом, помнящим всегда, кто мы и откуда, умеющим
пламенно молиться, горящим желанием служить Богу,
живущим для того, чтобы дать Ему проявляться через нас везде,
ежеминутно…
По красоте неба, если смотреть поверх облаков. По чувству, когда
всех любишь и все любят тебя. Когда не думаешь о времени.
Когда влюблен, опьянен весенним воздухом,
солнцем и птичьим пеньем.
Когда не чувствуешь под ногами земли и ее притяжения.

Скучаю по своим крыльям, по чувству полета, по своему
настоящему имени;
по самой себе настоящей – той, что творит поэзию, самую
прекрасную и тонкую, творит и дарит всем самое настоящее
волшебство.
По отсутствию необходимости подбирать и использовать слова,
чтобы быть понятым, вообще по чувству, что ты понят и принят
безусловно, такой как есть.

Иногда я скучаю по этому чувству… близости к Отцу, скучаю по
Его глазам, Его ладоням, Его улыбке, по Родине небесной, по
ощущению себя ребенком, любимым и нужным.

Иногда я скучаю по Материнскому теплу, по Ее голосу, по вкусу
Ее молока, по ощущению себя внутри Ее родного лона, по стуку
Ее сердца, по Ее любви, по тому, ни с чем не сравнимому чувству
быть – частью – Нее.

Иногда все эти чувства для меня реальны.

Что, если…

Что, если просто свою жизнь слагать из дел, из самых настоящих дел веры без оглядки на мнения других, без страхов, что скажут; просто жить, радуясь каждому дню, просто наслаждаться жизнью и делиться с другими этой радостью, этим светом, этой бесконечностью, что тебе открывает космос, и, несмотря на свои падения и неудачи, несмотря на то, что ты лучше о себе думал, чем оказался на самом деле, несмотря на всю горечь и разочарование, продолжать двигаться вперед, продолжать делать свое дело… иметь мужество… обрести полноту жизни и счастье бытия… это возможно.

Настоящие люди

Ничего так просто не дается

Нам в этой жизни —

Закон таков!

За счастье надобно бороться,

И за мечту, и за любовь.

Игорь Тальков

Я люблю, уважаю, ценю настоящих людей. У них совсем другие глаза. Их единицы. Чтобы стать настоящими, им пришлось пройти через многое, потерять многое, дорогое, ценное, иногда потерять все, даже себя. А потом возродиться, как птица Феникс из пепла, найти себя, найти новые, подлинные сокровища, утвердиться в своем выборе и своем пути. Неминуемо этот путь лежит через боль, смерть, непонимание, одиночество. Неминуемо. Если вам кажется, что можно как-то иначе, то вот вам правда: иначе нельзя. Этим путем прошел даже Христос. Если вам кажется, что жизнь должна всегда быть легкой, приятной, гладкой, комфортной и сытой, то вы идете в никуда. Вся эта модная успешность и позитив, акцент на потребительство – суперловушка.

Если вы все время пытаетесь избежать боли, без этого бесценного опыта вы не будете расти – ни в глубину, ни в высоту. Любой рост, в любой сфере, истинное раскрытие потенциала возможно только через преодоление себя, через труд до пота и крови. Это неприятные истины, на которые мы всегда хотим закрыть глаза. НО если, не побоюсь этих громких слов, БОГ действительно вас избрал стать Его со-работником (не теоретическим каким-то, а реальным) – рано или поздно вам придется пройти через все это. Будьте готовы и радуйтесь.

Поэтому большинству людей этот узкий путь не нужен. Или они тешат себя мыслью, что прокатит, отсиживаясь в своей теплой норе, избегая этих странных «неудачников» и «изгоев», избегая любых попыток выйти из зоны комфорта, чтобы не запачкаться. Но однажды они будут разочарованы.

«Я взвесил тебя, и вот ты легче пустоты…» – скажут им там. Потому что за одного битого семь небитых дают. «Некоторые люди будут сейчас при жизни испытывать то, что проходил Христос», – сказала как-то моя духовная наставница. И это происходит. Потому что, не вкусив этой Его боли, мы не сможем с Ним соединиться, не сможем утончиться так, как должны. Обрести большое, любящее людей сердце, неравнодушное, сочувствующее, неэгоистичное, открытое, солнечное можно только этим путем. А сытое брюхо к молитве глухо, и к боли ближнего глухо, и слепо, и даже дальше круга своего обывательского комфорта и бесплодного, псевдодуховного благочестия не продвинется. В этом месте ваше эго может начать бунтовать и приводить массу интеллектуальных доводов, оправдывать себя, но в глазах Бога вся эта земная мудрость есть безумие, а мудрость духовная всегда была и есть безумие в глазах душевных (не духовных) людей.

Евгений Разумов

г. Кострома

Родился в 1955 году в Костромской области. Выпускник Литературного института им. М. Горького. Член Союза писателей России и Союза писателей XXI века. Автор десяти сборников стихотворений, а также публикаций в альманахах и журналах: «Литературная учеба», «Дети Ра», «Волга», «Подъем», «Русский путь», «Губернский дом», «Костромской собеседник», на сайтах «Российский писатель», «День литературы», в интернет-журналах «Парус», «Новая литература» и других изданиях.

Лауреат областных литературных премий – имени И. А. Дедкова (2015), имени Ю. В. Бекишева (2023).

Из интервью с автором:

– Работал актером драматических театров в Орске, Мичуринске, Костроме, литконсультантом-редактором регионального отделения Союза писателей России, корреспондентом, ответственным секретарем и главным редактором в периодических изданиях.

