Гера Фотич
Остановить Демона

Посвящается безвременно ушедшим ветеранам силовых структур, остановившим бандитизм 90-х годов в России

С благодарностью моему другу полковнику Валерию Булычёву, сохранившему обвинительное заключение, положенное в основу романа

© Фотич Гера, текст, 2025

© ООО «Мир Детства», 2025

Пролог

Резко развернув в полёте мощные острые плечи и прижав концы огромных крыльев к хвосту, чёрно-бурый беркут камнем сорвался в смертельное пике. У самой земли поменял направление и снова взмыл вверх на прежнюю высоту, где в голубом прозрачном небе застыл паря, распластавшись, потеряв скорость. Неожиданно сделал несколько сильных взмахов и опять устремился вниз, пугая обезумевшую мечущуюся по земле беспомощную добычу.

Все твари, на которых он охотился, привыкли лакомиться отбросами, оставшимися на железнодорожной насыпи после следования поездов, и нарастающий рокот колёс служил им сигналом к предстоящему пиршеству.

Лиственный лес только избавился от снежной морозной консервации. Выглядел раздетым, точно готовился принять живительный весенний душ. На ветках вербы набухли почки – проклюнулись белым мехом, набирали золотистый цвет серёжки ольхи. В некоторых местах в тени за кочками ещё скрывались круглые островки подтаявшего оплывшего снега. Точно белые потухшие зрачки в обрамлении чёрной жирной глазницы – земля устало смотрела вверх мутным невидящим взглядом варёных рыбьих глаз.

Сергей Егорыч Кормилин, крепкий высокий мужчина тридцати лет в мятом измусоленном дорогом костюме, размашисто бежал между деревьев. Волевое скуластое лицо напряжено, высокий лоб в царапинах, ворот белой рубашки испачкан кровью. Распахнутый пиджак цеплял бортами острые сучья, пуговицы неслышно вырывались с «мясом». Старался ступать на твёрдую землю, выпирающую кочку или ствол сломанного дерева. Но мокрая трава скользила, а кора легко срывалась, заставляя ногу съезжать в сторону. Удерживая равновесие, он хватался левой рукой за ветви, в очередной раз, вытаскивая ступню, попавшую в болотную жижу.

В правой ладони надёжно сжимал пистолет с глушителем, заботясь, чтобы внутрь не попала вода, как заклинание сипел: «внезапность, сила, не оглядываться…»

В безумном бегстве он не чувствовал боли, не ощущал холода, когда нога в лакированном пижонистом ботинке утопала в грязи.

Распахнутые серые глаза светились жаждой жизни и верой в спасение. Резко остановившись в очередной раз, он прижался спиной к толстому стволу дерева, задержал дыхание, прислушался.

В лесной глуши звучали торопливые чужие шаги, они тоже замерли. В последний момент под яловым сапогом предательски хрустнула ветка, прозвучало тихое ругательство. Сергей осторожно выглянул из-за дерева. В трёх десятках метров от него застыл милиционер в шинели, чуть присев, опасливо озирался вокруг, поводя оружием.

Кормилин прицелился и нажал на спуск – прозвучал резкий щелчок, милиционер со стоном упал набок, скрючился, прижав руки к животу.

Тут же в ответ раздались несколько ответных хрустящих выстрелов, точно кто-то ломал сухостой, а затем мощный хлопок из карабина. Лес снова вздрогнул.

Стая пугливых птиц устремилась с веток в небо, сделала круг над лесом, пронзительно закаркали вороны.

Пули вонзились в ствол дерева рядом с Кормилиным, расщепили кору, срезали ветви.

Сергей сорвался и снова побежал: «…внезапность, сила, не оглядываться…» Он пытался дышать полной грудью, но воздуха не хватало – одолевала одышка, и с каждым новым выдохом из лёгких начинали вырываться хрипы.

Внезапно лес поредел, через листву проглянула насыпь железной дороги, делающей поворот. По ней медленно двигался поезд дальнего следования.

Кормилин в отчаянии устремился к нему, из последних сил убыстряя бег. На ходу обернувшись, сделал ещё несколько прицельных выстрелов.

Выскочивший из леса человек в камуфляже и с карабином в руках не вскрикнул, раскинув руки, упал лицом в землю, ствол оружия воткнулся в жирный заболоченный чернозём и остался торчать, покачиваясь.

Бегущий за ним милиционер продолжал на ходу стрелять из пистолета с глушителем: щёлк, щёлк, щёлк…

Кормилин вскочил на подножку последнего вагона. Сунул пистолет за пояс, достал из пиджака ключ-трёхгранник на связке и открыл им металлическую дверь. Заскочил внутрь и захлопнул её за собой, опустился на пол, тяжело дыша, прижимая руки к груди, точно удерживая рвущееся изнутри сердце. Ещё не верилось в спасение, и он тупо смотрел через узкое окошко тамбурной двери.

Преследователи стояли, опустив оружие, озлобленные лица с ненавистью глядели вслед. Прямо над ними высоко в небе Кормилин увидел парящего беркута и улыбнулся ему как верному доброму предзнаменованию. Вспомнил, как во время охоты отец каждый раз останавливался, стянув чёрную барашковую кушму с головы, прижимал её к груди, кивал сыну, показывая на птицу, понижая голос до таинственности с улыбкой вещал:

– И всё поднебесное было покорно ему, и никто не сопротивлялся, ни одна из тварей, существующих на земле… – осенял себя крестом. И что-то было в его словах заискивающее рабское восторженное и благодарное. Кормилин повторил вслух слова отца. Глаза повлажнели, точно оттаяло внутреннее напряжение. Ему хотелось стать вольной птицей…

Поезд удалялся, набирая скорость. Вагон привычно мягко раскачивался под монотонный металлический стук колёс.

Маленькая девочка вышла из туалетной комнаты и, плохо прикрыв дверь, засеменила по коридору. Кормилин осторожно появился из тамбура, захлопнул болтающуюся дверцу и в наступившей тишине, нарушаемой только стуком колёс, неожиданно увидел удаляющегося ребёнка со спины. Она казалась чудом после смертельной погони, стрельбы и волшебного спасения – точно ангел давно уже шла впереди, уводя его от опасности. Сергей замер, глядя, как по мягкой синей дорожке с красной окантовкой ступают маленькие розовые сандалии. Двигаются пухлые ножки с толстыми складочками под коленками. Толкают кружевную оторочку цветного платьица, вздёрнутого под правой рукой, скользящей вдоль поручня у боковых окон. На голове девочки под сиреневым бантом шевелились локоны от постоянного верчения по сторонам. Отчего попеременно становились видны её румяные, точно яблоки, щёчки, края голубеньких глаз и выпуклые завитки беленьких толстых ушек. Только сейчас при виде этого дива Кормилин ощутил своё спасение. Сердце бешено забилось в груди, наполняя уставший организм ликованием, а насытив его, успокоилось – настроилось в лад. Сергей был готов продолжать жить… он хотел жить! И детские шажки по коридору вели его в новый мир, где нет войны. Он почувствовал, что вот сейчас ему надо принять решение. Быть может, обратить своё прошлое в сон и никогда не вспоминать ушедший кошмар? На несколько секунд закрыл глаза и постарался представить, что только проснулся. Затем огляделся с улыбкой. Слева оказалось купе проводников, Кормилин открыл в него дверь. Из комнаты повеяло уютом и спокойствием, о котором он за последнее время успел забыть. Пахнуло выпечкой, любимой в детстве жареной квашеной капустой. На верхней полке лежали ровные стопки чистых полотенец, белого постельного белья и мохнатых шерстяных одеял. На столике в пустом стакане, раскачиваясь, позвякивала ложка, а из газеты, пропитанной жирными пятнами, бугристыми запеченными носиками выглядывали кончики пирожков.

Проводница – девушка в короткой форменной юбке и белой блузке сидела на нижней полке, напряжённо глядя в маленький переносной телевизор напротив. В лице отражались скорбь и сочувствие. На экране танки и пушки стреляли по жилым кварталам, горели дома, старики плакали над лежащими растерзанными телами женщин и детей… Кормилин снова оказался в прошлом, он понял, что от него не избавиться.

Девушка продолжала наблюдать смерть, и в глубине души таила невинную радость, что всё это далеко и её не касается. С умилением думала – война гремит в чужой стране, рядом с разрывами снарядов нет её родственников, друзей и близких… Почувствовав движение, перевела взгляд на дверь. Глаза её расширились от ужаса, дыхание замерло, она открыла рот, но воздуха не хватило – крик застрял поперёк горла.

В проёме стоял Кормилин, лицо в ссадинах, костюм порван, белая рубаха – в крови. В серых глазах смертельная усталость и холодное безразличие. Он точно проник из увиденного сюжета и теперь был готов мстить.

Проводница вскочила, ухватила рукой ворот блузки и прижалась спиной к окну, в глазах застыл страх. Она снова попыталась кричать, но в глотке пересохло, и оттуда вырвался только короткий слабый писк. Подсознание шептало, что война пришла к ней через экран телевизора за нечестивые мысли о непричастности к чужому горю и сейчас наступит расплата.

Кормилин притворил за собой дверь, молча, поднёс указательный палец ко рту, прижал поперёк губ:

– Тсс… – медленно повертел головой, давая понять, что не стоит шуметь. Затем, наклонив голову, указующе посмотрел вниз, отодвинув грязную полу пиджака. Проводница перевела взор туда же, в душу проник леденящий ужас – из-под ремня брюк торчала рукоятка пистолета. Она снова посмотрела в лицо Кормилина, прикрыла рукой рот, вжала голову в плечи. Затем медленно опираясь на столик, села обратно на нижнюю полку. Отодвинулась в самый угол, поджала ноги под скамью, потянула юбку за подол вниз, пытаясь прикрыть оголенные колени…

Кормилин расслышал звуки грубой мужской речи, совсем не присущей этому маленькому уютному уголку, обернулся к телевизору. На экране шла хроника событий, показывали переговоры депутатов за длинным столом, посреди которого на подставочках стояли маленькие флажки двух государств. Некоторые официальные лица показались Сергею знакомыми, он приблизился, с интересом пытаясь их разглядеть.

…Председатель Верховного совета СССР Анатолий Иванович Лукьянов раздражённо объяснял противоположной стороне:

– При всём уважении к Молдавской Приднестровской республике, мы не можем оказывать давления на Молдавию! Она является независимым суверенным государством. Мы уже принимаем меры в попытке урегулировать ситуацию, но не надо раскачивать лодку, слышите – не надо раскачивать лодку… Душу Кормилина мгновенно наполнила горечь, лицо исказила ненависть, губы стали кривиться в презрительной ухмылке. Он прошептал ругательство и, наклонившись, ухватился за провод, выдернул вилку штепселя из розетки, бросил на пол. Экран телевизора погас.

Девушка вздрогнула от стука, сильнее прижала руки к груди. Кормилин видел страх проводницы, но успокаивать её не было сил и желания. Он сел на нижнюю полку с противоположного края и уставился в стену напротив. Там кнопками крепились несколько семейных снимков. Он усмехнулся и осторожно достал из потайного кармана пиджака потрёпанную сложенную пополам фотографию, развернул её. На фото – молодая пара с двумя маленькими девочками. Он вспомнил, как шёлковые детские волосики пахли парным молоком, когда он прижимал племянниц к себе, целовал в головки. Как они всегда бурно радовались, бежали навстречу. Одна мечтала стать певицей, а вторая – танцевать, и всё никак не могла научиться стоять на носочках, не ведая о пуантах. По-детски возмущалась, таращила невинные кукольные глазки. Сидя на полу, рассматривала пальчики на ногах, щупала их, теребила. Разводила в стороны открытые ладошки рук, приподнимая маленькие плечи, удивлённо шептала:

– Посему никак?! Улыбнувшись воспоминаниям, Сергей убрал фото, вынул из бокового кармана платок, развернул и промокнул лицо. На поверхности материи появилось несколько ярких кровавых отметин. Он скомкал его в кулак и посмотрел на проводницу – вид её был жалок. Придав голосу мягкость, тихо сказал:

– Извините. Не бойтесь, я не преступник, – внутренне усмехнулся, видя, что это ничего не меняет, девушка ему не верит. Наверно, это естественно. Он оглядел свою испачканную одежду. Носовым платком стряхнул на пол кусочки листьев, иголочки, застрявшие в материи. Посмотрел на ботинки, покрытые подсыхающим грязным налётом. Протёр им же лак на поверхности – появился блеск. Кормилин отыскал взглядом урну и кинул скомканный платок в ведро под столиком. Снова прижался спиной к стенке купе, повернул голову и посмотрел в окно.

За стеклом проносились деревья и поля, мелькающие электрические столбы нарезали их, точно кадры уходящей кинохроники. Над размытым горизонтом появились грозовые тучи. Освещаемые лучами солнца они походили на далекие холмы, покрытые синими ледниками, что поднимались к чистому безоблачному небу. Там, в вышине, расправив крылья, продолжал одиноко парить орёл. Израненное лицо Кормилина осветила мечтательная улыбка, глаза заблестели и постепенно закрылись. Он ощутил себя независимой свободной птицей.

Беркут продолжал парить в небе. Он видел с высоты, как рыщет поезд среди зелёных лесных просторов. Живность, питающаяся объедками с насыпи, в испуге устремлялась в стороны, прячась, ожидая, когда грохочущий состав пройдёт и можно будет вернуться.

Локомотив безудержно нёсся навстречу своей судьбе, подминая рельсы со шпалами. В кабине неподвижно стоял машинист в чёрной форме и фуражке с кокардой на голове. Через лобовое стекло кабины он походил на манекен – застывшее серьёзное лицо сосредоточено, взгляд устремлён вперёд, в глазах напряжённое внимание. Он чувствовал свою ответственность за пассажиров, которых везёт в Россию. На кабине поезда светилась табличка с маршрутом: «Тирасполь – Москва».

Часть 1

1. Гадание Решетовых

Тянулась зимняя холодная ночь. К покосившимся обветшалым деревенским домам со всех сторон привалились бугристые плотные сугробы, точно огромные белые валуны старались поддержать замёрзшие убогие жилища до весны. Над заснеженными крышами, завывая, бесновалась свирепая пурга. Качались и мучительно скрипели трухлявые заборы. Забытые с осени на верёвках тряпки заледенели, покрылись инеем, точно цветные фигурные дощечки раскачивались ветром, колотушками постукивали о штакетник, обманывая заплутавших жителей отсутствием нежданных бед.

Во всей деревне светилось несколько окошек маленьких бревенчатых изб, из труб валил дым, который сразу сдувался в сторону, подхватывался вьюгой, растворялся в ней без остатка.

Большой добротный дом, обложенный кирпичом, стоял на краю деревни у реки, ярко пылал всеми тремя окнами парадной стороны. По белым занавескам скользили тени, внутри чувствовалось движение, ощущалась жизнь. Светлая большая гостиная была наполнена теплом из горнила, дразнящим ароматом свежевыпеченных пирогов и едва уловимым сладким запахом лампадного масла. В красном углу висела старинная икона с серебряным окладом, под ней колебалось пламя лампадки. К левой стене притулилась белёная русская печь с боковой лежанкой. За ней дверь на кухню, дальше – проход в спальню. Посреди комнаты главенствовал круглый стол на изогнутых ножках покрытый радужной клеёнкой поверх белой скатерти, отороченной по краю волнистой кружевной бахромой. В центре дымился самовар, рядом – широкая тарелка с пирогами и чашки на блюдцах, в прозрачных розетках соблазнительно истекало тёмное ягодное варенье.

Надежда и Роман Решетов – обоим по двадцать лет – сидели на диване, тесно прижавшись, друг к другу. Держали в руках на весу по куску пирога и чашке с чаем. Не могли оторваться от экрана телевизора в углу, точно были привязаны за носы, периодически не глядя прихлёбывали и кусали сдобу, небрежно роняли крошки на стол и колени.

Сбоку на стуле устроилась мать Надежды. Она налила из самовара в стакан кипяток, положила варенье, стала размешивать ложкой, откинулась на спинку, смотрела то в телевизор, то на молодых людей. В задумчивых глазах её притаилась грусть. Как ни старалась, не могла она искренне почувствовать себя счастливой за дочь. Не для того она растила её, чтобы отдать в руки студенту, приехавшему из глухого сибирского посёлка, живущему в общежитии. Что нашла в нём Надежда?

Старенькая бабушка в обвисшей скатавшейся шерстяной кофте сидела за столом на табуретке, её чашка с тарелкой были пусты. Умиленно глядела на свою дочь, затем на внучку с приятелем, улыбалась, теребила пальцами полотенце на коленях, старалась всячески угодить. В глазах поблескивали радостные огоньки – нечасто такое счастье ей выпадало, особенно зимой. Периодически, точно опомнившись, тихонечко охала, привставала, заглядывая в чужие чашки, начинала суетиться, заботливо уговаривала:

– Ешьте, миленьки, ешьте, я щас прям из печи пирожков принесу, шоб хоряченькия были… чайку подливайте и вареньица, шоб умненькия…

Молодые отвлекались от телевизора и поворачивались к бабушке, подставляли посуду, брали новые куски пирога, снова с интересом глядели в экран.

Старушка качала головой, с умилением вздыхала, ещё не верилось, что все вместе… Несколько лет дочку не видела, хотя ей на электричке теперь доехать меньше двух часов. Та переехала в город, когда от работы квартиру получила однокомнатную, а после рождения внучки снова жили вместе несколько лет, пока возраст ребёнку не подошёл в ясельки идти. Что теперь мешает чаще видеться? Все взрослые. Хорошо хоть летом чаще навещают…

За окошком было темно, раму снаружи засыпало снегом. Резкие порывы ветра ударяли в окно, сотрясали стёкла, точно просились на ночлег. Концерт закончился, и на экране появился диктор, начинались полночные новости.

Надежда доела пирог, с сожалением вздохнула, поднялась с дивана и выключила телевизор, подошла к сидящей старушке, обняла сзади, заворковала:

– Бабулечка, миленькая, не забыла своё обещание? Погадай нам с Ромой. Мы в такую даль к тебе приехали зимой на поезде. Маму с собой взяли, чтобы не заблудиться. Старушка, сидя, потянулась к внучке сухими ладошками, погладила её руки. Почувствовала, как они упруги и холодны, взяла в свои, прижала к груди. Душу наполнила нежная истома:

– Шо ты, мила, да я уж и не помню, кохда карты в руки-то брала. Хрех это, – она обернулась в красный угол и начала креститься. Внучка не отставала, поцеловала бабушку в макушку, ощутила губами тонкие высохшие, точно забытое пожухлое сено, старческие волосики:

– Ну, бабуль, бабулечка, пока святки не закончились, сейчас уже полночь наступила, погадай – поженимся мы с Ромой? Сколько у нас детей будет?

Мать Надежды тоже закончила чаепитие, встала, начала убирать со стола, покачала головой, обращаясь к хозяйке:

– Мама, да погадай ты им, она же не отстанет! Всю душу вытянет! Старушка сдалась:

– Ладно, холь так, давайте убирайте всё со стола! – сама встала, с трудом переставляя ноги, грузно переваливаясь, подошла к иконе. Несколько раз перекрестилась с поклоном. Затем пододвинула табуретку, кряхтя, встала на неё, прикрывая огонёк ладонью, задула лампадку. Накрыла икону платком, вернулась к столу.

Рома поднял самовар и переставил на кухонный стол, мать Надежды смахнула в ладонь крошки, сняла клеёнку, сложила в четвертинку, убрала в старенький комод. Явившаяся на столе скатерть осветила гостиную яркой накрахмаленной белизной. Бабушка открыла шкаф, из сундучка на полке вынула колоду карт, завернутую в ситцевый платочек, развернула и положила на стол. Надежда зажгла свечи, одну поставила на стол, вторую на подоконник, третью на печку, выключила электрический свет – по стенам комнаты начали таинственно двигаться тени. Села обратно к Роме на диван, прижалась. Её мать встала рядом, наблюдая. Бабушка передвинула табуретку, присаживаясь напротив внучки, начала тасовать карты, протянула колоду:

– Ну-ка, мила, левым мизинцем сыми к себе. Надежда осторожно вытянула руку, сдвинула карты.

– Ты у нас хто, внучешка, – шутила старушка, улыбалась беззубым ртом, – блондинка аль брюнетка крашена, замужем?.. Надежда сделала обиженное лицо:

– Бабушка, я же всегда была русая и пока ещё не замужем! – глянула на Романа, в шутку погрозила ему пальцем.

– Значить, дама бубней! – старушка начала раскладывать по три карты: – Шо было, шо будет, чем сердце успокоитси… шо было, шо будет, чем сердце…

Мать Надежды вздохнула, на лице появилась насмешливая ухмылка, махнула рукой:

– Пойду лучше посуду помою, пока вы здесь колдуете.

На маленькой деревенской кухне умещалось немного: крошечный столик с двумя табуретками, холодильник, стойка с раковиной и газовая плита. Мать Надежды прикрыла за собой дверь, подошла к окну, глянула в темноту. На улице продолжалась метель, вспыхивали редкие огоньки, ветер ударял в стёкла. На широком лице женщины обозначилась грусть, между бровей появилась глубокая складка, она вспомнила, что всё свое детство и юность провела здесь, а в памяти ничего радостного не отложилось. Только тяжёлая работа в совхозе и на собственном огороде – точно ночная непроглядная мгла за окном. Позже сбежала в город на стройку, сначала в общежитие, а потом и квартиру дали однокомнатную на окраине Ленинграда. Любовь была, правда, недолгой. Узнав о беременности, кавалер пропал. С родившейся дочкой снова вернулась к матери, иначе не прожить было. Назвали Надеждой, как последнее ожидание семейного благополучия. Только девочка подросла, снова в город поехала: дочку в ясли, сама – на стройку. Так и жили вдвоём, привыкли, никакой радости. А что теперь ожидать? Она подошла к плите, сняла с газовой конфорки кастрюлю с горячей водой. Осторожно налила в тазик, помещённый в раковину, начала мыть посуду, выкладывать чистую на стол, протирать полотенцем. Через дверь был едва слышен старческий голос:

– …ну во, вижу, живёшь ты настоящим, усё у тебя в порядки, журавля в небе не хлядиш. Вот и король бубновий рядышком с тобой. Шо ещё надобно? Сейчас хлянем, шо на сердце…

Мать Надежды снова обернулась к окну. Пучки снега с ожесточением били в него, разлетались в стороны, рисовали в темноте призрачные узоры. Стекло запотело. Она подошла ближе и потрогала его пальцем – остался туманный след. Улыбнувшись, дорисовала человечка, затем ещё одного, после – большое сердечко. Немного подумав, перечеркнула, а затем стёрла всё ладонью, вернулась к посуде. Периодически она незаметно выглядывала из кухни, прислушивалась к гаданию, пользуясь полумраком, пыталась издали заглянуть в карты. Вспоминала, как сама когда-то училась ворожить, но не задалось. Теперь старалась припомнить то, что получалось – сбылось или нет предсказание?

В гостиной старушка в очередной раз собрала карты, оставила только даму бубен. Тасовала колоду. Вытянула из неё одну карту и накрыла даму. А затем поделила колоду и положила с четырёх сторон, с каждой открыла по три карты, и по две – в промежутках. А затем отсчитала по три, а четвёртой снова накрыла даму, зашамкала:

– Откладываем две карты фортунки в сторонку! Берём шо на сердце – их четыре. Хлавна эта! – забрала карту, которой была накрыта дама бубен и отложила. Продолжила гадать:

– Для тебя, для сердца, для дома, шо было, шо будет, чем сердце успокоитси… – разложила столбцы. Глянула, что-то зашептала про себя, снова собрала, часть откинула. Наконец оставила себе несколько карт и внимательно посмотрела, что вышло. В глазах мелькнула внезапная тревога, на мгновение лицо пронзил страх, она бросила карты, обернулась, хотела перекреститься на икону, подняла руку, но образ был прикрыт полотенцем. Старуха сжалась в комок, стала снова мешать, ладони дрожали. Подняла взгляд на внучку. Та ничего не заметила – влюблённо смотрела на своего приятеля. Старуха скрыла тревогу под ласковой улыбкой, стала вещать:

– Всё у тебя, внучешка, будет хорошо. Во, смотри сама, – повернула карты Надежде: – муж у тебя хотовый рядом сидит. Во, видишь трефовые карточки – свадьба скоро, а там и хоре небольшое, но зато наследство получишь – туз червовый, мой дом значить! Ох, десятка пик не к месту – призрачные надежды. Не продавай мой дом, милая. Смотри, очах у тебя семейный, детишек шо семеро по лавкам! Счастья полны закрома…

Открылась дверь кухни, и появилась мать Надежды. Старушка с опаской оглянулась на неё и быстро свалила карты в кучу, начала собирать их в колоду, качала головой:

– Эх, счастливые вы ребятки! Сколько вас хорошего ожидат! Но дом не продавайте мой, живите в нём… добро наживайти… Мать Надежды услышала пожелание, раздражённо перебила:

– Да что ж ты заладила про свой дом? Смотри вон, какой он старый, скоро сгниёт. Ты, мама, – всё напутала! У тебя в прошлом какой валет первым выпал? Пиковый! Значит, гадание в шутку обратилось… Помнишь, как ты мне по молодости гадала, и где же мой муж – объелся груш? Даже под венцом не была! – с укором покачала головой: – Говорят, дети расплачиваются за грехи родителей… Старуха недовольно поморщилась, голосок нервно задрожал:

– Каки таки хрехи, дочешка, жили после войны впрохолодь, как мохли выживали… и не путай меня, ты на кухню ходила, я тебе ховорю трефовый! Всё будет, шо я сказала! Не мешай деткам, – она обиженно поджала губы, недовольно засопела сморщенным носиком, продолжила собирать карты. – Ну, всё закончили, пора и спать, а я вот помолюсь за хадание – нечисто это дело!

Мать Надежды махнула рукой и пошла в спальню, обернулась к дочери:

– Надя, ты со мной ляжешь, а Роме мы на раскладушке постелем. Надежда повернулась к Роману, порхнула бровями, капризно пошевелила острым носиком, сделала недовольное лицо. Роман в ответ пожал плечами, развёл руки в стороны, увидев, что мать зашла в комнату, притянул девушку к себе, ласково зашептал:

– Надежда, ты моя надежда… – поцеловал в щёку, улыбнулся. Она почувствовала, как слова пыхнули в душу, сердечко забилось, погладила приятеля по лицу – ощутила ладошкой жёсткую щетину. По телу к животу устремились мурашки. Оба нехотя пошли за матерью в спальню, закрыли за собой дверь.

Бабушка завернула колоду в старый ситцевый платочек, подошла к шкафу, убрала карты в сундучок. Взяла свою табуретку и снова поставила к иконе, кряхтя, встала на неё, сняла с образа платок и зажгла лампадку. Опустилась, задвинула табурет под стол. Вернулась к иконе, со щемящей жалостью посмотрела на неё, в затянутых морщинами глазах блеснули слёзы отчаяния. С горечью подумала – неужто сбудется всё, как карта легла? Не должен Господь допустить такой беды. Она встала на колени, наклонилась и не удержала в себе – точно два ручейка прорвались из-под век, потекли на пол старческие жиденькие слёзы. Стала, всхлипывая, исступлённо молиться, бить поклоны, шептать:

– Исповедаю тебе Хосподу Боху моему и Творцу во Святой Троице Единому, славивому и поклоняемому Отцу и Сыну, и Святому Духу, вся моя хрехи…

2. Николай Гордеев

Через короткий коридор хорошо проглядывалось кухонное окно квартиры, в которое настырно билась ночная пурга. Снег ударялся в стекло и веером разлетался в стороны, растворяясь во мгле. Это мельтешение отражалось в печальных карих глазах молодого крепкого мужчины. Сорокалетний капитан милиции Николай Гордеев понуро стоял в форме посреди большой освещённой прихожей. Деревенское лицо с носом картошкой было печальным, из-под козырька фуражки на глаза нелепо свисал и загибался вверх короткий чуб. На левой стороне груди старенького милицейского кителя светилась серебряная медаль «За отвагу», а на правой – Орден Мужества. Офицер стоял, смущенно перекладывая толстую кожаную папку из одной подмышки в другую, переминался, не зная, что ему делать, одолеваемый щемящей тоской и стыдом. Никогда не испытывал он ничего подобного, хотя в разных ситуациях успел побывать за время службы. И оттого ещё сильнее его коробило нынешнее положение. Как он, старый опер, изловивший немало бандитов, разговоривший не одного убийцу, сумел вляпаться по самые уши. Что на него нашло и как теперь выкручиваться, он не знал. Гордеев достал из кармана пачку папирос, глянул на упаковку, затем по сторонам, разочарованно вздохнул и сунул её обратно – курить бросал. Специально не носил с собой спички или зажигалку, только друзей угощал. Мог бы просто сейчас уйти. Сделал шаг к двери, взялся за ручку, но тотчас бросил, словно обжёгся. Трусом он никогда не был. А скрыться, не простившись и не сказав, казалось ему сейчас наивысшей подлостью. Периодически накатывала злость так, что хотелось врезать кулаком в стену, пробить насквозь, а лучше в самого себя по рёбрам. Напрягался, до хруста сжимал кулак свободной руки, а затем с огорчением расслаблял, обмякая телом. Он отошёл от двери и поглядел в темноту гостиной за штору. Там была тишина. Снова посмотрел вокруг, точно ища поддержки. На вешалке висела подаренная молодой жене сумочка, рядом спускался газовый шарфик, на полу стояли меховые женские сапожки с опушкой. Как так получилось? Он сунул руку под рубашку, достал иконку на шнурке – давнишний подарок бабушки. В Бога не верил, но в этот момент мог обратиться за советом даже к нему. Строгий лик казался неприступным. Молитв Гордеев не знал и попросить правильно не умел. Стало стыдно, и он убрал образок обратно под рубашку. Рядом стоял пуфик, и Николай присел на него в ожидании, положил папку на колени, прикрыл фуражкой с головы. Хмуро свёл мохнатые брови, горько вздохнул, покачал головой. Закинул ногу на ногу. В растерянности повёл носком ботинка из стороны в сторону…

Неожиданно за шторами в гостиной вспыхнул свет. Николай вскочил, надел на голову фуражку, прижал папку под мышкой, вытянулся по струнке.

Из полумрака комнаты в полупрозрачном халате выплыла толстая маленькая женщина лет сорока пяти, с мелкими свинячьими глазками, крохотным ртом и округлым двойным подбородком, окаймленным по бокам властными брылями. В коротких крашеных волосах торчали трубочки бигудей. Она улыбалась, сморщив губки и сладко зевала, потягиваясь. Увидела Николая, хотела обнять, протянула пухлые ладони, но что-то насторожило в его виде. Женщина замерла и строго свела тонкие брови к переносице, опустила руки. Молча, внимательно посмотрела на мужа с удивлением и непониманием.

Николай не выдержал взгляда, потупил взор, в волнении начал дёргать бегунок металлической молнии папки. Наконец, собравшись с силами, глянул в лицо женщине. Даже служебный опыт не придал уверенности, в горле пересохло, и голос предательски захрустел:

– Значит… – судорожно сглотнул он, – ухожу… я, Эра Никаноровна, – снова в нерешительности отвёл взгляд в сторону.

– Как уходишь? Ещё шести нет! А чо свою старую форму напялил? Чо, совещание? А на улицу-то глядел? Жуть! – она покачала головой. – Полный гардероб костюмов, а он вырядился! Давно бы сказал мне, форму новую получил. Дублёнку надень, не забудь, в шкафу висит… Последняя фраза жены придала Николаю силы, он снова посмотрел на неё:

– Так здесь… это, того, всё ваше, Эра Никаноровна, не моё. На лице женщины непонимание сменилось негодованием. Гордеев снова опустил взгляд, косясь исподлобья. Переложил папку под другую мышку. Женщина подошла ближе:

– И чо, что не твоё? Так куда ты? Гордеев заговорил, глядя в сторону:

– Куда-нибудь… пойду уж. Я уже всё… собрался. Эра Никаноровна начала раздражаться, губы искривились и напряглись, повысила тон:

– Николай, куда? Ты можешь мне ответить нормально? Что ты намерен вообще? Гордеев снова поднял взгляд на жену:

– Не знаю, Эра Никаноровна, уйду, не могу так больше, не жизнь это вовсе, мучение одно. Чувствую себя как отставной козы барабанщик! – снова отвёл взгляд. Круглое лицо женщины начало краснеть:

– Какой барабанщик? Ты что? Как же это не жизнь, – выпученные маленькие глазки отразили настороженное удивление, – со мной не жизнь? Мучение? Ты же сам женился, никто за уши не тянул! О семье своей вспомнил? По детям скучаешь? Так иди навести их, я же не препятствую. Николай кивнул, соглашаясь:

– Сам, да… сам женился, конечно, но не могу я так больше, Эра Никаноровна! Не могу, вот ей-богу, – его точно прорвало, речь зазвучала обиженно, – кто же знал, что так получится? Друзей у меня по службе не стало! Была уйма, пиво ходили пить вместе, летом на природу, шашлыки под водочку, в гости приглашали. А теперь только за спиной все ехидничают, посмеиваются. Начальство лебезит, премии выписывают мне одному, награды дают, ордена! У всех усиление, сотрудники работают без выходных, а меня домой гонят к жене-прокурору! Женщина шумно с облегчением вздохнула:

– Ах… так тебя жена-прокурор не устраивает? Так ничего же не изменилось! Когда женился на мне, устраивала? Когда на свадьбе танцевал, с главой города обнимался, устраивала? Когда тебя из тюрьмы вытаскивала, устраивала? – женщина распалялась не на шутку, мясистое круглое лицо пошло красными пятнами, брыли задёргались: – Отставной козы барабанщик! Парился бы сейчас на нарах! Стоит здесь… при па-ра-де, грудь вы-пятил! За что это тебе Орден Мужества дали? Что за подвиг ты совершил, на мне женился? Она протянула руку и рванула с его правой стороны груди орден, бросила на пол, с левой стороны сорвала медаль, осталась висеть одинокая колодка. С ненавистью захрипела:

– А медаль «За отвагу»? Какую твою отвагу? Их только за участие в боевых действиях дают или ранения! Сволочь, это ты за мои ранения получил! Ты меня, гад, ранил прямо в сердце! А мужества в тебе никогда не было, и нет! Деревня! Посмотри на себя, чучело! Отставной козы барабанщик! Николай молчал, опустив голову, согласно кивал. Женщина бросила награды на пол, стала топтать ногами, бигуди на голове мелко тряслись:

– Вот, вот! – замахнулась, чтобы ударить Николая, но увидев его обречённую молчаливую покорность, остановила руку на полпути, опустила: – Ах, вот ты чего хочешь! Голову понурил, киваешь, чтобы я тебя по морде съездила? Нее… я бить тебя не буду! Ты сам себя будешь бить! Так будешь бить, что не только ты, все услышат твои крики. Будешь пощады просить, ужом на сковородке крутиться. Запомнишь на всю свою никчемную жизнь! Отставной козы барабанщик, в тюрьме сгною!..

Николай видел, как жена продолжала давить награды, взмолился:

– Эра Никаноровна, может, не надо? Это всё-таки заслуги.

Если хотите, заберите, верните в кадры.

– Какие кадры? Гнать ваши кадры пора давно, раз таких, как ты, держат! И зачем я дело прекратила, тебя из тюрьмы вытащила?

Николай поднял голову, расправил плечи:

– Так я же невиновен был, Эра Никаноровна. Наркотики эти не мои были. Вы же знаете – я не употребляю! РУОП мне подбросил.

Женщина неожиданно резко успокоилась, ехидно улыбнулась маленьким ртом, слегка вытянула пухлые губки цветочком, начала расплетать бигуди на голове, складывать их в карман халата:

– Ха! Подбросили! В следующий раз я скажу им в рот тебе запихать, чтобы ни один адвокат не отмазал! Подбросили…

Николай остолбенел – в голове мелькнула ужасающая догадка, в недоумении уставился на свою супругу:

– Так что же это получается, я не случайно в КПЗ попал?

Эра Никаноровна, с улыбкой пластично покачивая крупными бёдрами, прошла мимо него и открыла щеколду, распахнула входную дверь:

– Вот то и получается! Думать надо, кого обижаешь! Даю тебе семьдесят два часа на возвращение. Не придёшь – пожалеешь!

Не могу же я на службе сказать, что от меня муж сбежал? Да от меня ни один преступник скрыться не мог, а муж утёк! Это как, по-твоему, характеризует заместителя прокурора города? Ну, да ладно. Иди! Не вернёшься – посажу! За что угодно. Или старое дело возобновлю по вновь открывшимся обстоятельствам… ключи! – она протянула руку.

Николай посмотрел на её пухлую ладонь, стал рыться в карманах, с тревогой оглядываясь на жену и по сторонам. Увидел ключи, лежащие на полочке, рядом с зажигалкой, облегчённо вздохнул, указывая пальцем:

– Вот, я уже положил, – схватил зажигалку и вышел из квартиры, остановился на лестничной площадке в задумчивости.

Обернулся, и в тот же момент дверь громко захлопнулась – жена ждала до последнего.

Николай вышел на улицу.

Безжалостная суровая зима заметала вьюгой древний Выборг, областной городок с невысокими каменными зданиями, скандинавскими крепостными башнями, заполняя все закутки снежной крупой. Сквозь метель едва светились одинокие окна.

Гордеев посмотрел на электрический свет тусклого фонаря и грустно вздохнул. Вот так и он теперь едва светился в темноте, для кого, неизвестно. Достал папиросы, закурил, закрывая пламя зажигалки от ветра у себя на груди. За козырёк натянул глубже на голову фуражку. Сжал воротник кителя у шеи и, крепко держа, ступил на тротуар. Наклоняясь против ветра, пошёл сквозь метель, придерживая папку под мышкой, периодически вынимая изо рта горящую папиросу, согревался, затягиваясь густым теплым дымом. Благо город был небольшой и через полчаса он уже подошел к своей работе. На здании красовалась вывеска «УВД Выборгского района Ленинградской области МВД РФ». Николай прошёл внутрь здания, заспанный постовой за перегородкой с недоумением встал со стула и отдал честь. В коридоре второго этажа стояла тишина. Гордеев не обратил на это внимания – в голове продолжал звенеть разговор с женой, подошёл к знакомому кабинету с табличкой на дверях «Начальник отдела кадров». Постучал, дёрнул за ручку, пытаясь открыть, но дверь не поддалась, посмотрел на наручные часы. Стрелки показывали семь утра. В недоумении обернулся к часам на стене коридора – время было то же. И только осознал, что ещё слишком рано. Сел на стул рядом с дверью, опустил козырёк фуражки на глаза, обнял папку, прижимая к животу. Кто он теперь? В голову проникла пустота, точно кто-то провёл ревизию, избавив её от всех мыслей. Но от случившейся чистки светлее не стало – сплошной мрак. Приятное тепло сняло напряжение, расслабило организм, давая мышцам отдохнуть. Николай закрыл глаза и через мгновение в коридоре уже нарастал шум голосов, хлопали двери, звенели вёдра, шуршали швабры.