© Разумов Е., 2025

«От человека – тень лишь. Волос, увитый лавром…»

Памяти Иосифа Бродского

От человека – тень лишь. Волос, увитый лавром.
По пейзажу можно выйти к реке. Оттуда —
вечность не за горами. Жизнь остается скарбом
на берегу. У сердца кончилась амплитуда.

Странно: причина смерти в том, что другие живы
и кислорода детям надо оставить, внукам…
Он повторял: конечна видимость перспективы.
На пейзаже точка эта висит над лугом.

Там протыкает небо небытия иголка
и увлекает нити взглядов земных и судеб.
Чистой воды эклога, где и бродить-то долго —
грех. Мы уснем с надеждой: на небесах – разбудят.

Он не проснулся – кожей, профилем на кровати,
к пепельнице рукою, на потолок улыбкой…
В смокингах ли хоронят за океаном, кстати?..
Глупый вопрос, конечно. Реквием пахнет скрипкой.

Тихо скрипит иголка, там – по-над лугом. Точка.
Времени и пространству. Координатам света.
В ворох газет упала от некролога строчка.
Сквозь пейзажа нити нитка судьбы продета.

«Питер Брейгель висит на стене…»

Питер Брейгель висит на стене.
Лед в шестнадцатом веке прозрачен.
За окном машет варежкой мне
алконавт дядя Паша Темпачин.

Мимо льда прудяного везут
сено на нидерландской телеге.
Дядя Паша бывает разут,
все от альфы пропив до омеги.

Но сегодня он – кум королю.
Кабана закоптили в трактире.
Машет варежкой. Вдета в петлю
лисья тушка. Пудовая гиря

дядю Пашу уже не гнетет —
«вота пензия… тута, в кармане…»
Зря спешит. В магазине учет.
На коньках тут и там – поселяне.

От заснеженных скал холодок
вдоль спины. Дядей Пашею пропит
на Россию взирающий Бог.
А замерзшие ноги торопят.

Скинуть обувь и эля глотнуть.
Смазать пику, чтоб не заржавела.
Дядей Пашею избранный путь
вдаль уводит тщедушное тело.

Ну и что… Мне бы эля глоток…
Да чумы чтобы не было боле.
А над дядею Пашею – Бог
во своей поднебесной юдоли.

«Воздуха мало и хлеба немного…»

Воздуха мало и хлеба немного
в комнате той.
Малые дети просят у Бога
булки простой.

Ангел с авоськой придет, горемыки.
Спите пока.
Будет там хлебушек в виде ковриги
и кренделька.

Будут и масло, и даже колбаска
(верится мне).
Это, наверное, все же не сказка —
ангел в окне.

Из гастронома шагает в пальтишке,
крылья сложив.
Дверь приоткроется. Плюшевый мишка
(все еще жив)

примет авоську и лапкой помашет
ангелу вслед.
Снег ничего никому не расскажет
(ротика нет).

«Мальчик сидит на веранде с гербарием…»

Мальчик сидит на веранде с гербарием
либо коллекцией бабочек вотчины,
экспроприируемых пролетарием,
с буржуазией поскольку покончено.

Гольфы, и шорты, и галстук по-аглицки,
кресло плетеное, муха жужжащая.
Снимет фотограф в Когдатобывалецке
мальчику это его настоящее.

В будущем времени, глядя из Кембриджа,
в мальчике прошлом утопит сознание
некто Эн Эн, упорхнувши колибрийше
от немоты своего осязания.

В памяти вынырнув где-то под Вырою,
кресло очистив от пыли и копоти,
мальчик сквозь пальцы, натертые лирою,
время увидит, что прежде могло быть и…

И не свершилось в российском периметре,
и не досталось ему вместе с бабочкой,
чья адмиральская лента повытерта —
пусть не копытом – кухаркиной тапочкой.

«Год назад под наркозом я нюхал цветы…»

Год назад под наркозом я нюхал цветы
из железа, из меди, из платины даже,
не скрывая от скальпеля ни наготы,
ни другого, увы, своего антуража.

Медицина, конечно, спасала меня,
но кузнечик стучал по своей наковальне
молоточком ЗАЧЕМ, молоточком ФИГНЯ.
Знак вопроса висел надо мной вертикально.

Это с капельниц в сердце стекала вода.
В ней плескались то две, то четыре русалки.
«Я – бессмертный», – хотелось подумать тогда.
Рядом дядю везли на его катафалке.

«Дядя Витя?! Опять?.. И опять – лесоруб?!»
И рука с топором помахала мне вяло.
Три русалки поплыли на о. Итуруп,
а одна улеглась под мое одеяло.

Это грелка со льдом согревала меня.
Это я отнимал у кузнечика молот.
«Дядя Витя, а смерть – это тоже ФИГНЯ?..»
«Это – СПИРТ. Если только стакан не расколот».

Винсент Ван Гог «Едоки картофеля»

Свети им, керосин! Согрей их, черный кофе!
Но главное – насыть, картофель молодой!
Распятие к стене прибито. На Голгофе
осела копоть дней, пропахшая едой.

А без нее куда? На кладбища Брабанта,
где черная земля просеивает плоть.
Нет, ходики идут. И согревает гланды
кофейная бурда. И соли есть щепоть.

Землистого лица улыбка не коснется.
И даже Бог во сне, наверно, не придет.
Но надо как-то жить, коль есть на небе солнце
и отдает земля корявый корнеплод.

Посыпь его сольцой и нацепи на вилку.
И ощути спиной тепло от очага.
Мурашки побегут по грязному затылку.
Блаженно поскребет затылок тот рука.

Ну вот и хорошо (глаза бы не глядели).
Ну вот и ладно (все по лядвеи в земле).
А за окном уже подобие метели.
Подобие луны чуть теплится во мгле.

«Луна над головой – еще не нимб, дружок…»

Луна над головой – еще не нимб, дружок!
С подарками войдешь – душа остолбенеет:
пять личиков детей тебя возьмут в кружок.
Родимых палестин хвоинками повеет.

Хотя бы раз в году должна напоминать
икону та земля, где выпало родиться.
Пять личиков детей свою обступят мать —
с подарками уже. Минуту будет длиться

приход снеговика, прохожего, калош
прапрадедовых, сна о Божьем человеке.
Не возгордись, дружок!.. Ко всем ты не придешь.
В толпе хотя бы ты не оттолкни калеки.

И может быть, тогда зачтет тебе Господь
и желтый апельсин, и марципан зеленый…
И может быть, тогда ты оправдаешь плоть,
что в этот мир пришла, другими заселенный.

Питер Брейгель «Перепись в Вифлееме»

Цедят вино из бочки. Режут свинью на ужин.
«Да Вифлеем ли это?» – спросит усталый путник.
Хмуро кивнет прохожий. Голос его простужен.
Мальчик на льду играет, в прорубь макая прутик.

Возле гостиниц тесно. Перепись потому что.
Даже хибара ведьмы, что не сожгли когда-то,
служит сегодня кровом. Чаем поит старушка
тех, что бросали камни. Пьют, ничего, ребята.

В общем, денек обычен, кабы звезда не висла
вон, где из меди флюгер, кабы не эти двое:
женщина и мужчина (что им земные числа
переписи какой-то, если в душе – такое!..).

Ставни скрипят и двери. Нет под луною места,
видимо, для Младенца. Только в пещере разве.
Где-то гудит волынка. Где-то звучит челеста.
Ослик жует солому. Бычьи грустны подглазья.

В общем, и ночь обычна, кабы не свет небесный,
кабы не стук Младенца ножкой внутри Марии…
Что остается миру – свет Рождества исчезни?..
Каменный шар, откуда в небо глядят слепые.

«Тебе придумают судьбу, которая – другая…»

Внуку Саше

Тебе придумают судьбу, которая – другая.
А та, которая хранит, кому-то не нужна.
И запакует чемодан слона и попугая.
(Не пикнет даже хоботок у этого слона.)

И этот плюшевый народ уедет на бибике —
туда, где будет хорошо (кому-то – не тебе).
А я?.. Я, мальчик, напишу вослед четыре книги.
О чем?.. О том, не значу что уже в твоей судьбе.

Я не сопьюсь среди зверей – енота и собаки,
точней – енота и кота. (Собаки тоже нет.
Она сбежала без тебя, точней – ушла в дворняги.
Такая плюшевая вся. И погасила свет.)

Я просто тихо закурю на кухне сигарету.
(Хотя лет десять не курил.) Еще – утру слезу.
Ведь я отсюда никуда, мой ангел, не уеду.
Ведь я енота и кота тебе не привезу.

Туда, где будет хорошо (кому-то), вероятно.
Молиться буду о тебе, мой мальчик, где-то там.
Судьба?.. Моя – уже прошла. Прошла уже – и ладно.
«Храни твою судьбу Господь!..» – шепчу я городам.

«Там, где дерево-петрушка…»

Там, где дерево-петрушка,
там, где дерево-укроп,
обитает мышь-норушка
посреди звериных троп.

У нее есть рукомойник,
керосинка, чемодан,
что оставил муж-покойник,
в бескозырке капитан.

У нее есть раскладушка,
стол обеденный, утюг…
В общем, славно мышь-норушка
все расставила вокруг!

Жаль, что ростиком не вышла, —
не дотянется никак
ни до чая, ни до вишни,
ни до кренделя, где мак.

Жаль, что осенью на дачу
кто-то вешает замок,
и она в потемках плачет
под иконкою, где Бог.

«Еще не выпал снег, но щурятся сороки…»

Еще не выпал снег, но щурятся сороки.
На постоялый двор. На лодку рыбака.
Ледок уже сковал окрестности эклоги.
А здесь пока тепло и хорошо пока.

Охотники бредут по двое и по трое.
Собаки их борзы (видали кабана).
Я (если человек) – пилю, строгаю, строю.
Я (птица если) – жду, когда придет весна.

Есть хворост и очаг. Есть котелок из меди.
И даже ложка есть. Была бы лишь крупа.
По этому пруду кататься будут дети
на костяных коньках (вон – целая толпа).

По той дороге воз опять покатит сено.
На постоялый двор опять придет зима.
Я (если человек) – теплей штаны надену.
Я (птица если) – пух пораспушу сама.

Все остальное есть и так уже в природе —
гармония земли и каждого куста.
Я (вроде человек) смотрю: я – птица вроде.
Про «когито» и «сум» спросите у клеста.

«Вы смените нас в этом городишке…»

Вы смените нас в этом городишке,
стирая наши блеклые фигуры
с обшарпанных фасадов Карфагена.

И ту, что веник держит у подмышки…
И ту, что смотрит из-под абажура
на Рим грядущий, кутая колено…

Вы – юны. Ваши боги не отлиты
из бронзы возле нашего фонтана.
И мрамор – все еще в каменоломне.