Энергичная бабка мыла пол тряпкой, проходя мимо Николая, с удивлением заглянула под козырёк. Сотрудник не пошевелился, продолжая сидеть неподвижно в старой позе. Только папка слегка выехала из рук. Как только уборщица отошла, он приоткрыл глаза, скосил взгляд на стену – часы показывали восемь утра. Гордеев крепче обнял папку и снова уснул. В коридоре появились редкие сотрудники в шубах и пальто, их становилось больше, они тяжело ступали по коридору, здоровались, звенели ключами, открывали кабинеты, заходили внутрь. Николай продолжал крепко спать, сидя в той же позе, папка сползла на соседний стул, фуражка покосилась. Настенные часы показывали девять часов.

Полный пожилой майор милиции в шинели с меховым воротником и каракулевой папахе, по дороге отряхивая с одежды снег, подошёл к двери кабинета, у которой сидел спящий капитан. Открыл дверь ключами и, посмотрев на коллегу, тронул за плечо:

– Николай Фёдорович, вы ко мне? Гордеев испуганно вздрогнул, недоумённо посмотрел вокруг. Наконец пришёл в себя:

– Да, Никодимыч.

– Ну, заходи. Майор прошёл в кабинет. Николай взял папку с соседнего стула, зашёл за ним. У начальника отдела кадров он бывал нечасто. Обычный письменный стол с креслом, сейф, шкаф, стеллаж с делами. У стола два приставных стула. Никодимыч снял шинель и шапку повесил в шкаф, обернулся:

– Форма одежды у тебя не по сезону, Николай Фёдорович, как поживает наш заместитель городского прокурора Эра Никаноровна? – сел в кресло за столом, надел очки. – Садись, кури, согревайся! Николай, дрожа спросонья, сел на стул, буркнул в сторону:

– Спасибо. Курить бросаю. Хорошо она поживает… – снял с головы фуражку, посмотрел майору в глаза: – Только я от неё ушёл, отставной козы барабанщик! Не могу больше, – махнул рукой, – вот так. Друзей по службе растерял, начальство на задних лапках скачет. Что делать, не знаю. Хочу в семью вернуться, по детям скучаю. Так Эра Никаноровна меня здесь на службе сгноит! Может, рапорт написать в другой район или на увольнение? Никодимыч был ошарашен, он снял очки и оставил в руке, глаза распахнулись от удивления, стал в волнении слегка заикаться:

– Т-ты погоди! П-приди в себя-то? До капитана дослужился, работу знаешь, начальство хвалит, ордена даёт! – посмотрел на китель Гордеева – там вместо ордена был вырван клок, – орден-то где? Гордеев тоже посмотрел на дырку:

– Где, где? У прокурора! Кто дал, тот и взял! – перевёл взгляд на другую сторону груди. Там висела колодка от медали. Аккуратно снял её, убрал в карман. Никодимыч покачал головой, снова водрузил очки на нос, начал перекладывать на столе бумаги:

– Да, нелёгкая у тебя задача. Прокурорша тебе тут жизни не даст. В другой район переведёшься, а семья-то здесь… как же?.. А вот нашел, – он взял один из документов: – Недавно из управления кадров звонили – областной отдел убийств расширяют, хочешь, я походатайствую?

– Попробуй, мне выбирать не приходиться, – хмуро пробормотал Гордеев. Майор взял трубку и набрал номер телефона:

– Сергей Моисеевич, я вас приветствую. Это Абрам Никодимыч, кадры Выборга. Я слышал, ты расширяешься, может, возьмёшь от меня парня? Хороший оперативник, опытный орденоносец, неудачно здесь женился на прокуроре… да он тебе сам всё расскажет… Ну и отлично! Так я отправляю? Майор положил трубку и с улыбкой подмигнул Николаю. Затем встал, подошёл к шкафу и вынул оттуда серый милицейский тулуп, протянул Гордееву:

– На вот тебе, в электричке пригодится! Потом вернёшь. Областной отдел на Лиговском, 145. Держись, капитан! Гордеев вскочил объятый радостью, на щеках вспыхнул возбуждённый румянец, в лице запылало счастье. Голова снова наполнилась мыслями, чувствами, готовностью к борьбе. Обнял майора:

– Господи, даже не верится! Буду должен, Никодимыч! По гроб жизни! Честное слово, отставной козы барабанщик! Майор обнял Николая, похлопал по спине:

– Служи Отечеству, капитан! Гордеев вытянулся, как учили, по стойке «смирно», водрузил на голову фуражку, отдал честь:

– Есть служить Отечеству!

3. Антон Заботкин

Яркое летнее солнце Питера не часто радует жителей теплотой своих лучей, скорее только напоминает, что оно существует в перерывах продолжительных моросящих дождей, вселяет надежду, не даёт отчаиваться.

Антон Борисович Заботкин, высокий молодой мужчина тридцати пяти лет, интеллигентного вида с приятными чертами лица, утончённой внешности, в костюме и галстуке под цвет рубашки, с озабоченным видом взбежал по ступеням торгового центра. Быстро прошёл в нужный отдел, без разрешения проскользнул за прилавок в служебный коридор, нашёл необходимый кабинет. Торопливо едва стукнул в дверь, на которой висела табличка «Заведующий», и тут же открыл её, зашёл внутрь. Из-за стола навстречу поднялся мужчина в чёрном рабочем халате поверх рубашки и, вопросительно вскинув брови, недовольно посмотрел на гостя. Не давая ему опомниться, Антон быстрым шагом пересёк кабинет, протянул руку:

– Добрый день! Я из ГУВД, – другой рукой достал удостоверение, раскрыл, показывая, – неделю назад с вами общался по телефону по поводу костылей, таких коротких под руку. Мне сегодня позвонили, сказали, что поступили. Серьёзное лицо мужчины смягчилось, на губах мелькнула приветливая улыбка. Он пожал протянутую ладонь:

– А… канадки что ли?

– Ну да! Канадки.

– Это я звонил, – заведующий открыл шкаф и достал длинный бумажный свёрток, протянул Заботкину. Антон взял пакет и слегка развернул сверху – увидел высунувшийся костыль, радостно улыбнулся:

– Да, это они и есть! Мужчина тоже был рад:

– Берите, деньги уплатите в кассе.

– Спасибо большое, – с пакетом в руках Заботкин быстро удалился из кабинета. Важная задача была решена, но волнение не проходило – предстояла ответственная встреча, он направился к ближайшей станции метро.

Уже целую неделю, где бы он ни находился, в голове шла непрерывная борьба мыслей и чувств. Почему так случилось? Что заставило молодую красивую девушку выброситься из окна, а потом на очной ставке защищать маньяка, сказав, что виновата сама? Конечно, причиной всему изначально был Антон, который познакомил агентессу с преступными авторитетами. Дал возможность попасть в новую жизнь, полную роскоши и развлечений. Но как иначе добывать информацию, предупреждать совершение преступлений, раскрывать? Единственное, чего он всегда боялся, что Аллу разоблачат, поэтому каждую комбинацию и встречу продумывал и просчитывал заранее. Постоянно соблюдал конспирацию и обучал этому её. Но как спасти женщину от неё самой? Как залезть в её голову и понять, что ей надо, на что она готова пойти ради всплеска сиюминутной слабости? И это внутреннее бессилие тяжким грузом вины давило на Заботкина. С кем он мог поделиться своими сомнениями? Ни семья, ни коллеги по службе не должны были этого знать и даже догадываться. И только совершенно секретное личное дело платного агента «Николь» хранило всю информацию. Заботкин спешил к подопечной и чувствовал, что это уже в последний раз.

Типичная городская больница располагалась в небольшом зелёном парке. На лавочках сидели и прогуливались по дорожкам больные с посетителями.

Заботкин с пакетом под мышкой поднялся по ступеням широкого мраморного крыльца. Вход прикрывали и едва покачивались высокие стеклянные двери с табличками на ручках, где красными стрелками были указаны открывающиеся секции. Антон зигзагом прошёл в промежутке между дверьми и оказался внутри.

Всю дорогу он представлял эту встречу. Пытался анализировать своё душевное состояние, но это ему не удавалось. В голове и душе творилось что-то невообразимое. Чувство горечи переплеталось с недавней многолетней радостью, обида с мучительным расставанием. Единственное, что он мог сделать – это поставить жёсткий барьер между своей семьёй и работой. Встреча относилась ко второму.

На первом этаже больницы размещался большой холл, тут же гардероб, ларьки с продуктами и журналами. Вдоль стен – металлические скамейки без спинок. Мимо прогуливались, сидели, общались и ожидали здоровые люди в неброской одежде и больные – в махровых халатах, пижамах, частично загипсованные, с палочками или на каталках.

Заботкин был здесь впервые, глянул по сторонам, почитал вывески – где какое отделение находится, в каком направлении необходимо идти. Направился к широкой лестнице, ведущей на второй этаж, хотел начать подъём, уже поставил ногу на ступеньку, но неожиданно замер. Глядя вверх, медленно отступил на несколько шагов. Он узнал её сразу. Светловолосая девушка чуть за двадцать в больничной вытертой пижаме, стянутой в пояснице широким серым корсетом, осторожно спускалась по лестнице на громоздких деревянных костылях, упирающихся подмышки. Её поддерживала пожилая санитарка маленького роста в белом коротком халате, из-под которого торчала скатавшаяся зелёная шерстяная кофта. Девушка смотрела себе под ноги, аккуратно боязливо ставила их на ступени. Намокшие волосы спадали на распаренное красное лицо, на лбу искрились капельки пота. Поочерёдно сосредоточенно медленно переставляла костыли и опиралась на них, всё тело напряжено дрожало, сковывая медленные движения. Антон продолжал смотреть на девушку, испуганно напрягаясь и замирая, не дыша, прислушиваясь к вибрациям её мышц, точно находясь с ней в связке. Мысленно на расстоянии придавал её немощному телу собственные силы. Она продолжала спускаться, не замечая Заботкина. И ему пришлось отойти ещё назад. Глядел в упор, будучи готовым в любое мгновенье прийти на помощь.

Вот, наконец, она сошла с последней ступени, вскинула голову и посмотрела на помощницу лучезарно светящимся взглядом, несколько капель упали с чёлки, задержались на носу, стекли по вискам. Пожилая женщина с упоением глядела подопечной в лицо, ласково улыбалась, тихо подбодрила:

– Вот видишь, какая ты молодец! – перекрестила девушку, дотянулась, поцеловала в щёку. Больная обвела посетителей торжествующим взглядом, точно ей не хватало аплодисментов. И тут обнаружила Заботкина. Лицо вмиг наполнилось ликующим удивлением, улыбка стала шире:

– АнтОн БОрисОвич! – восторженно произнесла она с особым, знакомым только ему ударением. Наклонилась корпусом вперед, поочерёдно выставляя костыли, приблизилась мелкими шагами. Женщина подошла следом. Антон шагнул навстречу, передал санитарке «канадки». Обнял девушку вместе с деревянными подпорками, прижал к себе:

– Здравствуй, милая Аллочка! – щекой ощутил мокрые волосы, голос задрожал, глаза заблестели, душу пронзили глубокое сочувствие и жалость. Он прикрыл веки. В памяти проносились короткие вспышки ушедших событий:

…Здание с решётками на окнах. У большой металлической двери табличка «Приёмник-распределитель для несовершеннолетних». Дверь открывается, старший сержант выпускает на улицу Аллу – она совсем подросток, одета как мальчишка в тёртые джинсы и дутую матерчатую куртку. Стоит на крыльце, рассеянно смотрит вокруг, видит Заботкина, срывается, несётся бегом, бросается ему на шею…

…Табличка у дверей «Следственная часть ГУВД», рядом закрытые металлические ворота. Створка для прохода приоткрывается, прапорщик выпускает Аллу – ей уже восемнадцать, чёрное кожаное пальто, высокие ботфорты. Она вызывающе стоит на крыльце, смотрит вокруг, видит Заботкина, аккуратно бежит, слегка закидывая в стороны высокие каблуки, крепко обнимает его за шею, прижимается…

…Табличка у металлических дверей «Следственный изолятор № 5». Дверь приоткрывается, сержант выпускает Аллу, на ней короткая норковая шубка и замшевые сапожки с оторочкой. Она устало стоит на заснеженном крыльце, видит Заботкина, идёт быстрым шагом, останавливается, кладёт ему руки на плечи, нежно целует…

Заботкин открыл глаза, в них дрожали слёзы – за прошедшие годы столько всего было… Он продолжал держать в объятьях Аллу вместе с костылями.

Женщина рассматривала «канадки», гордо сообщила Заботкину:

– А мы вот с дочкой учимся ходить. Антон с удивлением посмотрел на женщину, затем, отстраняясь – на Аллу. Девушка выпрямилась, опираясь на костыли, взглянула Заботкину в лицо:

– Познакомьтесь, это моя мама! – глаза её мгновенно наполнились слезами. Антон опустил руки и снова посмотрел на женщину, пытаясь уловить сходство с дочерью. Значит, участковый всё же выполнил его просьбу – связался с родителями, сообщил, молодец… Алла мотнула чёлкой, стараясь улыбнуться бодрее, наклонилась, поцеловала женщину в голову:

– Мама заберёт меня из больницы к себе, её муж не против. Уедем в деревню. Антон Борисович, вы знаете, я так счастлива! Простите меня за то, что вас не слушала, подвела, сама во всём виновата. Простите за всё! – глаза её молили о пощаде, и где-то в глубине затухающей искоркой таилась робкая пульсирующая надежда. Лицо Антона стало напряжённым, на скулах заходили желваки, снова нахлынули воспоминания, а с ними давняя злость. Веки свело, он не в силах сдержать слёз, снова обнял Аллу. Окунулся в её душистые мокрые волосы, удивительно знакомые почти родные, учащённо заморгал, прижимая девушку, пока глаза не стали сухими. Слегка отстранившись, Заботкин достал из кармана конверт и протянул женщине. Та автоматически взяла, но заглянув внутрь, попыталась вернуть, перекрестилась:

– Что вы, что вы, нам от вас деньги не нужны! У нас в деревне всё есть! А за палочки спасибо – даже и не знали, где их искать, говорят – такой большой дефицит!

– Это деньги не мои, Алла заработала, – спокойно пояснил Антон и вложил конверт обратно в сухие маленькие ладони женщины. Подумал, что надо заканчивать с этой тягостной процедурой, обернулся к бывшей подопечной, поцеловал её в щёку:

– Держись, Николь! Женщина услышала незнакомое имя, широко раскрыла глаза, с недоумением посмотрела на Антона, а потом на дочь. Алла обернулась к матери, их взгляды встретились, переполненные благодарной жалостью друг к другу. На глазах обеих выступили слёзы, скользнули по молодым розовым щекам, растеклись в складках глубоких старческих морщин.

Антон быстрым шагом направился к дверям. Алла посмотрела ему вслед, всхлипнула, зажимая ладошкой рот, чтобы не разрыдаться, подбородок сморщился и затрясся. Мать тоже перевела взгляд на Заботкина. Подняла руку, чтобы благословить, но засомневалась, оглянулась на дочь и опустила щепоть за спину – кем был этот человек в судьбе её дочери – добрым ангелом или дьяволом-искусителем?..

Антон подошёл к большим стеклянным дверям, попытался открыть. Дёрнул несколько раз неудачно. Увидел в отражении двери своё лицо, по которому текли слёзы. Опустил взгляд – нарисованная красная стрелка показывала в сторону. Правая секция оказалась незапертой. Дальше снова прошёл по стрелке налево и вышел на улицу. Остановился на крыльце, поднял лицо, подставляя его прохладному летнему ветру. Вспомнил лабиринт из стрелок и подумал, что вся его милицейская жизнь идёт по чьей-то невидимой указке. Ему даются направления и повороты, которые совершенно от него не зависят и неизвестно к чему ведут. Надо было спешить на доклад к руководству, и он направился к ближайшей станции метро…

Кабинет руководителя отдела в Большом доме на Литейном проспекте был уставлен старинной мебелью. Высокий потолок, узкие врезные книжные шкафы, массивная люстра в центре, в углу большой дубовый стол. Вдоль стен тяжелые деревянные стулья с кожаными спинками. Всё источало запах старого дерева и кожи, наполняло глубоким ощущением нетленности. Заботкин по стойке «смирно» стоял в центре кабинета перед столом начальника. В массивном коричневом кожаном кресле восседал крепкий пожилой мужчина в костюме с отливом. Круглое татарское лицо с тонкими усиками-стрелочками перекосилось, глаза сузились недовольством и презрением. Твёрдым невозмутимым голосом он продолжал отчитывать подчинённого:

– …Дело агента «Николь» сдать в архив! Такую девчонку не сберёг, загубил… Заботкин пытался оправдаться:

– Андрей Петрович, я же ей не раз говорил, ну как ещё… Начальник, не слушая, прервал:

– Доложишь рапортом на имя начальника управления всё, что произошло, с чего началось, и какие меры ты принимал, как занимался воспитанием агента, обучением и так далее, назначим служебную проверку. А вообще, Заботкин, мне кажется, ты ещё не созрел для работы в агентурном отделе главка. Толку от тебя никакого. Целого Феоктистова и его братию тебе дали на откуп, внедрил агента – девочку! И что? Только факты преступной деятельности, – он медленно встал из-за стола, неторопливо подошёл вплотную, приблизив губы к уху Антона, продолжил тише:

– А кому они нужны сегодня? В стране такое творится – демократия прёт со всех сторон! С информацией работать не умеешь. Где раскаяние преступников? Где возмещение ущерба? Надо глубже смотреть на перспективу! Мы же не вечно в ментовке служить будем! Не дожидайся, поищи себе место, или я тебя обратно «на землю» отправлю стажироваться. Свободен! Заботкин вытянулся по стойке «смирно»:

– Есть, товарищ полковник! Разрешите идти?

– Идите! Антон развернулся на месте, пошёл к двери, вышел из кабинета. Душу наполнила горечь. Всё тело горело, на лбу выступил пот. Грудь жгло точно как в детстве от горчичника, забытого матерью. Видимо, этот просторный коридор с толстыми дубовыми дверьми вдоль стен, мягкими дорожками на полу не для него. Точно непосильный груз свалился ему на плечи, заставив ссутулиться. Ведь он так стремился попасть служить именно сюда. Мечтал разрабатывать преступные группы, внедрять агентов, сажать бандитов, и теперь оказалось, что он просто не подходит, точно гайка с другой резьбой. Даже года не продержался здесь… Заботкин медленно пошёл вдоль знакомых кабинетов бывших коллег и начальников, не поднимая глаз на проходящих мимо сотрудников, руководителей, гражданских специалистов. Начальник отдела, известный во всех силовых структурах города, сказал, что им не по пути. С кем же ему по пути? А что он расскажет жене, детям? Место, где он мечтал служить – элита милицейской карьеры, ему не подошло, и он снова возвращается «на землю» – в территориальное отделение милиции. Будет ловить мелких мошенников, заезжих наркоманов, квартирных воришек… Неожиданно Заботкин почувствовал, что кто-то сзади хлопнул его по плечу и пошёл рядом, услышал радостный голос:

– О, привет, Антон! Ты чего такой хмурый, еле по коридору плетёшься? Смотри, коллеги зашибут! Заботкин повернул голову и узнал своего бывшего сослуживца Александра Матвеева, с которым начинал работу в районе. Подумал – ну вот лёгок на помине! Можно прямо с ним и возвращаться «на землю», дослуживать пенсию. Снова принимать заявления от граждан, готовить отказные материалы, сидеть в засадах, сочинять, лгать, изворачиваться ради процента раскрываемости. Антон остановился и, увлекая приятеля с ковровой дорожки, отошёл в сторону горько пошутил:

– Саш, да меня и так уже зашибли! – пожал протянутую руку. Матвеев пошевелил чёрными густыми усами, в удивлении вытаращил мышиные глазки:

– Случилось что?

– Да вот, был на ковре у Новикова. Сказал, чтобы уходил из его отдела – не подхожу! Матвеев заулыбался, снова хлопнул Антона по плечу:

– А ты что, в агентурном служишь? Не знал. Слышал, у вас народ долго не задерживается. Начальник с генералами по вечерам чай пьёт, компромат на своих и чужих собирает, подковёрные игры… Плюнь ты, иди лучше к нам в областные убийства. У нас делить нечего: замочили гражданина – езжай в командировку ищи убийцу, руководи деревенскими оперативниками, учи. И твой агентурный опыт нам пригодится! Заботкин пожал плечами:

– А ты в областном? Да я в принципе и не против командировок. Только как ваше начальство к этому отнесётся? Новиков наверно уже всем раструбил, что я предатель, информацией торгую, работать не умею. Он всегда так делает. Александр засмеялся:

– Да я же тебя знаю как облупленного, вместе ж на территории в окопах сидели. Не волнуйся – начальство возражать не будет. Я и есть начальство, заместитель начальника отдела по раскрытию убийств в Ленинградской области! Эта новость ошарашила Заботкина, точно, кроме него, никто карьеру делать не собирался:

– Серьёзно? Ты заместитель начальника? Ну, ты, Саша, молодец! Растёшь! – почувствовал, как в душе зарождается надежда. Александр самодовольно улыбнулся, добавил:

– А начальник наш, Сергей Моисеевич, золотой человек! Он никого не слушает, у него своё мнение! Поехали, я на служебной машине довезу, в отделе рапорт напишешь и со всеми познакомишься. Ну как – поехали? Александр протянул руку и в ожидании замер.

– По-е-хали! – Заботкин улыбнулся, с размаху шлёпнул по его ладони своей, крепко сжал.

Это была настоящая удача. Печаль прошла, лицо Заботкина засветилось благодарной радостью – он оставался в главке.

4. Оперативная группа в сборе

Город Сланцы Ленинградской области летом 1995 года ничем не отличался от других пригородов Санкт-Петербурга. По центральной улице, объезжая выбоины в разбитом асфальте, ползли старенькие отечественные автомобили. Поскрипывая и дрожа, сворачивали на просёлочные дороги, медленно переваливаясь на колдобинах, опасливо погружали колёса в не исчезающие вечные лужи. Сигналили зазевавшимся прохожим, будоража пронзительным гудком бездомных собак, пугая куриц и гусей, заплутавших на проезжей части. Ветхие в чёрных смоляных заплатах железные крыши безликих панельных пятиэтажек ощетинились телевизионными антеннами. Окна грязные от осевшей пыли, на балконах застарелый хлам: лысые колёса от проданных автомобилей, ржавые поломанные велосипеды, порванные раскладушки. Всё убого и грустно. Население привыкло, что никто о них не заботится, зарабатывало на жизнь где только можно, главное – чтобы не мешали.

Небольшое двухэтажное деревянное здание с крыльцом и навесом светилось окнами непрерывно уже вторые сутки. Несмотря на летнюю жару, практически все фрамуги были закрыты – так требовал приказ. Вдоль козырька над входом красовалась надпись большими буквами «Милиция». Перед зданием на площадке покрытой щебнем с проросшей травой стояли два жёлтых служебных «уазика» с синими полосами и чёрная намытая до бархатного отлива «волга» начальства. В сторонке ещё несколько «жигулей» девятой и восьмой модели с простреленными колёсами. Тут же остов от разобранного грузовика.

Была середина дня, и необычная суета, начавшаяся день назад, не утихала. Одни граждане торопливо заходили внутрь здания, другие выходили. Сотрудники милиции периодически волокли в отдел мужчин и парней непрезентабельного вида: пьяных, в наколках, в потрёпанной грязной одежде. Те не сопротивлялись, только недовольно бубнили ругательства, опасливо оглядывались на сопровождающих – не слышат ли?

Молодой деревенский оперативник в сером костюме и оранжевой рубашке с чёрным галстуком вёл за предплечье пожилого мужчину. Тот возмущался:

– Ну чо, чо ты меня всё тянешь? Я с утра уже отмечался у своего участкового! Жить свободно не дают! Демократия наступила называется, никакой свободы!

Молодой постовой в форме старшего сержанта легко толкал в спину пожилого мужчину, годившегося ему в отцы, незлобиво приговаривал:

– Давай, дядя Егор, не куражься, выясним, где вчера был, и отпустим! Мужчина оглядывался назад:

– Вы-ясня-ют здесь, выясняют, да я тебе и так скажу…

– Дядя Егор, так не положено, надо на протокол! Мужчина показушно отмахнулся рукой, стал огрызаться:

– Протокол, протокол, забыл, как десять лет назад я тебе леща давал, когда ты у меня удочки упёр из сарая? А? Тогда не говорил пра-пра-такол…

Пожилой капитан вёл в отдел парня в наколках. За ними хромала девушка в цветастом кафтане, ругала участкового:

– Семён Арсентич, вы бы лучше ему работу нашли, чем таскать в ментовку! Уже два месяца как освободился. Кто детей кормить-то будет? Я вчера ногу поранила, еле иду. А его – ну куда сейчас? Куда ведёте, дядя Семён? Капитан недовольно отнекивался:

– Шла бы ты, Настюха, к детишкам. Сейчас выясним, где твой вчера был…

– Да где ж он мог быть – на диване валялся цельный день! Я же прошу вас, дядь Семён, устройте на работу…

На крыльце появился старший лейтенант лет пятидесяти с седыми усами. На рукаве красная повязка с надписью «Дежурный». Достал из кармана папиросы, закурил, стал смотреть по сторонам. Подошла маленькая толстая бабка в кофточке с рюшами, подпоясанной широкой юбке и платке, обратилась к нему:

– Володька, Федька мой у тебя? Дежурный вынул папиросу изо рта, кивнул:

– У меня.

– Так чего ж ты его держишь? Не знаешь, где его дом?

– Знаю, баба Мань.

– Так чего стоишь-то, веди, я его заберу.

– Не положено!

– Что не положено?

– Не положено отпущать. Он вчера дебош в магазине устроил? Грабёж совершил.

– Да какой же это грабёж? Ритка-ветрогонка ему водку не дала, вот он и завёлся. Она, стерва, решила мне отомстить, что я уток её с огорода прогнала. Ну, он и взял сам, а как же моего отца Пал Митрича-то помянуть. Сороковой день был! Дежурный покачал головой:

– Ну вот, видишь, она заявление написала…

– Да я её, сучку ряженую, сейчас за волосы притащу, чтоб забрала свою бумаженцию.

– Тогда она и на тебя напишет!

– А ну пущай напишет, попробует! – женщина нервно развернулась, пошла, размахивая руками точно крыльями, продолжая ругаться: – Ну, погоди ж ты у меня, псина сутулая…

В кабинете начальника уголовного розыска в рубашке с расстегнутым верхом и большими тёмными кругами подмышками, с приспущенным галстуком, выпятив круглый живот, за столом устало сидел старший оперуполномоченный по особо важным делам майор милиции Степан Ильич Разгуляев сорока лет. Лицо красное с узкими татарскими глазами, усы – стрелочками, на лбу испарина. Его пиджак висел на спинке стула. Пепельница на столе была наполнена начатыми и затушенными папиросами. Двух затяжек «Беломорканала» Степану вполне хватало, чтобы успокоить нервы, к никотину привыкать он не хотел.

Уже вторые сутки не спавши, вместе с Николаем Гордеевым он опрашивал местное население. Доказательной базы не было, поскольку прошедший дождь размыл все следы. Изъятый с места происшествия обычный кухонный нож уже залапали все кому не лень – от выехавшего на убийство сержанта до полковника, начальника отдела милиции. Кому могла помешать старая бабка, жившая на краю деревни? Быть может, что-то знала или случайно увидела? Тогда для чего живот вспарывать и в рот морковку пихать? Может, секта в деревне существует, но местные оперативники клялись, что этого быть не может – если только ссора или месть! На столе перед Разгуляевым лежали липовые фотографии с изображением следов обуви на земле, которые он всегда возил с собой. Тут же плёнки с отпечатками пальцев Николая Гордеева, откатали, как только узнали, что рукоятка ножа к дактилоскопии не пригодна. Сам вещдок с окровавленным лезвием лежал тут же, как положено в полиэтиленовом пакете. В сторонке были сложены принадлежности для дактилоскопии: чернильная губка, бланки и прозрачные пластиковые прямоугольники для фиксации следов.

Разгуляев в очередной раз устало посмотрел на Гордеева. Тот с грозным напускным видом топорщил густые чапаевские усы, широко расставив ноги, стоял у стола. Держал внаклонку за шею хилого конопатого парня в спортивных штанах и майке, руки по локоть в наколках. Приближая его рыжее лицо к столешнице, ругал:

– Ну, отставной козы барабанщик, смотри, твои же отпечатки, твои, – делал энергичное рубящее движение свободной рукой по воздуху, – только не ври, подлец, не вводи во грех! Парень жалобно стонал:

– Не убивал я, начальник… не убивал… вор я… Гордеев отпустил шею парня, крепко схватил его руку, повернул ладонью вверх, другой рукой взял со стола использованную плёнку. Грубо с силой сжал пальцы парня. Тот сморщился от боли, стал извиваться. Гордеев поднёс к его пальцу плёнку со своим отпечатком, стал убеждать:

– Ты же сиженный, процедуры все знаешь! Вот, смотри отпечатки! Видишь – совпадают! Вот он основной завиток, и у тебя тоже по центру, а потом дуга и петля! Смотри же! Ты чего, слепой? Ну… твои же, и на ноже – твои! Парень извивался, крутил головой стенал, чуть не плача:

– Не убивал я, начальник, вот ей-богу… Поднялся Разгуляев, глянув на обувь задержанного, выбрал на столе подходящую фотографию отпечатка следа на земле, наклонился к парню, показывая. Захрипел, убеждая:

– Ну, ерша тебе в глотку, точно твои следы! Твой размер! Подними ногу! Ты вчера на колхозном поле был, бабку зарезал от головы до самого низу, за что? А морковку, зачем ей в рот засунул? Парень поднял одну ногу, стоял на второй, шатался:

– Какую морковку? Ей-богу, начальник, нож не мой, следы не мои, Богом клянусь, никого не резал! Я вчера целый день у Катьки-самогонщицы на хате промаялся с животом. От параши отойти не мог. Вот, падлой буду, не мой это нож! Гордеев крепко схватил парня за плечо, встряхнул:

– Ну, если не ты, кто? Отставной козы барабанщик! Ты же за ножевое сидел по малолетке? Значит, дело тебе привычное! Суд нас поддержит! Последний шанс тебе – иди, тряси своих братков в кутузке, иначе снова на зону поедешь! Вот даю тебе слово. Можешь по-тихому мне шепнуть – никому не скажу! Разгуляев одобрительно тронул спину Гордеева, затем подошёл к двери и открыл:

– Сержант, этого обратно в обезьянник, пусть подумает! Давай следующего! Служивый увёл парня. Разгуляев с Гордеевым устало присели на стол, пытались отдышаться, готовясь к новому представлению. Степан взял из пачки очередную папиросу, закурил, сделал две затяжки и затушил в пепельнице, ещё больше сузил глаза, покачал головой:

– Вот зараза – клёв хороший, да улов негожий. Сколько уже народу перелопатили за двое суток? Думаю, это не он. У нашей рыбы другой закуток! Гордеев расстегнул ворот рубахи, глядя на дымок от папиросы, сглотнул слюну, кивнул:

– Не он, это точно, но пусть вынюхивает, отставной козы барабанщик, нам помогает! Разгуляев неожиданно спросил:

– Интересно, у местных есть агентура на коридоре? Не спрашивал?

– Спрашивал, есть. Сейчас подтянут. Если что, в камеру своего из Питера вызовем. И кому эта бабка в поле понадобилась, ума не приложу.

Дверь кабинета снова открылась, и сержант втолкнул парня лет восемнадцати:

– Принимайте товар. Пытался утекать, хорошо дежурный на крыльцо покурить вышел! Разгуляев поднялся, кивнул сержанту подошёл к юноше. Дверь закрылась.

– Ты что же, такой шустрый значит, сбежать хотел? Назад только раки ходят! Ну-ка покажи руки? Сейчас твои отпечатки эксперт посмотрит. Специально по твою душу приехал из Питера. Парень протянул ладони, побледнел, в глазах мелькнул смертельный испуг. Гордеев сделал серьёзное лицо, насупил брови, с важным видом вразвалочку подошёл к задержанному. Взял его ладони, начал разглядывать пальцы, улыбнулся Разгуляеву:

– Ну, вот так и есть, отставной козы барабанщик, его отпечатки. Парень окаменел, руки задрожали. Разгуляев обрадовался:

– Ну, наконец-то попался! – подошёл ближе, заглянул парню в лицо, – приплыл? И рыба виляет хвостом, когда её за жабры берут. Не зря хотел убежать! Парня начала трясти лихоманка… Николай показал пальцы парня Разгуляеву:

– Во, смотри, по центру завиток, а сбоку петля и дуга. Разгуляев согласно кивнул:

– Точно, его отпечатки, – пошёл к столу взял полиэтиленовый пакет с ножом, потряс, – твой нож? Признавайся! Парень мельком посмотрел на пакет, глаза его расширились, в них появились слёзы:

– Мой, – начал всхлипывать. Разгуляев мельком переглянулся с Гордеевым, удивлённо порхнул бровями, отечески обнял парня, успокаивая:

– Ну ладно, ладно. Что сделано, то сделано. Уже не исправишь. Теперь только снисхождение поможет! Давай, давай пройдём за стол. Николай показушно закатил глаза, вздохнул, скрытно подмигнул Степану, устало плюхнулся на стул, стал искать глазами папиросы, чтобы закурить. Разгуляев посадил парня за стол. Показал на оттиски пальцев, убеждая:

– Вот видишь, сколько отпечатков твоих наснимали. Эх ты! Ну ладно, запишем как чистосердечное признание. Может, ты и не хотел таких последствий, так уж получилось. Не плачь, рыбка – будем крючок из жабр вынимать. Господи, до чего вы молодые глупые! Только от соски, а всё туда же! Парень смотрел на отпечатки, кивал, соглашаясь:

– Ну да, я не хотел, так получилось.

– А нож где взял?

– Дома на кухне.

– У матери значит. А что у потерпевшей забрал?

– Да ничего особенного, кошелёчек да перстенёк, – он снял с мизинца маленький перстень и положил на стол. Разгуляев стал рассматривать перстень, появились сомнения:

– Какой-то он крошечный совсем, как же ты его снял?

– Послюнил… Степан вытаращил глаза, переглянулся с Николаем, снова спросил:

– Послюнил? А кошелёк где?

– Дома в столе, – парень начал плакать, – там денег чуть-чуть оказалось, я всё отдам и деньги с получки верну. У меня на следующей неделе зарплата. Гордеев разминал в руках беломорину, прислушивался. Разгуляев усмехнулся:

– Смешной ты, однако, как же ты ей отдашь? Просил осётр дождя, на поле лёжа!

– Я знаю парадную, где она живёт. Оперативники снова недоумённо переглянулись. Степан наклонился и заглянул парню в глаза:

– Уже не живёт, ты же её убил! Парень вскинулся, улыбнулся сквозь слёзы:

– Что вы! Я не убивал, только ножом пригрозил – она и не сопротивлялась вовсе. Чего её убивать-то? Разгуляев обернулся к Гордееву, вздохнул:

– Николай Фёдорович, дай парню листок, пусть пишет чистосердечное признание, так будет понятней. Гордеев разочарованно вздохнул, смял папиросу в кулаке, привстав, бросил её в пепельницу на столе. Положил перед задержанным бумагу, дал ручку. Тот начал писать. Разгуляев вернулся на место начальника, поднял трубку прямого телефона, спросил в динамик:

– Дежурный, посмотри-ка по журналу регистраций, у тебя грабёж был на днях под ножом, перстенёк и кошелёк похищены, – обернулся к парню: – Напомни, когда это было? Тот оторвался от писанины:

– Позавчера, – и снова наклонился над листом. Разгуляев повторил в трубку:

– Позавчера, – прислушался, затем улыбнулся, – кому материал поручили? А… давай-ка его сюда. Здесь у нас ваш грабитель пишет явку с повинной, хороший парень, не обижайте. Пускай его заберёт, чтобы не мешал. Степан положил трубку, глядя на Николая, молча, развёл руками:

– Вот так – когда нет камбалы, то и ёрш – рыба! – изобразил на лице разочарование. Кивнув, надул губы, дунув через них, издавая жалобный писк. Повернулся к парню: – Ну что вы такие все примитивные? Неужели по-другому деньги не забрать, как только ножом угрожать? Ну, ты же молодой, красивый, пригласил девочку в кино, а по дороге сочинил, что деньги потерял или тебя обокрали! Да она бы сама тебя в кино сводила и ещё десятку дала, чтобы родители не ругали! Думать совсем не хотите! Ну что, тебя этот перстенёк обогатил? Вот тебе и наука – сказала карасю щука! Парень закончил писать, задумался, понуро сидел на стуле, мял свои пальцы, согласно кивал. Гордеев откинулся на спинку стула, глубоко вздохнул, надо было продолжать работать…

Бодрым шагом с открытой улыбкой к отделу милиции подошёл Антон Заботкин. Это была его первая командировка, и он готовился горы свернуть, оправдать доверие Матвеева – пахать, пока убийца не будет найден и изобличён! Дежурный на крыльце увидел незнакомого подтянутого мужчину в костюме с галстуком, затушил папиросу о железную банку, прикрепленную к перилам, приосанился на всякий случай:

– Вы к кому, товарищ?

– Я из главка, убойщики здесь работают? Дежурный вытянулся по стойке «смирно»:

– Так точно! На второй этаж, направо. В этот момент из отделения милиции старший сержант вытолкнул пьяного мужика:

– Свободен! Иди домой! Тот спустился с крыльца, огрызнулся:

– Так я и пойду сейчас домой, всю душу мне растравили, испоганили, убийцу из меня хотели сделать! Посмотрите, народ честной как из вора «Ваньки-огурца» хотели мокрушника слепить! – споткнулся о камень, схватился за перила, запел:

– Из-за острова на стрежень,
На простор морской волны,
Выплывают расписные,
Стеньки Разина челны…

Заботкин усмехнулся и зашёл внутрь здания.