Оставив город вам, мы будем квиты
с эпохами Калигулы, Нерона…
(Да, впрочем, всех уже и не упомню…)

Мы растворимся среди вас эфиром,
случайным словом, брошенным в папирус,
надгробным камнем около Евфрата…

Дерзайте – между городом и миром,
который сам из электрона вырос!..
Но помните, что сменщики зачаты

и ваши…

«Клетчатая рубаха, банка от кока-колы…»

Клетчатая рубаха, банка от кока-колы
(мусорное ведерко, чтобы бросать окурок),
пишущая машинка (две), в остальном – глаголы
(пушкинские, конечно, но иногда – от у́рок),
память о Ленинграде, Вене, венецианских
зимах, когда камины не заменяют женщин,
сказанное со сцены или, допустим, наспех,
возле аэродрома, возле античных трещин,
где не звучит пентаметр, где, очевидно, сердце
помнит тебя мальчишкой возле, допустим, Тибра,
скрипка, в которой «шутка» будет звучать как «скерцо»,
яблока ли огрызок или, пардон, верлибра,
память о сыне (тоже смотрит из фотографий),
сорок четыре книги около чемодана,
здесь и Уистан Оден, здесь и Иосиф Флавий,
«Боинг» пересекает линию океана,
чтоб опустить на землю снова и снова, снова
чтобы начать сначала жизнь, и строку, и что там
в жизни еще бывает, перевозимо слово,
переводимо слово (лишь бы не идиотом),
«где этот шунт от сердца?» (мысль на краю кровати),
кофе (когда не надо), кот Миссисипи, точка
(нет запятых в кармане), кто-то идет в халате
по коридору, «память?» (памяти оболочка).

Гриша Брускин «Логии»

Сто сорок пионеров и тридцать пять людей,
имеющих карманы на гипсовом пальто.
Они идут куда-то (наверно, в Мавзолей).
Они стоят в шеренгу (по десять и по сто).

Один скелет проносит, другой проносит сноп,
а третий ловит птицу скворечником – дрозда.
Четвертый на планеты наводит микроскоп.
У тетеньки с карманом – на палочке звезда.

Сто сорок пионеров строгают все подряд:
скворечник, табуретку, трибуну, пароход,
скамейку, глобус, бочку, лопату, самокат,
песочницу, ракету, качели, пулемет…

Выпиливают слово они – СССР.
Вот лобзик, вот фанера, вот Родина. Валяй!
Что может быть прекрасней, чем потный пионер?
Лишь девушка с байдаркой из города Валдай.

О детская панамка и детские трусы!
Ужели никогда мы их не наденем уж?
О гуталин армейский и от кутюр кирзы!
Вы снитесь нам, мозоля культяпки наших душ.

«Эпигонами Бродского нам не стать…»

Эпигонами Бродского нам не стать,
потому что другая внизу кровать —
не из мрамора, нет, и вверху пока —
не из дуба мореного облака.

Да и вся-то судьба на клочке листа
уместится – до слез дурака проста:
не судил тебя Цезарь и прочий люд,
на чужбину не ждал ты когда сошлют.

И Ахматовой чай разливал не ты.
Не твои Ленинград разводил мосты.
Так чего же грустить, ковыряя нос
авторучкой, строча на себя донос?..

Он не нужен ни Вечности, ни ЧК.
Доживи до логической ТЧК.
И на свадьбе у внука допей компот —
вот от бронзы рецепт и лекарство вот.

А они окисляются пусть в веках.
Пусть помет засыхает на их венках.
От мореного дуба свербит в носу.
Хватит сосен на всех в костромском лесу.

Питер Брейгель «Слепые»

Чулки, и башмаки, и то, что есть повыше,
попа́дают туда, где утица кричит.
Речушка – в пять шагов. «Ни одного не вижу», —
глазница говорит. «Уж больно нарочит

сюжетец», – через век подумает прохожий,
да сам и упадет седьмым. «Тра-та-та-та!..»
(Латинский матерок.) «Куда мы с грязной рожей
просить теперь пойдем за ради за Христа?..»

Да и плащи того… И гульфики раздуло
от тины. «Тра-та-та!..» И Брейгель у костра
среди слепцов сидит который век сутуло,
похлебку им сварив для тощего нутра.

Не Бог – глазенки дать. Увы. Не римский папа —
прибить к монастырю. («Прибились бы, Отец!..»)
Художник. Человек. «Найди башмак хотя бы.
В речушке. Или свой оставь нам наконец».

Прихрамывая, тот, кто Питер Брейгель, к дому
(не Бог, увы) бредет на левом башмаке.
И хочется слепым зарыть себя в солому
и крепко-крепко спать, вот так – рука к руке.

Арифметика

Через тридцать лет, когда пожалеешь, что дневник…
Ну, не вел… Ну, разорвал на четыреста кусков…
Ты напишешь десять строк на коробке из-под книг
(переезд куда-то был), где ты – голый. Без носков,

без трусов – стоишь в аду… Ну, в предбаннике его…
Ну, почти на небесах (чуть левее от Луны)…
А Земля кладет цветы (это – с флорою родство)
на ботинки и т. д. (т. е. – в клеточку штаны).

Это – видимо, конец. (Без очков не разобрать.)
А роман, где написать надо десять тысяч слов?..
А кого положат тут на двуспальную кровать?..
(Мысль такую Апулей допускает у ослов.)

Что-то слишком не смешно. Даже грустно чересчур.
И зачем за переезд заплатил я сто рублей?..
А еще купил (дурак) итальянский абажур.
(Пить шампанское под ним, т. е. кушая филей.)

И зачем любовь была у тебя без пиджака,
что – весь клетчатый – висел в виде стула у тахты?..
Десять тысяч лет назад. (Вычитал из дневника.)
Люди столько не живут. (Не сходи с ума и ты.)

«Поверх грибов и рыб вновь снегу намело…»

Поверх грибов и рыб вновь снегу намело.
Не скажешь мне: «Айда, Алёшка, на рыбалку!»
А впрочем, и зимой рыбачье ремесло
имеет место быть, коль заготовить палку

с пружинкой на конце. (У тяти в сундуке
и не такое есть.) Но надобны калоши.
Нет, дядя Жень, зимой я не хожу к реке.
Я – думаю. Стихи?.. И их писать не брошу.

До следующих рыб (в июне, например,
когда проснется червь и прочая наживка).
До будущих грибов («тут важен не размер —
суб-стан-ци-я», – скажу, не почесав загривка).

«Ты – мыслящий тростник», – сказали обо мне
(не бабки, дядя Жень, – в Германии философ
и книжица его). И, стало быть, в родне
у нас и Пастернак, и сам хирург Амосов.

А может быть, и гриб, что вырос возле пня.
Не думает?.. А я почем об этом знаю?..
Смотрю на паука уже четыре дня.
Луна глядит на нас. И тоже не мигая.

Джузеппе Арчимбольдо «Зима»

Корявая кора, чьи годовые кольца
изъедены жуком, простужена насквозь.
И кутается в плащ, подобно богомольцу,
которому в пути заночевать пришлось.

И верно – ночь вокруг, безлунная, глухая.
Последняя листва от инея седа.
Лимон и мандарин, ледышками свисая,
напоминают нам, что в мире есть еда.

Мы вроде муравьев, а может, пчел, которым
положено дремать в укромном уголке.
Не ворошить труху былого разговором.
Не помнить про цветок, зажатый в кулаке.

Так проще, говорят. Так, говорят, полезней
для усиков и глаз, для лапок и калош,
которые скрипят от тысячи болезней.
Так легче сознавать, что ничего не ждешь.

Сощурилась кора во тьму подслеповато
без видимых на то, наверное, причин.
На небе нет луны? Земля не виновата.
Чу! – вышли топоры на поиски лучин.

На мотив Саши Соколова

Для того чтобы книга имела начало,
надо ветку спилить и наделать бумаги,
чтобы ветка потом эту жизнь означала
и смотрела на лес и лесные овраги.

Где сидела на ней не единожды птица.
Где по ней пробегали порою бельчата.
Неплохая на ветке открылась страница.
Не единожды жизнь там бывала зачата.

Даже Пляскину Вите хвататься за ветку
приходилось, когда оттопыривал уши
юго-западный ветер, сдувая соседку
с огорода ее, где посажены груши.

И Норвегов, имея на местности дачу,
мог завидовать ветке, а стало быть, птице,
стрекозе, бумерангу, новеллам Боккаччо,
из которых торчат итальянские лица

(и не только)… «Увижу ль последнюю точку
на последней странице?..» – висит над рекою
знак вопроса. Вода набирается в бочку.
Огурцы воскрешаются из перегноя.

«Так воскреснем и мы!..» – утешает кадило
в этой книге, где щепочка вместо закладки.
…Не сошли мы с ума – по всему выходило.
…Просто были в судьбе кое-где опечатки.

II
Истории из жизни необыкновенной кошки Ме

Анна и Ян Чернышевы

г. Ульяновск

Анна – культуролог, опытная котовладелица, почитатель семейства кошачьих.

Ян – профессиональный психолог, кандидат наук, специалист в области социальных отношений.

Из интервью с авторами:

– Домашние животные занимают особое место в нашей жизни. Так случается, что с отдельными из них устанавливаются особенно глубокие связи. В случае с бенгальской кошкой причины этого лежат на поверхности. Это и колоритные особенности породы, и неспокойный характер вкупе с бурным ритмом жизни таких питомцев, и незабываемые впечатления котохозяев от общения и совместного с ними проживания.

Первые главы произведения «Справиться с домашним леопардом. Истории из жизни необыкновенной кошки Ме» напечатаны в томе 22 АЖЛ «В доме на берегу». Ниже представлена заключительная часть этих историй.

© Чернышева А., Чернышев Я., 2025

Часть 5
Все по-новому. Привычный распорядок меняется на глазах

Кошка Ме с присущей ей настойчивостью и методичностью принялась насаждать свои порядки в квартирном ареале. И занималась этим без тени сомнения, с упорством вожака всего домашнего прайда.

Привычный владельцам режим начинался с пробуждения. Достаточно раннего, чтобы успеть решить все рабочие и домашние вопросы. Это было до появления Мелочи в семье. И, как оказалось сейчас, непростительно позднего для выживания в дикой природе. Будешь долго спать – можешь пострадать. Или сам станешь добычей, или останешься голодным. И Мелочь принялась за изменение сложившегося ранее распорядка дня.