…В кабинете начальника уголовного розыска в большом удобном кожаном кресле руководителя продолжал устало сидеть Разгуляев. Вздыхал, в очередной раз вытирая лоб платком. Гордеев пристроился сбоку на ручке, нервно курил. Напротив, перед столом, точно на жёрдочке, на краю стула примостился парень лет двадцати пяти. Светлые длинные неухоженные жирные волосы распущены до плеч. Мятая рубашка и куртка на вырост. Болезненное угреватое лицо с редкими волосиками на подбородке и щеках без эмоций, взгляд тусклый безразличный. Опустив голову, мял сплетённые на коленях пальцы, бормотал:

– Боженька всё видит, всё знает, накажет, кто грех совершил… Гордеев затушил папиросу, встал, зашёл за спину парня, жестом показывая Разгуляеву, как бы он саданул этого богомольца своим кулаком по голове. Раздался стук в дверь.

С подносом, уставленным принадлежностями для чая, зашёл предоставивший свой кабинет майор милиции начальник уголовного розыска – мужчина южной национальности, угодливо улыбнулся:

– Стэпан Илыч, заработалыс вэрно, да! Вот хочу за вам поухаживат да – здэс чайку заварыл с чабрэцом, обэдат пора да, а вы нэ завтракал. Майор расставил чашки, блюдца, тарелку с печеньем и чайник на журнальном столике у окна. Разгуляев кивнул на парня, спросил:

– Спасибо за чай. А что это за чудо к нам приволокли? Он вроде как не в себе, только о Боге бормочет, лукавый пескарь! Как хоть его зовут? Майор повернул голову, увидел задержанного, улыбнулся:

– А… так это наш Васутка – божы чэловэк да. Случайно замэли. Навэрно, участковый прыволок для чыслэнносты. Забрат ыво, да? Разгуляев махнул ладонью:

– Оставьте пока. Раз уж в сеть попался, посмотрим, что за рыбина! Сделав свою работу, майор пошёл на выход, открыл дверь. Навстречу ему появился Заботкин. Майор нахмурил южные мохнатые брови, строго поинтересовался:

– Вы к кому, гражданын?

– Я из главка, мне нужен Разгуляев. Степан, сидя в кресле, тихо откликнулся:

– Я Разгуляев. Майор смягчился, изобразил на лице улыбку, вышел, закрыв за собой дверь. Проводив взглядом хозяина кабинета, Заботкин обернулся к Разгуляеву, вытянулся по стойке «смирно», доложил:

– Капитан Заботкин прибыл в ваше распоряжение, направлен полковником Шапкиным… Разгуляев поморщился, прерывая доклад гостя, махнул рукой, указал на стул у окна рядом с журнальным столиком, где стоял чай:

– Не шуми, капитан, всю рыбу распугаешь, вон садись, после доложишь, у нас здесь разговор серьёзный, бабку в поле зарезали, подключайся! – сам встал, обошёл стол с вещдоками, взял пакет с ножом и поднёс к лицу парня:

– Васютка, тебе случайно этот предмет не знаком? Признавайся, ты бабку вчера зарезал на морковном поле? Сейчас отпечатки снимем твои и сравним с теми, что на ноже.

Парень посмотрел на нож и отвернулся в сторону, не отвечал. Заботкин внимательно изучал «божьего человека», стараясь заглянуть в лицо. Пересел на другой стул, так чтобы лучше видеть. Васютка продолжал мять пальцы, смотрел себе в колени, бубнил:

– Грех это, боженька накажет всех. Не убий, не укради, не пожелай…

– Ладно, ладно, уже слышали, – прервал Разгуляев, – хватит за поплавок дёргать впустую! Николай засопел, снова за спиной парня показал жестами, что готов того задушить, отошёл к окну, закурил очередную папиросу. Степан наклонился, заглянув в опущенное лицо парня:

– А ты-то грех случайно не совершал? Тот резко вскинулся, приглушённо затараторил:

– Мне боженька не позволит. Он руку мою ведёт. А если кто и оступится с праведной дороги, Боженька мне скажет. Он всё видит и вас видит, что вы здесь творите. Я с ним разговариваю, он мне добра желает. А кто грех совершил, будет наказан, обязательно… У Гордеева закончилось терпение. Он недовольно засопел, махнул рукой с папиросой – пепел упал на пол, стал укорять парня:

– Да что ты, отставной козы барабанщик, заладил: накажет, накажет. Сейчас в камеру пойдёшь, будешь там зэков просвещать! – обернулся к Заботкину, – что скажешь, капитан? Антон встал, незаметно сделал жест оперативникам подойти, сам направился к окну. Когда собрались вместе, зашептал:

– Нужна икона или какое изображение святого, может, крест… Разгуляев, недоумевая, тихо спросил:

– Это тебе зачем?

– Есть одна идея, похоже, у парня шизофрения. Гордеев затушил папиросу о газету на журнальном столике, кивнул:

– У меня образок маленький от бабки. Антон улыбнулся:

– Давай попробуем. Николай снял иконку с шеи и передал Заботкину. Антон подошёл к парню, сел на стул рядом, наклонился, держа образок в зажатом кулаке, поднёс к лицу парня, монотонно произнёс, внушая:

– Смотри, что у меня есть! Васютка заинтересованно уставился в медленно раскрывающийся кулак. В глубине его что-то блестело. Он склонился, чтобы рассмотреть.

Пальцы Антона медленно разжимались, на ладони сверкнула икона. Глаза Васютки расширились от удивления и трепетного восторга. Дыхание замерло, сердце застучало, точно молот. Заботкин поднёс образок ближе к его лицу:

– Видишь, как его лик сверкает? – говорил медленно и требовательно как гипнотизёр: – Бог смотрит на тебя, Васютка. Он ждёт, когда ты скажешь ему правду. Ты, божий человек, глядишь ему в глаза. Ты его любишь, ты не сможешь ему солгать. Бог смотрит внутрь твоей души, твоего сердца. Он проникает в твоё тело. Он требует сказать ему правду. Только правду он ждёт от тебя! Все твои мысли о нём. Только его лик перед тобой, только его ты видишь, только с ним говоришь. Он ждёт. Смотри ему в глаза, божий человек, и отвечай. Что сделал с бабкой в поле? Васютка пристально неотрывно смотрел на икону. Тело его начало вздрагивать, голова подёргиваться, взгляд обезумел. Лицо исказила жалкая страдальческая гримаса, челюсть постыдно задрожала, в глазах навернулись слёзы, он начал всхлипывать:

– Да он и так всё знает, видел меня. Бабка на поле морковку воровала! Грех, это грех! Совхозное поле. Боженька её наказал, Боженька! Разгуляев подошёл ближе к парню, наклонился:

– А резал-то зачем от горла до самого низа? Парень поник, тело его осунулось, руки повисли плетьми, горючие слёзы потекли ручьями:

– Посмотреть хотел, сколько грешила, как много морковки съела нечестивица.

– Ну и что, нашёл морковь?

– Не нашёл, поэтому я ей морковку в рот воткнул, чтобы Боженька не забыл, за что грешницу наказал, Боженька всё видит, он мою руку ведёт… Разгуляев сел на стул рядом с парнем, положил перед ним на стол листок бумаги, дал ручку, горько вздохнув, погладил его по голове:

– Пиши, Васютка божий человек, как Боженька бабку наказал твоими руками, – повернулся к Гордееву: – Вот так Николай, не каждая рыба клюёт на муху! Иди, зови прокурорского следака, пусть оформляет. Васютка утёр рукавом лицо, взял ручку, наклонился над листом бумаги, начал медленно выводить буквы.

5. Решетовы и Тимины смотрят квартиру в Тосно

Лестничная площадка старенькой хрущёвки в городе Тосно Ленинградской области давно не видела влажной уборки, мелкий мусор и скатавшаяся пыль притаились вдоль плинтусов. Стены в нецензурных надписях. В углу – большое ведро для пищевых отходов, из которого уже начало вонять сырой гнилью и плесенью. Деревянные перила оторваны – лежали внизу вдоль лестницы. Электрические счётчики выглядывали наружу проводами, любительски скрученными синей изолентой. В нос бил привычный запах кошачьей мочи и кислятины.

Роман и Надежда Решетовы замерли у поцарапанной двери с блестящим глазком. Посмотрели друг другу в лицо, счастливо улыбнулись в предвкушении новой открывающейся странички их совместной жизни. Они уже пару лет были женаты, гадание бабушки частично сбылось, но узнать об этом она не успела – умерла. Рядом с молодыми стояла пожилая чета Тиминых: маленькая полная богомолка Ольга Ивановна с кругленьким сморщенным лицом, робко выглядывающим из чёрного платка, и Михаил Сергеевич, крупный ширококостный мужчина с большим угреватым красным носом пьяницы. Обоим за шестьдесят. Роман кивнул молодой жене и решительно нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги, раздался недовольный мужской голос:

– Кто там? Надежда в нетерпении оттолкнула мужа, прижалась кулачками к двери, залопотала:

– Это мы, Надежда и Роман, нам нужен Владимир Борисович Соколов. Мы покупатели вашей квартиры. Я вам звонила по объявлению, договаривалась о встрече…

– Ах, да! Я забыл, – прервали за дверью. В открытом проёме появился рыжеволосый парень чуть за двадцать лет с неприятным амбре изо рта и деревенским плоским лицом, усыпанным крупными веснушками, – проходите! А вы с моим агентом не связывались? Надежда удивлённо пожала плечами, слегка испуганно возмутилась:

– Зачем нам агент? Мы же с вами договаривались на осмотр квартиры! Решетовы и Тимины зашли внутрь, через прихожую проследовали в гостиную. Двухкомнатная квартира была захламлена, на вешалке старушечья одежда, прокуренный затхлый воздух отдавал несвежей пищей.

Соколов остался в прихожей, его голова с похмелья раскалывалась, скептически наблюдал за клиентами, пожал плечами:

– Да, пожалуйста. Гости парами разошлись по квартире. Решетовы подошли к окну гостиной, сделали вид, что смотрят на улицу. Надежда чувствовала себя точно на иголках, дрожала от нетерпения, хотела, чтобы всё случилось быстрее, желала кого-то подтолкнуть или дать пинка. Обняла мужа за плечи, прижалась, зашептала:

– Ты старинные бабушкины драгоценности продал? Теперь на квартиру хватит?

– Хватит, ещё останется. За дом дали много – он же на берегу реки, и участок большой. Наде хотелось захлопать в ладоши от возбуждения и счастья, но неожиданно нахлынули воспоминания, заполонили душу, навеяли грусть:

– Дом жалко. Помнишь, на святки бабушка гадала, продавать не велела… Роман пожал плечами:

– Чего теперь вспоминать, дело сделано, – повернулся и поцеловал жену в щёку, ласково улыбнулся, вкрадчиво зашептал: – Надежда, ты моя надежда… Надя почувствовала, как по телу поползли мурашки, часто задышала, кокетливо улыбнулась, погладила мужа по лицу. Роман был спокоен, старался относиться к происходящему безразлично, точно все эти хлопоты его не касались. Таких больших денег у него никогда не было, и он боялся, что жена может заподозрить его в зависти или корысти.

Тимины заглянули в туалет, ванную, на кухню, покрутили краны с водой, включили конфорки плиты – проверили газ, потрогали батареи. Оба довольные улыбались, предвкушая новую жизнь, безбедную и на природе. Ольге Ивановне казалось, что её муж обязательно бросит пить. Ведь это несовместимо с первозданной окружающей чистотой деревенского воздуха, умиротворяющим шумом леса и заливистым дивным пением птиц. По воскресеньям они будут ходить в местную церковь и обязательно познакомятся с почтенным настоятелем. Михаил Сергеевич ходил от одного окна к другому, смотрел на улицу, вглядывался через деревья – далеко ли речушка? Спрашивать об этом хозяина не решался, чтобы не подумал, что он заядлый рыбак, не поднял цену на квартиру.

Ольга Ивановна смотрела на пустую деревянную полочку в красном углу, где должны были стоять иконы, качала головой, решила схитрить:

– Молодой человек, а это ваша квартира? Тот кивнул:

– Да, я жил здесь с бабушкой, потом она умерла и оставила мне в наследство. Сейчас… – он открыл сервант и достал оттуда «форму девять» о прописке, протянул: – Вот можете посмотреть. Теперь здесь только я. Михаил Сергеевич взял справку, пытался читать, согласно кивал. Чужой почерк разобрать не мог, но чувствовал сердцем – всё складывается как нужно. Подошли Решетовы. Тимин передал документ Роману. Тот принялся изучать. Закончив, отвёл Соколова в сторону, тихо спросил:

– Всё, как мы договорились, четыре с половиной?

– Ну да! – Владимир кивнул.

– Тогда я форму заберу себе, раз уж мы всё решили? Соколов не возражал, пожал плечами:

– Хорошо. Роман свернул справку и положил в потайной карман.

Осмотр был закончен, и Соколов проводил гостей. В душе пульсировала радость. Чувствовал – это уже настоящие покупатели. Не те, что приводил мерзкий агент Петр Иванович, а потом приносил жалкие рубли за просмотр. Эти приедут с реальными настоящими деньжищами. Захлопнув дверь, он подошёл к телефону и набрал номер. На том конце подняли трубку, но молчали. Володя знал, что Яшин никогда первым не говорит «алло», ожидает, поэтому начал сам:

– Игорь Петрович? В ответ прозвучал знакомый голос:

– Привет, Володя! Ну что новенького? Нашлись покупатели на квартиру? Соколов заулыбался, радостно сообщил:

– Только что ушли. Эти уже точно собираются купить! Обещали на днях позвонить, сообщить, когда приедут оформлять.

– Ну и отлично! Не забудь мне перезвонить!

– Не забуду! – усмехнулся Соколов и положил трубку. Он был рад, что так всё закрутилось, рад, что познакомился с Яшиным, когда дал в газете объявление о продаже квартиры. Его идея сразу показалась заманчивой, и теперь всё должно было получиться, Игорь Петрович казался человеком серьёзным.

Чета Тиминых неторопливо вышла из подъезда и направилась к остановке. За ними следовали Решетовы. Надежда настойчиво теребила мужа:

– Ну иди, иди спроси, чтобы ничего не сорвалось… Роман недовольно засопел, но просьбу жены выполнил, быстрым шагом догнал пожилую пару, поинтересовался:

– Ну что, вам квартира понравилась? Михаил Сергеевич кивнул:

– Да хорошая квартира, всё работает, и газ, и вода… Надежда не утерпела, решила тоже присоединиться, догнала супруга, встряла в разговор:

– Значит, на следующей неделе будем оформлять. Вы сюда, а мы переезжаем в вашу квартиру в Питере, так? Михаил Сергеевич подтвердил:

– Да, так, предварительно созвонимся! Про доплату не забудьте! Надежда подпрыгнула от радости, задрожала, захлопала в ладоши:

– Конечно, конечно, уже всё готово! Ура!!

6. Тимины у дочери

Добротная металлическая дверь изнутри была отделана дефицитным красным пластиком, в центре её светился глазок. В большой светлой прихожей стояла новая мебель, под потолком искрилась бесчисленными гранями подвесок небольшая хрустальная люстра. Мелодично прозвучал звонок, и невидимые волны ударили в прозрачные хрусталики, отражённые радужные зайчики задрожали на стенах. В глубине квартиры хлопнула дверь, из гостиной раздался зычный женский голос:

– Сейчас, сейчас отопру! – Тамара Прокопова, миловидная девушка тридцати лет, торопливо подошла к дверям, не спрашивая и не глядя в глазок, открыла. На пороге стояли её родители, Тимины – Ольга Ивановна и Михаил Сергеевич. Тамара обернулась назад и радостно крикнула вглубь квартиры:

– Ура! Дедушка с бабушкой приехали! Встречай быстрее! – сама начала по очереди целовать гостей. Из комнаты выбежал мальчик пяти лет, в руках игрушечный самолёт. Михаил Сергеевич подхватил внука на руки, поднял на грудь:

– Ух ты, какой богатырь! Давно я тебя не видел! Ребёнок, счастливо улыбаясь, стал крутить перед носом деда игрушку:

– У меня фамовёт! Фмотви, какой фамовёт папа купив.

В лице Михаила Сергеевича отразилось лёгкое волнение, в душе зародился страх. Он обернулся к дочери, спросил с тревогой:

– Григорий-то дома?

– Нет, муж ещё на работе, – ответила она, помогая матери раздеться. Тимин облегчённо вздохнул, заулыбался, стал чмокать внука в пухлые щёчки. Ольга Ивановна приблизила своё лицо:

– Дай я хоть тебя поцелую, ангелочек, – коснулась губами беленького височка. Тамара достала из тумбочки две пары тапок, положила перед родителями. Ольга Ивановна переобулась. Мальчик на руках деда весело лопотал:

– Баба, баба, пойдём, – пытался освободиться от больших мужских ладоней, слезть, – я тебе покаву мафыну, она фама едет! – он спустился на пол, оставил самолёт и схватил бабушку за руку, потянул за собой. Ольга Ивановна зашла в гостиную, придерживая неугомонного внука. Привычно подняла правую руку для крещения, посмотрела вправо. Тут же вспомнила… в лице отразилось разочарование – красный угол был пуст. Поклонившись при входе, перекрестилась, обернулась к дочке уже с улыбкой:

– Хорошо как у тебя, доча, чистенько, свежо! Тамара усмехнулась:

– Целый день хозяйством занимаюсь да ребёнком, времени много, вот и навожу чистоту. Григорий с работы меня уволил, сказал, чтобы хозяйством занималась. А что нам, женщинам, надо – мужа любить, детей растить да хозяйство вести! Зоя Ивановна согласно кивала, в душе растекалась благость. Внук тянул дальше в детскую комнату. Михаил Сергеевич снял куртку, надел шлёпанцы, оставшись вдвоём, внимательно посмотрел на дочку:

– Ну как твой-то – не обижает? Тамара ласково улыбнулась:

– Что ты, папа, он у меня добрый, пальцем не тронет. Только вот работа у него опасная, такие морды к нему ходят! Пистолет видела у него настоящий. Лицо отца напряглось, глаза озаботились:

– Ну, ты, доченька, не вмешивайся, сейчас время такое. Ольга Ивановна вышла из детской, снова обняла дочку, потянулась к ней со своего маленького росточка, лицо посветлело, морщинки разгладились.

Михаил Сергеевич поднял самолёт и прошёл мимо, направляясь в комнату ребёнка. Тамара наклонилась, поцеловала мать, предложила:

– Я накрою на стол. Вы как – голодные? Ольга Ивановна улыбнулась:

– Что ты, доченька, мы же дома поели перед выходом. А дом-то наш вон из окна твоего видать. Жаль только, заходим нечасто. Уж больно муж твой суров, не любит он нас! Из детской вышли дед с внуком. Мальчик держал в руках пульт управления, впереди по полу ехала машинка. Подошёл, прижался к женщинам. Тамара обняла сына, стала успокаивать мать:

– Да что ты, мама, Григорий к вам очень хорошо относится и всегда рад.

– Ой, не знаю, он такой у тебя большой, голос громкий, как скажет что-нибудь, мне кажется, что я не то сделала, лишнее сказала! Тамара покачала головой:

– Вы такие мнительные у меня, за каждое слово цепляетесь. Ну, просто работа у него такая, несладкая. А времена – посмотрите, разве можно мужчине сейчас без роста под два метра и без громкого баса деньги зарабатывать? Заклюют же! Ольга Ивановна кивнула:

– И то верно. Просто нам как-то непривычно. Тамара улыбнулась:

– Тогда чайку с тортиком? Родители стали кивать, соглашаясь:

– Чайку с удовольствием…

Через час чаепитие уже подходило к концу. На блюдцах лежали остатки торта. Тамара вышла из кухни, держа в руках чайник:

– Ну, кому ещё свеженького долить? Михаил Сергеевич облизывал ложку в сладком креме, освоился:

– Чего там доливать, вот если что покрепче, тогда бы я ещё кусочек торта съел! – подмигнул дочери: – Томочка, налей сто-парик за встречу! Ольга Ивановна повернулась к мужу, на лице вспыхнуло возмущение, стала укорять:

– Тимин, поимей совесть. Ты же пришёл с внуком пообщаться, ещё напейся здесь. Вот в деревню переедем, пьянствуй себе, сколько хочешь, там тебя никто не знает! Тамара поставила чайник на стол, вышла на кухню и вернулась со стопочкой водки, передала отцу, улыбнулась:

– Главное, чтобы на здоровье, что с одной-то будет?! Так всё же решили переезжать? И куда? Михаил Сергеевич улыбнулся:

– За ваше здоровье! – опрокинул в рот налитое, крякнул и возвратил пустую стопку дочери. Взял ложкой кусочек торта, положил в рот, отвечал, жуя: – В Тосно, доченька. Решили дом не брать, хозяйство нам тянуть тяжеловато. А вот квартиру в пятиэтажке – самый раз, отопление центральное, водопровод, канализация. Лес рядом, речушка. Будете к нам приезжать. Специально двухкомнатную квартиру берём. Вам большую комнату уступим… В этот момент в прихожей снова раздался мелодичный звонок. Родители Тамары одновременно вздрогнули, переглянулись. Тамара вскочила, улыбнулась:

– Это Григорий, – бесшумно скользнула к двери. Внук слез со стула и тоже устремился в прихожую. В гостиной было слышно, как звякнула щеколда, мужской голос что-то негромко басил. Раздался крик внука:

– Папа, папа, дедуфка ф бабуфкой пвиехави! Мы товт едим, пофи быфтвее, а то тебе не хватит! У меня твоя мафына вот!.. Тимины прислушались и снова опасливо переглянулись. Михаил Сергеевич ссутулился, вжал голову в плечи. Ольга Ивановна тронула мужа за рукав, хитро улыбнулась, взгляд с лукавинкой:

– Ну вот, чего скукожился, теперь будет с кем тебе выпить, иди, налей себе ещё! Муж толкнул жену локтем в бок, недовольно буркнул:

– Цыц! Не нервируй меня. В комнату зашёл Григорий Прокопов по кличке «Прокоп» – молодой крепкий мужчина тридцати лет, под два метра ростом, держал на руках сына, здоровался по ходу:

– Ну… привет, родственники! Ольга Ивановна встала первой, потянулась вверх, подняла личико:

– Привет, зятюшка! Никак ты ещё больше подрос! Григорий наклонился, поцеловал тёщу в щёку. Михаил Сергеевич неслышно встал, бесшумно отодвинув стул, протянул руку, зять пожал её. Тамара успела проскользнуть на кухню, оттуда крикнула:

– Гриш, суп разогревать? Муж обернулся на крик:

– Пока не буду, я вот с вами чайку, – пододвинул стул, сел за стол, взял сына на колени. Тамара вернулась, поставила перед мужем большую кружку, положила торт на блюдце. Сама села рядом, любуясь, погладила мужа по плечу, прижалась к предплечью, стала делиться новостью:

– А родители вот решили в деревню уехать. Свою квартиру продают, а в Тосно покупают. Будем ездить к ним в гости. Лицо Прокопа резко нахмурилось, наполнилось досадным удивлением:

– А мне чего не сказали, я же недвижимостью занимаюсь, нашёл бы вам надёжного покупателя, хорошую бы цену дали и не обманули. Ольга Ивановна смутилась:

– Да Миша уж договорился, и квартиру ездили смотреть, всё подходит. Михаил Сергеевич нервно обернулся к жене, сверля глазами, недовольно пробурчал:

– Чевой-то Миша? Вместе договаривались и ездили вместе! Прокоп осуждающе покачал головой, стал укорять:

– Неужели не посоветоваться? Такое кругом творится! Всех кидают! Дайте мне номер телефона хозяина квартиры, я ему позвоню! Узнаю, кто такой. Ольга Ивановна пугливо вскинулась:

– Да что ты… что ты, Григорий, он же мальчик молоденький, забоится тебя! Всё отменит! Мы ребят подведём, они дом бабушки продали, деньги приготовили, встречались не раз, вместе в Тосно ездили, всё обсудили… Прокоп недоверчиво усмехнулся:

– Да эти молодые сейчас как шакалы – работать не научились, только воровать да обманывать. Кто там покупает у вас квартиру? Я хоть подстрахую! Михаил Сергеевич, искренне волнуясь, вступился за жену:

– Да не надо, Григорий, мы уж сами! Прокоп сочувственно вздохнул:

– Сами с усами… Сколько вон людей уже покидали эти мошенники, а кого-то вывезли непонятно куда, милиция ими не занимается. Бездельники! Ну, ладно, если хоть что-то заподозрите, сразу Тамаре звоните, она знает, как со мной связаться! Ольга Ивановна успокоилась, начала улыбаться:

– Спасибо тебе, зятёк, за беспокойство, – сложила три пальца правой руки, подняла ко лбу, по привычке снова посмотрела в красный угол, разочарованно опустила щепоть. Михаил Сергеевич облегчённо вздохнул:

– Спасибо, Григорий, обязательно учтём!

7. Поездка к риэлтору

Скромно обставленная квартира Тиминых находилась в старенькой панельной пятиэтажке. Мебель покупали ещё молодыми сразу после новоселья. Со временем диван и кресла пришлось укрывать цветными накидками, чтобы закрыть потертости. На пол постелили дорожки, прикрывая щербатость паркета. А старые гобеленовые коврики с вышитыми персидскими сюжетами продолжали висеть в каждой комнате, как живые напоминания о советской эпохе, ложились на сердце благодатной прощальной грустью. От цветастой ветхости кружевных салфеток, покрывал и мягких пледов обстановка в гостиной походила на убранство цыганского шатра. В правом дальнем углу висела большая икона. Около неё на самодельной подставке мерцала пламенем лампадка. Ещё несколько икон стояли рядом на трельяже, там же в стопочке горящая свечка. В центре гостиной по-хозяйски расположился круглый стол, накрытый клеёнкой с нарисованными румяными аппетитными ананасами и мохнатыми кокосами, которые в реальности обитатели квартиры никогда не видели.

Ожидая гостей, вокруг стола хлопотала Ольга Ивановна, накрывала, приносила с кухни закуски, нарезала колбасу, чёрный хлеб. Периодически посматривала на икону в углу, шептала молитвы, крестилась. У окна на тумбочке стоял включённый старенький чёрно-белый телевизор с едва слышимым звуком. Михаил Сергеевич сидел на диване, поглядывал на часы над сервантом, на супругу и в экран телевизора, ласково обратился к жене:

– Оленька, ну что ты всё суетишься да молишься? Волнуешься, что ли? Ребята же сказали – приедут к десяти, ещё полчаса. Супруга в очередной раз опустила руку со щепотью, покачала головой:

– Ой, Мишенька, страшно как-то мне в деревню переезжать. Я ведь ребёнком оттуда уехала, хозяйство только со стороны видела! Михаил Сергеевич снисходительно улыбнулся, внутри защемила жалость, встал и подошёл к жене, обнял за плечи:

– Да что ты! Какая же это деревня? Тосно – это такой же город, как и Питер, только маленький. И квартира такая же, как у нас здесь, со всеми удобствами. Какое тебе хозяйство? Просто лес будет рядом да свежий воздух! А ещё деньги останутся, до конца жизни хватит. А что нам ещё, пенсионерам, надо? Научу тебя рыбу ловить! Будем на речку вместе ходить. Ты же знаешь, что твоё имя «Ольга» означает в переводе с этого… как его… скандинавского? Жена вопросительно посмотрела на супруга немигающими маленькими глазками, в лице отразилось смущение, недоумённо приподняла плечи. Муж укоризненно покачал головой, ласково улыбнулся:

– Эх ты! Опять забыла? Я же тебе говорил – «святая»! Значит, жить будешь долго, у нас всё ещё впереди! Эх, заживём! Неожиданно раздался пронзительный дребезжащий звонок из прихожей. Михаил Сергеевич повернулся в сторону входной двери, повёл указательным пальцем:

– Ну, вот видишь, даже раньше, чем договаривались! – пошёл открывать. С лестничной площадки зашла чета Решетовых. Надежда с широкой улыбкой внезапно кинулась на шею Тимину, точно родственница, блеснула глазками, прижалась щекой, затараторила:

– Ой, как я беспокоилась, думала, что-нибудь случится, и мы не сможем сегодня встретиться, или вы позвоните, что передумали, а метро или, может, трамвай остановятся, электричество оборвется, мы опоздаем! Михаил Сергеевич, мы так рады, вы уже готовы? Тимин, смущаясь, слегка отстранился:

– Готовы, только вот водитель ещё не подъехал, ждём! Роман протянул руку:

– Добрый день! Михаил Сергеевич пожал его ладонь:

– Здравствуй, Роман. Ну что, всё в порядке? Тот кивнул:

– Конечно! Девушка прошла в комнату, обняв, поцеловала хозяйку в щёку:

– Дорогая Ольга Ивановна, как ваше здоровье?.. Михаил Сергеевич приблизился к Роману, зашептал:

– Деньги взяли?

– Да, всё в порядке. В лице хозяина скользнула тревога:

– Не забыли, что часть за квартиру отдать, а остальное нам? Роман улыбнулся:

– Нет, нет, не беспокойтесь, всё как договаривались, вам остаётся семь с половиной тысяч. Лицо Михаила Сергеевича расплылось в довольной улыбке:

– Давайте проходите, жена маленький завтрак приготовила! Роман смущённо пожал плечами:

– Да мы вроде перекусили перед выездом, – но упрямиться не стал и вместе с хозяином направился к столу. Ольга Ивановна разлила чай:

– Давайте, давайте все за стол! – поставила чайник на деревянную дощечку. Роман сел, пододвинул к себе чашку.

Надежда тайком осматривала помещение, незаметно проскользнула в маленькую комнату. Включила дешевую люстру на потолке и, раскинув руки, покружилась в свете неярких лампочек. Заглянула в большую кладовку, затем подошла к окну, раздвинула занавески. На детской площадке играли малыши, слышались возбуждённые звонкие голоса. Под окнами ехала вереница машин, объезжая пробку. Надя встала на носочки, с наслаждением вдохнула наполненный выхлопами моторов воздух, текущий из открытой форточки, он показался ей ободряюще знакомым и уже родным. Вернулась вся трепещущая внутри, села за стол рядом с Романом, зашептала:

– Кушетку поставим в той комнате внутри подсобки, будет точно в кибитке! А потом для ребёнка кроватку там разместим с игрушками, получится детская. Здорово, да? – она обняла ладонями предплечье мужа, со всей силы сжала пальчиками – вонзила коготки, сама напряглась, задрожала в предвкушении свершившейся мечты, потянулась носиком к шее мужа, с блаженной улыбкой вдохнула знакомый запах, поцеловала в щёку. Роман стерпел острый маникюр жены, обернулся к ней, слегка наклонившись, таинственно зашептал:

– Надежда… ты моя надежда… – пододвинул ей чашку. Михаил Сергеич убежал на кухню и тут же вернулся с бутылкой водки и четырьмя стопками, торжественно произнёс:

– По такому случаю неплохо бы это дело отметить! Ольга Ивановна всплеснула руками, укоризненно покачала головой:

– Миша, ну что ты? Молодые ребята, а ты с утра их спаиваешь! Надежда засветилась радостью, вскинула руки, затеребила пальчиками:

– Давайте, давайте Михаил Сергеевич, большое дело делаем! Мужчина поставил стопки, начал наливать. Его жена накрыла свою стопку рукой, отказываясь:

– Нет-нет! Надежда привстала, требовательно воскликнула:

– Всем-всем! Чтобы дело получилось! – взяла наполненную стопочку и пододвинула мужу. Роман поморщился. Ольга Ивановна виновато посмотрела в угол на икону, перекрестилась. Михаил Сергеевич успел плеснуть и ей, поднял свою стопку:

– Чтобы задуманное сбылось! Ура!

– Ура!! – громко закричала Надежда, стала дёргать мужа за плечо. Роман тоже встал, взял налитое, протянул к остальным. Все чокнулись. Ольга Ивановна снова перекрестилась и выпила, взяла кусочек колбасы, положила на булку, начала есть. Роман отпил чуть-чуть, попытался поставить. Надежда заметила, накинулась с негодованием:

– Нет-нет! До дна, или дело не заладится! – показывая пример, махнула свою в рот, чуть закашлялась, прикрываясь рукой, села. Роман опустошил стопку и поставил на стол, пододвинул себе чай и немного отхлебнул, стал делать бутерброд. Михаил Сергеевич оглядел всех, затем выпил тоже, крякнул, соглашаясь:

– А теперь можно чай! – забрал бутылку и стопки, понёс на кухню. Ольга Ивановна продолжала хлопотать:

– Ну, давайте, давайте, кому ещё чайку, – взяла чайник, стала подливать. Увидев нехватку колбасы, принялась нарезать новые кружки, раскладывать по тарелке. Поглядела на нетронутую чашку мужа. На лице отразилось волнение, оглянулась на кухонную дверь. Стала нервно мазать хлеб маслом, делать бутерброды, повернулась к столу:

– Не стесняйтесь, Роман, Надюша, дорога дальняя, кушайте! Сама села тоже откусила бутерброд, запила чаем, принялась жевать, с умилением смотрела на молодых ребят. Наполненная чашка мужа и пустая тарелка не давали ей покоя – улыбка сошла с лица. Она отложила бутерброд, встала и пошла за супругом.

На маленькой кухне Михаил Сергеевич стоял лицом к столу. Перед ним точно солдаты в строю расположились четыре пустые стопки. В опущенной руке он держал бутылку водки, в другой – пустой стакан. По пищеводу растекался бурный приятный огонь.

Он с наслаждением и влажным блеском в глазах выдохнул, утирая рукавом рот, крякнул, щербатый нос стал наливаться краснотой. В дверях появилась Ольга Ивановна, увидев традиционный сюжет, покачала головой, прикрыла за собой дверь:

– Не стыдно тебе, алкоголик? Посмотри на себя! Сопьешься!

Тимин попытался спрятать бутылку за спину, но понял, что уже поздно, поставил её и стакан на стол. Завинтил металлической пробкой горлышко, с притворным возмущением оправдывался:

– Если до сих пор не спился, то и не сопьюсь!

С улицы послышался призывный сигнал машины.

Михаил Сергеевич подошёл к окну, выглянул наружу, обрадовался:

– Во, похоже, Георгиев приехал!

Рядом с домом на проезжей части стояли «жигули» красного цвета. Около них пожилой высокий мужчина в белой рубашке приветственно махал рукой.

…Продолжался яркий солнечный день, какой нечасто случается в Ленинградской области. Конец июня выдался на удивление тёплым, точно хотел подарить людям надежду на светлое будущее, согреть в период циничного холода продолжающихся демократических перемен, политического раздора и развала великой державы.

Красные «жигули», точно маленький революционный флажок, изо всех сил одиноко неслись по извилистому шоссе. Мимо некогда стройных посадок сосен, которые уже не вызывали былого восхищения, были завалены непроходимым буреломом. Вдоль дороги целыми плантациями чернели обожжённые пни, похожие на осьминогов, цеплялись корневищами за мелкий жёлтый песок. На обочине и стихийных парковках валялись смятые ржавые банки из-под импортного пива и водки, полиэтиленовые пакеты, комки газет и пустые бутылки.

В салоне машины звучала музыка. Итальянский двигатель работал с натугой, но продолжал выполнять свой долг, несмотря на поглощение бодяжного бензина с деревенской заправочной станции. Лишь изредка, когда карбюратор начинал захлёбываться от накопившейся чужеродной субстанции, мотор собирался с силами, возмущённо тряс кузов, с надрывом исторгал чёрный смоляной дым, издавая при этом громкие, не очень приятные звуки. Пассажиры, сидящие внутри машины, воспринимали пугающие хлопки весело, с улыбкой переглядывались.

Старенькой машине от этого было не легче, но хотя бы не так стыдно, краснеть не приходилось – цвет соответствовал.

Михаил Сергеевич сидел за водителем, похохатывая. Его лицо разрумянилось. В один из таких моментов он укоризненно обратился к приятелю:

– Георгиев, твоя машина ведёт себя не по-джентельменски – такое выдаёт в присутствии дам?! Ха-ха! От этого кожаные сиденья могут прохудиться!.. Надежда и Роман улыбнулись. Ольга Ивановна, сидевшая рядом с мужем, покачала головой, стала креститься, поджав тонкие губы. Водитель отшучивался:

– Не прорвутся, это натуральная кожа молодого итальянского дерматина! – про себя думал с досадой: – И зачем я на этой деревенской заправке полный бак залил? На дешевизну позарился, всё равно Тимин обещал оплатить! Михаил Сергеевич хохотал:

– Ха-ха, итальянского дерматина! Ольга Ивановна, наконец, не выдержала и повернулась к мужу, нахмурив брови, стала укорять:

– Тимин, перестань, нехорошо так много смеяться, примета плохая! – снова стала креститься.

– А я-то здесь при чём? – деланно удивился муж, легко дружески похлопал ладошкой по плечу впереди сидящего приятеля. – Это вопросы к Георгиеву, его лошадка производит неприличные звуки!

Надежда сидела с другого края, сочувственно улыбалась, ей хотелось поддержать весёлое общение, но как только машина подскакивала на колдобине, она тут же чувствовала неудобство, кривилась. Сиденье было старое, и на каждой выбоине тело проваливалось глубоко вниз. Самодельный пояс с карманом, где хранились доллары, давил под платьем на рёбра. И уже натёр кожу в нескольких местах, там щипало. Девушка пыталась сдвинуть пояс под одеждой, для чего привставала, делая вид, что ей всё интересно: заглядывала вперёд на рулевое управление и через лобовое стекло на дорогу. Скрытно поправляла пояс под платьем, но завязки на нём затянуты были туго, и сдвинуть его получалось только на время – до следующей встряски.

Красные «жигули» продолжали свой путь по лесному шоссе. В салоне машины играла весёлая музыка.

Роман сидел на переднем пассажирском сиденье. Он достал из кармана бумагу и развернул. Это была «форма девять» на квартиру Соколова. Снова внимательно перечитал. Документ казался ему путёвкой в счастливую жизнь – он с Надеждой станут самостоятельными. Не надо будет заискивать по утрам перед тёщей, готовящей завтрак, утихомиривать вечером страстно возбуждённую жену, ожидая, когда тёща погасит в гостиной свет. Можно будет ходить утром по всей квартире в трусах. Осталось совсем немного – купят квартиру Соколова, помогут пенсионерам перевезти туда вещи, а сами займут их жилище. Вот родители-то обрадуются. Он вспомнил, что не видел их уже лет пять и даже о свадьбе не сообщал. А как иначе – чем мог он похвастаться? Институт закончил, а работает настройщиком аппаратуры. Ни дома, ни семьи, живут втроём с тёщей в однокомнатной квартире, стыдно. Спасибо бабушке жены – теперь будет своё жильё.

Надежда старалась не думать о зудящей щиплющей боли в пояснице. Радостное светлое будущее, казалось, уже в её руках. Переедут от матери с окраины в центр Питера, Роман найдёт хорошую работу, перестанет настраивать соседям приёмники, ремонтировать телевизоры. Поступит в солидную фирму, которых в городе много. Она тоже куда-нибудь устроится, а лучше родит ребёнка. Она так любит детей – даже некоторое время трудилась нянечкой в детском саду. Такое маленькое беспомощное чудо всегда хотелось взять на руки, приласкать, прижать к себе. Как это – кормить грудью своего малыша? По телу пробежала лёгкая сладостная дрожь. Она ощутила, как неистово хочет ребёнка от любимого мужчины, вытянула вперёд руки, положила их на крепкие плечи супруга. Стала делать лёгкий массаж, с восторгом в душе касаясь жилистой обнажённой шеи. Им хорошо вместе, и думать об этом немного страшно, чтобы не сглазить. Спасибо бабушке…

Роман чувствовал пальцы жены, к сердцу подступала истома, он убрал бумагу в карман и закрыл глаза. Впитывая кожей проникающее тепло, улыбнулся. Наклонил голову вбок и прижал правую руку жены к своему плечу, а потом, чуть повернувшись, поцеловал её ладонь с тыльной стороны, едва слышно прошептал:

– Надежда… ты моя надежда… Надя поняла знакомую фразу по движению губ, счастливо улыбнулась, душа переполнилась безмерным счастьем, она подняла поцелованную ладонь, посмотрела на свою гладкую нежную кожу, в тщетной попытке увидеть следы поцелуя – неужели ничего не осталось?

Справа за окном деревья отошли вдаль, возникло цветущее поле. Освобождённый солнечный свет внезапно ударил прямо ей в лицо. Надежда сощурилась, заслоняясь рукой, раздвинула пальцы, пропуская между них лучи, наблюдая их сверкающее радужное проникновение, игру теней. По лицу девушки запрыгали солнечные зайчики.

Ольга Ивановна повернулась к девушке, видя, как та заигрывает со светом, решила всем сердцем прикоснуться к беспечной молодости, ожидая поддержки, спросила:

– Надежда, а вы любите природу – деревья, ягоды, грибы? Машину тряхнуло, и девушка снова почувствовала саднящую рану на животе, поморщилась от боли, вспомнила ненавистные поездки с матерью в лес за ягодами. Когда нельзя есть, а только складывать, наполнять банку одну, другую… ответила с резким раздражением:

– Терпеть не могу шляться по лесу! Что в этом хорошего? Я с детства боюсь этих огромных шумящих деревьев. Ещё на какого зверя нарвёшься или маньяка. Вон слышали про Чикатилу на юге? Ужас просто от этого леса берёт…

8. Возвращение оперов домой

Лесные угодья и поля Ленинградской области всегда казались безбрежными. Но почему-то земли не хватало, и пожухлые деревянные дома вдоль дороги привычно жались друг к дружке, точно постоянно опасались надвигающихся революций и катаклизмов, старались уцепиться боком хотя бы за соседа, а лучше прикрыться его спиной.

Бежевые «жигули» мчались по шоссе в сторону Питера, за рулём сидел Разгуляев, рядом – Гордеев, сзади развалился Заботкин. В салоне звучал русский шансон. Настроение было одинаково приподнятое. Преступление раскрыто, можно вернуться в город, расслабиться в выходные. И только Гордееву отдых становился пыткой, он старался о нём не думать, был готов продолжать трудиться. Степан сделал музыку в салоне тише, не отрывая взгляда от дороги, поинтересовался:

– Слушай, Заботкин, а ты случайно гипнозом не владеешь? Уж больно лихо у тебя получилось с этим угрём-богомольцем. И голос такой заунывный делал, когда парня колол – точно Кашпировский! Заботкин смутился, нехотя признался:

– Учился при Первом Меде на курсах практического гипноза и суггестии. Посылали от ГУВД, но не пригодилось. Гордеев обернулся назад, в лице отразилось восхищение:

– Ого!! Сигустии – какие слова знаешь, отставной козы барабанщик! – но неожиданно погрустнел, повернулся к Разгуляеву:

– Послушай, Степан, я пока изобличаю преступника, готов разорвать его в клочья. А когда он признаётся, начинаю сомневаться – может, я переусердствовал. Антон случайно со своим гипнозом не перестарался? Внушил парню, что он убийца, – тот и признался! Разгуляев, не отвлекаясь от дороги, покрутил головой:

– Нее… я думаю, всё в порядке. Он же не внушал про морковку, тот сам объяснил. В этот раз щука востра – взяла ерша с хвоста! И вообще я думаю, если в милицейские когти попался какой гадёныш, значит неспроста – пусть сидит. Гордеев огорчённо покачал головой:

– Не так всё просто, Степан, я бы тоже мог сейчас в Нижнем Тагиле куковать… Разгуляев усмехнулся:

– Чего прошлое вспоминать? Ты лучше попроси Антона, чтобы он тебя от курева отучил, а то всё мучишься… Николай обернулся к Заботкину:

– А что, можешь? Заботкин кивнул:

– Теоретически возможно, но здесь практика нужна, давно не тренировался. А ещё требуется большое желание клиента. Гордеев уважительно покачал головой:

– Хм. Большое желание клиента. Откуда же знать, большое оно или не очень? Ты там почитай, что нужно! Как-нибудь в командировке попробуешь со мной! Давно хочу с этим подлым делом покончить, – обернулся, заметил на заднем сиденье книгу, кивнул: – Это не твоё пособие? Заботкин взял книгу, перевернул, рассматривая на потёртой обложке рыбака в лодке и множество красочных рыб, сообщил:

– Не, эта про рыбалку! Разгуляев спохватился:

– Эй, осторожней там, не затеряйте. Это моя, уже наизусть выучил, соскучился по ловле, пора бы уж на практике знания применить! В прошлом году во Всеволожске такого карпа вытащил – килограмм на пять! Чуть удочку не сломал! Гордеев и Заботкин удивлённо покачали головами:

– Ничего себе! – Николай пригладил густые усы.

– Вот это да… Разгуляев хитро усмехнулся, резко меняя тему разговора:

– Ну, так что, сегодня у нас праздник? На всякую рыбу своя снасть – убийство раскрыли! Надо бы отметить! Кстати, и Заботкину проставиться не забыть за удачное вливание в коллектив! Гордеев разочарованно вздохнул:

– Вам-то хорошо, а мне сегодня ещё заступать на дежурство! Лучше давайте перенесём! Заботкин смущённо заёрзал, решил поддержать Николая:

– Я тоже вообще-то планировал это с получки, денег сейчас не очень, – достал кошелёк, открыл и заглянул внутрь, кивнул на коллегу: – вон и Коля не может! Разгуляев указал отогнутым большим пальцем на коллегу рядом:

– Если так судить – он никогда не может! На работе пить нельзя – начальство запрещает, и дома, получается, тоже нельзя – поскольку живёт он в кабинете своём! А как заступит на дежурство, так мешок с трупом всплывает где-нибудь! – незлобиво хихикнул. Гордеев прервал смех приятеля:

– Ничего смешного. Ты, Степан, не пугай молодого, а то он снова убежит в свой агентурный. А он нам ещё пригодится – видишь, как лихо психа колонул, отставной козы барабанщик!

– Хорошо, – согласился Разгуляев, – тогда, может, сразу к генералу Горбаню нагрянем в ресторан? У него сегодня день рождения – всех начальников пригласил! Теперь засмеялся Гордеев:

– Нет уж, увольте, я с генералами, губернаторами и прокурорами уже попил – до сих пор икается! Мне бы с кем попроще! Степан понимающе кивнул, улыбнулся, продолжая смотреть на дорогу. Заботкин поинтересовался:

– А что, разжаловали? Гордеев с готовностью уточнил:

– Разжа-ло-ва-ла! Было дело, дорога длинная, сейчас расскажу! – он повернулся назад и начал рассказ: – Жена у меня была вторая прокурор Выборга… Заботкин удивлённо покачал головой.

9. Засада

На обочине пустынного шоссе идущего через смешанный заболоченный лес, стояли и старенькие жёлтые «жигули» первой модели. Дмитрий Васильев, мускулистый светловолосый парень двадцати трёх лет с голубыми глазами, прислонившись боком к открытому багажнику, сосредоточенно надевал брюки от милицейской формы старшего сержанта, пыхтел, влезал в них с трудом. Рядом с ним стоял Сергей Кормилин в строгом костюме, белой рубашке и лаковых полуботинках, скептически смотрел на молодого воспитанника, подтрунивал:

– Димон, ты чего растолстел на вольных хлебах, уже в свою форму не влазишь? Васильев сопел, продолжая поджимать живот, застёгиваться. Форма действительно была ему узковата, но он не хотел в этом признаваться. Казалось постыдным – с чего это он на гражданке поправился? Но всё-таки факт был налицо, и надо было придумать оправдание:

– Просто усохла после стирки, Сергей Егорыч, надо чаще надевать, разносится!

– Будет тебе чаще! – Кормилин обернулся к водителю: – Яшин, иди сюда, посмотри на нашего мента! С водительского сиденья вылез Игорь Петрович Яшин, скромно одетый полный круглолицый абсолютно лысый мужчина с лисьими глазками, среднего роста, на вид тридцати лет. Не торопясь, деловито обошёл машину и внимательно посмотрел на закончившего с гардеробом Дмитрия, командным тоном указал:

– Застегнись, как следует, галстук подтяни, как положено по уставу! Зря, что ли, служил? – вскинул подбородок так, что лысина сверкнула на солнце. Лицо Дмитрия неожиданно перекосила злоба, он громко выругался и добавил:

– Да чтоб они издохли все со своим уставом! – ненависть к бывшему руководству и любое упоминание о службе вызывали у него необузданную ярость. Ему казалось, что теперь на гражданке в компании друзей он сможет отомстить за все унижения и обиды, которые терпел от начальства. Яшин об этом знал и не упускал случая подогреть самолюбие приятеля, задеть за живое:

– Не злись, сам виноват, не надо было деньги у бабушек вымогать.

Васильев взвизгнул от негодования:

– А! А что ещё делать, если начальник каждый вечер вызывает и требует бабло. Где я ему возьму? Рожу? Вот и приходилось торговок на вокзале обирать. Яшин сменил насмешку на милость, дружески похлопал Дмитрия по плечу:

– Да ладно, Димон, не расстраивайся! Я же помню, как ты на вокзале побирался со своими коллегами. У меня там два ларька стояло. Какая разница, кому платить – бандитам или ментам. Претензий к тебе не было. Иначе бы я за тебя не вписался, из КПЗ через адвоката не вытащил. Из ментовки выперли, значит, дело прекратят по изменению обстоятельств, им тоже шумиха и плохая статистика не нужны, всё будет нормально. Вон посмотри на Сергея Егорыча – красавец. Если постараешься, таким же будешь! Васильев восторженно посмотрел на Кормилина. Тот выглядел как голливудский актёр: высок, строен, костюм в порядке, узконосые лаковые ботинки блестят. Хладнокровно, будто не слыша, наворачивал глушитель на пистолет, поднял взгляд на Дмитрия, показал на оружие, спросил:

– Обращаться умеешь? Васильев ухмыльнулся, в глазах мелькнуло превосходство:

– «Макарыч», что ли? Да на раз-два! Кормилин передал ему пистолет, хитро улыбнувшись, предложил:

– Так что, посчитаемся? Васильев взял оружие, осмотрел, оттянул затворную раму, заглядывая в патронник, отпустил и поставил на предохранитель, осклабился:

– Да легко! – сощурился. В лице отразилось что-то детское азартное. Яшин снова хлопнул Дмитрия по плечу:

– Вот как счёт будет в твою пользу, так считай – ты мне ничего не должен за своё освобождение! Васильев обрадовался нежданному подарку, с улыбкой согласился:

– Идёт! – прицелился в дерево, отрывисто произнёс: – Бух! Убрал пистолет под ремень брюк, прикрыл кителем, вытянул обшлага, одёрнул вниз борта, отошёл в сторону, поинтересовался:

– Ну как у меня видок? Кормилин оглядел Дмитрия с головы до ног. Затем достал из багажника фуражку и одел ему на голову:

– Вот так и не снимай! – снова отошёл, опустил взгляд вниз и замер поражённый, брови вскинулись, глаза распахнулись от удивления – из-под милицейских брюк выглядывали носы белых китайских кроссовок. Гневно возмутился: – Ну, ты чо, клоун? Где это ты ментов в кедах видел? Яшин тоже посмотрел на обувь Васильева и начал хохотать:

– Ха-ха-ха-ха! Ну, точно клоун Олег Попов, – затем резко умолк, перевёл взгляд на свои ботинки, на всякий случай предупредил: – У меня тридцать девятый, тебе не подойдут. Кормилин недовольно сморщил лицо, молча прижался боком к машине и начал с досадой в душе снимать свои лаковые туфли, кивнул Васильеву:

– Давай быстрее! Дмитрий сел на землю расшнуровал обувь, снял. Неожиданно вскочил, истошно завопил:

– Ой! А! Зараза! – размахнулся и кинул кроссовкой в маленькую бездомную собачку, появившуюся из-за колеса машины. Крикнул Яшину: – Давай гони её палкой быстрее, сейчас укусит, сволочь! Яшин посмотрел на убегающую перепуганную дворняжку, в недоумении обернулся к Васильеву:

– Чего ты орёшь как резаный? Она уже убежала, – сходил за брошенной обувью, принёс и отдал Кормилину. Презрительно посмотрел на Васильева, покачал головой, – распугаешь всех зверей в лесу! Дмитрий смущённо отдал вторую кроссовку, в обмен получил лаковые ботинки, стыдливо поморщился:

– Боюсь я их, этих псов. Постоянно меня кусали, заразы! По вокзалу в форме идёшь – рычат, того и смотри в ногу вцепятся. Всех бы перестрелял! – стал надевать обувь Кормилина.

– Это они тебя за «легавого» принимали – усмехнулся Яшин, ты же теперь гражданский! Сергей согласно кивнул с ухмылкой.

Из машины с пассажирского места вышел Владимир Соколов, закурил, потянулся, разминая поясницу, подошёл посмотреть на своих новых друзей. Яшин увидел его, перестал улыбаться, строго спросил:

– Соколов, ты уверен, что они поедут здесь? По лицу Владимира пробежало лёгкое волнение, нервно затянулся папиросой, посмотрел на шоссе в сторону Питера:

– Так, а где ж ещё, Игорь Петрович? Другой дороги нет! Кормилин завязал кроссовки, выпрямился, несколько раз по очереди топнул ногами, примирительно сообщил:

– Сойдёт! – обернулся к Васильеву, который залюбовался блеском надетых ботинок, уточнил: – Димон, ты вытаскиваешь пассажира, спрашиваешь о деньгах и сажаешь назад, сам – на его место, а я займусь водителем. – Обернулся к Яшину и Соколову, добавил: – Ну а вы едете за нами! И ждёте на дороге. Те согласно кивнули:

– Ясно!

– Хорошо. Неожиданно Кормилин задорно усмехнулся, хитро прищурился:

– Ну а что главное в нашем деле? А? Все с недоумением посмотрели на него. Яшин пожал плечами. Васильев сосредоточился, с интересом склонил голову набок. У Владимира в глазах появился страх.

– Главное – внезапность, сила и не оглядываться! Поняли? – Кормилин в шутку легонько постучал костяшками пальцев по голове Соколова. Васильев согласно кивнул. Яшин хмыкнул и снова пожал плечами. Соколов болезненно вжал голову. Он тоже ничего не понял, опасливо посмотрел на шефа, быстро затушил о подошву своего ботинка папиросу, нервно бросил окурок и вернулся в машину, сел на переднее сиденье.

10. Расправа

Красные «жигули» продолжали ехать по лесному шоссе. Музыка звучала тихо, убаюкивающе. Все пассажиры устало сидели на своих местах, были уже не так многословны и веселы, как в начале поездки. Долгая тряска и теснота в салоне уморили. Двигатель машины продолжал изредка захлёбываться, а затем неожиданно выдавал тираду громких хлопков.

Тимин каждый раз утробно похохатывал, в надежде, что его поддержат, оглядывал присутствующих. Его нос с прожилками от натуги резко краснел, но затем яркость спадала, хотя глаза продолжали озорно блестеть. Роман вежливо улыбался в задумчивости, смотрел вперёд через лобовое стекло, старался не думать о предстоящих процедурах, чтобы не сглазить. Надежда периодически ёрзала на сиденье, скрытно поправляя пояс. Ольга Ивановна смотрела на мужа, укоризненно качала головой, крестилась, шевелила губами, обращаясь к Богу. Водитель хмурился – приятель за спиной стал его раздражать. Георгиев сдвинул салонное зеркало, посмотрел на красный нос Михаила, вздохнув, вернул зеркало в прежнее положение. Тимин не выносил тишины, выпитое спиртное продолжало колобродить внутри, требовать выхода энергии. Он закинул правую руку через голову жены, обнял её за плечи, стал философствовать:

– Эх, бабоньки, скажу я вам – жизнь налаживается. Продукты в магазины завезли, продовольственные карточки отменили! Кругом товары из-за границы, свобода слова. Покупай-продавай недвижимость, делай с ней что хочешь, а раньше – только на обмен! Помните? В салоне немного оживились – тема затронула всех. Роман был рад отвлечься, оглянулся назад и согласно кивнул. Надежда устала сопротивляться саднящей боли в пояснице, расслабилась, смущённо пробормотала:

– А мы бабушкин дом продали. Она завещала, чтобы мы в нём жили. Даже гадала нам на святки. Говорила, что там обретём большую семью, кучу детишек. Вот иконку мне подарила на счастье! – достала из-под воротника платья висящий на шее образок. Ольга Ивановна моментально оживилась, заинтересовалась:

– А можно посмотреть? Надежда сняла шнурок через голову, показала в ладони старинную маленькую иконку в позолоченной рамке. Ольга Ивановна с благоговением посмотрела на образок, стала креститься, посоветовала:

– Красивый какой, дорогой верно, старинный, намоленный, видать. Береги его, дитя. Михаил Сергеевич наклонился через жену, поглядел, погладил девушку по руке своей большой натруженной ладонью. Посоветовал со смешком:

– Не огорчайся, милая, что с твоей бабки взять, она ведь жизни-то городской не ведала! В туалет на улицу бегала и вам того желала! Надежда кивнула, соглашаясь, зажала образок в руке. Лицо стало задумчивым и грустным, сердце оборотилось вглубь тревожных воспоминаний. Ольга Ивановна сосредоточенно посмотрела через лобовое стекло, подслеповато сощурив глаза, сдвинулась на сидении вперёд и стала теребить водителя за плечо, с тревогой сообщая:

– Эй, Георгиев, смотри – гаишник тебя тормозит… не проскочи!

– Вижу! – недовольно буркнул тот.

На обочине шоссе стояли жёлтые «жигули» с открытым капотом. Около них энергично махал руками Васильев в фуражке и форме милиционера, требовал остановиться.

Роман тоже всмотрелся:

– Странный какой-то гаишник – без жезла! – насторожился. Георгиев объехал машину блюстителя порядка и затормозил, вслух засомневался:

– Может, какая помощь требуется? Здесь поблизости только глухие деревни, – посмотрел в зеркало заднего вида. Было заметно, что проехал он далековато. Включил заднюю передачу и сдал немного назад, остановился. Михаил Сергеевич обернулся, стал смотреть через заднее окно. Улыбка на его лице сменилась озабоченностью, весёлое настроение растворилось в предчувствии неприятностей.

Милиционер приближался быстрой однобоко-размашистой походкой – правая рука в кармане, серьёзное строгое лицо не предвещало ничего хорошего. Тимин в страхе недовольно засопел, стал укорять водителя:

– О господи, Георгиев, что ты там нарушил? Скорость-то соблюдал? Теперь к агентам опоздаем из-за тебя, иди разбирайся, может, простит! Георгиев выключил музыку в салоне. Стал морщить лоб, вспоминая:

– Может, перебрал чуток на пустой трассе, не заметил, – обиженно бубнил: – Чего идти-то? Вон он уже здесь, сейчас скажет! Сотрудник милиции по ходу движения неожиданно свернул правее и подошёл к передней пассажирской двери, рывком открыл её. В лицо Роману упёрся глушитель, в руке милиционера был пистолет. Пассажиры, увидев оружие, резко отхлынули назад. Глаза Романа в испуге приобрели круглую форму, брови вскинулись, дыхание замерло. Лицо милиционера было бледным, точно застывшая каменная маска сковывала все эмоции, голубые глаза мутны, шевелились только губы. Угрожающе прохрипел:

– Доллары! Решетов безмолвно протянул барсетку, милиционер забрал её, открыл, посмотрел внутрь, ухмыльнулся, закрыв, сунул под мышку.

В этот момент к водительской двери подбежал Кормилин, дёрнул за ручку, распахнул, молча, направил в салон пистолет с глушителем. Другой рукой схватил Георгиева за шиворот и рванул из салона так сильно, что пожилой крепкий мужчина встал у машины на четвереньки. Кормилин подождал, когда тот немного приподнимется, и на полусогнутых ногах потащил его к багажнику, открыл и заставил влезть. После чего захлопнул крышку.

Замок громко отчаянно лязгнул. Васильев показал пистолетом Роману выйти. Сам открыл заднюю дверь и, нагибаясь, заглянул внутрь. Пассажиры сильнее отодвинулись вглубь, точно от проникающей внутрь чумы. Милиционер указал на освободившееся место Решетову, и тот сел четвёртым, пригибая голову, плотно прижимаясь боком к жене. Надежда повернулась вполоборота, обняла суженного дрожащими руками, прижала к себе, лицом упала ему на грудь, закрыла глаза, с ужасом слышала бешеный стук мужского трепещущего сердца. Ольга Ивановна притиснулась к мужу. Васильев захлопнул дверь, сел на переднее сиденье, кинул барсетку под ноги. Кормилин устроился на место водителя, завёл мотор, коротко спросил у Дмитрия:

– Доллары у тебя?

– Да. Красные «жигули» выехали на шоссе. Следом за ними двинулась машина жёлтого цвета, ранее стоявшая на обочине с открытым капотом.

Удивительная тишина в салоне передалась двигателю, точно и он почувствовал нависшую угрозу. Работал ровно, чтобы никто не обратил на него внимания, не заметил, не вспомнил. Четыре пассажира на заднем сиденье точно разъединились. И, несмотря на тесноту, каждый оказался наедине со своими мыслями в своём безумном страхе в робкой трепетной надежде. Выражения лиц застыли в недоумённом ожидании. И только бегающие запертые в глазницах зрачки выдавали одинаково скачущие путаные мысли, сумятицу в головах. Полные беспомощного страха взгляды пассажиров периодически замирали, останавливаясь то на аккуратном коротко стриженом затылке Кормилина, то на каменном лице Васильева, который сидел вполоборота, держа перед собой пистолет с глушителем. Дмитрий поглядывал на едущую сзади машину, переводил взгляд на пассажиров по очереди – с одного на другого. Он не думал о том, что случится, жил настоящим. За бледной маской надёжно скрывались звериная настороженность и боязнь. Он чувствовал, что панический страх, сковавший людей, повисшая в салоне напряжённость могут привести к неожиданным поступкам, слышал о таком в центре подготовки сотрудников. Пытаясь разрядить обстановку, включил магнитолу – тихо зазвучала музыка. Криво улыбнулся, точно лицу мешала маска, сообщил:

– Ничего не бойтесь! Кажется, эти слова расколдовали только Михаила Сергеевича. Его ладони, лежащие на коленях, начали дрожать, и он зажал их между ног, вибрация передалась локтям и предплечьям. Он кивнул несколько раз, с трудом разжимая рот, заикаясь, подтвердил:

– Я… я знаю, у… меня зять этим занимается, дочка говорила – у него пистолет есть. Я… я всё понимаю… Роман резко обернулся к нему. Испуганное бледное лицо пошло красными пятнами, страх обратился в ненависть, глаза сверкнули, прервал лепет:

– Так это ты, сволочь, всё устроил? Деньги забрали… что ещё вам нужно? Тимин испуганно вжал голову, стали дрожать плечи:

– Что ты, что ты, сынок! Я этих никого не знаю! Первый раз вижу! Ольга Ивановна тоже обернулась к супругу, посмотрела на него с испугом и удивлением, точно он уже перекинулся на сторону врага, вошёл с ним в сговор. Стала неловко креститься, смежив локти – мешала теснота. Заметив её испуганный взгляд, Тимин попытался улыбнуться, исказившая лицо улыбка была жалкой и болезненной. Глаза лихорадочно блестели.

Машина свернула направо, спустилась вниз с обочины по накатанной дороге и, проехав сотню метров вглубь леса, остановилась на поляне. Васильев и Кормилин вышли из машины, угрожая оружием с двух сторон, жестами показали выйти остальным.

Открылась только левая дверь. Супруги Тимины вышли с ощущением собственной ничтожности, надеясь, что их здесь бросят, грабители уедут с похищенными деньгами. Надежда вылезла за ними и огляделась вокруг. Увидела рядом березку, и что-то в ней показалось знакомым, в трепетном дрожании листочков почувствовала волнение собственного тела. Точно дерево старалось разделить беспокойство, утешить вкрадчивым шелестом. Девушка благодарно улыбнулась, обернулась назад, призывая взглядом мужа выйти.

Роман оставался сидеть, плотно зажавшись в угол. Ему казалось, что если очень сильно притереться, то могут не заметить или просто забыть, решат, что он не опасен, ничего никому не расскажет, пробудет здесь сколько угодно, дождётся, когда все уйдут… Васильев потянул за ручку, но Роман резко вскинулся и успел нажать стопор, дверь заблокировалась. Из груди непроизвольно вырвался истеричный крик:

– Нет!! – он сдвинулся на середину сиденья, скрючился, чтобы стать незаметным, опустил лицо в колени, накрыл голову руками, закрыл глаза. Так он мог почувствовать, что остался один. А вдруг его и не было здесь вовсе, может, он там, в Сибири подростком на охоте с отцом среди густых таёжных сосен, укрытых белыми шапками снега. А серые волки шныряют между стволов, пытаясь подобраться ближе, но запах ружейного масла и человеческих тел пугает, защищая лошадь, запряжённую в сани. Патронов много, и кошмар можно переждать, только не падать духом, быть твёрдым и смелым, не подвести отца. И когда всё закончится, он откроет глаза…

Васильев зашёл с другой стороны и толкнул Тиминых в спины, отводя от машины. Он не знал, что с ними делать, но раз передали пистолет и открыли счёт – надо действовать по интуиции. Он медлил, поглядывая на Кормилина, чтобы показать ему своё умение и характер, способность быть полезным… Кормилин наклонился в открытую заднюю дверь салона, рявкнул:

– Тебе что, особое приглашение? Изнутри раздался истерический приглушённый вопль Романа:

– Я не выйду, делайте со мной что хотите! Не выйду! Нет… В груди Кормилина рвануло, вскипела ненависть к давнему преследовавшему его молдавскому волонтёру, представил его лицо. Направил дуло в салон и несколько раз нажал на курок, точно вкручивая пули в тело врага. Увидел, как парень в салоне откинулся на спину, а затем стал подпрыгивать каждый раз, как тело получало порцию свинца. Лицо Сергея осветила злорадная ухмылка – ему нравилось обездвиживать людей, чтобы они умолкали.

Выстрелы звучали глухо, точно треснули на деревьях несколько веток. Тимин обернулся на шум и ужаснулся – за что? За что парня убили? С горьким укором подумал, что это наказание, просто надо слушаться грабителей, они торопятся скрыться, нервничают. Вскрикнула только Надежда, она стояла у молоденькой берёзки и видела всё. Её ноги стали ватными, окружающее поплыло перед глазами, она уцепилась руками за тонкий ствол дерева, и тот согнулся под человеческой тяжестью, стал клониться, осторожно опуская на землю безвольное молодое женское тело.

По коже Васильева пробежали мурашки возбуждения, звуки выстрелов зарядили мышцы, он почувствовал – это приказ к началу сражения со своим прошлым, вот что его заводит. Внутри закипела ненависть, он хотел мстить своему начальству, всей продажной милиции, убогой кинувшей его на произвол стране. Пусть видят, на что он способен, пусть мучаются от бессилия найти его. Он со злостью толкнул Тиминых в спины, истерично заорал:

– На колени, гады! – не чувствуя в них людей, а только материал, фактуру для своей мести. Супружеская пара молча, послушно опустилась, оба неистово молились, осеняя себя святым знамением, женщина что-то бормотала. Михаила Сергеевича охватило смятение. Да что же это, война, что ли, за что стреляют? – думал он. – Кому же я здесь враг? Предал кого-то или убил? Всю жизнь работал как лошадь, ну пил, да, пил, но нельзя же за это? Все пьют… Отца на фронте убили… он Родину спасал, а меня-то за что? Не может же просто так человек убить другого, которого не знает и никогда не слышал о нём, с которым ни разу не заговорил, может, и не взглянул вовсе на него. С чего ж такая лютая беспричинная ненависть, неуёмная слепая злоба? И от этих случившихся мыслей затеплилась в душе отчаянная смутная надежда – попугать решили просто, поиздеваться над стариками немощными, потешить себя. Парня – за непослушание, а их так… поглумятся и бросят. Он покосился на жену, чтобы поделиться догадкой, хитро моргнуть ей глазами, но та продолжала неистово молиться. Стремился поймать её взгляд, обращенный внутрь. И даже обиделся, что не смотрит она на мужа, Богом ей данного, и не знает, о чём он догадался. Как же можно убить человека, к которому и вражды-то нет? Ольга Ивановна продолжала креститься, бить поклоны, скороговоркой едва слышно читала молитву, и он прислушался:

– …Когда в теле моем прекратятся все ощущения, оцепенеют жилы и окаменеют мышцы мои: Господи, помилуй меня. Когда до слуха моего не будут уже доходить людские речи и звуки земные: Господи, помилуй меня. Когда душа предстанет лицу твоему, Боже, в ожидании твоего назначения: Господи, помилуй меня… И от произносимых женою слов лицо Тимина внезапно посветлело, точно в лабиринте незнакомых выражений таилась скрываемая надежда на спасение. Он пытался лучше расслышать слова молитвы, и это, казалось, ему удалось, отрывисто стал повторять за женой:

– Когда стану внимать… вечную участь… Господи, помилуй меня… превратиться в горсть праха… Господи, помилуй меня… – но путался, не успевал, пропускал слова, устал напрягаться и начал обречённым шёпотом твердить от себя: – Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи… – смотрел вдаль и крестился, но лихорадка в теле не унималась, взгляд выхватывал дрожащие деревья, кустарники, зелёную листву и синее прозрачное небо. По щекам текли запоздалые искрение слёзы разочарования – не знал он молитв и где-то внутри себя маленькой глубинной жгущей звёздочкой чувствовал, что без них чуда не случится. И от этой беспомощности всё его грузное тело одолевала нервная трясучка, так что стучали зубы, и он в отчаянии умолял вдаль, туда, где всё расплывалось, и видеть он не мог: – Господи, Господи, Господи… – ощущал мучительно жаркий бесконечный стыд, сжимающий горло, перекрывающий дыхание, заставляющий нетерпимо тяжко страдать…

Твёрдым шагом сзади подошёл Кормилин, он уже не помнил убитого парня – его крик оставался в прошлом. Война так война – не он её начал! Сергей гнал время вперёд, и каждый погибший на его пути приближал светлое будущее, надо было только расчистить дорогу. Он встал рядом с Дмитрием, прицелится из пистолета в центр головы мужчины. Внезапно Тимин повернул голову и посмотрел на него полными панического ужаса сверкающими глазами, прохрипел:

– Я знаю, я тебя узнал… ты Демон! – задышал громко и прерывисто, точно ему сдавили горло. Лицо стало пунцовым, щёки задрожали. Он услышал клацанье собственных зубов, точно стучали колеса несущегося поезда… далёкого поезда…

– Ты угадал! – усмехнулся Кормилин и нажал на курок…

Ольга Ивановна продолжала бить поклоны и не слышала звук выстрела, только в очередной раз, подняв голову от земли, увидела, что муж лежит, вытянув вперёд руки, загорелые сухие пальцы судорожно скребли молодую траву. Она замерла, узреть самого любимого и близкого человека таким беспомощным и жалким ей ещё не доводилось. Как это возможно, Мишенька? В недоумении автоматически продолжала осенять себя крестным знамением, взгляд был прикован к мужу.

Васильев прислонил глушитель к затылку женщины, отвернулся, прикрывая лицо левой ладонью. Он видел такое в кино – чтобы защититься от брызг крови, нажал на курок. Голова Тиминой дёрнулась и вместе с корпусом упала вперёд, подставленная в застывшем святом знамении рука упёрлась локтем в землю, завалила тело на бок. Мгновенная боль в затылке женщины прошла, обратилась в растекающееся тепло. Открытые глаза Ольги Ивановны продолжали с недоумением смотреть на суженого – привычно ласкали жалеющим обеспокоенным взглядом. Зрачки её глаз стали мутными, пульсирующая жизнь в теле затихала, вытесняясь смертельным холодом.

Васильев посмотрел на левую руку, увидел, что брызг нет, усмехнулся, выругался вслух:

– Дебилы! – теперь он точно знал, как это происходит по-настоящему, смачно сплюнул, презирая всех нерадивых тупых киношников. Кормилин, увидев действия Васильева, тоже усмехнулся, пошёл к шоссе, где стояла жёлтая машина. Обернулся – на глаза попалась осевшая у берёзки Надежда, махнул в её сторону пистолетом, крикнул:

– Эй, Димон, зачисти до конца! Пора сматываться! Бывший милиционер ухмыльнулся, точно продолжая принятую дуэль, непринуждённо спросил:

– Хочешь, чтобы было два-два? Шутка осталась без ответа, Кормилин скривил лицо, взгляд стал жёстким. Невозмутимо с напускной бравадой сообщил:

– Я женщин и детей не убиваю. Васильев осклабившись, направился к Решетовой. Приставил к её голове пистолет. Подумал, что никогда баб не любил, они всегда над ним издевались или пытались заработать. Даже вокзальным проституткам он не платил, затаскивая их ночью к себе в опорный пункт. Неподвижность девушки ввела его в заблуждение – быть может, она умерла? Дмитрий наклонился и заглянул ей в лицо, но та неожиданно очнулась, приоткрыла глаза. Ей показалось, что кто-то хочет помочь – дотронулся до её волос, Надежда улыбнулась. Васильев выпрямился и нажал на курок, раздался тихий выстрел. Девушка, медленно поворачиваясь, сползла вниз, опустилась на землю. Берёзка освободилась, с шелестом подняла вверх молоденькую зелёную крону.

Внезапно подувший лёгкий ветерок поиграл листочками деревца, а потом опустился к земле, коснулся прядей распущенных светлых волос, призывая их к баловству, но те уже намокли, еле шевелились, прилипли к голове Надежды. Кровь залила её лицо, капала на руку, стекала в кулачок. Она судорожно подтянула сжатую ладошку ко рту, бессильно опуская тяжелеющие веки, зашептала через уходящее сознание. Васильев в упор смотрел на умирающую, услышав шепот, наклонился, чтобы разобрать, грубо переспросил:

– Ты чего бормочешь? Губы девушки едва шевелились:

– Не послушали бабушку…

– Какую ещё бабушку? – цинично возмутился Дмитрий. Он увидел в ладони Надежды странный блеск. Разжал её окровавленные пальцы. Маленький позолоченный образок на шнурке упал в траву. Васильев поднял иконку, не глядя, сунул в карман. Увидел свою руку, испачканную кровью, от внезапного отвращения замутило, вытер пальцы о брюки.

Кормилин стоял на пригорке, снова озабоченно крикнул Васильеву:

– Что ты там застрял? Давай уже быстрее! Дмитрий торопливо пошёл к машине убитых, забрал из салона барсетку, направился к шоссе. Сергей нетерпеливо ожидал у машины, презрительно смотрел на свои белые кеды.

В салоне на водительском месте спокойно сидел Яшин, крутил радиоприёмник, настраивал волну. Он немного нервничал – не ожидал такой пальбы. Зачем было всех убивать? Соколова люди здесь не видели, вряд ли подумали бы на этого лоха. Но главное, что он тоже ничего не видел, мог и стрельбы не слышать…

Соколов сидел на переднем пассажирском сиденье. В лице отражался жуткий панический испуг. Периодически он косился через окно боковой двери на поляну, но тотчас отводил взгляд, упирался им в пол, изучая чёрный резиновый коврик. Вжимал голову в плечи. Глаза его были распахнуты от переживаемого смертельного ужаса – вдруг они и с ним так решат? Зачем им лишний свидетель? Едва шевеля губами, шёпотом спросил:

– Игорь Петрович, вы слышите? Они убивают всех? Зачем?.. Яшин поднял голову от приёмника, посмотрел на Соколова, увидел его жуткие переживания, решил покуражиться:

– Володя, ты что, ещё не понял, с кем связался? Это же банда из Приднестровья. У них там резня была – слышал по телевизору? Они все приехали с войны. Знаешь, сколько их здесь? Целая дивизия заброшена по всем районам, работают группами. Деньги собирают на закупки оружия! От них никому пощады нет! Слышал их девиз: «Внезапность, сила и не оглядываться»? Вот они и не оглядываются! Чего им оглядываться? Страна чужая, – он смотрел в объятое ужасом лицо парня, на задрожавшие руки. Едва сдерживая улыбку, добавил: – Сделай вид, что ты ничего не слышал и не видел, а то и тебе достанется! Соколов согнул ноги в коленях, насколько позволяло пространство, сполз вперёд с сиденья и закрыл глаза – прикинулся, что спит. Стал мелко дрожать, думая о грехе и возмездии за него, припомнились бабушкины попрёки, обрывки её молитв…

Яшин снова наклонился к приёмнику, стал искать волну. Внутри всё клокотало, он едва сдерживал хохот, косился на сгорбленного Соколова.