В первую очередь нужно было повысить боевую готовность своих котохозяев. Пусть и ночь на дворе, а спать «без задних ног» непростительно. Звуки за окном могут таить в себе разные опасности. Поэтому и будить владельцев надо немедленно. А вдруг что…

Вторжения котенка Ме в царство человеческого сна были насколько регулярными, настолько и бесцеремонными. Сопоставимые с грохотом неуклюжего носорога звуки постоянно нарушали ночную тишину. Она наворачивала виражи по кровати, беззастенчиво спотыкаясь о спящих владельцев, вычесывала передними лапками только ей понятные «секретики» в одеяле, издавала невообразимые для этого мира звуки. Не помогали ни уговоры, ни выдворения в коридор…

При очередном ночном дебоше владелец не выдержал, схватил в темноте мелкого паршивца под мышки лицом к себе: «Это что такое?! Сколько можно? Ночью надо спать!» Удивительно, но Мелочь послушно вела себя в его руках, не проявляя никаких признаков недовольства. И тут он наконец рассмотрел, что обращается к вытянутому вверх хвосту. Мелочь висела в его руках вниз головой, и это положение ей очень понравилось.

Со временем право на сон глубокой ночью было восстановлено. Чего не скажешь про самое раннее пробуждение владельца. И в этом Мелочь проявляла такую изобретательность, что игнорировать ее попытки не представлялось возможным.

Непривычно раннее пробуждение

Занавески стали первым источником утреннего шума. Мелочь с усердием лизала края шторы, наблюдая за спящими владельцами. Надо было срочно разбудить своего котохозяина и вместе с ним начать этот прекрасный день. Оставаться во сне под шорох шершавого языка по плотной ткани у него получалось не всегда.

Мотивы этих манипуляций со шторами были понятны сразу. Эта уже выспавшаяся морда прекращала свое занятие при первых признаках пробуждения владельца. И продолжала еще более активно шуршать, если он не реагировал и спал дальше.

Трюк с занавесками срабатывал не всегда. В силу привыкания к этим звукам. Очевидно, что требовались более действенные способы пробуждения.

И кошка Ме нашла их на письменном столе невдалеке от кровати. Можно с шумом разогнаться когтистыми передними лапками на гладкой поверхности настольного набора. Можно добавить шороху выковыриванием листов из уже открытой пачки бумаги. А можно сразу оглушить, сбросив что-нибудь ненужное со стола на пол. И, поскольку уговоры Мелочи на этом плацдарме тоже не возымели действия, порядок на письменном столе вскоре стал идеальным. Чтобы и соблазна похулиганить не было… Но если что, есть обои!

Кошка Ме использовала и более контактные способы пробуждения владельца. И какой-либо из них обязательно срабатывал. Она привставала передними лапами на кровати и приближала мордашку к лицу спящего котохозяина, шумно выдыхая в него струю холодного воздуха. Или запрыгивала верхом, топчась у него на груди. И тут прибегала к совершенно беспроигрышной комбинации. Сначала аккуратно, как бы уговаривая, трогала его лапкой с выпущенными когтями по подбородку. А если реакции не было, наклонялась и выкрикивала ему под самое ухо: «М-м-мяу!» Последнее срабатывало на ура. Тут любой моментально вскочит с постели.

Почему Мелочь не использовала эти приемы с владелицей? Все очень просто. Их весовые категории в семейной иерархии всегда были разными. И они с самого начала поняли друг друга. Равняться с альфа-самкой не под силу никому. Выйдет себе дороже, чревато! И если хозяйка все-таки просыпалась, кошка Ме быстро покидала эту комнату с невинным и несколько удивленным выражением морды лица. После чего пару часов не появлялась ей на глаза. Так, на всякий случай…

Итак, пробуждение состоялось. И Мелочь начинала вести своего котохозяина по распорядку главных для нее утренних дел. Прежде всего показать ему радость нового дня, опрокинувшись набок и вытянувшись в дугу. Делается это по пути его следования, поперек коридора, без боязни быть раздавленной. Тры-ы-ы-ыньк… Далее позволить себя немного погладить, немного потарахтев в ответ. И тут же направиться к мисочкам для кормления. Еда должна быть свежей, наложенной прямо сейчас. Остатки вечерней пищи уже заветрелись и не вызывают аппетита. Завтрак проходит активно, с похрустыванием особо вкусными кусочками на коренных зубах. И небрежным разбрасыванием остатков пищи вокруг тарелки.

На сытый желудок и день начинается отлично! И тут, совершенно неожиданно, наступает время охоты. Роль добычи исполняет тот же самый владелец, пока остальные спят. Физические упражнения в большом коридоре не могут не привлечь внимание опытного хищника.

Охота затаившегося злодея

Мелочь готовится к атаке, крадучись приближаясь к жертве либо высматривая ее из-за угла. Зрачки расширены, усы опасно вытаращены вперед, зубы и когти наготове. Нападение каждый раз будет внезапным. Тут либо убегать, либо вступать в рукопашную. И не обижаться на царапины, они – на память о схватке!

Обычный день Мелочи был под завязку наполнен ее собственными делами и участием в занятиях котохозяев.

Все становилось уже привычным. Ровно до той поры, пока владельцы не начинали куда-то собираться. Кошка в этот момент пропадала. Точнее, пряталась в таких потаенных местах, которые сразу и не найти. Этот веселый аттракцион «Попробуй, найди!» кошка Ме запускала буквально каждый раз. Махнуть на это дело рукой не получалось – в отдельных комнатах были установлены датчики сигнализации. И они несколько раз срабатывали! Эта злодейка незаметно вбегала в закрывающуюся дверь и бессовестно хозяйничала на запретной территории. До того момента, пока у входной двери не появлялась охранная группа в шлемах с автоматами. А владельцы получали сигнал о попытке вторжения. Молодец, не растерялась! Нашла, как развлечься!