Васильев подошёл к машине и передал барсетку Кормилину. Тот открыл замок, но тут же защёлкнул:

– О, чёрт, Димон, ты забыл про багажник! Васильев поморщился, устало вздохнул, покрутил головой, протянул пистолет:

– Егорыч, извини, я устал, иди сам. Пусть будет три-два в твою пользу! Скажу Яшину, что я проиграл – останусь должен. Кормилин недовольно хмыкнул, взял пистолет Дмитрия и кинул в салон машины на заднее сиденье, барсетку передал в окно Игорю, сообщил:

– Яшин, твой корешок план не выполнил, счёт в мою пользу, пересчитай, сколько там? – сам быстро спустился с насыпи, подошёл к красной машине, открыл багажник. Испуганный Георгиев лежал, скрючившись в металлическом коробе, упираясь ногами в запасное колесо. Дрожал так, что позвякивал лежащий на дне металлический инструмент. Намокшая от пота белая рубашка прилипла к телу, стала прозрачной, просвечивая густую чёрную поросль на груди и плечах. С прилизанных редких волос головы крупные капли катились через лоб, смешиваясь на щеках с потоком горючих слёз. Он в животном страхе смотрел на Кормилина, пытаясь вжаться ещё глубже, закрывая лицо ладонями с растопыренными мозолистыми окостеневшими пальцами, умолял:

– Сынок… пощади! Я здесь случайно! Родной… я же ничего не видел, и вас тоже… Кормилин не слышал, ему надо было заканчивать эту партию. Он направил пистолет и произвёл в мужчину несколько выстрелов, сразу захлопнул багажник. Быстро вернулся обратно. По дороге вспомнил – «внезапность, сила, не оглядываться». Бой был окончен.

Васильев переодевался с хмурым видом. Снял китель, стянул мокрую от пота рубашку, затем сел на асфальт развязывать ботинки. Закончив с обувью, стянул брюки. Вынул из кармана образок, попытался пальцем стереть кровь, не получилось. Достал из багажника спортивные штаны и переложил иконку в них. Без милицейской формы он выглядел совсем молодым – стоял в чёрных семейных трусах мускулистый поджарый, точно на параде легкоатлетов. Снова посмотрел на испачканные кровью пальцы, неожиданно резко дёрнулся оголённым животом, успел наклониться в сторону, его стошнило. Озираясь на Кормилина, смахнул тянущиеся слюни рукой, выпрямился и вытер о снятую форму. Надел спортивный костюм. Кормилин стоял рядом, с презрением глядел на него в упор. Сплюнул в траву, искривил рот:

– Ну что, Димон, вспомнил свою милицейскую службу? Сколько ты в метро оттрубил, год? Ботинки мои не испачкай, волонтёр! И форму не мажь, ещё пригодится! – он стоя снял с себя кроссовки и кинул Васильеву. Тот в обмен протянул полуботинки, стал оправдываться:

– Не в метро, а на железной дороге. Если бы не сволочь начальник, я до сих пор бы служил. Кормилин достал из потайного кармана носовой платок, протёр обувь, кивнул:

– Все они там продажные твари, а ещё их помощники волонтёры! – скомкал платок и кинул с насыпи, надел ботинки. Стал поворачивать носком в разные стороны, улыбнулся, любуясь блеском, поторопил: – Димон, хватит болтать, пора убираться отсюда! Васильев встал, скомкал форму, кинул с фуражкой в багажник и сел в салон на заднее сиденье. Кормилин тоже сел сзади, завернул оба пистолета в пакет. Откуда-то снизу медленно появилась голова Соколова и водрузилась над передней спинкой. Машина тронулась, Кормилин попросил водителя:

– Яшин, включи музыку, надоела мне тишина. Зазвучал рок. Сергей поморщился, недовольно произнёс:

– Ну что ты слушаешь? Поставь что-нибудь нормальное! Яшин нажал на клавишу, включая кассету. Послышался русский шансон:

– Я куплю тебе дом у пруда в Подмосковье…

Кормилин блаженно улыбнулся, откинулся на спинку и закрыл глаза – дело было завершено.

Машина ехала по шоссе мимо лесных угодий и полей, скоплений покосившихся изб. Показался мост через речку. Васильева укачивало, он смотрел по сторонам, выбирая местечко, несильно хлопнул Яшина по плечу.

– Игорь Петрович, останови, дай подышать! Тот нажал на тормоз. Васильев открыл дверь, но Кормилин остановил его, с усмешкой спросил:

– Что, воздух свободы стал поперёк горла? Привыкай, – сунул ему в руки пакет с оружием, – выброси заодно в воду, боекомплект израсходован. Васильев забрал свёрток и вышел из машины, подошёл к перилам. Бросил оружие вниз, но тут же, согнулся, несколько раз дёрнулся телом, пытаясь изрыгнуть содержимое желудка. Изнутри вырывались только протяжные натужные стоны, изо рта потекла густая слюна. Он вытер её рукавом и вернулся к машине, сел на своё место. Машина снова тронулась. Кормилин закончил считать доллары и вернул их в барсетку. Выразил недовольство:

– Яшин, ты чего, раньше сказать не мог? Здесь только четыре с половиной тысячи! Должно было быть больше, – обратился к Володе: – Соколов, сколько денег должно было быть?

– Не знаю, но мне кажется, это не всё! Они что-то говорили о двойной продаже. Яшин крепко держал руль, смотрел на дорогу.

– Говорили – говорили. А сколько, никто не знает! – Кормилин крепко выругался, затем добавил: – …надо было трупы ошмонать. Услышав последнее, Васильев снова икнул, дёрнулся телом, отвернулся к окну, зажал себе рот ладонью, понемногу успокоился. Сергей повернулся к нему, похлопал по спине:

– Ладно-ладно, не рыгай! Поедем в баню, возьмём девчонок, – снова окликнул Володю: – Соколов, где здесь у вас можно поесть нормально. Тот жалобно с опаской залепетал:

– Мне бы деньги… и домой надо… Кормилин недовольно засопел, отсчитал доллары и передал ему, стал инструктировать:

– Если менты придут – знать никого не знаешь! Собирался продавать квартиру, дал объявление во все газеты, обратился в агентство, обещали всё оформить, вот – ждёшь… никто не приехал… Соколов испуганно кивнул:

– Конечно, да, я понял… – забрал купюры, не считая, сунул в потайной карман. Яшин, не отрываясь от вождения, передал Соколову клочок бумаги и ручку:

– Запиши-ка мне свой телефон и домашний адрес, где кантуешься, заодно! Я потом тебе позвоню – спрошу, как дела!

– Хорошо, Игорь Петрович! – Владимир кивнул, быстро заполнил листок и вернул. Яшин взял записку, мельком глянул в текст, убрал, не оборачиваясь, предложил:

– Серж, давай его на остановке выкинем, до дому сам доберётся, и поедем отсюда подальше – в Колпино. Скоро здесь кипиш начнётся. А там я знаю хорошую шашлычную, спокойно посидим, а дальше посмотрим. Кормилин кивнул:

– Давай. Машина притормозила на очередной остановке, и Соколов вышел. «Жигули» развернулись и стали стремительно удаляться. Кормилин наклонился к Яшину:

– Слушай, Игорь, этот рыжий нас не сдаст? Морда в веснушках как-то доверия не вызывает. Водитель улыбнулся:

– Нее… парень хороший, покладистый. Правда, деньги любит, ну а кому они сейчас не нужны?

– А зачем ему деньги?

– Да машину хочет купить. Кормилин насторожился:

– Скажи ему, чтобы пока и не думал. Менты сразу за горло возьмут. Крайний срок через полгода! Яшин кивнул:

– Скажу обязательно.

Соколов стоял на остановке, вокруг не было ни души, осторожно достал из потайного кармана доллары, точно карты раскрыл их в ладонях перед лицом, недоверчиво щупал купюры – те заманчиво хрустели. Он поднял лицо от денег к небу. Рыжее лицо светилось безмятежной радостью от привалившего нежданного счастья. Он неосознанно улыбался – скоро сбудется его заветная мечта. Посмотрел вдаль – там по шоссе удалялась жёлтая машина Яшина. Что-то сжалось и тоскливо заныло в груди, как неосознанное суеверное зловещее предчувствие. Улыбка тотчас сошла с губ, лицо стало хмурым, в душу запала смутная терзающая тревога.

Часть 2

1. Страшная находка

Высоко в бездонном летнем небе, раскинув крылья, одиноко парил орёл, большой жизненный опыт позволял ему не делать лишних движений – не тратить зря энергию. Теперь он отвечал за орлицу, высиживающую два яйца в гнезде, носил ей еду, зорко высматривал внизу добычу, оценивал шансы на удачу. В последние годы охота казалась делом нетрудным. Люди перестали добывать дичь, решали свои проблемы. Зайцев и птиц в округе расплодилось великое множество, можно было не тратить силы на юрких маленьких мышей или землероек.

Внизу простирались знакомые леса и поля Ленинградской области. Текли мутные после весенних паводков реки. Чёрными скученными кляксами с неровными краями среди яркой зелени виднелись крыши деревенских изб, рядом – небольшие прямоугольники распаханной земли, остальное поросло бурьяном и борщевиком. Прозрачные рыбные озёра зарастали вдоль берегов, заводи превращались в болота – чистить было некому.

Летнее утреннее шоссе ещё блестело от ночной влаги – солнце только взошло, и высушить его не успело. Бабка Степанида старалась крепче держать руль велосипеда, чтобы колесо случайно не вильнуло. Тогда – беда, ничто не поможет. Это знание далось ей нелегко. Но уже лет пять падений не было, колени и локти успели зажить, хотя и не так быстро, возраст продолжал увеличиваться, достиг уже отметки в семьдесят пять лет.

На руле висел серый алюминиевый бидон с молоком утренней дойки, и надо было доставить его заказчику в соседнюю деревню в целости и сохранности. На всю округу у Степаниды осталась единственная корова, которая летом за счёт дачников приносила неплохой доход. Что позволяло пережить зиму, засадить поле картошкой с морковкой, а к осени собрать урожай и запастись сеном. Настроение у Степаниды было хорошее. Улыбка не сходила с лица. Всю жизнь она прожила в бедности и только несколько лет назад разбогатела – сын купил ей тёлочку. Во время своих поездок она любила вспоминать прошлое, думать о будущем. Представляла, как, продав молоко, вернётся в дом, где внуки только начнут просыпаться, готовиться к завтраку. Их родители приедут повидаться только к вечеру, и радость общения с малышами, казалось, не закончится никогда. В такие счастливые моменты внуки виделись ей сыновьями, путала их имена, ощущая себя молодой и полной сил мамой.

Лето ожидалось тёплым, корова пощипывала молодую травку на заброшенном колхозном поле, здоровье позволяло с утра до обеда развозить молоко по заказчикам, а вечером копаться в огороде – это ли не благодать Божья? В небе пели жаворонки, из придорожных кустов прерывисто плакала иволга, тихо шуршали резиновые колёса, глухо постукивал о раму наполненный бидон.

Степанида на ходу успевала смотреть по сторонам, узнавала знакомые перелески, лужайки, покрытые жёлтыми одуванчиками. По дороге высматривала ёлочку, что срубит под Новый год, примечала новшества: появившиеся кучки мусора, неубранный сухостой, брошенные на обочине железки, порванные резиновые камеры от колёс машин. Укоризненно качала головой, огорчённо вздыхала – цивилизация губит природу! Невдалеке на лесной дороге Степанида заметила красную машину, обрадовалась – может, отдыхающие окажутся городскими, с утра-то свежего молочка никто не откажется попить! Денег у них больше, чем у деревенских, платят щедрее. Ну а если возьмут всё, так она вернётся домой и снова нальёт. Постоянные клиенты подождут, не сахарные – не растают.

Она осторожно притормозила на шоссе, съехала с насыпи, подкатила к машине и обмерла: слева от неё лежали женщина и мужчина с окровавленными головами. Руки Степаниды от страха резко повернули руль в сторону. Колесо встало поперёк. Она кубарем вылетела из седла на землю. Падая, успела заметить впереди у берёзки свернувшуюся клубочком девушку. Больше ничего…

Боли не чувствовала, как и своего возраста, точно вернулись прежние силы, удесятерились. Дальше – всё на автомате. Степанида вскочила с земли, подхватила велосипед и покатила его бегом к шоссе что есть мочи. Запрыгнула в седло и понеслась обратно к дому. Руки, крепко сжимавшие руль, постепенно слабели, начали дрожать, отчего переднее колесо велосипеда опасно виляло, угрожая вновь сбросить свою хозяйку наземь.

Свалившийся с руля алюминиевый бидон оставался лежать в траве на боку. Крышка, привязанная верёвочкой к ручке, откинулась, белое свежее молоко вытекало на землю.

2. Сборы Разгуляева

На круглом столе в гостиной пронзительно и долго звонила белая толстая трубка телефона. Рядом лежала новенькая милицейская фуражка. По стенам висели детские рисунки вперемежку с милицейскими грамотами. Было солнечное утро, и на матовой стеклянной филёнке закрытой кухонной двери отражалась подвижная тень. Изнутри приливами нарастал возмущённый невнятный женский голос, заглушаемый глухим хлюпаньем, металлическим стуком и плеском воды. Наконец дверь кухни распахнулась, и появилась женщина лет тридцати пяти в длинном фартуке поверх яркого платья и чёрных резиновых перчатках, её голова была повязана косынкой. В одной руке она держала вантуз, в другой – длинный ёршик. Приятное лицо женщины исказили раздражение и агрессия. Трель звонка продолжалась, и она энергично направилась к телефону, ругаясь по дороге:

– Ну, хоть бы раз… хоть бы раз что-то сделал по дому, ментяра! Что, опять уработался вчера? К телефону подойти не можешь? Мне никто в этом доме не звонит – только ему по десять раз на дню. Зачем, если его дома не бывает? Всю Ленинградскую область истоптал. Звоните ему по деревням, по сёлам, ищите его в избушках на курьих ножках… в лесах! Зачем сюда звонить?..

Женщина взяла ёршик и вантуз в одну руку, другой подняла телефонную трубку. Прижала к уху. Внутри что-то трещало, шипело. Она зажала трубку между ног и свободной рукой вытянула из неё длинную антенну, снова приложила телефон к уху. Гнусавый нетерпеливый мужской голос требовал к телефону Разгуляева. Вместе с трубкой она подошла к закрытой двери спальни. Попыталась её открыть на себя, взялась за круглую пластиковую ручку рукой, в которой держала телефон – не получилось. Затем другой рукой – мешал ёршик с вантузом, по ходу дела продолжала тихо бурчать:

– Сегодня суббота. Кому это всё надо, что за служба такая, чему вы там все служите?.. Она зло несколько раз стукнула в дверь ногой, негромко возмутилась:

– Да проснись же ты, чёрт усатый, а то сейчас всё брошу… Дверь неожиданно тихо отворилась. На уровне пояса появилось оплывшее круглое усатое лицо Степана с узкими заспанными красными глазами и торчащими усами. Наклонившись, он стоял в майке-алкоголичке и семейных трусах, держался за ручку изнутри. Хрустел прокуренным похмельным голосом:

– Родине служим, милая, Родине… – кашлянул, с испуганным видом прижал указательный палец поперёк губ, другой рукой показал жестом, что он ушёл, – подвигал указательным и средним пальцами, опущенными вниз. Женщина категорично покрутила головой – настырно протянула трубку.

Степан вздохнул и наклонился, прикладывая к трубке ухо, немного послушал – знакомый голос начальника продолжал ругаться.

Разгуляев сморщился, изогнув усики, махнул рукой, ушёл вглубь спальни, на ходу недовольно бурча:

– Скажи этому лопоухому, что я и так на работе. Уехал в район на происшествие. Сегодня выходной, какого чёрта он мне звонит, обзывает пьяницей? Ерша ему в глотку! – лёг в кровать и накрылся одеялом с головой. Настроение женщины мгновенно изменилось – она радостно улыбнулась, выключила телефон, упёрлась антенной в стену, убирая её в белый корпус. Голос стал весёлым:

– Ну и хорошо, наконец-то проведем выходные всей семьёй!

Не буду я с твоим начальником разговаривать. Вместе водку жрёте, а потом друг друга найти не можете.

Она закрыла дверь в спальню, положила телефон на место, снова пошла на кухню, прикрыв за собой дверь.

На мутной стеклянной филёнке опять задвигалась тень. Стало слышно, как женщина ходит по кухне, что-то весело напевая, затем в раковине захлюпал вантуз.

Степан крутился в кровати – поворачивался то на один бок, то на другой, накрывался одеялом, откидывал его и снова переворачивался. Жмурил глаза, но через минуту снова открывал, сон не возвращался. Он с горечью думал о том, что ещё успел застать времена, когда убийства совершались не чаще, чем раз в месяц.

Как правило, очевидные, в результате ссоры или неосторожных действий. Пока ехали из города в деревню, участковый уже приводил виновного в отдел. Оставалось только записать признательные показания и оперативно отработать по камере на причастность к другим преступлениям. А пока суд да дело, можно было на охоту сходить, по грибы или порыбачить – не служба, а малина! Теперь же не было ни дня отдыха – пока в одном районе раскрывали, в другом уже труп рисовался, а то и два, и не простые, а огнестрелы, частенько с отрубленной головой или сожжённые. С каждым годом всё хуже…

Наконец Разгуляев не выдержал, приподнялся и сел на кровать, посмотрел вокруг. Увидел на подстилке своего любимца – старого дворового пуделя с печальными маленькими глазами, усмехнулся. Длинные лохмы жирных волос и опущенные большие уши имели схожесть с физиономией начальника отдела – Сергея Моисеевича Шапкина. Именно поэтому отчество подходило кличкой собаке как нельзя кстати.

Заметив взгляд хозяина, пёс тут же вскочил, в ожидании, преданно глядя, стал бить хвостом об пол. Степан погрозил ему пальцем, сдвинув брови, и тот снова лёг, отвернулся, свернувшись клубком. Разгуляев встал, на носочках подошёл к двери, тихо открыл её и выглянул в гостиную. Убедившись, что там никого нет, подошёл к столу и забрал телефон. Так же тихо вернулся, прикрыв дверь, вытянул антенну, набрал номер. Услышав в динамике знакомый голос, улыбнулся:

– О, Гордеев, привет! Это Степан Разгуляев. Ты же сегодня дежуришь! А я забыл. Чего этот лопоухий мне названивает, икает всю дорогу? На дне рождения генерала снова газировки нахлебался как лещ воздуха? Некоторое время внимательно слушал ответ, переспросил:

– Сколько трупов? Четыре? Все огнестрелы? Какая деревня? А где у нас Антон Заботкин? Не знаешь, где он живёт? Давай узнавай, пусть едет в Тосно, я тоже буду. Скажи лопоухому, что я на месте происшествия. Всё, поехал один. Как только освободишься, давай ко мне. Что узнаю – расскажу, наметим план, будем бредень закидывать.

Разгуляев выключил трубку, убрал антенну и отложил телефон в сторону. Остался сидеть на кровати, спустив ноги, задумался, неторопливо взял брюки, надел одну штанину и замер от нахлынувшей внутренней горечи, покачал головой. Да уж. Такой казни ему видеть ещё не приходилось. Ладно, бандиты между собой стреляются. Вон в прошлом году десять трупов сожгли в Каменке. Преступников задержали – такие же отморозки, как и те, которых убили. Но они-то знали, куда шли, а здесь мирные граждане. За что население крошить? Им и так нелегко приходится. Он поднял вопрошающий взгляд на собаку.

Пудель точно почувствовал, снова повернулся и сел, выжидающе глядя на хозяина. Разгуляев кивнул ему:

– Ну что, Моисеич, теперь знаю, чего звонишь, давно такой расправы не было! Гордеев чёрт, как только на дежурство заступит, так жди неприятностей, – укоризненно покачал головой. Собака в ответ махнула хвостом, переступила передними лапами. – Что сучишь? Небось, по свежей рыбке соскучился? Так прикажи ехать на рыбалку вместо расстрела в Тосно! А слабо?

Пёс сильнее завилял задом, забил хвостом, облизывая чёрный кожаный кончик носа. Разгуляев кивнул:

– Облизываешься… понимаю, понимаю… Вот раскроем четверное и поедем за рыбой, сеточку поставим! Собака согласно наклонила голову, виновато пискнула. Не утерпев, подскочила к хозяину, стала подпрыгивать и лизать в лицо. Разгуляев уклонялся, лениво закрываясь ладонями, укорял:

– Эх, Моисеич, вижу – совестно тебе! Вчера у генерала на дне рождения газировку хлебал, а мы-то работали в Сланцах. Убийство раскрывали, психа в камеру закрывали. И что – сегодня тоже мы поедем на четверное? Нехорошо, Моисеич. Несправедливо! Будто, кроме нас, в отделе никого нет! Почти тридцать бойцов! А? Собака, не дождавшись взаимности, отошла на место, села, виновато поскуливая, снова отвернула морду.

Внезапно дверь с грохотом распахнулась, в спальню забежали две девочки двойняшки семи лет в длинных ночных рубашках. С разбегу кинулись на Разгуляева, обняв, толкнули на постель и упали вместе с ним, завалили в одной штанине, начали баловаться. Щипали и щекотали, крича наперебой:

– Папа, папа, ты куда собираешься?

– Сегодня суббота, выходной!

– Ты обещал сводить нас в зоопарк!..

Сосредоточенное лицо Разгуляева озарилось умилённой улыбкой, стрелки усов подскочили вверх, внутри гортани возникло непроизвольное мурлыканье. Стал ёжиться от щекотки, мычал от удовольствия, обнимая дочурок, целовал в щёки и головы, – куда попадал. Сквозь урчание и поцелуи деланно возмущался:

– Какой вам ещё зоопарк нужен, вы сами как две мартышки, и на кухне тигрица! Девочки хохотали, повторяли в рифму:

– Мы мартышки, мы мартышки,
а ты наш усатый мишка…

В спальню зашла жена Разгуляева с полотенцем в руках. Глядела грустными васильковыми глазами. Знала – если начальник звонит, случилось что-то плохое. Значит, мужу опять предстояла командировка, и неизвестно на какой срок. Будут перезваниваться по телефону, ожидать встречи – такая у неё судьба. Жалко дочек – они без папки страдали. Дабы поддержать веселье, изобразила на лице показушный испуг, нахмурила брови, стала шутливо ругаться:

– Безобразие какое, завтрак остывает, что у вас здесь происходит? Разгуляев делано испугался, схватил дочек, прижал к себе с обеих сторон, цыкнул на них, так что те тоже замерли. Бесстрастно доложил:

– Никак нет, Людмила Ивановна, гарнизон к принятию пищи готов! Хозяйка строго посмотрела на замерших «бойцов», но сдержаться не могла. Глаза заискрились лукавинками, на губах появилась улыбка, в груди нарастал смех. На постели, выпятив грудь, с серьёзным видом топорща усы, замер Разгуляев в растянутой спущенной майке, чёрных семейных трусах и одной штанине; в его объятиях, вытянувшись по струнке и оттянув носочки, отдавая честь, полулежали дочки с красными серьёзными лицами, растрёпанными волосами, распущенными бантами. Людмила начала хохотать, заражая остальных безудержным весельем. Дочки не сдержались и тоже разразились заливистым смехом. Разгуляев радостно улыбнулся, глядя на всех, в груди растекалось уютное благодатное тепло.

Неожиданно хозяйка замолкла, заперев смех, снова сделала серьёзный вид, нахмурила брови, скомандовала:

– Ну-ка быстро одеваться, умываться и завтракать! Папу вызывают на работу, а мы пойдём гулять в парк!..

Разгуляев вышел из подъезда своего шестиэтажного дома сталинской постройки с окнами на Неву и направился дворами к гаражу. Открыл металлические ворота, закрепил их камнями, чтобы они не хлопали на ветру. Внутри стояли старенькие бежевые «жигули» первой модели, оставшиеся от отца. Сел за руль, пытаясь завести, но повёрнутый в зажигании ключ не вызвал каких-либо изменений. Степан хлопнул себя ладошкой по лбу – опять забыл, что сел аккумулятор. Огорчённый вышел наружу, огляделся по сторонам, почесал затылок. Неожиданно увидел, как с удочками и рюкзаком к соседнему кирпичному боксу подошёл сосед, вставил ключ и начал открывать. На душе у Разгуляева отлегло, улыбнулся – помощь будет. Осторожно поинтересовался:

– Ты чего, сосед, так поздно на рыбалку? Рыба в руки идёт к тому, кто рано встаёт! Сосед подпёр тяжёлые двери:

– Да я в ночное, поеду под Приозерск, хочу жене налимов на котлеты поймать. Разгуляев кивнул:

– Котлеты – хорошее дело! – вспомнил, что Людмила раньше тоже делала котлеты из щуки или покупала рыбный фарш в магазине. Сосед сел в иномарку и сразу её завёл. Вылез из салона, давая машине немного прогреться. Разгуляев подошёл ближе, прислонился к воротам, похвалил:

– Хорошая у тебя машина, в любое время года заводится. Дай прикурить. Сосед надменно сморщился:

– Не курю и тебе не советую. Степан улыбнулся: – Да не мне, моему коню! Для себя я курево всегда найду или потерплю. А вот конь без него не тянет! Сосед с интересом заглянул в гараж Разгуляева, усмехнулся:

– Да какой же это конь? Это твоя старая конченая кляча. Не поменял ещё? Всё так и мучаешься? Когда аккумулятор-то купишь? Денег нет? Степан с жалостью посмотрел на свою машину, пожал плечами:

– Так и мучаюсь, деньги вроде есть, на рынок нет времени съездить, выбрать. Всё мотаюсь по области, подгадать выходной не получается. В лице соседа мелькнуло сочувствие, стал укорять:

– Говорил я тебе, иди в мою фирму начальником службы безопасности. Будешь жить как человек, и выходные по расписанию. Зарплата соответствующая – иномарку купишь! Разгуляев с отвращением поморщился, засопел, топорща усы-стрелочки, презрительно парировал:

– Ты что хочешь, чтобы майор из убойного отдела твою колбасу с сосисками охранял? Вон найми шавок из братвы, пусть лают! Давай лучше выезжай, а то я на происшествие опаздываю, сейчас свою вытолкну! Он зашёл к себе в гараж и, упершись в багажник машины, потихоньку выкатил её наружу, открыл капот. Сосед осторожно выехал на иномарке и припарковался рядом, завели провода. Разгуляев подключил клеммы, сел в свою машину и повернул ключ зажигания. Двигатель вздрогнул и сразу завёлся. Степан погладил рукой торпеду, ласково похвалил:

– Хороший коняга, не обижайся на этого дурака, мы с тобой ещё повоюем!

Вылез из машины и подошёл к соседу поблагодарить:

– Ну вот, теперь полный порядок, – в лице Разгуляева неожиданно отразилось смущение, он замялся, а потом протянул руку для прощания: – ты бы как-нибудь моей жене колбаски занёс свеженькой или сосисок, а то ей некогда с утра очереди занимать в магазин. Я тебе потом денежку отдам. Сосед пожал протянутую ладонь, согласно кивнул:

– Хорошо, – закрыл гараж, вернулся в машину, сел за руль, открыл изнутри окно, – да я и так занесу, не жалко. Ты мент настоящий, на таких порядок держится в стране, потом сочтёмся! Разгуляев довольно улыбнулся, сощурил глаза, пригладил усы:

– Вот это правильно! Что такое деньги сейчас – это грязь! Из-за них все неприятности в мире. Сосед кивнул в окно и уехал. Разгуляев закрыл гараж и тоже тронулся в путь.

3. Побудка Заботкина

В спальне Заботкина царил полумрак, окна зашторены. Вся мебель, люстра, палас на полу были недавно купленные финского производства. Причудливо пахли иностранными ароматами. Статуэтки и подсвечники на окне были тоже оттуда. Комната дышала уютом и безукоризненным дизайнерским вкусом. Антон лежал в постели с женой Мариной, полной красивой женщиной тридцати пяти лет, был погружён в собственные грустные мысли, растерянно смотрел в потолок. Марина тоже проснулась, приподнялась на локтях, склонилась над мужем:

– Что с тобой? Ты всю ночь дёргался, точно в конвульсиях. Снова неприятности на работе?

– Вроде нет, – Заботкин ласково погладил жену по лицу, – в областном отделе проще, чем в городе. Хотя и в деревнях ужас что творится. Такое время… Вчера, когда ехали с убийства, подумал о наших детях, вспоминал их маленькими, как книги им читал. С такой работой нечасто их видел, а сейчас с командировками ещё реже буду. Что им предстоит в этой суровой нынешней реальности? Не представляю. Может, однажды в трудный момент, когда окажутся на распутье, вспомнят, как я сидел с ними, обнимал, гладил по головкам, читал хорошую добрую книгу. И это воспоминание отвратит их от низости и подлости. Что мы можем ещё им дать?

Жена прижалась к Антону всем телом:

– Ты знаешь, когда я ребёнком жила с родителями в Прибалтике, думала – какое счастье, что весь мир знает русский язык. Значит, все могут общаться между собой и всегда можно договориться. Я была так горда, что живу в Советском Союзе! Теперь боюсь. Вокруг стреляют, убивают, страшно… всё, что было раньше – рушится. По телевизору – кошмар, новости лучше не смотреть. Мне кажется, никто не знает, что впереди. В такие времена мы должны быть вместе, нужно доверять друг другу, понимаешь… доверять! Ведь, правда?..

– Да… доверять… – согласился Антон, заглянул в лицо жене. По её щекам беззвучно стекли две слезинки. Она вздохнула:

– Да, наступило время доверять… Марина думала, как хорошо, что муж работает в милиции, у него есть оружие, чтобы защитить свою семью, но дома бывает редко. Внезапно накатил страх – ведь он должен защищать и других, сидеть в засадах, преследовать убийц, рисковать своей жизнью. Она снова терялась в сомнениях – быть может, лучше уехать с детьми в Финляндию, директор фирмы уже переехал и звал её тоже.

На тумбочке в прихожей зазвенел телефон. Антон встал, в трусах-плавках и футболке пошёл в коридор, снял трубку. Из детской комнаты выбежали, балуясь, два подростка: семнадцатилетний Олег и его брат Илья на четыре года младше. Оба в спортивных трусах и футболках с номерами, закричали наперебой:

– Это нас!

– Это нас тренер на соревнования приглашает! Стали ожидать около отца, ёжась от утренней прохлады, глядя на телефон, тянули руки, шутя, толкались. Увидев, что отец внимательно слушает, встали в боксёрские стойки. Начали лёгкий спарринг. Шлёпали друг друга ладошками по плечам и в грудь, уклонялись от ударов, делали угрожающие выпады. Антон держал трубку около уха, коротко отвечал:

– Я понял. Уже собираюсь. Марина с лёгким возмущением и мольбой в глазах привстала с кровати, осторожно негромко напомнила:

– Сегодня же суббота!? Антон положил трубку на рычаг, пожал плечами:

– В Тосно четырёх граждан застрелили. Марина в ужасе откинулась на постель, закрыла ладонями лицо. Мальчики замерли, молча смотрели на отца, в лицах отразились удивление и настороженность, они перестали баловаться, погрустнели, вернулись в свою комнату.

4. Банда пополняется

Вечером в скромной шашлычной Колпина, отделанной изнутри опалённой вагонкой, отдыхал народ. В помещении густо накурено, вдоль стен расположился десяток деревянных столов. Пахло запечённым мясом, варёной картошкой и чем-то кислым. В центре зала две пары танцевали, медленно изгибаясь, наклонялись из стороны в сторону, периодически целовались. Из динамиков на стенках звучала популярная песня группы «Фристайл»:

– Ах, какая женщина, как-а-ая женщина,
Мне б такую…

Из-за стойки строго следил за порядком бармен южной национальности, наливал спиртное, протирал полотенцем мокрые фужеры. У стены при входе на двух диванчиках, милуясь, сидели в обнимку пары. За длинным столом, сдвинутым из трёх штук, веселился с десяток парней и девчонок чуть за двадцать. Перед ними стояли откупоренные банки и бутылки с пивом, пакеты с чипсами, валялись пустые пачки дешёвых отечественных сигарет, несколько пепельниц, доверху наполненные, окурками.

Дверь в шашлычную открылась, вошли Яшин, Кормилин и Васильев. Они прошли вперёд, остановились посреди зала, где танцевали пары, стали осматриваться. Яшин поднял руку, жестом приветствуя бармена. Тот узнал щедрого завсегдатая, помахал в ответ полотенцем, приглашая зайти, показал рукой на зарезервированный дальний столик с табличкой. Яшин кивнул, повёл друзей, куда указал бармен – в угол к окну. Кормилин не дал Васильеву сесть:

– Димон, иди, закажи всем солянки и ещё чего-нибудь сытного поесть, может, мяса. Пусть сразу принесут водки с пивом и селёдочку… хлеба не забудь. Васильев неторопливо вразвалочку пошёл к барной стойке. Сергей переставил табличку со стола на подоконник, сел спиной к окну. Яшин посмотрел вслед уходящему воспитаннику, опустился в кресло рядом с Кормилиным, негромко спросил:

– Слушай, Серёга, я всё думаю, может, не стоило тех в «жигулях» всех кончать? Так сразу на первом мероприятии? Кормилин усмехнулся:

– А ты хотел, чтобы они наши физиономии срисовали, – кивнул в сторону ушедшего Васильева, – да и должника твоего надо было покрепче привязать. Парень старательный, пусть он думает, что для нас это обычное дело. Учится он быстро, мы такими в его возрасте не были – далеко пойдёт! Игорь подумал, что приятель уже неделю гостит в его квартире и ничего о себе не рассказывает, нахмурился:

– Пойдёт, пока не остановят! Помню, ты в училище жизнерадостным активистом был, комсоргом, если не ошибаюсь. Кормилин откинулся на спинку стула:

– Я и сейчас жизнерадостный, только не для тех гадов, что жируют – доллары копят, квартиры перепродают. И активист! – достал из потайного кармана красную книжечку, кинул на стол. Яшин раскрыл документ, прочитал вслух:

– Депутат Верховного совета Молдавской ССР… – покачал головой: – Ну, ты даёшь! Точно… я же помню, ты родом из Приднестровья был. В люди выбился? – Хитро усмехнулся: – Забыл, как мы ключи с тобой вытачивали для навесных замков, по чужим гаражам шарились?

– Не забыл, – Кормилин улыбнулся, убрал удостоверение в карман, достал ключи с брелоком в виде трубочки, показал приятелю. Яшин с удивлением схватил металлический цилиндр, стал осматривать, глаза радостно засветились:

– Это я помню, ключ проводника, но как-то не пригодился, где-то дома валяется.

– А мне вот пригодился, – грустно заметил Кормилин, – даже спас меня однажды, сложная была ситуация. Теперь он мне как талисман! Постоянно с собой ношу! Игорь достал из кармана сигареты, прикурил от зажигалки, положил принадлежности на стол. Затянулся, выдохнул дым в сторону:

– А чего в Россию решил вернуться? Сергей усмехнулся:

– Должок за мной здесь, да и матери надо помочь. Яшин снова затянулся, пододвинул к себе пепельницу:

– Помню, у тебя брат был, фрукты привозил, всех угощал. Кормилин напрягся, сжал челюсти, умолк. После паузы достал из потайного кармана фотографию, передал Яшину. Игорь посмотрел на фото, радушно удивился:

– Ух ты, как время летит. У него уже две дочки?

– Были, – серые глаза Кормилина болезненно заблестели. Он отвернулся. На лице Яшина отразилось настороженное недоумение:

– Как это были? Кормилин продолжал смотреть в сторону:

– Нет уже никого, ни брата, ни его семьи. Молдавские волонтёры с милицией позаботились. Девочек изнасиловали, а потом вместе с родителями убили. Я тогда в Москве был, помощи просил у депутатов ваших, на заседании сидел… Лукьянов обещал помочь. Просил лодку не раскачивать, подонок!.. Вот это и есть должок. Хочу потом в столицу заехать навестить бывшего коллегу… Лицо Яшина посмурнело:

– Ясно… – сильно затянулся, выпуская дым через ноздри, стряхнул сигарету в пепельницу. Вернулся Васильев, радостно сообщил, потирая руки:

– Всё в порядке, заказ сделан, только денег не хватило, сказал, что позже отдам, – помахал ладонью, разгоняя дым, сел, в шутку заметил: – Игорь Петрович, ты нас закоптишь своим дымом, и так дышать нечем…

В очередной раз открылась дверь в шашлычную. Сутулясь, зашёл долговязый парень лет двадцати в круглых очках на широком утином носу. Волнистые волосы закрывали уши, торчали в стороны, прикрывая наушники, от которых шли провода к плееру, висящему на поясе. Двигался, пританцовывая, держа руки в карманах, в такт музыки мотал головой. Издали помахал рукой компании молодёжи за длинным столом и направился к ним. На лице Яшина появилось радостное удивление, губы растянула предвкушающая ухмылка. Он привстал и призывно строго крикнул:

– Эй, Духов, иди-ка сюда! – махнул парню рукой. Долговязый меломан остановился, оттянул рукой один наушник, стал смотреть по сторонам, приподнял очки и сощурился, сморщив утиный нос. Увидел Яшина – улыбка сошла с лица. Он отпустил наушник, и тот встал на место, прижав волосы, нехотя понуро подошёл, протянул худую длинную руку, грустно поздоровался:

– Привет, Игорь Петрович. Яшин свою не подал, сделал строгое лицо, забычковал сигарету в пепельнице, грубо откликнулся:

– Хорош привет, куда это ты пропал? Где иконы, которые я тебе дал на продажу, или деньги за них? Духов молча опустил руку, уставился в пол. Шмыгнув утиным носом, стал ожидать. С горечью подумал – вот так вляпался. Откуда этот старый перец здесь нарисовался? Да ещё с двумя бандитами. Он мысленно перебирал все варианты спасения вплоть до бегства, но чувствовал, что на этот раз пощады не будет. Эти могут и квартиру родителей забрать. Кормилин и Васильев смотрели на парня с интересом. Яшин сердито продолжал наезжать:

– Ты чего, глухой? Сыми дебильники с ушей. Я тебя спрашиваю! Духов послушно спустил наушники на шею, не поднимая головы. Опасливо исподлобья косился на друзей Яшина. Набравшись решимости, решил попробовать оправдаться, стал канючить:

– Я же вам говорил, что у меня их отобрали, избили тогда, я целый месяц в больнице провалялся с гипсом. Яшин скривил злобное лицо:

– Я тебя не спрашиваю о больнице, когда деньги отдашь? Молчание двух других бандитов успокаивало, он пожал плечами:

– Я на работу устроился директором российско-болгарской фирмы «Сил-Трим». Только начинаем работать. Яшин сардонически засмеялся:

– И чем же ты будешь заниматься? Ты же ничего не умеешь, как только краденое перепродавать! Будешь его болгарам втюхивать? Кормилин и Васильев непроизвольно хихикнули. Духов пожал плечами.

– Пока не сказали… вроде строительные материалы.

– И когда же ты такие деньги заработаешь? Всю жизнь мне будешь отдавать? – грубо продолжал наезжать Яшин. Он знал, что сумма для парня неподъемная, и решил укомплектовать банду. Сам он стрелять и грабить не желал. Это не для него, но чувствовал, что возле Кормилина можно хорошо заработать, используя эти молодые головы, горячие сердца и крепкие кулаки.

Подошёл официант с подносом. Все резко умолкли. Тот выставил на стол тарелки, стопки и кружки, разложил приборы. Яшин снял с подноса бутылки с пивом и водкой, буркнул:

– Давай, это мы сами, – открыл «Столичную», стал разливать. Духов продолжал стоять у стола, понурив голову, точно ученик, не готовый к уроку.

Официант ушёл, разговор неожиданно добродушным тоном возобновил Кормилин:

– Значит ты Духов, а зовут как?

– Валентин. Васильев неожиданно вскинулся телом, хихикнул:

– Валя-Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь… Кормилин с удивлением посмотрел на приятеля:

– Димон, что это ты стихами заговорил?

– Да так, к слову пришлось, это поэт один писал на смерть пионерки. Если этот меломан деньги не вернёт, может, мы его как ту пионерку?..

Кормилин привстал, протянул руку к телефонам на шее парня:

– А меня Сергей Егорыч зовут. Что ты там всё слушаешь? Ну-ка дай мне! Валентин с готовностью за ободок снял наушники, протянул, помог с проводами, в душе затеплилась надежда, радостно пояснил:

– «Наутилус Помпилиус», «Тутанхамон», это последний альбом! – включил плеер на поясе. Кормилин приложил наушник к уху, послушал некоторое время, затем вернул:

– Интересная песня, так вот, Валентин, для тебя сейчас Тутанхамон – это Игорь Петрович! Ты меня понял? Духов выключил плеер, повесил наушники обратно на шею, стал кивать. Кормилин отодвинул незанятый стул:

– Садись! – повернулся к Яшину, деланно укорил: – Ну что ты на парня накинулся? Интеллигентный человек, музыку слушает. Взял бы да сам предложил ему работёнку! Налей-ка ему, – подставил свою пивную кружку. Яшин налил всем водки по стопкам, гостю в кружку – наполовину. Духов сел. Глядя на него Васильев ехидно ухмыльнулся:

– Какой почёт тебе, пионерка! Из кружки шефа пить будешь! Валентин боязливо снял очки, положил в карман, сощурив близорукие глаза, оглядел всю компанию. Страх ещё не ушёл, но вроде всё налаживалось, и он криво улыбнулся:

– Да я только рад буду, если ваша работа того стоит, – решил, что сможет отделаться обещаниями, а потом сыщи ветра в поле…

– Стоит, стоит, – Кормилин, кивнул на Васильева, – вон этот тоже должен был. Начал работать. Теперь мы лучшие друзья. Хочешь со мной дружить? – положил руку на плечо Валентину. Духов посмотрел на Кормилина, сощурил глаза. Мужчина ему нравился, от него веяло жизненной уверенностью, надменностью и властью. Об этом он мечтал всегда, но рос болезненным и слабым ребёнком, уроки физкультуры пропускал, старшая сестра поколачивала. Кормилин обаятельно улыбался, костюм и белая рубашка сидели на нём с иголочки. Духов согласно кивнул несколько раз. Кормилин взял стопку, поднял над столом:

– Ну, тогда за дружбу! – кивнул Духову. Валентин взял кружку с водкой, Яшин и Васильев тоже присоединились, после чоканья выпили. Духов старательно с трудом опорожнил кружку до конца. Торжественно поставил её на стол, обвёл всех гордым взглядом победителя. Улыбнулся, утиный нос расползся в стороны вслед за уголками губ. Яшин открыл пиво, разлил. Все стали запивать, кроме Кормилина. Он снова положил руку на плечо Духову:

– А ведь друзья должны помогать друг другу, так? – Валентин с готовностью кивнул в ответ, его лицо стало пунцовым от алкоголя, в глазах слегка помутилось. Водку он раньше не пил, только пиво. Кормилин улыбнулся: – Понимаешь, появилась у меня сейчас одна проблема. Вон, Димон говорит – рублей не хватает. Долларов много, а рублей нет. Духов оживился, почувствовал, что квартира родителей останется как есть, выпрямился на стуле:

– И у меня нет, а давайте я вам сбегаю, поменяю… Кормилин вальяжно откинулся на спинку стула:

– Не надо суетиться. Посмотри на нас, на себя – ты же директор болгарской фирмы. Солидные люди – бежать… менять… Ты лучше скажи, здесь поблизости есть ларьки азеров или других чёрных?

– Да, я знаю, – обрадовался Валентин, вспомнил. В душе появилась целеустремлённость оправдать доверие, глаза заблестели от пьяного азарта.

– Ну, тогда поехали! – Кормилин обернулся к остальным: – Раз уж парень хочет нам помочь! Игорь, ты подожди нас здесь, а мы быстренько с Димой обернёмся, чтоб солянка не остыла! Он протянул ладонь. Яшин достал из кармана ключи и передал Кормилину. Тот кинул связку Васильеву:

– Давай! Дмитрий поймал ключи и поднялся из-за стола. Сергей тоже неторопливо встал за ним. Духов вскочил и деловой походкой, слегка покачивая телом, поводя хилыми плечами, выворачивая носки стоп в стороны, большими шагами поспешил вперёд, открывая дверь остальным. Они вышли из шашлычной и сели в машину. Васильев – за руль, Кормилин сзади, Духов впереди на пассажирское сиденье, чтобы показывать дорогу. Почувствовал себя почти главным, скомандовал:

– Шеф, прямо до светофора, а потом направо… Дмитрий усмехнулся, но ничего не сказал, завёл машину и нажал на газ…

Торговые ларьки не отличались изысканным дизайном. Народившиеся бизнесмены лепили их из того, что было – чаще всего из переделанных вагончиков или контейнеров. В центре прорезали вход, по сторонам мастерили два окна, закрывали решётками снаружи, а занавесками изнутри.

Две покупательницы стояли у прилавка, весело беседовали с продавцом, делились новостями. Женщина сорока лет выбирала шампанское на день рождения свекрови. Рядом стояла её двадцатилетняя дочь Раиса. Продавец, крепкий качок лет двадцати пяти кавказской национальности, посматривал на девушку, поигрывая мышцами, гордо выставил для обозрения несколько бутылок. Но ничего сказать о товаре не мог, поскольку ни разу спиртного не пробовал, пожимал плечами, повторяя:

– Этот хорош и этот хорош! Директор база говорил всё «хорош»! В конце концов, женщина выбрала одну бутылку, остальные продавец убрал под прилавок.

Открылась дверь. Кормилин Васильев и Духов скромно зашли внутрь, огляделись по сторонам. Мать Раисы мельком обернулась на вошедших мужчин, полезла в кошелёк, желая расплатиться. Кормилин увидел, что, кроме двух женщин, никого нет, кивнул Васильеву:

– Димон, подожди снаружи! Скажи людям, что у нас перерыв, – сам встал за женщинами, вынул пистолет, начал хладнокровно накручивать глушитель. Духов с наушниками на шее стоял рядом, щурясь через окуляры очков, пытался разглядеть, что Кормилин делает с оружием. Васильев вышел наружу и прикрыл за собой дверь. Раиса обернулась, увидев манипуляции мужчины, дёрнула мать за рукав, уводя от прилавка. Та с недоумением оглянулась и онемела от ужаса, быстро убрала кошелёк в карман. Обе, испуганно пятясь, отошли в сторону, оставив шампанское на прилавке, прижимая к себе сумочки.

Пространство освободилось, и продавец увидел пистолет, на лице отразился панический страх, накачанное тело стало вялым и неповоротливым, мысли заметались. Кормилин закончил с глушителем и неторопливо оглядел всех по очереди.

Валентин стоял, широко улыбаясь – утиный нос расползся, всё было понятно, в голове шумело от выпитого и ожидаемого зрелища. На лице отражался восторг, затуманенные глаза бездумно ожидали приказа. Поняв, кто здесь главный, он точно пузырь надулся от ощущения превосходства и собственной важности, о которых всегда мечтал. Вспомнил школьных товарищей, дразнивших и побивавших его на большой перемене. Накачанных студентов, заставлявших выполнять за них лабораторные работы и подсказывать на экзаменах. Кто они теперь по сравнению с ним? Просто мухи в человеческом обличии. Вот бы их сюда! Теперь Духов знал, как с ними поступать! Теперь у него были настоящие друзья, и среди них лучший совсем не Яшин-Тутанхамон, а вот этот высокий с открытым лбом и пистолетом в руке.

Кормилин весело подмигнул Валентину:

– Чего смотришь, иди, вяжи тёлок, если будут кричать – заткни им рот полотенцем. Духов направился к женщинам, те попятились в угол ларька. Походка Духова стала развязной и наглой, ноги пружинами выкидывали ступни вбок, он поводил плечами, надменно улыбался, презрительно щуря глаза. Такие манеры он видел в каком-то фильме про зеков, вошёл в роль, цедил сквозь зубы:

– Ну что, шмары, будем вязаться? – пытливо осматривал женщин с головы до ног. Чувствовал, как в душе нарастает щенячий восторг от увиденного страха на их лицах. Те казались совершенно беспомощными, он сделает с ними всё, что захочет. Жаль, это не видит старшая сестра, которая била Валентина книгами по голове, заставляя читать. Говорила, что будущее принадлежит умным людям. И что?.. Духов оглянулся на Кормилина. Тот направил пистолет с глушителем на продавца, рявкнул:

– Деньги давай!

– Какой деньги? – тупо переспросил парень за стойкой, продолжая неподвижно стоять, неосознанно едва покачиваясь.

Валентину это не нравилось. Продавец был гораздо крупнее и выше Кормилина, кулаки – точно пивные кружки. Одного его удара было достаточно. Кормилин не мешкал, переложил пистолет в левую руку, а правой схватил с прилавка бутылку шампанского и, размахнувшись, ударил ею парня по голове. Тот зашатался и присел за прилавок, прикрыл волосы руками, между пальцев выступила кровь. На лице Духова расползлась широкозубая улыбка, утиный нос задрался кончиком вверх, очки сверкнули. Женщины в углу вскрикнули. Раиса отвернулась, закрыв руками лицо. Её мать пыталась тихо возмущаться:

– За что парня… Духов обернулся на женский крик, почувствовал, как его заводит ощущение чужой слабости, внутри кипела решимость. Он хотел, чтобы его тоже боялись. Желая нагнать ещё большего страху, звучно хлопнул в ладони, толкнул женщин в угол. Поступок шефа служил примером, он хрипло гаркнул:

– Молчать, сучки! Рот заткну полотенцем, есть верёвка? Женщины послушно умолкли, испуганно закрутили головами, мать открыла сумочку, начала искать внутри. Кормилин поставил бутылку на прилавок, угрожая продавцу, предупредил:

– Если будешь орать, я прострелю тебе бошку! Духов крикнул из угла, спрашивая:

– Чем их вязать? Верёвки нет! Кормилин быстро посмотрел вокруг, остановил взгляд на девушке – ноги обуты в кроссовки, кивнул на обувь:

– Вон на молодухе шнурки! Духов обернулся к Раисе, снова резко хлопнул в ладоши:

– Быстро давай, сучка, вынимай! Девушка согнулась и расшнуровала кроссовки, дрожащими руками протянула шнурки.

Продавец медленно встал за прилавком, открыл ящик стола, вынул деньги, отдал Кормилину. Тот взял купюры, с размаху снова ударил парня пистолетом по голове:

– Кассу открывай, козёл! Парень опять осел. Кровь стала сильнее заливать лицо. Сидя открыл кассу, вынул купюры.

Женщины в углу стояли лицом к стенке, их стала бить лихоманка. Духов связывал им руки вместе назад, стягивая шнурками, злобно указывал:

– Чего дрожите, козы? Стойте ровно! – мягко шлёпнул Раису ладонью по ягодице: – У… ты, какая крепкая! Девушка ойкнула, лицо её побледнело.

Кормилин положил деньги в карман, спросил у продавца:

– Кто у тебя крыша?

– Сивый, – ответил тот жалобно, продолжая держаться за голову.

– А кто хозяин? Парень ответил, коверкая предложение:

– Я сама хозяин, продавщица заболел.

– Как зовут?

– Абдурахман.

– В милицию не обращайся, Абдурахман, а с Сивым я разберусь! Как ларёк закрываешь? Парень показал пальцем амбарный замок с ключом на прилавке. Кормилин обернулся к Валентину:

– Ну что там, всё в порядке?

– Нормалёк, тёлки в стойле, – ответил Духов, таращась на упругие ягодицы девушки, в голове крутились крамольные мысли, руки чесались. Кормилина смешил этот бравый помощник, косящий под закоренелого зека. Но может быть, как раз это то, что нужно, улыбнулся:

– Пошли! – напоследок обернулся, поводя пистолетом: – Будете шуметь, вернёмся! Убрал оружие под ремень брюк, открыл дверь, выпустил Валентина, выключил свет и вышел сам.

На улице у ларька скопилось несколько человек, мужчины и женщины ожидали открытия. На крыльце стоял Васильев, преграждая путь. Из дверей вышел Духов, за ним Кормилин, кивнул Васильеву и передал замок с ключом:

– Закрывай! Васильев стал вешать снаружи замок. Сергей посмотрел на свои лакированные ботинки, они были в пыли. Вытащил из кармана платок, присел на крыльце, стал протирать лак. Вокруг сгрудился народ, молча смотрел на его манипуляции. Несколько мужиков не выдержали, начали недовольно гундосить:

– Э, куда закрываете?

– Водки продайте, стоим уже целый час! Кормилин встал, деланно посочувствовал:

– Не можем, мужики – инкассация, выручку надо сдавать. Приходите завтра! – кинул скомканный платок в сторону. Покупатели стали расходиться. Грабители направились к машине. Кормилин устроился сзади. Валентин сел спереди на пассажирское сиденье, обернулся назад, с восторгом посмотрел на шефа:

– Как вы его, Сергей Егорыч!

– Кого? – не понял Кормилин.

– Ну, этого бугая за прилавком! Кормилин усмехнулся:

– Главное, Валентин, в нашем деле внезапность, сила и не оглядываться!

– Ну да… – задумчиво согласился Валентин. Кормилин с усмешкой посмотрел в озадаченное лицо парня, спросил:

– Слушай, а здесь есть банк поблизости?

– Конечно – за углом! – глаза Духова загорелись с новой силой, алкоголь продолжал играть в крови, хотелось ещё адреналина, самому попробовать что-то сделать, почувствовать вновь нарастающий азарт, всплеск эмоций – внезапность, сила, не оглядываться… Он ощущал, что готов к гораздо большему, не хватало совсем чуть-чуть, хмелея от ожидания, спросил:

– А выпить… есть что? Васильев в недоумении повернулся к молодому бойцу, качая головой недовольно пресёк:

– Вернёмся – в кабаке выпьешь, пионерка, – включил зажигание и тронул машину. Духов слегка обиделся, но мысли о предстоящем ограблении затмили огорчение, и он стал подсказывать путь.

Вскоре машина подъехала и остановилась прямо на площадке перед банком. Кормилин хлопнул Васильева по плечу:

– Посиди пока, думаю, мы с Валентином управимся, – вышел из машины поправил пистолет за поясом, застегнул пиджак. За ним вылез Духов. Он был горд, что взяли только его. Увидев приготовления Кормилина, подошёл ближе, с трепетной надеждой зашептал:

– Дайте мне тоже пистолет, я умею. Кормилин не оборачиваясь и едва сдерживая улыбку, спросил:

– Где научился? Валентин сам не заметил, как лихо соврал:

– Пацаны показывали, – и тут же испугался сказанного. Стрелялки в компьютерных играх он освоил очень хорошо, но обращение с оружием там не показывали – только целься и нажимай на кнопку. Вдруг это совсем не так как он видел в кино: вставлять магазин, передёргивать затвор, снимать с предохранителя… Кормилин усмехнулся. Поднялся на крыльцо, открыл дверь и зашёл внутрь. Духов проследовал за ним. Решил, раз оружие не дали, хотят проверить, как он работает руками – снял очки и убрал в карман.

В операционном зале за стеклянными шторками сидя трудились девушки. Несколько посетителей стояли у окошек, общались с сотрудницами. Мужчина в камуфляже с надписью «Охрана» на груди развалился в кресле за маленьким столиком в углу, подозрительно посматривал в зал. Кормилин встал посреди помещения, огляделся по сторонам, разыскивая нужную вывеску. За ним остановился Духов. Он подумал, что надо бы надеть очки, чтобы рассмотреть всё получше, но решил, что они могут его скомпрометировать. Стал щуриться, морща утиный нос. Глаза продолжали блестеть азартом, он был готов к разбою, но не знал, с чего начать, и как преданный пёс ожидал команды хозяина. Народу было многовато, но Валентин знал – Кормилин что-нибудь придумает. Сергей подошёл к окошечку с табличкой Western Union, спросил с улыбкой:

– Девушка, деньги можно перевести? Служащая подняла от стола приветливое лицо:

– У нас дорого и только доллары, больше десяти тысяч – со справкой! Духов подошёл сбоку, смотрел в лицо хозяина, щурился и слушал. Он хотел быть таким же, чтобы его уважали и подчинялись. Продолжал верить в неведомую пока ему преступную комбинацию, задуманную шефом, вот-вот ожидая приказа. Кормилин с усмешкой косился на Духова, продолжая общаться с девушкой:

– Хорошо. В Дубоссары отправите?

– Это где?

– Молдавская Приднестровская республика.

– Без проблем, заполняйте бланк, пишите имя получателя и кодовое слово… Духов с превосходством смотрел на кассиршу – он знал неведомую ей тайну! Кормилин взял бланк и начал заполнять. Затем вытащил из кармана пачку стодолларовых банкнот, отсчитал и вместе с заполненным бланком передал в окошечко. Валентин в очередной раз обернулся, оглядывая зал, пьяно сощурился – надо быть готовым! Сотрудники продолжали обслуживать редких клиентов. Охранник дремал на месте. Духов предвкушал представление, которое должно вот-вот начаться, внутри трепетало.

Кормилин отошёл от кассы, кивнул Валентину:

– Пойдём! Тот всё ещё верил в неведомую ему комбинацию, в лице появилось лёгкое недоумение.

Они вышли на крыльцо банка, и направились к машине. Сергей сел на переднее пассажирское сиденье. Валентин устроился сзади, с интересом спросил:

– Ну что? Кормилин понял, о чём думал новобранец, не стал его разочаровывать:

– Всё в порядке. Надо подготовиться. Духов откинулся на спинку сиденья. Смутился своих торопливых предположений – конечно, как это, не подготовившись и не просчитав все ходы, грабить банк? Ему даже стало стыдно за собственную необдуманную поспешность…

В шашлычной продолжалась гульба. Музыка стала громче, народ опьянел сильнее, веселился активнее. Чаще вспыхивали ссоры, звучала нецензурная брань. Кого-то выводили из зала – гнали на улицу проветриться. Всё чаще посетители оказывались на танцполе, чем за столиками. По окончании песни уже не садились, ожидая новых заводных аккордов. Молодёжь за длинным столиком громко балагурила, девушки танцевали, на медленный танец к ним присоединялись парни, которые периодически поглядывали на своего приятеля Духова и его компанию. С уважением кивали, дружески махали ладошками. Перешёптывались между собой, с опаской строя догадки.

Бандиты продолжали сидеть за столом, уставленным новыми закусками. Официант внимательно следил за чистотой. Ожидая чаевых, вовремя менял тарелки и пепельницы, собирал и уносил мусор.

Духов свысока посматривает на знакомых сверстников, подмигивал девушкам. Те кивали, приглашая на площадку. Но Валентин презрительно отворачивался, идти никуда не собирался, азартно рассказывал заплетающимся языком своим новым друзьям о том, что произошло:

– … я и не знаю, как с ними быть. Мне Сергей Егорыч и говорит – да ты свяжи их шнурками! Ха! А я бы и не догадался… Кормилин одобрительно хлопал его по плечу:

– Молодец! Считай, что долг почти отдал. Духов счастливо улыбался, кивал всем как старым знакомым. Он был горд. Чувствовал, как новые друзья неожиданно полюбили его и стали уважать. Понижая голос, решил поделиться тайной:

– Мы там с Сергеем Егорычем банк присмотрели! Это будет дело! Вот где денег-то поимеем! Главное в нашем деле внезапность, сила и не оглядываться! – смотрел на Кормилина, ожидая поддержки. Сергей покровительственно улыбался, молча кивал.

Когда старшие вышли в туалет, Васильев подсел к Духову, с любопытством попросил наушник:

– Дай что-нибудь послушать. Валентин одел телефоны на голову Дмитрия и включил плеер. Почувствовал свою значимость в новом коллективе и даже для этого парня, пытавшегося вначале обидеть. В нетерпеливом волнующем ожидании замер. Сосредоточенно продержавшись несколько минут, Васильев поморщился, снял наушники и вернул хозяину:

– Ерунда какая-то, ничего не понимаю. Музыка вроде ничего, а слова слишком заумные, – вспомнил пересуды о музыке своих бывших командиров, важно сообщил: – Вот то ли дело «Битлз» или «Ролен стон»! Духов снисходительно хмыкнул, посмотрел на приятеля, пояснил:

– Нее… это совсем не то, они же иностранцы, русской жизни не знают. Ты просто никогда нашей музыкой не увлекался. Понимание постепенно приходит как наука. Сначала попса, затем походные песни, далее шансон, а потом уже выше к вершине – «Машина времени», Виктор Цой, Игорь Тальков, Высоцкий… Васильев усмехнулся, перебил:

– А на вершине что, твой «Наутилус Помпилиус» сидит?..

– Не… на вершине БГ!

– А это ещё кто?

– Ну, группа «Аквариум»… – глазки Валентина неожиданно забегали, он посмотрел, не возвращаются ли старшие приятели, тихо спросил: – А как начальство, деньги-то платит?

– Платит, – усмехнулся Васильев, а тебе зачем? Духов закатил глаза:

– Машину мечтаю купить и «Мортал Комбат» последнюю версию. Дмитрий сделал удивлённое лицо:

– Это что такое?

– Игра такая компьютерная, с чудищами сражаться. Сначала трудно было, а теперь уже ничего… научился!

– А… – с иронией усмехнулся Васильев, – тогда в реальности будет проще! Обида за «пионерку» прошла, Духов почувствовал искреннюю взаимную симпатию от общения с этим парнем, на душе стало уютно и светло.

5. Полковник Шапкин и генерал Горбань

В кабинете руководителей отдела по раскрытию убийств в Ленинградской области дым стоял коромыслом. За рабочим столом в чёрном кожаном кресле одиноко сидел сам начальник, полковник Сергей Моисеевич Шапкин – маленький, тщедушный с остреньким личиком, мышиными глазками и крупноватым бугристым носом. Жирные ослабленные волосы растекались по маленькому черепу, неряшливо покрывали болезненные непропорционально большие продолговатые уши. Тараканьи усы топорщились в стороны и были очень подвижны в зависимости от настроения. Было ему немного за сорок, хотя выглядел на шестьдесят. Сосредоточенно ненасытно курил, точно стремясь как можно быстрее опустошить очередную пачку «Беломорканала». Дымил паровозом без остановки – новую папиросу прикуривал от предыдущей. Окурок нервно давил в пепельнице. Весь стол был занят служебной документацией: оперативные дела, папки с планами работ и отчётами, докладные и объяснительные от сотрудников. Поверх всего Сергей Моисеевич положил любимую газету «Комсомольская правда» и внимательно её изучал. В зависимости от информации усы его – то поднимались, и тогда он закручивал их щепотью в колечки, то опадали, и он недовольно сопел, сочувственно приглаживал их большим и указательным пальцами вниз, точно донской казак. На страницах газеты красовались полуобнажённые девицы, напудренные лица знаменитостей, реклама лекарств, поднимающих потенцию. Беломорина дымилась в отведённой руке. Полковник наслаждался содержанием жёлтой прессы, улыбался, сопел, крутит газету, точно мог рассмотреть прелестниц со всех сторон.

Неожиданно без стука распахнулась дверь, и на пороге появился генерал Александр Яковлевич Горбань – высокий крепкий мужчина пятидесяти лет с железной поступью. Мочалка чёрных густых волос возвышалась над крупными чертами лица: мохнатыми насупленными бровями, орлиным носом, пронзающими горящими глазами. Шапкин подскочил точно ужаленный, на лице отразился ужас, кинул газету под стол. Вытянулся по стойке «смирно», с испугу прохрипел:

– Здравия желаю, товарищ генерал! – быстро потушил папиросу в пепельнице, свободной рукой стал махать, разгоняя дым, незаметно подтянул к себе ближайший документ. Горбань махнул рукой вместо приветствия, на лице отразилось удивление, спросил басом:

– Ты чего здесь в выходной делаешь? Весь кабинет продымил, сейчас пожарная сигнализация сработает! Вон уже говорить не можешь по-человечески. Шапкин заискивающе улыбнулся, прокашлялся, слащаво заворковал:

– Работаю, товарищ генерал, думаю… без папиросы никак, товарищ генерал, волнуюсь. В Тосно четверное убийство – вот руковожу.

– Кто выехал из твоих бойцов?

– Команда Разгуляева! С ним Гордеев и Заботкин.

– Ясно, а сам чем занят? Шапкин поднял придвинутый документ:

– Обзорную справку читаю по делу, проверяю выполнение указаний. Генерал подошёл ближе, наклонился, загремел голосом:

– Научился верх ногами читать? – ехидно улыбнулся. Шапкин, взглянул на справку – он действительно держал её наоборот. Тут же перевернул, стал заискивающе оправдываться:

– Просто я только её из дела вынул, ещё не начал… Генерал снова махнул ладонью, доверительно произнёс:

– И не начинай, сегодня суббота. Ты же вчера был у меня на дне рождения?

– Так точно, товарищ генерал.

– А почему не пил?

– Так я ж не пью.

– Совсем? – удивился тот, выпучив глаза. На лице Шапкина отразилась жалкая кривая улыбка:

– Отпил свою цистерну, Александр Яковлевич, подшился. Горбань решительно подошёл к холодильнику в углу и открыл. Убедившись, что в нём только вода, направился к шкафчику рядом с креслом Шапкина, открыл и недоверчиво осмотрел содержимое внутри. На полках лежали газеты, папки, какие-то тряпки и пачки журналов с манекенщицами в бикини. Взял журнал, разглядывая девушек топлес, пробубнил:

– Ну а я не отпил, что-то тяжеловато. Есть у тебя что?

– Я же не пью… На лице генерала появилось болезненное разочарование недогадливостью подчинённого, обернулся, вытаращил свои большие чёрные глаза, с укором намекнул:

– Ну, тогда может, решишь что-нибудь? – снова уставился в журнал. Шапкин схватил трубку прямого телефона:

– Гордеев, зайди ко мне! Генерал перевёл взгляд с эротических картинок на подчинённого, изобразил на лице крайнее удивление:

– Какой Гордеев? Он же у тебя на происшествии! Шапкин побледнел, стал оправдываться:

– Ах, забыл чёрт, перепутал, сейчас посмотрю, кто там у меня дежурит, – быстро выскочил из кабинета и затворил дверь.

Гордеев сидел в комнате дежурного, отложил книгу, собираясь идти к начальству. Распахнулась дверь, вбежал ошарашенный Шапкин. Николай с удивлением уставился на озабоченного начальника:

– Что случилось, Сергей Моисеевич? Начальник сунул Гордееву деньги:

– Давай быстро за бутылкой коньяка для генерала, а на обратном пути позвони от постового кому-нибудь из наших оперативников. Пусть тебя подменят, скажи – я приказал срочно, а сам быстро в Тосно к Разгуляеву. И захвати с собой Заботкина! Ну, одна нога здесь, другая – там! Пошёл!

– Есть, товарищ полковник! – Гордеев схватил сумку и бросился из кабинета. Шапкин успел крикнуть ему вслед:

– Бутылку – в дежурке оставишь!..

Прошло полчаса, и обстановка в кабинете руководителей по раскрытию убийств в Ленинградской области кардинально переменилась. Точно петух на жёрдочке, на краешке стула перед своим столом сидел Шапкин. В его кожаном кресле развалился генерал Горбань с покрасневшими слезящимися глазами. Он разливал коньяк по стаканам, громко хвалил подчинённого:

– Молодец, Шапкин, оперативно сработал! Держи стакан. На зуб есть чего? Шапкин достал из шкафчика шоколадку «Алёнка» и снова сел на место. Горбань приблизил плитку к глазам, рассматривая изображение лица девочки на упаковке, громко прочитал вслух:

– Алёнка, – аккуратно снял обёртку, выровнял трубочкой и поставил вертикально на стол изображением к стаканам, строго предупредил: – Теперь нас трое, в коллективе дама! Так что матом не ругаться и бросай курить! Всё уже продымил, чёрт усатый! Поднял стакан и стал ожидать. Шапкин смущённо пожал плечами, съёжился, сделав извиняющееся лицо, пролепетал:

– Товарищ генерал, я ж не пью!

– Ах да! – Горбань слегка коснулся своего лба. – Ну, налей себе чего-нибудь! Шапкин достал из холодильника двухлитровую пластиковую бутыль «Боржоми», налил в чистый стакан, поднял, ожидая. Генерал чокнулся с ним:

– Ну, вздрогнули! – вылил коньяк в рот. Отломил кусочек шоколадки и положил туда же. Шапкин отпил глоток, попытался поставить стакан. Горбань нахмурил брови, погрозил ему пальцем, указал:

– Не филонить! До дна за именинника! То есть за меня! Шапкин выпил всю воду. Начал икать. Тоже взял кусочек шоколадки, сунул в рот. Наступила пауза – оба жевали. Горбань взял стакан с коньяком, налитый Шапкину, свой опорожненный отодвинул в сторону, приказал громовым голосом:

– Между первой и второй, чтоб пуля… ни того! Шапкин налил себе ещё один стакан газировки. Чокнулись. Генерал махом выпил. Сергей Моисеевич продолжал давиться. Горбань крякнул, подставляя кулак ко рту. Снова закусил шоколадкой. Подождал, когда Шапкин допьёт свой стакан, сообщил:

– Ну ладно, надо проветриться! Поеду в Тосно. Посмотрю, как там у тебя ребята работают. Сергей Моисеевич неожиданно отрыгнул, закашлялся, затем начал сильно икать. Генерал укоризненно покачал головой:

– Эх, Шапкин, не доведёт тебя до добра газировка! – поднялся и вышел из кабинета. Сергей Моисеевич икал без остановки, прикрывая ладонью рот, нервно смотрел на часы – прислушиваясь, когда генерал зайдёт в лифт. Наконец загремели старые металлические двери кабины, и он сорвался с места, выскочил в коридор, побежал со всех ног в комнату дежурного. За служебным столом сидел оперативник, невозмутимо читал книгу, обернулся на шум.

Шапкин, стоя в дверях, пытался отдышаться, выпучив глаза, смотрел на подчинённого, хрипло спросил:

– Генерал не заходил?

– Нет, – ответил тот, недоумевая.

– А где Гордеев? Сотрудник продолжал смотреть на красное лицо шефа, растопыренные усы, вспотевший лоб, с опаской медленно с паузами сообщил:

– Так… он… сказал… что вы… приказали его подменить… он в Тосно уехал! Шапкин облегченно выдохнул:

– Фу, ну и хорошо! – опёрся рукой на косяк двери, вынул платок из кармана, стал вытирать голову, лицо, подбородок… Оперативник тоже успокоился, снова повернулся к столу, продолжил чтение.

6. Осмотр места преступления

Следователь областной прокуратуры Василий Иванович Седельников – лысый здоровяк сорока пяти лет под два метра ростом в камуфляже и высоких берцах – стоял на лесной поляне у красного автомобиля потерпевших, поставив на крышу свою любимую портативную пишущую машинку «Эрика», энергично стучал по клавишам массивными неуклюжими пальцами. Его мощное тело опоясывали кожаные ремни, точно заправленные пулемётные ленты. И сам он как матрос революции был подтянут и готов к борьбе за счастье народа. Под левой мышкой Василия из оперативной кобуры торчала рукоятка пистолета. С другой стороны висела запасная обойма. Они едва колыхались, когда следователь в очередной раз сдвигал каретку, и замирали, загипнотизированные начавшимся стуком клавиш.

Периодически Седельников оглядывал поляну, невольно любовался красотой природы: короткой зелёной травой, точно специально выкошенной для пикников, шумящими молодыми берёзками, пением птиц. На краю поляны чернело аккуратно огороженное старое кострище с положенными вокруг круглыми полешками – сиди, отдыхай, наслаждайся. И как-то совсем не вязалось это с тяжёлым трупным запахом и разбросанными окровавленными телами людей. Точно вновь началась война, оккупанты расстреливают партизан и гражданское население.

Рядом с великаном Седельниковым следователь прокуратуры Тосно казался худеньким мальчиком, стоял в очёчках, с блокнотом в руках, продолжал диктовать:

– …В ста метрах от шоссе Москва – Санкт-Петербург в лесном массиве Тосненского района на грунтовой дороге стоит машина красного цвета ВАЗ-2101… Слева от машины лежат трупы супругов Тиминых с огнестрельными ранениями в головы… Левее в пяти метрах у молодой берёзы труп Решетовой Надежды…. Под одеждой девушки обнаружен пояс с карманом, в котором находились семь тысяч пятьсот долларов США и паспорт на её имя… В салоне автомашины на заднем сиденье труп неизвестного мужчины. На вид двадцать пять лет, с огнестрельными ранениями груди, в кармане «форма девять» на квартиру гражданина Соколова в городе Тосно… Диктовка приостановилась. Седельников перестал стучать, в очередной раз обвёл взглядом свою следственную группу – шесть человек. Все они были заняты делом и уже не обращали внимания на гнилостный отвратительный дух и убитых людей. Ходили между трупами внаклонку, точно грибники, высматривали в траве каждую мелочь, кланялись любой находке. Россыпь тёмно-красных ягод не трогали – капли крови успели засохнуть.

Сколько лет уже Василий знал своё дело, привыкнуть успел ко всему, но смотреть на убитых граждан как на манекены не научился. За каждым человеком виделась ему чужая прерванная жизнь. Заметил по приметам, что пожилой мужчина пьяницей был, а жена его богомолкой, так со щепотью у лба и скончалась. Девочка совсем пожить не успела, может, и не рожала даже, мечтала только. Наверно, деньги копила, везла куда-то. В салоне парень молодой деревенский, может, работу искал в большом городе – машина-то питерская. Кто из них был за рулём?

Молодые оперативники тоже привыкли к своей работе, старались не принимать увиденное близко к сердцу, так старшие учили. Если каждое горе на себя примерять, долго не прослужишь. Ходили по участку, улыбались, радовались, если что-то существенное удавалось найти. Точно вокруг соревнование – кто быстрее корзину соберёт. Согнувшись, шарили по кустам и траве в поисках гильз, следов обуви и других, важных по делу предметов. Находку клали на белый обрывок бумаги, рядом втыкали ветку, след просто прикрывали, всё показывали криминалисту.

На краю шоссе около съезда в лес замерла зелёная «буханка» с красной надписью «Прокуратура», водитель читал книгу.

Впереди стоял милицейский «уазик» с областными номерами, старший сержант за рулём спал.

Специалист с фотоаппаратом со вспышкой снимал обстановку, затем по отдельности каждого убитого, ранения и найденные предметы, прикладывал линейку.

Два судмедэксперта в штатском поочерёдно осматривали трупы, измеряли температуру, показывали места для фиксации на фото, мерили рулеткой расстояния, маленькой линейкой – раны и отверстия на одежде. Доставали всё из карманов погибших, раскладывали рядом. Всё как положено…

Пожилой усатый участковый с двумя молоденькими солдатиками сидел на брёвнышке, коленями крепко зажал термос. На траве лежала развёрнутая газета в жирных пятнах. Участковый наклонился, взял с неё два бутерброда, протянул служивым, точно наседка, заботливо квохтал:

– Давайте, детишки, подкрепитесь, уже больше четырёх часов прошли, а я вашему начальству обещал заботиться. Быть понятым – дело непростое. Здесь терпение нужно и выдержка. Нате вот ешьте, сейчас чайку налью. Солдат интеллигентного вида с тонкими чертами лица отворачивался, морщась:

– Да как можно есть? Столько крови, а запах… меня стошнит сейчас. Второй – круглолицый деревенский паренёк в фуражке на затылке, с носом картошкой и рыжим чубом волос, улыбался:

– А мне сё равно, хлавное, шоб в утробе не урчало, давайте я и за нехо слопаю. Кохда дед порося резал, воротиться не велел, а потом ещё и кровь тёплую пить заставлял. Ховорил, в войну на фронте это спасение было. Отохо и врахов одолели! А чем у нас не фронт? Вон какое побоище!.. Его напарник, слыша приятеля, натужно икал, закрывал рот ладонью, отворачивался.

Местные оперативники изредка останавливались передохнуть, выпрямлялись, потирая поясницы, посматривали на Седельникова, его двигающиеся над машинкой кулаки размером с пивные кружки. Через минуту снова углублялись в работу, старались угодить. Изредка показушно посматривали на часы и по сторонам, думали – пора бы уж ехать в отдел, перекусить да начать местных гопников таскать допрашивать, кто что видел или слышал.

Неожиданно раздался нарастающий шум мотора. Все повернули головы к шоссе.

Прямо с асфальта вниз на место происшествия съехала перламутровая малиновая иномарка, резко затормозила перед красными «жигулями».

На лицах сотрудников мелькнула тревога, стали переглядываться, смотрели на Седельникова – как он отреагирует? Василий Иванович завёл правую руку подмышку, взялся за рукоятку пистолета. Большим пальцем отщёлкнул кнопку шлейки кобуры, спустил флажок предохранителя. Из машины вольготно вышел коренастый молодой мужчина лет двадцати пяти с холёным самодовольным круглым лицом. В кожаной куртке, надетой поверх спортивного костюма, в иностранных кроссовках и бейсболке на глаза. На поясе висела чёрная сумочка, на шее – толстая блестящая цепь. Осмотревшись, громко с апломбом спросил:

– Ну… и кто здесь главный? – поочерёдно обвёл присутствующих надменным взглядом. Он хорошо помнил наставления начальника о том, что их недавно созданное управление является единственным борцом с организованной преступностью – высшая каста, поэтому старался держать фасон.