Реакция Мелочи на возвращение семейства домой была разной. И зависела как от длительности разлуки, так и от пропущенных котохозяевами событий. Отсутствие в течение пары часов – нормально, можно даже не выходить их встречать. А если ушли на целый день… А если отсутствовали всю ночь… Когда тишину за окном разрывали звуки музыки, визг шин, грохот петард… Вот тут держитесь! Скукожит у самого порога недовольную физиономию, развернется и направится по своим делам. Обозначая всю глубину своего возмущения резким кошачьим лаем. Поделом им всем! Пусть даже не рассчитывают на ласку и внимание!

И, наконец, вечер. Время суток, самовольно отведенное кошкой Ме под совместные занятия. Прочие неотложные дела могут подождать. А котейка ждать не будет. И самое плотное общение происходит на кровати. Сигналом к нему служит фраза, достаточно давно сказанная ее владельцем. Вернувшись после напряженного дня и заняв горизонтальное положение, он громко произнес: «О-о-ой, как хорошо!»

Вечерние ритуалы

В конце дня Мелочь с размаху влетает на кровать, бодается головой, требует поглаживаний и постукиваний, урчит в ответ. На вопрос: «Чего пришла?» поворачивает довольную морду с прищуренными глазами и отвечает звонким «М-м-мяу!». А после деловито укладывается рядом либо на место котохозяйки. Как бы замещая ее на время отсутствия.

Кошка Ме без устали приучает ставшее ей родным семейство к меняющимся правилам проживания. Им приходится пересмотреть взгляды на продолжительность сна, на домашнюю занятость, на допустимое время отсутствия в доме. Но это приобщение других к новым порядкам ведется Мелочью избирательно, с оглядкой на отведенное каждому члену семьи применение.

Часть 6
Ощущения прайда. Каждому в семье отводится особенная роль

Представители бенгальской породы – и это общепризнанный факт – достаточно успешно социализируются. При этом часто умалчивается один немаловажный нюанс. Адаптация бенгальской кошки к жизни с людьми часто протекает на ее условиях. И если так, то вопросы приспособления должны адресоваться не столько питомцу, сколько его новоявленным котохозяевам.

С первого дня пребывания в квартире, кирпичик за кирпичиком, кошка Ме начала складывать новую систему отношений в семье. Будучи достаточно опытными котовладельцами, домочадцы с интересом наблюдали этот процесс. И с некоторой оговоркой на особенности породы. Такого котенка нельзя жестко наказывать, иначе он может вырасти неуправляемым, стать озлобленным, пугливым, просто одичать в домашних условиях. Поэтому им пришлось принять неизвестные ранее ценности и цели совместного проживания. А значит, согласиться с особенностями новой иерархии в семейном прайде. Примерить на себя меняющиеся на глазах права и обязанности. Постепенно были полностью пересмотрены статус и содержание домашних ролей. И все проживающие на этой территории оказались встроены в измененную систему внутрисемейных связей.

Статус главного в семье. Как и ранее, до появления котенка его занимала владелица. Мелочь признавала ее превосходство, уважала и немного побаивалась. Поэтому действовала с оглядкой на нее даже во взрослом возрасте.

Подражание владелице

Мелочь во многом брала пример с котохозяйки. И вела себя с некоторой оглядкой. Владелица могла спросить с каждого в семье, и это не оспаривалось. Она выступала верхней инстанцией в семейных разногласиях. Поэтому кошка Ме сопровождала ее в занятиях по дому, в уходе за собой, в питании. Иногда Мелочи разрешалось даже попробовать на вкус ее блюда.

Почти главный почти всегда. Самый первый зам

Вице-альфа-самка

Претензии на это положение были заявлены Мелочью еще в возрасте котенка. Со временем она все более органично вживалась в эту роль. В отсутствие котохозяйки даже в масштабе одной комнаты она начинала вести себя как старший по званию. Когда не надо просить дать поесть, поиграться или похозяйничать. Достаточно потребовать немедленного исполнения своих желаний. Ну или сделать это самостоятельно, без излишних обращений. А при появлении нерадостной владелицы сделать удивленную морду с выражением: «Сама поражаюсь, что тут происходит!» Кстати, владелица появлялась моментально. При первых словах сына, который переставал справляться с этой неугомонной бестией: «Ма-ам!»

Ниже по статусу, но очень полезный

Имеющий самый большой набор применений. Это владелец. Основной кормилец, судя по принесенным пакетам с едой. Которые тут же, у порога, тщательно проверяются на наличие свежего и вкусного корма. Партнер по утренней охоте. Точнее, убегающая от хищника добыча. Организатор вызывающих повышенный интерес хозяйственных работ по дому. Охранник семейного жилища, встречающий непрошеных гостей у двери. Надежный друг, который всегда рядом в минуты радости и грусти. Отношения с ним складываются на основе взаимного уважения и доверия. Нужный человек!

Младший в семье

Подрастающий сын владельцев. Мелочь отвела ему несколько подчиненное положение, несмотря на серьезные различия в возрасте и размерах. Он многое делает не так, как надо. Долго спит по утрам, закрывается в комнате на уроки, захламляет свой письменный стол, не сразу отзывается на обращения…

Требуются незамедлительные воспитательные действия! Комната откроется почти мгновенно, если устроить под дверью возмущенное многоголосие. С бардаком на столе справиться тоже легко – достаточно пары-тройки смахивающих движений лап. Для придания скорости в домашних заданиях можно, не церемонясь, завалиться боком на клавиатуру. И попробуй сгони ее – сразу получишь лапой с когтями! Цени свое время, не засиживайся, учись все успевать!