– Наверно ты, – громко заметил Седельников, – судя по машине и внешнему виду. Цепь-то золотая или серебряная? – сам вернул предохранитель пистолета на место, защёлкнул кнопку на кобуре, отпустил рукоятку. Подумал – сколько идиотов он успел повидать за свою службу, а особенно в погонах. Похоже – этот был из их числа. Оперативники улыбнулись, участковый на скамейке хихикнул в кулак. Гость смутился:

– Не понял, а при чём здесь цепь? Седельников сплёл руки на своей широкой груди:

– Не знаю, как к тебе обращаться – ты бригадир или бык? Форма одежды в комплексе вызывает противоречие. Гость сделал невозмутимое строгое лицо, решил прекратить дурацкие шуточки и показать, кто он такой. Достал из барсетки на поясе красную книжечку:

– Я из областного РУОП! Слыхали? Старший оперуполномоченный по особо важным делам Гусев. Но к его разочарованию удостоверение не произвело желаемого эффекта. Седельников подумал – так и знал, кивнул:

– Слыхать слыхивал, но видеть не видели! Спасибо, что посетили. Откуда ж ты такой крутой? Гусев продолжил с важным видом:

– Мы в Кингисеппе базируемся, администрация выделила помещение бывшего клуба. Василий улыбнулся:

– А… значит, самодеятельностью занимаетесь, лицедействуете? И что ж тебе надобно, Уткин? Сотрудник РУОП поморщился, уточнил с серьёзным видом:

– Я Гусев Алексей! Меня вам на подмогу прислали. Район дал информацию на четыре стреляных трупа. Начальник сказал, что, судя по всему, тамбовские с конкурентами разбираются. Седельников демонстративно поднял руку и посмотрел на свои командирские часы:

– Да, начальник твой, видать, глубоко мыслит, тамбовские у нас не в почёте, основания веские, и, судя по всему, ты так старался, что уже помог… Лицо Алексея наполнилось крайним непониманием, он вопросительно посмотрел на великана-следователя. Тот невозмутимо продолжал:

– … своей колымагой уже испортил предполагаемые следы обуви, оставленные преступниками, а может, и какие вещдоки покрошил. Гусев посмотрел на припаркованную им машину, сразу сконфузился. Об этом он как-то не подумал, хотел произвести впечатление. Иномарки управлению выдали конфискованные у бандитов:

– Извините, не сообразил, могу отъехать!

– Это будет ещё хуже. Ладно, помогай, в смысле – не мешай. Можешь следы тамбовских поискать, только не затопчи и ничего не прихвати с собой случайно! Я вашего брата знаю. Седельников легонько толкнул местного следователя в плечо:

– Продолжаем, записываю! Тот махнул криминалисту, чтобы начать обсуждение.

Гусев направился к машине потерпевших, думал – слава Богу, этот великан его не выгнал, по дороге оглядывал трупы, неспешно обходил всё место происшествия, рассматривал сотрудников, периодически опасливо косился на Седельникова.

На дороге с визгом затормозили старые бежевые «жигули». Резко на скорости развернулись, упёрлись в лоб милицейскому «уазику». Откуда выскочил полусонный милиционер – вид испуганный, схватил с сиденья автомат, направил оружие в лобовое стекло легковушки. Потягиваясь, из «жигулей» вышел улыбающийся Разгуляев. Милиционер-водитель потряс автоматом:

– Ты что творишь? Документы!

Степан только шире улыбнулся, примирительно поднял раскрытую ладонь:

– Спокойно, братишка! Убойный отдел ГУВД. Аккумулятор сел, это чтобы потом легче было прикурить! Милиционер успокоился, кивнул:

– А… а то здесь столько расстреляли уроды, вдруг решат вернуться? – он залез обратно в салон. Прислонил голову к стойке, намереваясь снова уснуть.

Разгуляев спустился вниз, направился к месту происшествия. Проследовал мимо иномарки, подозрительно заглянул в салон, подошёл к Седельникову. Василий Иванович отвёл взгляд от листа в пишущей машинке, улыбнулся старому знакомому. Степан протянул руку, ехидно заметил:

– Какие люди к нам в деревню пожаловали! Как там дворец Амина поживает в Афгане? Василий ухватил Разгуляева за ладонь, резко притянул к себе, крепко обнял двумя руками и легко приподнял, так что Степан неприятно уткнулся лицом в богатырскую грудь следователя. Седельников съязвил в ответ:

– Давно не виделись, как твоя гигантская щука? Ты ещё её не выловил? Разгуляев затрепыхался, пытаясь освободиться, деланно возмутился:

– Осторожней клешнями-то, а то на больничный меня отправишь, кто тебе помогать будет мережи ставить на бандитов? Василий отпустил опера:

– Вон у меня уже прибыл помощник из клуба самодеятельности на коньке-горбунке, – кивнул на Гусева. Тот сидел на корточках рядом с участковым, расспрашивал, что-то записывал. Степан с удивлением посмотрел на незнакомого сотрудника:

– Это кто?

– Из Кингисеппского РУОП прислали. Видишь, форму выдали соответствующую, и цепь накинули для опознания. Разгуляев усмехнулся:

– Да, эти помогут. Им заняться нечем… все наши разработки на преступные группы себе затребовали. Как мы банду сажаем, так их по приказу должны в раскрытии упоминать, мол, помогли! А глухари все на нас вешают – Москва только уголовный розыск дрючит! Хорошо они устроились – скользкие как угри… Седельников с усмешкой прервал:

– Ладно ворчать-то, топай к этому Уткину, запиши его данные и как связаться, вдруг понадобится! – сам, предвкушая хохму, стал с ожиданием смотреть. Разгуляев пошёл к сотруднику, сел рядом, разговорился, достал блокнот. Записав, вернулся обратно, с лёгкой обидой уточнил:

– Он не Уткин, он Гусев, – подозрительно умолк, стал смотреть на Седельникова, склонив голову на бок недоверчиво с хитрым прищуром, поинтересовался:

– Специально так назвал его? Решил меня подставить? Осетра на хлебушек развести? Седельников показушно сморщил лицо, извиняясь:

– Нее… просто спутал, был у меня в Афгане приятель Уткин…

– Про Афган я уже слышал, – прервал Степан, ладонью легко ударил Василия в плечо, сказал с укоризной: – Я ж тебя знаю как облупленного, ты без прикола не можешь! Седельников с улыбкой снова обнял Разгуляева, прижал к себе:

– Ох, люблю я вас, областных убойщиков, за смекалку! Степан снова затрепыхался в объятиях:

– Ладно, ещё поцелуй меня при всех! Оба засмеялись. Освободившись, оперативник стал серьёзным:

– А ты чего сам-то приехал? Пусть бы местная прокуратура отдувалась. Седельников хмыкнул:

– Отдувалась! Дело-то всё равно нам в областную передадут. Так уж лучше я приеду и сам всё осмотрю, чем их каракули разбирать! Так что давай принимайся за работу – всё вокруг твоё! Какая-то старуха утром позвонила, сообщила об убитых. Сама не назвалась. Разгуляев улыбнулся:

– Понятное дело, боится – по судам затаскают, мудрый пескарь в тине сидит, – огляделся вокруг, заметил опрокинутый бидон. Подошёл и сунул внутрь руку. Вынул палец в молоке, понюхал, потом лизнул, лицо расплылось в довольной улыбке, изрёк: – Домашнее… утреней дойки! А что там эксперт говорит о времени смерти? Василий усмехнулся:

– Даёт вчерашнее обеденное время.

– Ну, вот и отлично, – Степан поднял бидон, – можно его не изымать и в протокол не вносить. Бабкино хозяйство. В этих местах молоком теперь торгуют не более двух-трёх домов. Завтра хозяйку установлю, верну тару.

Разгуляев запрокинул бидон и вылил содержимое в рот, допив остатки молока, вытер губы рукавом:

– Ох, вкуснотища! Свеженькое. Седельников улыбался с лукавинкой в глазах:

– Опохмелился, Пинкертон? Может, тогда по вкусу скажешь сразу – кто людей замочил? Разгуляев покачал головой:

– Сразу не скажу. Да, пожалуй, и скорого ответа не жди. Чувствую, надо начальнику доложить и группу организовать, командировку выписать, недельку здесь посидеть. А может, и по городу помотаться. Седельников усмехнулся:

– Раз не можешь сказать сразу – иди местными оперативниками руководи, а я продолжу писать протокол. Кстати, если интересно, у девочки пояс нашли с долларами. Весь живот ей протёр, аж до крови. Куда-то везла. Разгуляев кивнул:

– Ладно, будем разбираться, убитые установлены?

– Все, кроме одного. У парня в салоне вместо документов форма девять о прописке на квартиру какого-то Соколова из Тосно. Может, он и есть убийца-террорист, но деньги не взял – надо проверить. Так что требуется установить места жительства и ехать к родственникам, выяснять – что погибшие в этом захолустье потеряли с такой суммой и как вместе оказались? Степан стал серьёзным:

– Где документы посмотреть?

– Вон рядом с трупом девушки большой черный пакет. Я все вещдоки на него складываю. Разгуляев подошёл к пакету, мельком глянул на убитую. Милое молодое лицо в крови, девушка лежала на боку, вытянув правую ладошку, точно просила милостыню. По сердцу резануло острой бритвой, отвернулся. Стал перебирать изъятые предметы, рассматривать, переписывать к себе в блокнот: гильзы в маленьких прозрачных пакетиках под номерами, документы, кошельки… Закончив писать, подошёл к отдыхавшим оперативникам, дал указание:

– Мужики, значит так, ставлю задачу, чтобы не бездельничали: здесь вы уже всё нашли, давайте по ближайшим деревням бредень заводить – судимых отлавливать, делать установки. Где сегодня народ гулял, веселился. Кто из сиженых живёт поблизости. Кто освободился из тюрьмы или психушки, кто в отпуске с зоны. Один давай езжай в Тосно, устанавливай Соколова – вот тебе его адрес, – протянул маленький листок, – тот, который здесь лежит, или не он. Выясни, кто эту форму получал и как она у погибшего оказалась. На адрес установку сделай, если хозяин живой, посмотри, что за фрукт, доставь в отдел, на коридоре отработай, чтобы сомнений не было. Оперативники согласно кивнули, направились к своей машине на шоссе.

Разгуляев поглядел на «жигули» потерпевших – машина, точно пегая корова, зияла чёрными пятнами от сажи. Поинтересовался у Седельникова:

– Вижу, машину всю разрисовали, отпечатки чужие нашли? Седельников приостановил работу:

– Отпечатков много, пока не знаем чьи, эксперты в лаборатории сравнят с убитыми, выделят чужие.

Неожиданно от дороги раздалась ругань:

– О чёрт, кто-то здесь наблевал! Алкаши проклятые! Молодой белобрысый оперативник около «уазика» вытирал ногу о траву. Разгуляев быстро подошёл к нему. Осмотрел место у дороги, куда ступил коллега, рассуждая вслух:

– Что-то бутылок из-под спиртного не видать. Наверно, кого-то укачало. С чего бы это? Может, от крови? – обернулся, крикнул следователю: – Эй, Василий Иванович, здесь кого-то стошнило на ровном месте, скажи криминалисту, чтобы пробу взял! Седельников кивнул эксперту, указал подойти к Разгуляеву. Тот подхватил чемодан и пошёл к дороге, стал работать. Степан продолжал внимательно изучать всё, что лежало вокруг. Его внимание привлёк брошенный скомканный платок. Попросил криминалиста:

– Коллега, если не сложно, изыми, пожалуйста, и этот платочек. Как-то он мне не нравится. Больно выглядит свежо, не запылился! Кто мог его бросить на обочине? Не бабка же! – спустился к Седельникову: – Там ещё платочек прямо на обочине, не забудь всё в протокол записать! Василий как ребёнка снисходительно погладил Степана по голове:

– Молодец! Приятно с тобой иметь дело! Целый грузовик вещдоков отсюда повезу. Степан не услышал в благодарности обычного сарказма, постучал пальцем по машине потерпевших:

– А бензина в ней много? Седельников улыбнулся:

– А у тебя закончился? ГУВД уже не снабжает? – пошутил:

– Можешь отлить, если надо.

Разгуляев открыл водительскую дверь, наклонился внутрь салона, повернул ключ зажигания, крикнул:

– Бензина почти целый бак, – вернулся к Седельникову, – видать, недавно заправились, а здесь колонки – раз-два и обчёлся. Поеду, поинтересуюсь – одна ли машина была или кто-то сопровождал? Вдруг пассажиров запомнили! Василий кивнул:

– Правильно, только сам не езжай, вон – пусть местные бездельники смотаются. К ним у заправщиц доверия больше – уже примелькались! Степан снова пошёл к дороге. Оперативники курили рядом с водителем «уазика». Разгуляев объяснил им, что требовалось сделать.

Как только местные опера уехали, на дороге притормозила сверкающая чистотой чёрная «волга» с мигающими проблесковыми огнями на крыше. Из неё быстро вылезли два старших офицера. Один – толстый маленький полковник, азербайджанец с красным возбуждённым лицом. Другой – бледнокожий подполковник, высокий худощавого сложения. Стали аккуратно спускаться с насыпи. Азербайджанец периодически снимал фуражку, обнажая лысую голову, вытирал её платком, водружал головной убор обратно, смотрел по сторонам, настороженно рыскал взглядом. Увидел огромную фигуру Седельникова, стучащего на пишущей машинке, вокруг которого суетились несколько человек. Решительно направился к нему. По дороге снял фуражку и понёс в руке, приветливо кивая местным сотрудникам, берущим под козырёк при его появлении.

Сухопарый подполковник увидел на шоссе Разгуляева, подошёл, с улыбкой поздоровался за руку:

– Приветствую, Степан Ильич! Снова в наши края?

– Да уж, приходится. Отличились вы на всю область. Теперь зависнем у вас на пару недель, готовь гостиницу на троих, только недорогую! И следователю областной прокуратуры… сейчас спрошу, – обернулся к Седельникову, крикнул: – Василий Иванович, тебе гостиницу заказывать? Седельников повернулся на крик:

– Давай, недельку поработаем, потом буду наездами. А то моя Муся не поймёт, обидится. Подполковник кивнул:

– Значит, на четверых. Будет сделано, держите меня в курсе, какая помощь потребуется… А что, прокурорская Муся – строгая жена?

– Да нет, это любовница – улыбнулся Разгуляев. Подполковник удивлённо покачал головой:

– Надо же, и не скрывает! Степан пожал плечами:

– А чего скрывать-то – все свои!

– Ну, всё-таки… ладно, пойду… – побежал догонять начальника.

Пузатый полковник подошёл к Седельникову, замялся, глядя снизу вверх, стал топтаться. Наконец решил представиться, надел на голову фуражку, протянул руку:

– Я старшой от руководства Тосно Адам Мыхайловыч, знаэте такой, да? Главный прыэжал? Василий Иванович улыбнулся, представился:

– Следователь областной прокуратуры Седельников, – пожал протянутую руку, кивнул на иномарку: – один главный уже тут, вот его машина. Полковник испугался, чуть присел, снял фуражку, начал осматриваться скачущим взглядом:

– Гдэ? Скажы гдэ, дорогой да? Седельников с ехидной улыбкой показал пальцем на Алексея:

– Вон этот. Полковник взглянул на Гусева, успокоился, выпрямился, надел фуражку, укоризненно покачал головой:

– Нээ… то на главный бандыт похож! Можно сразу э в камэр сажат!

В этот момент завыла сирена. На шоссе появился чёрный БМВ с большой синей мигалкой на крыше, остановился за «волгой». Из него вышел генерал Горбань в расстегнутом кителе и фуражке с высокой тульей. Потянулся, раскинув руки, посмотрел по сторонам, с блаженством на лице вдохнул свежий воздух. Слегка покачиваясь, но твёрдо ставя ноги, сошёл на обочину.

Полковник сорвался с места и, переваливаясь на коротких ногах, быстро засеменил обратно к дороге. За ним большими шагами устремился подполковник. Адам Михайлович подбежал, запыхавшись, натянул фуражку и отдал честь, стал докладывать генералу:

– Алэксандр Аковлэвыч, значыт, старшой от руководства УВД Тосно с заместытэлэм! Дэлам осмотр на мэсто прэступлэны, да! Генерал махнул рукой, снисходительно загремел голосом:

– Ладно, Адам, веди, показывай, что здесь случилось? Полковник снял фуражку и понёс в руке, в очередной раз протёр голову платком. Втроём они спустились с насыпи и пошли к месту преступления.

Седельников издалека укоризненно смотрел на троицу, качал головой, радовался, что основное уже закончили. Местный следователь тоже наблюдал. Азербайджанец активно размахивал руками, коверкая слова, что-то объясняя по дороге генералу. Подошли к машине потерпевших, открыли двери, заглянули в салон, обошли вокруг. Потрогали её руками, попытались стряхнуть налипшую сажу с пальцев. Полковник вынул платок, дал вытереть генералу, потом вытер себе. Горбань, гордо выпятив грудь, важной походкой следовал за лысым провожатым, процессию замыкал сухопарый подполковник с бледным лицом. Адам Михайлович, продолжая обход, наклонялся к убитым женщинам, поправлял юбки, закрывая оголённые ноги, рассматривал трупы. Ругал преступников, грозил, что Бог их покарает…

Наконец Седельникову надоело смотреть на эту клоунаду, он сплюнул в сторону, толкнул местного следователя в плечо:

– Давай дальше диктуй! Работа продолжилась. Криминалист фотографировал, эксперт в перчатках рассматривал гильзы, положенные на листочки бумаги, складывал в пакетики, записывал в блокнот. Участковый сидел на лавочке с солдатами. Путь генеральской процессии случайно пересёк сотрудник РУОП Гусев. Начальство проводило его недобрым взглядом, все покачали головами.

Адам Михайлович злился – в очередной раз промакнул лысину платком, хмуро тёр лоб, недовольно сопел. Его возмущало, что никто из сотрудников не обращает на них внимания. Неожиданно увидел на лавочке пожилого капитана и двух солдат. Повёл генерала туда. Участковый, завидев приближающиеся большие звёзды, немедленно вскочил, отдал честь, громко доложил:

– Здравия желаю, товарищ генерал! Старший участковый Тосненского УВД, охраняю понятых! Понятые-солдаты тоже вскочили, по уставу приложили ладони к вискам. Азербайджанец-полковник счастливо заулыбался, глазки умиленно заблестели, заглянул в лицо Горбаню. Тот остановился, с улыбкой качнулся на ботинках – с пятки на носок, свёл косматые брови, что-то вспоминая, неожиданно замер, лицо перекосила гримаса недовольства, обернулся к полковнику и наставил на того указательный палец, с возмущением раздельно произнёс:

– Со-ба-ка! Адам слегка присел, испугавшись такого ругательства, посмотрел на палец и свою грудь, затем оглянулся по сторонам, в опасливом недоумении осторожно спросил:

– Какой собак да? Генерал вылупил на него свои чёрные сверкающие глаза:

– Розыскная собака! Где, я спрашиваю? Что, преступники на крыльях улетели? Почему нет оперативно-розыскной собаки? Пока ещё все следы не затоптали? Полковник резко вскинул ладонь к виску, начал крутиться, суетливо глядя по сторонам, от волнения непонятно кому отдавая честь. Увидев Седельникова, стучащего на машинке, быстро надел фуражку и подскочил к нему. Поскольку Василий не обращал на него внимания, дёрнул того за рукав камуфляжа, защепив материю пальцами, спросил:

– Гдэ собак, да? Седельников перестал стучать на машинке, посмотрел на полковника сверху вниз, сдвинул брови, искренне недоумевая:

– Какой собак? Адам Михайлович хотел сказать, но забыл профессиональное выражение, стал мяться, наконец, выговорил:

– Та, что нухат должэн, да!

– Чё нюхать-то? – Седельникову стало смешно, но он сдержался.

– Нухат, прэступнык ыскат.

– А… – Василий Иванович, нашёл взглядом Разгуляева, махнул ему рукой подойти: – Степан Ильич, расскажи товарищу полковнику, где собак, который «нухат должен, прэступнык ыскат»? – сам начал вздрагивать телом, едва сдерживая рвущийся хохот. Генерал медленной величавой походкой присоединился к полковнику, прислушался к разговору. Разгуляев увидел генерала, доложил:

– Александр Яковлевич, заявку на розыскную собаку отправили ещё с утра во всеволожский питомник. Но оттуда сообщили, что у них всего четыре штуки и в настоящее время все работают в городе. Какая освободится – пришлют. Генерал сделал возмущённое лицо, обернулся к полковнику:

– А что, Адам, своего питомника у вас нет? Полковник смущенно пожал плечами, кивком переадресовал вопрос Разгуляеву. Степан сдержал ехидство:

– Никак нет, товарищ генерал, – в глазах заискрились насмешливые искорки, – в Питере и Ленинградской области только один питомник в Янино, – ухмыльнулся привычной некомпетентности руководителей. Генерал, подозрительно косясь на Седельникова и Разгуляева, кивнул, удовлетворённый ответом, но продолжал стоять. Разгуляев решил поделиться опытом:

– Тем более, ближайшая деревня не близко. Скорее всего, преступники были на транспорте. Смысла нет. Собака до шоссе доведёт и всё. Что попусту снасть раскидывать – рыба в траве не живёт!

– Какая рыба? – не понял генерал.

– Да это я так, – смутился Разгуляев, – к слову пришлось.

– Да-да, – задумчиво подтвердил Горбань, – быть может, в городе собака нужнее.

– Нужнэй, да, – поддакнул толстый полковник азербайджанец. Генерал величаво развернулся и медленно, слегка покачиваясь, направился к шоссе. Полковник побежал вперёд, точно показывая дорогу, снова остановился у лавки с участковым и понятыми. Те как по команде вскочили и вытянулись по стойке «смирно», отдали честь. Азербайджанец самодовольно улыбнулся, снял фуражку, снова протёр платком вспотевшую лысину, громко дал указание участковому:

– В общэм, всо здэс давай того – шэрстыт, да! Убыцы нэ мог далэко уйты. Найты свыдэтэл, прымэт, составыт фоторобот и орэнтыровка мнэ на подпыс сразу давай! Понал, да? Участковый ещё раз отдал честь:

– Так точно, товарищ полковник! Солдаты продолжали держать под козырёк. Адам Михайлович, ожидая похвалы, обернулся к генералу. Горбань молча одобрительно кивнул, а затем направился к насыпи, поднялся к шоссе. Азербайджанец быстро засеменил вслед. Генерал сел в БМВ и махнул рукой. Полковник, прогибаясь, отдал честь. Иномарка включила сирену с мигалкой и быстро уехала. Полковник выпрямился, снова достал платок, обтёр потную лысину, махнул заместителю:

– Поэхал уж давай да, у нас в адмыныстрацы ждут, совэщан по торговла на рынок! Здэс рэбята хорошы, да – они всо знают, пуст работат! Подполковник кивнул:

– Так точно! – заторопился к машине. Оба сели в «волгу» и быстро умчались.

Разгуляев проводил машину скептическим взглядом и подошёл к Седельникову, тот оторвался от протокола, на лице отразилось брезгливое удивление:

– Стёпа… милый… это что было? Разгуляев усмехнулся:

– Мне показалось, наше руководство отработало на месте происшествия и дало ценные указания… Как вижу эти физиономии, так сразу на рыбалку тянет, не могу. На рыбалке как в бане – начальников нет! Седельников усмехнулся:

– Ну да, без них-то лучше! Бараны окончательно затоптали все следы преступников. Может, это болезнь такая – как начальником становишься, так тупеть начинаешь и всё глубже погружаешься, пока не сможешь только честь отдавать?.. А? Ты оперативников озадачил?

– Да, поеду и я в местный отдел, посмотрю, что они там наработали, отзвонюсь Шапкину, доложу. Небось, его уже Москва замучила. Будет мне нагоняй. Заодно с гостиницей решу, а то каждый день сюда из Питера ездить зарплаты не хватит.

– Вам ещё и зарплату платят? – деланно удивился Седельников, сощурил взгляд. Разгуляев усмехнулся:

– Дают через пень-колоду! Если бы не командировочные, жена давно бы выгнала. Василий протянул свою огромную ладонь:

– Ну, пока! Что надыбаешь – сразу сообщай, вещдоки пусть привозят к нам в управление на Лесной проспект. Вечером встретимся!

– Окей! – Степан пожал руку, пошёл к своей машине. Открыл дверь, сел на сиденье и попытался завести. Шлёпнул себя ладошкой по лбу – вспомнил о севшем аккумуляторе. Открыл капот и вышел. Седельников продолжал глядеть вслед коллеге, увидел, как тот сел, потом вылез из салона, крикнул ему:

– Ты чего не едешь?

– Да забыл, что аккумулятор не работает. Сейчас от вашей «буханки» прикурю. Василий кивнул и снова углубился в текст создаваемого документа.

Степан достал из багажника провода, махнул водителю в прокурорской машине рукой. Тот догадался, подъехал ближе, вылез и открыл боковую дверь. Степан передал ему провода, и тот закрепил их за сиденьем. Разгуляев завёл клеммы на своего «коня», сел внутрь, включил зажигание, двигатель заработал, поблагодарил:

– Спасибо! Прокурорский водитель вернул концы проводов, улыбнулся:

– На здоровье! Я уж привык прикуривать оперские тачки. У тебя ещё ничего – быстро завелась. Степан забрал провода, смотал их, открыл багажник и положил внутрь. Захлопнул крышку, но та неожиданно открылась. Он медленно прижал её рукой и задумчиво посмотрел на замок, осторожно нажал, пока тот не защёлкнулся. Затем перевёл взгляд на красную машину потерпевших – из-за кустов была видна только её задняя часть. Обуреваемый смутными сомнениями, Степан спустился с насыпи подошёл к ней. Спросил у Седельникова:

– А в багажнике смотрели? Ничего нет интересного? Седельников снова отвлёкся, пожал плечами. Степан открыл багажник. Тут же с отвращением откинул голову, отвернулся сморщившись:

– Фууу… Седельников сделал шаг и заглянул внутрь. На лице отразилась неподдельная злость, обернулся к экспертам, укоризненно крикнул:

– Кто в багажнике-то должен был смотреть? – повернулся к Степану: – А я чувствую, здесь что-то подванивает около меня! Вашу мать, всё сначала начинать! – хлопнул Разгуляева по плечу: – Может, ты уже поедешь, а то ещё кого нароешь мне здесь? Кажется, пятеро – уже достаточно! Разгуляев развёл руками, на лице отразилась сочувствующая улыбка:

– Сколько в сеть попало, столько и тянем…

7. Опера у дочери Тиминых

Вечерело. Машина Разгуляева скромно стояла во дворе рядом с детской площадкой. Малышей уже разобрали по домам, и в деревянной коробке песочницы начинали собираться местные алкаши. Подозрительно оглядываясь на оперативников, украдкой считали совместные денежные средства, самого молодого послали в ближайшую аптеку за настойкой боярышника.

На заднем сиденье «жигулей» развалились Заботкин и Гордеев, внимательно слушали своего старшего. Степан, обернувшись назад, вводил оперативников в курс дела:

– …Застреленная пожилая пара Тиминых прописана на соседней улице, их дочка Тамара шесть лет назад вышла замуж, поменяла фамилию на Прокопову и прописалась в этом доме.

– Живёт одна? – прервал Заботкин.

– По нашей базе – с ребёнком. Надо как-то сообщить о смерти родителей и узнать, куда они поехали, зачем, что у них было с собой?..

Неожиданно раздался нарастающий мощный рёв двигателя, на большой скорости подлетел чёрный тонированный минивэн, резко остановился рядом, отъехала в сторону дверь салона. Мужчины в балаклавах на головах и гражданской одежде с автоматами наперевес выскочили из машины и забежали в подъезд. Оттуда донёсся шум, затем из форточки второго этажа послышались женские крики. Детская песочница мгновенно опустела. Через минуту из подъезда вывели молодого крепкого мужчину в длинной кожаной куртке, посадили в машину и увезли. Оперативники в недоумении переглянулись. Разгуляев достал блокнот, сделал запись, рассуждая вслух:

– Хоть номер машины записать! Средь бела дня автоматчики людей воруют из квартир. Немного подождав, они в растерянности вышли из машины, зашли в тот же подъезд. Поднялись по лестнице, дверь с номером нужной квартиры оказалась распахнута. Рядом на лестничной площадке, поставив ноги вниз на ступеньку, сидела молодая женщина, обнимала маленького сына, плакала. Мальчик стоял, набычившись, поджав нижнюю губу, по щекам катились слёзы. Разгуляев легонько толкнул Антона в спину, тихо шепнул:

– Наверно, это она, давай, психолог, по твоей части! Антон сел рядом с женщиной, заговорил ласково:

– Девушка, мы можем вам чем-то помочь? Что случилось? Тамара осмотрела костюм Заботкина, рубашку с галстуком, перестала плакать, лицо исказила гримаса ненависти, грубо переспросила:

– Помочь?.. – от нахлынувшего возмущения не могла продолжить, стала часто дышать. Николай пришёл на помощь приятелю:

– Извините, вас Тамара зовут? Девушка подняла голову, кивнула, в лице появилось недоумение. Заботкин продолжил:

– Мы из милиции, хотели с вами поговорить. Лицо женщины вспыхнуло от злости:

– Вон, одни уже поговорили! Зачем я им открыла? А вы кого хотите забрать? Вот у меня ещё сын остался…

– Да мы никого не забираем. А это вашего мужа увезли?

– А то вы не знаете? Наверно, с одной компашки! В масках забирают, затем в галстуках приходят – спрашивают! И что, если он ранее судимый? Теперь все преступления на него повесим? Только деньги стал зарабатывать, хороший подряд взял, отправил сотрудников в командировку, чтобы контракт заключили. Господи, что за жизнь! За что?..

Гордеев наклонился ближе к девушке:

– А как его зовут?

– Прокопов Григорий Игоревич. Разгуляев отодвинул Гордеева, добавил:

– Мы просто хотели поговорить, ну ещё сообщить, не очень приятное… давайте зайдём внутрь, а то здесь на лестнице неудобно. Девушка встала, взяла ребёнка за руку, злобно пробормотала:

– Что может быть ещё неприятней, чем когда с автоматами мужа крадут среди бела дня… – зашла в квартиру, глухо проворчала: – Неудобно им на лестнице… Оперативники прошли за Тамарой. Она остановилась в прихожей и повернулась лицом к гостям, держа сына за руку. Гордеев прикрыл за собой дверь. Разгуляев продолжил:

– Вы давно видели своих родителей? Девушка насторожилась:

– Недели две, а что? – голос смягчился. – Они здесь рядом живут, могу позвонить. Собирались переезжать за город в Тосно. Может, уже переехали. Но куда, я не знаю. Обещали пригласить на новоселье.

– А на какие деньги они квартиру покупали?

– Двушку свою продавали каким-то молодожёнам. Из-за этого с мужем моим немного рассорились и не звонят. Они вообще его боятся. А вы что, из налоговой инспекции?

– Нет, мы из отдела областных убийств. Лицо Тамары побелело, вытянулось, глаза расширились, она прижала к себе голову сына:

– А мы здесь при чём? Разгуляев постарался смягчить голос:

– Давайте пройдём, сядем, я вам объясню.

Все зашли в гостиную. Девушка села за стол, прижала к себе сына, стала бессознательно гладить его по волосам. Рука тряслась, тело начала бить нервная дрожь. Степан продолжил:

– Вы пустите ребёнка, пусть идёт в комнату поиграет. Тамара наклонилась к сыну, поцеловала и отправила его в детскую. Оперативники тоже сели. Разгуляев посмотрел вслед ребёнку:

– Понимаете, так получилось, что они погибли. Девушка в растерянности посмотрела на лица сотрудников, переводя взгляд с одного на другого, точно ожидая, что кто-то из них признается в обмане. Затем тихо спросила:

– Как погибли? Вдвоём? Разве так можно? У папы нет водительских прав, он с приятелем ездит. Что, катастрофа?.. Родителей нет, мужа увели… – её пальцы стали нервно стучать ногтями по столу, она сжала их в кулак, учащённо задышала, привстала, желая куда-то идти, оглядела всех и снова села. Разгуляев обратился к Гордееву:

– Николай, принеси воды. Тот вскочил и быстро прошёл на кухню. Вернулся с наполненным стаканом, передал девушке. Та стала пить, зубы нервно клацали о стекло. Разгуляев мягким голосом постарался её успокоить:

– Вы только не плачьте. Давайте мы у вас объяснение возьмём, о муже всё выясним, вам потом сообщим, – кивнул Николаю: – Запиши, что девушка скажет, и ситуацию обрисуй, наши телефоны на всякий случай оставь.

– Хорошо, – отозвался Гордеев, открыл папку, вытащил несколько листов бумаги. Антон и Степан встали, отошли от стола, начали осторожно ходить по квартире, осматривая обстановку, изучали фото в рамках, выглядывали в окна.

8. Доклад генералу

К вечеру группа Разгуляева завезла вещдоки в областную прокуратуру, заглянули к себе в управление. Как только они зашли в коридор, навстречу им из своего кабинета выбежал бледный и смертельно обеспокоенный полковник Шапкин, замахал руками, крича:

– Разгуляев, ты, где был? Давай со мной срочно к генералу на доклад! Степан недоумевал, начал оправдываться:

– Сергей Моисеевич, я же не готовился! Только заехали на минутку, надо возвращаться!

Начальник развернул его к двери, толкнул впереди себя:

– Давай-давай! По дороге сочинишь!..

В приёмной генеральского кабинета, развалившись в мягком кожаном кресле, сидел помощник в звании полковника. Водил холёной сытой физиономией слева направо, читая газету. Увидев входящих Шапкина и Разгуляева, позы не изменил, небрежно махнул беленькой ладошкой:

– Сергей Моисеевич, привет, Александр Яковлевич вас ждёт! Шапкин и Разгуляев подошли к обитой чёрной кожей большой двери кабинета, на которой красовалась табличка: «Заместитель начальника ГУВД Горбань Александр Яковлевич». Шапкин наскоро перекрестился и постучал, чуть приоткрыл дверь, скороговоркой спросил:

– Рэсшите, тащ генерал? – не дожидаясь ответа, осторожно зашёл внутрь, за ним проследовал Степан. Войдя и бесшумно прикрыв дверь, оба пугливо замерли. В огромном кабинете, увешанном по стенам картинами военачальников, весь центр был занят длинным совещательным столом со стульями по краям. За дальним торцом столешницы стояло высокое пустующее генеральское кресло с толстыми мягкими подлокотниками, за спинкой которого высился двустворчатый библиотечный шкаф. Одна его дверца была приоткрыта, рядом стоял генерал Горбань – хозяин кабинета. Толстыми белыми пальцами он держал опорожнённую стопку, в другой руке красовалась бутылка импортного коньяка. Оглянувшись на вошедших сотрудников, он кивнул, быстро поставил всё внутрь на полку и закрыл дверцу. Сел в кресло, развалился, недовольно морщась, вальяжно указал пальцем на стулья:

– Присаживайтесь! Ну и что вы там в своей деревне наработали по четверному? Шапкин с извиняющейся улыбкой угодливо уточнил ласковым голосом:

– Пятерному, Александр Яковлевич… Генерал нахмурил мохнатые брови, точно припоминая количество, махнул рукой:

– Да небольшая разница. Москва уже все уши прожужжала. Шапкин и Разгуляев сели с двух сторон стола, друг напротив друга, боком к генералу. Сергей Моисеевич кивнул Разгуляеву, приказывая:

– Докладывай! Степан неторопливо начал излагать то, что придумал по дороге на скорую руку:

– В субботу 23 июня в девять часов утра неизвестная женщина позвонила по телефону и сообщила об обнаружении ею убитых. Выезд оперативной группы на место происшествия показал, что в ста метрах от шоссе Москва – Санкт-Петербург в лесном массиве Тосненского района на поляне стоит машина ВАЗ-2101 красного цвета. Слева от машины лежат трупы мужчины и женщины. Мужчина лежит на животе, лицом вниз. Под головой лужа крови, в затылочной области… Шапкин скучающим тоскливым взором осматривал кабинет, лица строгих полководцев на картинах, красивый старинный сейф, резной шкаф за кожаным креслом, две большие хрустальные люстры под потолком. Это было его несбыточной мечтой. Он понимал, что до такого кабинета ему точно не добраться – не тот калибр. Но всё же, где-то глубоко внутри тлела угольком малюсенькая надежда, что его преданность и исполнительность оценят – предложат что-то похожее или хотя бы… орден. Обстановка вокруг дышала роскошью и благополучием. Со вступлением в должность каждый начальник организовывал в своём кабинете ремонт и менял мебель, раздавая старую подчинённым. Государственных денег генералы не жалели, несмотря на трудности в стране и задержки зарплаты. Сергей Моисеевич горько вздохнул, вспомнив, как его сотрудники мотаются в командировки на электричках, снимают койки в деревенских хижинах или ночуют в красных уголках домов культуры, где нет гостиниц… Его взгляд упал на генерала. Горбань расслабленно сидел в кресле, упавшая на грудь голова клевала носом, глаза периодически закрывались. Разгуляев продолжал доклад:

– …на боку лицом вниз возле берёзки лежит труп молодой женщины, входное огнестрельное ранение в височную область… Степан тоже посмотрел на генерала и ощутил, как былая сосредоточенность мыслей сменилась удивлением, а затем крайним возмущением и обидой. Он видел, как убаюканный Горбань засыпает. Разгуляев в упор посмотрел на Шапкина, продолжая доклад, вопросительно вскинул брови, кивая на генерала. Шапкин в ответ таращил глаза, испуганно пожимая плечами. Доклад продолжал звучать без изменений:

– …при осмотре под одеждой Решетовой обнаружен пояс, в кармане которого лежали доллары в сумме семь тысяч пятьсот, а также паспорт на её имя… – не прерывая речь, Степан снова кивнул на окончательно уснувшего Горбаня, поднял ладони к лицу, изображая возмущение и вопрошая жестами у Шапкина, – что делать? Полковник качал головой, пожимал плечами, с ужасом таращился на сопящего шефа. Разгуляев невозмутимо докладывал:

– …Были изъяты пули, гильзы… – неожиданно в глазах мелькнули озорные искорки, начал ехидно улыбаться, и, не меняя интонации, продолжал: —…из бидона выпито очень вкусное деревенское молоко, а начальники-идиоты только приехали и наследили. Генерал с местным полковником, болваны, затоптали все следы на месте преступления. Ходили как два павлина. Собаку им подавай, собаку, а сами понятия не имеют, как на месте происшествия работать. Откуда такие идиоты берутся? Или за большими звёздами забывают, что нужно делать? Совесть свою пропили, алкоголики, пьяницы. Могут только коньяк жрать в рабочее время да начальника убойного отдела газировкой накачивать до икоты, служить не хотят… Шапкин в ужасе вытаращил глаза на своего подчинённого, схватился руками за голову, зажмурился. Разгуляев продолжал:

– …сидят по своим дорогим кабинетам, бездельники, кожаные кресла жопами протирают, потом ордена получают за нашу работу… Неожиданно Горбань шевельнулся, засопел, стал щурить глаза.