Но и младшему в семье найдется полезное применение. Совместная беготня за лазерной указкой или мышкой на веревочке разгонит скуку. Как и просмотр на большом экране кадров с шуршащими грызунами и насекомыми. Лоток заполнится чистым наполнителем. А в поилке появится свежая вода. Все как по команде. Достаточно всего лишь заявить свои претензии. И сделать это в не требующей обсуждений манере, оглушительно звонко, с вызовом глядя ему в глаза: «М-м-мяу!..»

Предмет материнской заботы

Игрушечные мышки из магазина. Меховые, привязанные веревочками к пластиковым палкам. Таких за всю жизнь накопилось немало. Но самые теплые чувства Мелочь испытывала к той из них, что из самого детства.

Забота о подопечных

От первой мышки остался лишь обглодыш хвоста. Но именно ее Мелочь периодически таскала по квартире. Вот мышка плавает в поилке, «привыкая» к воде. Вот она оказывается в лотке – гигиена в доме превыше всего! Или лежит на коврике у порога в ожидании прогулки. И даже ночью приносила ее на кровать владельцев. Спокойной ночи!

Самый страшный (понарошку) человек

Домашний ветеринар. Квалифицированный специалист и позитивный человек. Ставший родным для котохозяев. Чего не скажешь про Мелочь. Отношение к нему за эти годы сложилось крайне настороженное. При первом знакомстве он позволил себе то, что она не разрешала никому: дотрагиваться до себя и щупать, без спроса заглядывать в глаза, в уши, в пасть и еще много куда не следует. В дальнейшем, при очередном с ним общении, будь то дома или в ветклинике, кошка Ме показывала свое крайнее неудовольствие. Ускользала и пряталась, шипела и ругалась, царапалась и вырывалась из рук. Каждый осмотр заканчивался убегающей кошкой, которая на выходе из комнаты, обернувшись и нахмурив брови, извергала в его сторону недовольное: «Мяу!» Хотя, казалось, это было напускное. И она тоже, вместе с хозяевами, ценила это внимание к ее самочувствию и здоровью.

Чужие

Это емкое определение объединило всех, кто не входил в семью, но встречался ей на жизненном пути. И кто был гостями этого дома. Отношение к ним Мелочь обозначала при первых звонках домофона. Ссутулившись, с гребнем динозавра вдоль спины и глухим ворчанием «У-у-у-у-у!..» она покидала видимые места и пряталась на верхотуре шкафа под самым потолком.

Интересно, конечно, если эти чужие выполняли монтажные или ремонтные работы. Новые звуки манили кошку в закрытое от нее пространство. И она приступала к полному осмотру этих мест, лишь только мастера покидали помещение.

Среди различных чужих особо выделялись вынужденные соседи. Владельцы кошки Ме были вынуждены несколько раз обратиться к услугам котогостиниц. И первый опыт оказался достаточно напряженным для всех его участников.

Место для передержки было найдено по объявлению. Женщина выделила под временный приют для кошек отдельную комнату. В соседней размещались сама хозяйка, ее сын и домашний кот. Обговорили все моменты. Привезли Мелочь. Впустили в гостевое пространство. На морде выражение – чего задумали? И распрощались…

Отсутствовали недолго – около недели. Примчались забирать родное существо. А хозяйка приюта признается, что решила завязать с этим делом. Поскольку все пошло не по плану с первого дня проживания. Видимо, Мелочи не понравилась ее проходная комната. Слишком шумно и небезопасно. Да еще и свои куда-то свалили… Нужно действовать! И она приступила к боевому дежурству в коридоре. Со шкафа терроризировала «этих посторонних» угрозами погрызть и ободрать. На контакт не шла, точнее, настаивала на своем. На следующий день выгнала из соседней комнаты сначала кота, а затем и самих хозяев. Вынудила их переехать в гостевую комнату. Обозначила свои права на более просторную территорию, где и проживала далее. Также по соседству с этой семьей, но уже на своих условиях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Про это» – поэма В. Маяковского о любви.

Вернуться

2

Портрет Медузы горгоны кисти гения как бы знаменует усиление мук в жизни Караваджо.

Вернуться

3

Бодхичитта – чистое сознание (буддийское).

Вернуться

4

Дольче вита – сладкая жизнь (итал.).

Вернуться

5

Бродский упоминается в связи с философией права. Оккам был первым в этой области. Однако нет! Более всего их связывают скитания по чужбине, выбор между идеей и родиной… Стычки в старинном универе (а самое опасное – между универом и городом) – обычное дело. Я разделяю мнение, что с Аристотеля после Оккама ничего нового в философии не было. Думаю, возможна констатация поэтического мира, насколько он достоверен, с учетом метафор и дальних ассоциаций (Автор).

Вернуться

6

Тотем – у первобытных людей: божество (животное-предок), которое надо было убить, разделить на всех и съесть, присвоить таким образом его божественную силу, став тотемом.

Вернуться

7

В японском языке каждый слог оказывается под ударением. Мне для строя стиха показалось это правило удобным (Автор).

Вернуться

8

Зинаида Райх – актриса и жена Мейерхольда.

Вернуться

9

Сочетание Лорки с хлоркой навеяно стихом Криспи «ранне-утреннее, не гарсиа-лорковое».

Вернуться