– …доклад закончил! – громко произнёс Разгуляев, легонько пристукнул по столу ладошкой и подобострастно заглянул в лицо Горбаню. От хлопка и громкой последней фразы тот подскочил на месте, окончательно проснулся, открыл глаза, нахмурил брови и сурово уставился на подчинённых. Шапкин начал дрожать всем телом, преданно заглядывая в глаза начальнику, со страхом ожидая грома и молнии. Но строгость в лице генерала резко сменилась удовлетворённостью, он вспомнил, где находится, улыбнулся и похвалил:

– Ну, молодцы, молодцы! Одобряю! Работайте так и дальше. Идите! Шапкин и Разгуляев встали, вышли из кабинета, прикрыли за собой дверь. Начальник отдела в упор посмотрел на Степана, надув губы и с сопением выпуская воздух через нос, покачал головой. Оба огляделись по сторонам – вокруг никого, помощник куда-то вышел.

Еле сдерживая рвущийся изнутри хохот, оба согнулись, напрягая животы, тихо прыснули со смеху, закрыв рты ладонями.

9. РУОП уже раскрыл

В оперативном кабинете управления уголовного розыска на Лиговском проспекте за журнальным столиком вместе с Заботкиным и Гордеевым сидела весёлая компания сотрудников убойного отдела. У всех имелись признаки лёгкого опьянения, курили, спорили, возмущённо махали руками. На столе для конспирации возвышался чайник, печенье с конфетами лежали в вазочке. Бутылка водки стояла под столом, спиртное наливали в чашки. Один стул был не занят. Открылась дверь, и зашёл Седельников, платком вытирая руки, сел на своё место. Взял бутылку из-под стола и передал молодому сотруднику:

– На-ка разлей! Парень наполнил водкой пустые чашки. Василий взял свою посуду и повернулся к Гордееву с Заботкиным, хитро улыбаясь, сообщил:

– А у меня для вас новость, но пока не буду афишировать, шеф подъедет – расскажу! – обратился ко всем: – Ну, вздрогнули мужики, но не перебирать! Все стали чокаться, выпивать, закусывать печеньем. Седельников поставил опорожнённую чашку на стол, лицо раскраснелось, продолжил прерванную собственным уходом речь, обращаясь к молодому оперативнику:

– …ты же вот не знаешь, а говоришь! В газетах не всё пишут! Я вот был в «Альфе» – боевая группа «Гром»! Двадцать четыре человека, вместе с «Зенитом» около тридцати сотрудников, захватили дворец Амина в Афганистане без единого выстрела… Молодой сотрудник пытался спорить:

– А где же охрана Амина была? Почему не стреляла? Там же целый полк стоял! Чего вообще-то вы туда лезли? Седельников распалялся:

– Так ставили на трон Бабрака Кармаля, он дружбу обещал… Дверь в кабинет приоткрылась, заглянул Разгуляев, увидев сходку, громко шепнул:

– Мы пришли! – тут же скрылся. Седельников вскочил, позвал за собой Заботкина с Гордеевым:

– Ваше начальство вернулось, пошли к шефу в кабинет, расскажу что-то важное!

Шапкин уже был в коридоре, открывал свой кабинет, увидел Василия и махнул ему рукой:

– Заходите все ко мне! Сам зашёл внутрь и с наслаждением бухнулся в своё кресло. Разгуляев, Заботкин и Гордеев вошли следом, расселись на стулья вокруг небольшого приставного стола. Последним появился Седельников, закрыл за собой дверь. На ходу начал рассказывать новость:

– Ну что, братва, приплыли? Сливайте воду! Мне Гусев из РУОПа звонил. Они задержали Прокопа, знаете такого преступного авторитета? Разгуляев удивлённо вскинул брови:

– Знаем Прокопова Григория – зятя убитых Тиминых. Антон и Николай кивнули, насторожились. Седельников развернул ближайший стул и сел на него лицом к спинке, усмехнулся:

– Этот зять Тиминых сам их и убил. У него на кармане ствол был, и уже во всём признался. Пишет явку, кого послал на убийство. РУОП едет в деревню на задержание остальных! Шапкин повернулся к Разгуляеву, возмутился с упрёком:

– Вы же ездили на адрес дочери Тиминых. И что, прошляпили? Давай звони в РУОП, чтобы они вас с собой взяли. В сводке на раскрытие хотя бы прозвучите! Вы же за область отвечаете! Разгуляев стал огорчённо оправдываться:

– Мы с его женой Тамарой разговаривали, она убеждена, что муж её не при чём. Теперь понятно, кто его похитил! Быстро они по информационным базам Прокопа пробили. Шапкин злился:

– Облажались, эх вы! Теперь вам орденов и досрочных званий не видать! Ничего нельзя поручить! Иди, звони этому… Птицыну!

Поздний вечер в сельской местности с приходом демократии стал тих и безлюден, фонари на улицах не горели. В нескольких избах едва мерцали тусклые огоньки. И только в большом доме на краю деревни все четыре окна были ярко освещены, одно слегка приоткрыто. Изнутри слышался шум застолья и громкие песни.

В бежевой машине, скрытой среди зелени сидели Разгуляев, Гордеев и Заботкин. Они уже полчаса наблюдали за обстановкой. Николай, сидя за рулём, пытался рассмотреть через лобовое стекло силовиков, окружавших дом, с сомнением в голосе предложил:

– Может, поможем коллегам? Степан поморщился:

– Хочешь к славе РУОП подвязаться? Видел физиономию этого Уткина, когда я сообщил, что нас руководство на подмогу прислало? Можешь идти, поучаствовать. Главное, чтобы тебя черепашки ниндзя не зашибли по ошибке, – кивнул за окно: – Вон уже начинают захват!

В свете окон вдоль дома мелькали тени вооружённых до зубов сотрудников СОБР. Скрытно занимали позиции, переговаривались знаками. На оружейных стволах светились отблески взошедшей луны.

Гусев в кожаной куртке и пистолетом в руке притаился под центральным приоткрытым окном. Изнутри звучали музыка, пьяный гомон, топот ног, хохот… Алексей сделал знак бойцу и отошёл от окна. Экипированный сотрудник неслышно скользнул к открытой створке, чиркнул шашку и забросил её через окно внутрь дома… Послышался хлопок, из окна повалил дым. Изнутри раздались пьяные вопли, крики возмущения и просьбы о помощи:

– А-а!

– Эй, что такое? Горим!

– Помогите, кто поджёг дом? Вспыхнули фары машин, освещая крыльцо дома. Точно тараканы из щелей через окна и двери начали вылезать обитатели весёлого дома, с руганью и проклятьями спотыкались ослеплённые, падали, снова поднимались, махали руками, кашляли, отплёвываясь. Все пьяные, неухоженные, помятые, полуодетые, небритые, лохматые… Сотрудники СОБР кричали наперебой:

– Работает РУОП!

– Оружие в сторону. Всем лежать!

– Руки за голову. Бойцы в камуфляже и бронежилетах с автоматами хватали выбегающих растерянных людей, насильно клали на землю. Кто-то падал сам, кому-то приходится ставить подножку. Распластанные граждане тёрли глаза, харкали, возмущались:

– С ума сошли – дымовуху устроили, сволочи, паразиты!

– Житья от вас нет!..

– Что вам нужно?! СОБР с опаской стал заходить внутрь. Нескольких человек вывели из дома и тоже положили на землю рядом с остальными. Из двадцати обитателей чуть меньше половины – женщины. Все продолжали лёжа возмущённо ругаться. Подошёл Гусев, начал успокаивать:

– Не шумите, граждане! Мы вас освобождать приехали. Где охранники? Мужской голос с вызовом ответил:

– Спят в каморке под лестницей, чтобы мы не мешали. Гусев недоумевал:

– Как спят под лестницей? – сделал знак бойцам, и те снова побежали в дом, выволокли двух крепких парней в спортивных костюмах и кроссовках. В свете фар был виден их испуганный непонимающий сонный вид. Гусев усмехнулся:

– Это вы так своих пленников охраняете? Охранник протёр глаза, увидел экипированных бойцов с оружием, осмелел:

– А чего их охранять? Мы продукты им привезли – вон у них праздник. У нас приказ от Григория Игоревича, чтобы их никто не обидел! С лёгким конфузом Гусев обернулся к лежащим гражданам:

– Извините, товарищи потерпевшие, можете встать. Женщины начали подниматься отряхиваться, затем мужчины. Не переставали ругаться, но уже тише, протрезвели, стали озвучивать претензии Гусеву:

– От кого нас освобождать? Чёрт бы вас всех побрал! – отряхивался седой старик. Девушка в цветастом платье показывала на грязный подол:

– Только одежду из-за вас замарала! Её подружка махала тряпкой перед лицом Гусева:

– Вчера платок постирала. На что теперь он похож? Вон идите с бандитами боритесь! Когда меня сосед выгнал из дома, никто из милиции не помог. Теперь явились – не запылились!

– Меня жена турнула, замки поменяла – живи где хочешь! Кто из вас пришёл на помощь? – пожилой мужчина отряхивал колени брюк. Сотрудники СОБР опустили автоматы, убрали их за спины, пистолеты вернули в кобуры. Гусев не терял самообладания, агитировал:

– Мы знаем, что вас сюда привезли члены банды Прокопа, лишили свободы. Вымогают деньги. Сейчас будете писать заявления. Народ единодушно взорвался яростным возмущением, уже окрепшие голоса и хохот были ясным ответом:

– Да иди ты!

– Пошёл вон, козёл!

– Канай в жопу со своими заявлениями.

Круглолицая женщина продолжая отряхиваться, пискляво заявила:

– Ничего мы не будем писать! Григорий Игоревич золотой человек. Жильё нам дал, продуктами снабжает. Вон – охрану приставил, чтобы никто нас не зашиб, пока юристы работают. Какое ещё заявление? А жильё наше – да пусть забирает, если сумеет! Я ему сама доверенность написала… Мужчины поддакивали:

– Правильно!..

– Верно!..

– Не будем писать, пошли домой! Там ещё водка есть! Потревоженные граждане начали возвращаться в дом, изнутри снова послышалась музыка.

Бежевые «жигули» продолжали стоять, где и раньше, через открытые окна оперативники убойного отдела слышали всё и теперь иронично улыбались. Разгуляев с усмешкой констатировал:

– Кто торопится подсекать – тому рыбы не видать! – тихо засмеялся, хлопнул водителя по плечу: – Давай, Николай, заводи машину. Думаю, здесь и без нас справятся, чего прохлаждаться, надо убийц искать. Вот мы как сделаем: Гордеев идёт к родителям Надежды Решетовой, зондирует, мог ли кто-то из её окружения пронюхать о деньгах. А Заботкин в паспортную службу – выяснить всё о Соколове. Давно он свою квартиру продаёт? И вообще, откуда у него квартира?

10. Разбой на инкассаторов

Старенькая «нива» с раскраской охранной фирмы по борту не спеша ехала по центральному проспекту города Кингисеппа. На передних сиденьях расположились двое пожилых мужчин в чёрных куртках с надписями на спине «Охрана». Сзади бухгалтер – щекастая женщина сорока пяти лет с обильно накрашенными синими веками и высоким плетёным пучком волос на голове, держала на коленях толстую сумку инкассатора. Она привычно ласково смотрела по сторонам, город был знаком ей с детства, любила его и знала, как свои пять пальцев. Здесь она родилась и никуда не собиралась уезжать. Всё в жизни было хорошо. Правда, родители старенькие жили отдельно, приходилось ухаживать. Ну, так это несложно, главное – живы-здоровы. Надо заехать к ним по дороге домой, завезти продукты, самим уже тяжеловато нести сумку из магазина. Ну а потом в семью!

Мысленно она уже вернулась к себе. Там её ждали сын с невесткой и внук – замечательный рыжеволосый мальчик трёх лет. Последнее время он стал часто болеть, решили его окрестить. Уже и с попом в церкви договорились на завтра, взяла у себя на работе выходной. Она вспомнила, как много лет назад в старой церквушке поп опускал в купель сына, тому ещё года не было. Ребёнок испуганно цеплялся своими длинными пальчиками за одежду служителя, ухватил его крест на шее так крепко, что было не оторвать. Вместе с крестом и окунали в святую воду. Женщина улыбнулась своим воспоминаниям.

Охранник с пассажирского сиденья повернулся к водителю, попросил:

– Останови, как обычно, у конторы, пойду оружие сдам и домой в обратную сторону потопаю. Водитель недовольно пробурчал, не отрывая взгляда от дороги:

– Снова инструкцию нарушаешь? Деньги же везём немалые, ещё не сдали! А вдруг что-нибудь? Охранник дружески похлопал его по плечу:

– Да что может случиться – вам до светофора и направо двести метров до банка. Не боись! – засмеялся. – Вон, бухгалтер с тобой уже десять лет деньги возит, если что, она своей тяжеленной сумкой любого по голове огреет и в канаву! Бухгалтер тоже была не рада: нахмурилась, поджала губы, качнула головой – высокая причёска слегка заколыхалась. Ей не нравилось оставаться без защиты, но жаловаться начальству не привыкла. Понимала – охранник в семью торопится к детям, может – внукам, только сильнее прижала к себе баул с деньгами.

«Нива» остановилась. Охранник вышел и направился к подъезду дома, где на фасаде висела крупная яркая вывеска – «Охранное агентство».

Захлопнув дверь машины, нарушитель инструкции точно обрёл крылья, душа взлетела к облакам. Что ему замечания, когда в соседнем доме ожидает молоденькая пассия, совсем ребёнок с молочной нежной кожей и упругими стройными ногами. Юркая как бесёнок, а в глазах омуты, и невозможно оторваться, глядя в их глубину. Точно заколдовала его на всю оставшуюся жизнь, привязала невидимой нитью. И надо было успеть, пока её родители не пришли с работы. Ну а потом уже в семью…

Инкассаторская машина тронулась дальше и медленно поехала, объезжая колдобины разбитого асфальта. Светофор впереди начал мигать зелёным. «Нива» подъехала к перекрёстку и остановилась. Водитель стал тревожно смотреть по сторонам, косился на светофор, чтобы не прозевать.

Неожиданно передняя пассажирская дверь машины распахнулась, на сиденье плюхнулся Кормилин, в руке пистолет с глушителем, направил его на женщину. Та в испуге забилась в угол, прижала инкассаторскую сумку к груди. Водитель изумлённо выпучил глаза, ощущая панический страх, в горле пересохло, хрипло спросил:

– Эй, ты кто? – увидев направленный на него пистолет, умолк. Кормилин захлопнул за собой дверь, угрожающе процедил сквозь зубы:

– Рули прямо, если жить хочешь, не то бошку снесу! Зажегся зелёный свет, и водитель нажал на газ, поехал не сворачивая. На лице бухгалтера отразился ужас, в голове воцарилась сумятица. Она смотрела на пистолет, направленный в висок водителя, знакомую лысину коллеги, надпись на спине «Охрана» и бесстрастное бледное лицо бандита. Неосознанно начала дрожать.

Вскоре на встречной полосе дороги показались припаркованные жёлтые «жигули». За рулём сидел Яшин, рядом – Васильев. Они смотрели вперёд, с нетерпением ожидая встречи. Кормилин скомандовал охраннику:

– Видишь, машина, перед ней свернёшь налево! Тот выполнил указание. «Нива» повернула и съехала с дороги круто вниз, оказалась на лесной поляне. Здесь грабитель расслабился, слегка улыбнулся, весело громко скомандовал:

– Стоп, извозчик! Всем выходить! – вылез сам и через открытую дверь стал угрожать оружием. Наставил пистолет на водителя, затем перевёл на женщину. Те медленно вышли из «Нивы». Со стороны дороги, улыбаясь, подошёл Яшин, за ним сосредоточенный Васильев с опущенным пистолетом в руке. Кормилин протянул руку к женщине, прохрипел:

– Давай мешок! Лицо бухгалтера мгновенно заиндевело. Она покрутила головой, прижимая баул сильнее к груди, продолжая дрожать, точно в лихоманке. В распахнутых глазах застыл смертельный ужас. Кормилин схватил мешок и дёрнул на себя, вырвал с такой силой, что женщина повалилась на четвереньки, руками прямо в грязь, высокая причёска развалилась, пряди упали на лоб и глаза, подложенный шиньон вывалился, повис на заколке. Она села на землю, начала плакать от унижения и бессилия, испачканными ладонями размазывая слёзы по синим от поплывших теней щекам, умоляла:

– Мальчики, мальчики, милые, прошу вас! Зачем это… меня накажут… делайте что хотите, только деньги оставьте… Водитель стоял у машины с серым лицом, в глазах леденящий ужас. Он переводил безумный взгляд с женщины на Кормилина, затем на Васильева и Яшина, точно не понимая, что происходит, как он здесь оказался. Кормилин кивнул Дмитрию, коротко кинул:

– Зачисти! Тот улыбнулся, протянул пистолет Яшину:

– Слышал, что шеф сказал? Покажи, как ты умеешь! Яшин покрутил головой, усмехнулся:

– Нее… у меня другая специализация. Это ваши считалочки. На лице Кормилина сверкнуло брезгливое недовольство. Он повысил голос на Васильева:

– Давай не рассусоливай, ты мне ещё за прошлый раз должен, я счёт веду! Дмитрий достал из кармана глушитель и стал накручивать на ствол, не торопясь пошёл к женщине.

Ноги водителя судорожно дрожали, в ушах появился звон. Чтобы не упасть, он уцепился руками за капот машины. Согнутые пальцы немели от напряжения, побелели, точно на них плеснули гипс, и тот застыл.

Женщина увидела идущего на неё мертвенно бледного парня с пистолетом. Её лицо перекосил суеверный ужас, волосы встали дыбом, окончательно растрепав причёску, слёзы потекли без остановки, размывая на щеках грязные и синие полосы. Она начала сидя отползать спиной к деревьям. Опираясь на руки, помогала себе ногами, толкая землю каблуками, с надрывным отчаянием умоляла:

– Подожди, миленький, подожди, что же ты… такой молодой. Совсем как мой сыночек прям… разве можно так?.. Грех это великий… Васильев медленно неуклонно наступал на сытую толстуху. Он видел таких женщин в бухгалтерии своего управления милиции. Знал, как они умеют глумиться. Помнил, как однажды перед его носом захлопнулось на перерыв окошечко, выдававшее зарплату, хотя он оставался последним – все уже получили. Пришлось целый час сидеть на стуле слушать, как за стенкой раздаются весёлые смешки, позвякивают чашки, свистит чайник. Ожидать, пока вновь в окошечке покажется взгляд водянистых рыбьих глаз, делано сочувствующий голос с профессиональным безразличием поинтересуется:

– Ты ещё здесь? Как твоя фамилия?.. Вся эта картина ожила в сознании Дмитрия так ярко и живо, точно он только что отошёл от кассы.

– Как твоя фамилия? – неосознанно вслух повторил он, поднимая пистолет, прицеливаясь.

– Что миленький? – не расслышала женщина замерла в испуге: – Родненький, я же всё отдала… Не бойтесь, я никому не скажу, мальчики… В прицел попало грязное заплаканное круглое лицо, оно дёргалось точно в конвульсиях. Женщина крутила головой, ища поддержки со стороны, не зная, ну что ещё сказать в своё оправдание, как задобрить, разбудить окаменевшее сердце этого парня, залепетала о самом святом:

– …Внук у меня некрещёный болеет, завтра решили… На лице Васильева расплылась надменная ухмылка. Пистолет дёрнулся, прозвучал глухой выстрел. Во лбу женщины появилось тёмное отверстие от пули, голова откинулась назад, увлекая за собой тело, оно упало спиной на землю, каблуки выскочили из упора, подбросив комочки грязи, ноги подскочили вверх, вытянулись вперёд, раскинув в стороны носки туфель, подол плотной служебной юбки задрался, оголив рыхлые белые ляжки. Охранник не сдержался, истерично завопил:

– Вы что, с ума сошли? Я же просил… я же просил Бокала только попугать, чтобы охранник меня не подставлял, оружие не сдавал раньше времени! Кормилин подошёл к нему, с показным удивлением спросил:

– Ну, если ты от денег отказываешься, так и скажи, – стал поигрывать в руках пистолетом с глушителем. Охранник умолк. Переводил взгляд с пистолета на ухмыляющееся надменное лицо Кормилина и обратно на пистолет. Понял, что иного выхода у него нет. Стал кивать, заикаясь, обессилено захныкал:

– Я от-т денег н-не отказываюсь… Кормилин кивнул:

– Ну, вот и хорошо. Тогда садись и подставляй ногу. Спокойствие водителя мгновенно улетучилось, душу снова опутал страх, он сел под дерево и громко зашептал:

– Зачем, зачем вам моя нога? Кормилин легонько постучал пистолетом по его лысине:

– Не мне… она тебе нужна, чтобы голову сберечь, – обернулся к Васильеву: – Димон, дай твой пистолет!

Тот недоумевал:

– У тебя же свой есть!

– Пусть думают, что здесь был один человек. Васильев многозначительно кивнул, улыбнулся смекалке своего шефа, согласился:

– А… – протянул пистолет Кормилину. Тот взял оружие, встал над охранником:

– Натяни штанину вверх, чтобы кость не зацепить!

– Как? – водитель снова испугался, руки задрожали, пытался защепить материю, но та выскальзывала из ослабевших пальцев. Кормилин наклонился, сам оттянул штанину водителя:

– Вот так держи! А другую руку засунь в пасть, чтобы не орать. Водитель перехватил брючину. Кормилин отошёл, прицелился с двух метров и выстрелил.

– Ааа!! – заорал охранник. Кормилин поморщился:

– Фу, не ори, а то Димон тебя пристрелит! Васильев крутил на пальце пистолет Кормилина, с улыбкой согласился:

– Я не возражаю, если мне его долю отдадут! И счёт будет в мою пользу! – шутливо прицелился в голову водителя. Лицо охранника занемело, эмоции сгладились. Он отрешённо смотрел на Васильева, точно на дикого зверя, готового к прыжку. Острая пульсирующая боль вернула эмоции, он промычал:

– М-м-м, ты мне кость задел! Пуля не вышла – осталась внутри! Кровь хлещет из вены! Кормилин подошёл ближе, наклонился, пытаясь через дыру в штанине рассмотреть рану, раздвинул материю пальцами, но ничего не увидел, махнул рукой:

– Зато поверят, что ты не при чём. Скажешь, упал и потерял сознание, а потом очнулся. Не забудь сказать, что грабитель был один… ну какой-нибудь громила, и приметы опиши из кинофильма.

– Хорошо, – кряхтя от боли, отозвался водитель, руками зажимая рану. Подошёл Яшин, посочувствовал:

– Перетяни одеждой и ступай к дороге, здесь недалеко. Охранник снял куртку и рубашку, стал перетягивать рану рукавами, завязал узлом, попытался встать, но не смог, вскрикнул:

– А-а! Как я пойду, я встать не могу! Кормилин поднял с земли толстую сухую ветку и кинул ему:

– Это хорошо! Больше веры будет. Обопрись, потихоньку доползёшься. Доедем до города – скорую тебе вызовем! Только подожди, когда мы уедем, и ползи. Водитель нервничал:

– Давайте уже уходите быстрее, у меня кровь хлещет! – стал затягивать узел туже, со всей силы. Осматривался по сторонам, намечая путь к дороге.

Яшин открыл капот «нивы», выдернул провода и забросил их далеко в кусты. Махнул рукой:

– Пошли! Кормилин и Васильев, скручивая глушители с пистолетов, направились к машине, стоящей на обочине дороги. Яшин следовал за ними с инкассаторским мешком в руке, похвалил вслух:

– Похоже, твой девиз «внезапность, сила и не оглядываться» работает!? Кормилин на ходу обернулся:

– А как же ты думал? Я ему ещё с комсомольских времён следую! – спросил: – Ты где этого водилу нашёл?

– Сашка Бокал наколку дал.

– Что за фрукт?

– Хороший парень, в Кингисеппе недалеко от меня живёт с мамой, умница – экономист-художник. Кормилин засомневался:

– Странная какая-то у него профессия. Игорь усмехнулся:

– Это я так называю. Он бы нам пригодился, но у него есть проблемы. Ребята Андрея Маленького его держат на цепи, периодически избивают, заставляют работать, деньги забирают. Кормилин кивнул:

– Подтяни его – пообщаемся! Они подошли к машине. Яшин кинул сумку на заднее сиденье и сел за руль, Васильев – рядом. Кормилин осмотрел свою одежду, увидел запачканные лакированные ботинки. Достал платок, обтёр руки, затем обувь, после чего скомкал его и выбросил в кусты. Платок в полёте раскрылся, точно парашют, и повис на ветках.

Машина Яшина неторопливо выбралась на асфальтовую дорогу, поехала по шоссе, свернула в сторону города. Васильев повернулся к Яшину, напомнил:

– Игорь Петрович, у автомата будешь проезжать – останови! Пойду, позвоню в скорую. Какой там километр шоссе был?

– Вроде пятнадцатый. Кормилин тронул Яшина за плечо, поинтересовался:

– Водитель много денег просил? Игорь покрутил головой:

– Совсем не просил, только попугать. Бокалов просил за него половину. Кормилин усмехнулся:

– Ничего себе! Как это попугать за половину? Какой инкассатор за испуг сумку отдаст? Что-то здесь нечистое! Бокалов твой – хитрец! Вон магазин, а рядом телефонная будка, останови. – Кормилин обернулся к Васильеву: – Я сам позвоню, а ты лучше иди курево купи. Машина остановилась на парковке. Васильев пошёл за сигаретами. Кормилин направился к телефонной будке, зашёл внутрь, снял трубку. Положил ладонь на диск и огляделся. Никто на него не смотрел. Яшин в машине наклонился вниз, возился с магнитолой, Дмитрий ещё не появился из магазина. Кормилин немного подождал и повесил трубку обратно на рычаг, вернулся на своё место. Яшин продолжал крутить ручки настройки, искать музыку, спросил:

– Ну что вызвал?

– Да… поедем к Бокалу – деньги отдадим, заодно познакомимся. Вскоре появился Васильев, передал внутрь салона блок сигарет и сел на место, машина тронулась.

11. Оперативные установки

На окраине Питера между стареньких пятиэтажек в отпаренных на работе брюках и сером свитере в темную полоску энергично шёл Гордеев с папкой под мышкой, зорко высматривая номера домов. Так уж повелось, что эти таблички ещё с постройки всегда представляли большую редкость. Куда-то исчезали или вообще не вешались – мол, граждане и так разберутся, была бы жилплощадь. Приходилось несколько раз обходить вокруг, пока найдёшь нужный адрес. На некоторых домах сами жители рисовали номер яркой краской большими корявыми цифрами для почтальонов и медицинской помощи. А там, где никого не ждали и милиции опасались, даже можно было не спрашивать, всё равно не скажут.

В очередной раз Николай достал записку из кармана брюк, сверил адрес, зашёл в подъезд, поднялся на этаж. Нашёл нужную квартиру, нажал на кнопку звонка. Из-за двери с глазком послышался усталый женский голос:

– Кто там? Гордеев откашлял хрипоту:

– Здравствуйте, это из милиции по поводу вашей дочки и зятя.

– Ко мне уже приходили.

– Я из отдела областных убийств, – он достал удостоверение и поднёс к глазку. Дверь отворилась. В образовавшуюся щель настороженно выглянула мать Надежды в чёрном платке, жалобно сообщила:

– Я уже была на опознании дочери в Тосно, там в морге и муж её был Роман.

– Ясно, – Николай сделал сочувственное лицо, нахмурил брови, кивнул: – Я сожалею, но пришёл не поэтому. Мы убийц ищем. Можно пройти? Женщина медленно открыла дверь полностью, впустила гостя. Гордеев зашёл, огляделся по сторонам. Обычная маленькая прихожая однокомнатной хрущёвки с низким, покрашенным белой краской потолком, зеркало завешено тёмным пледом. Узкий коридор вёл на кухню, справа туалет и ванная комната, а влево – единственная большая гостиная с диваном, столом и телевизором. Николай сделал вид, что хочет снять обувь. Женщина заметила, безразлично произнесла:

– Не снимайте, уборку давно не делала, у меня в эти дни столько посетителей. Ребята очень дружны были с соседями, и одноклассники дочки вот приходят, спрашивают. Идите в комнату. Николай незаметно оглядел вешалку, скосил взгляд на санузел и кухню. Сел за стол в гостиной, подождал, пока женщина присоединится, спросил:

– А вы мама Надежды Решетовой?

– Да, я мама Нади. Решетовой она стала, когда замуж вышла за Романа. Да-да, – сделала паузу, в лице промелькнула откровенная неприязнь, обида стала сквозить в каждом слове: – Говорила ей, не выходи замуж за этого неудачника. Ничего не хотел делать. Всё на мою доченьку взвалил. Сам приехал откуда-то из Сибири – учились вместе в институте. Это он её подговорил бабушкин дом продать и серёжки с золотыми колечками. В Питере хотел прописаться. К нему вроде никто даже не приехал, как будут хоронить? Не безродный ведь. Может, я… Надежда его любила, – женщина начала плакать, сквозь слёзы продолжала: – Так радовались, что будут отдельно жить… зачем? Вот теперь… совсем отдельно… Мать Надежды склонилась, чёрным передником накрыла лицо, промокнула слёзы. Николай выдержал паузу:

– А скажите, кто ещё мог знать, кроме вас, что дочка с мужем квартиру покупают и поехали оформлять.

– Не знаю, товарищ милиционер. Они меня в свои дела не посвящали. Только перед отъездом Наденька мне по секрету шепнула, что двенадцать тысяч накопили этих американских рублей, повезли с собой. Следователь вернул мне только семь с половиной… хотя к чему мне они без дочки? – неожиданно встрепенулась: – Вы знаете, у Наденьки на шее образок висел старинный серебряный с позолотой, бабушка ей оставила в наследство. Дочка его никогда не снимала. Я уже давала описание следователю и художник ваш рисовал. Не нашёлся? Может, затерялся где? Люди сейчас разные все и… сотрудники тоже… Гордеев покрутил головой:

– Нет, пока не нашёлся. А дочка с мужем у вас жили?

– Да, вон там за занавеской – это их. А я здесь диван раскладывала. Оказалось, зять нечего взять, откуда-то из тайги… говорил – охотник… Господи, прости меня, сама же возила их к бабушке зимой. Гадали на Святки. Что же это такое! Говорила бабушка – не продавайте дом, счастье в нём для молодых, да ещё колечек, подвесочек всяких оставила по наследству. Показалось мне тогда, что пиковый валет карты открывал. Заспорила с матерью, думала, шутовство всё это. Ан нет, оказалось. Как бабка нагадала, так и случилось… Николай встал, подошёл к занавеске, прикрывающей закуток с кроватью:

– А можно я загляну?

– Конечно, проходите. Он отодвинул штору. За ней у стены приютилась маленькая тахта, в изголовье – тумбочка. На ней в рамке большое фото с траурной лентой наискосок. Молодожёны стояли в полный рост, обнявшись: строгий черный костюм, белое воздушное платье, кружевная фата – всё как положено.

Антон Заботкин в сером костюме и галстуке под цвет рубашки шёл выполнять указание Степана. Надо было выяснить, какое отношение к убийству имела справка о регистрации гражданина Соколова в двухкомнатной квартире Тосно.

Он подошёл к подъезду панельного дома. На стене красовалась табличка – «Паспортная служба». Открыл дверь и зашёл внутрь, поднялся на первый этаж – справа висела картонка с аналогичной надписью. Антон нажал на звонок.

Изнутри послышалось неприятное дребезжание, а через полминуты через дверь раздался недовольный слегка писклявый женский голосок:

– Вы что, расписание не видите? Сегодня приём был с утра, приходите завтра. Заботкин стал уговаривать ласковым голосом:

– Девушка, извините, я из ГУВД по Санкт-Петербургу, надо кое-что прояснить. Дверь приоткрылась, за ней стояла худенькая рыжая деревенская девчушка в ситцевом платье в васильках, лицо курносое в веснушках, глаза испуганные. Изучающе с опаской осмотрела Заботкина. Антон обольстительно улыбнулся, достал красные корочки:

– Вот моё удостоверение. Я и не знал, что здесь работают такие очаровательные сотрудницы! Лицо паспортистки резко покраснело, веснушки стали ярче, она мельком кинула взгляд на удостоверение, поправила причёску, улыбнувшись, защебетала:

– Проходите, пожалуйста. Что это вы в такую даль приехали? Сами посмотрите или помочь? Антон убрал удостоверение, покрутил головой:

– Вижу, что без вас я точно не справлюсь, только вы можете помочь моему разбитому тоскующему сердцу, – театрально приложил ладонь к груди. Девчушка хихикнула, смущённо прикрыв ладошкой рот.

С шумом открылась дверь дальнего кабинета, на мгновенье стали слышны весёлые женские голоса и смех. Вышла маленькая толстая женщина с бульдожьим лицом, в больших затемнённых очках в красной пластиковой оправе. Строго спросила:

– Люся, ну что там у тебя? Не можешь выгнать? Пообедать не дают. Девушка встревожилась, улыбка сошла с лица, стала оправдываться:

– Татьяна Ивановна, это из ГУВД, – сообщила она извиняющимся тоном. Начальница подошла точно бык, громко ступая по деревянному полу разбитыми каблуками старых босоножек, сразу потребовала:

– Удостоверение покажите! – пахнула несвежим табачным амбре и дешёвыми цветочными духами. Антон тоже перестал улыбаться, снова достал удостоверение, показал. Невесело подумал – неужели эта милая Люся со временем превратится в этакую скотину? Женщина долго изучала содержание документа, сравнивала фото с лицом, наконец, изрыгнула:

– Запрос принесли? Антон растерялся, в лице отразилось недоумение:

– Какой запрос? Дама презрительно ухмыльнулась, точно сумела уличить незваного гостя во лжи:

– От начальства, за подписью и печатью. Антон начал корректно возмущаться:

– Ерунда какая-то. Никогда запросы не писали в целях конспирации, всегда смотрели что хотели. Женщина ехидно улыбнулась:

– А вот теперь не будете «что хотели», запросы будете писать. Так наш начальник сказал.

– Какой начальник? Что он ещё выдумал? – Антон повысил голос.

– Адам Михайлович, – женщина ехидно покачала круглой головой, щёки разъехались в стороны – улыбка стала шире, обнажив жёлтые прокуренные зубы. Антон возмущённо потребовал:

– Дайте мне его телефон, я позвоню. Улыбка женщины мгновенно испарилась, глаза вылезли из орбит от удивления:

– Прямо так, заместителю начальника управления? Заботкин уже не скрывал злости:

– Прямо так, а что, мне ещё на звонок нужно записаться? Женщина в недоумении начала осторожничать:

– Хорошо, я сейчас ему позвоню, как вас представить?

– Скажите, областной отдел ГУВД работает по пятерному убийству на вашей территории. Женщина торопливо скрылась за дверью. Люся улыбнулась, ей понравилась растерянность начальницы. Она кокетливо повела головкой, убрала за ушко выпавший локон, с восторгом посмотрела на Антона, в глазах сверкнули озорные искорки. Заботкин заметил взгляд девчушки, поинтересовался:

– И давно такие запросы у вас практикуют? Люся оперлась на стену, сдвинула ножку к ножке:

– Как только Адам Мехманович пришёл.

– Михайлович?

– Это он для всех Михайлович, а по-настоящему Мехманович. Заботкин огорчённо вздохнул, покачал головой, но ничего не сказал. Появилась испуганная начальница, на лице угодливая улыбка, шла тихо на носочках, точно сменила обувь на тапочки:

– Прошу вас, заходите, Люся, сделай сотруднику всё, что он пожелает, – быстро развернулась и ушла обратно в конец коридора, притворила за собой дверь, но веселья там больше не слышалось. Антон наклонился к уху молоденькой сотрудницы, таинственно зашептал:

– Всё, что я пожелаю! Слышали, что начальница сказала? Лицо Люси снова вспыхнуло. Стало заметно, как маленькие мочки под волосами зардели яркими малиновыми ягодками, щёчки стали пунцовыми, смущённо предложила:

– Пойдемте, я вас провожу, – провела в большую комнату со шкафами и длинными коробками, в которых стояли карточки, – кто вас интересует?

– Кроме вас, Люся, уже никто… – на непонимающий взгляд девушки Антон сделал обречённое лицо, но затем точно спохватился, исправился: – Ну, только если Соколов Владимир Борисович… вот его адрес, – протянул листок с записью. Люся облегчённо вздохнула, прочитала адрес, и тут глаза её распахнулись, наполнились жгучим негодованием, с возмущением воскликнула:

– Это тот Соколов? Сейчас посмотрю… – движения рук, перебирающих карточки стали резкими, шаги энергичными. Она, громко ступая, подошла к одному из шкафов, затем к другому: – Ну, так и есть! Это мы ему форму девять устали выписывать на квартиру. То он потеряет, то кому-то отдаст. Неделю назад снова приходил, такой молодой рыжий, а скандалит как дед старый и перегаром разит всегда. Вот отметки о выдаче форм стоят! – показала на карточке, – никак квартиру своей бабки продать не может! Антон сел за столик и переписал себе в блокнот интересующие сведения. Лицо его стало довольным. Он улыбался:

– Люсенька, вы просто ангел! Я у вас в долгу. И вы у меня… В лице девушки появилось недоумение:

– А я-то почему? Антон наклонился к её уху:

– Вы забыли, что сказала ваша начальница – сделать всё, что пожелаю! А у меня желания большие… Девчушка снова смутилась, поводя плечами, покраснела, мягко толкнула ладошкой Заботкина в грудь – точно пометила.

12. Единственный свидетель

Глубокая летняя ночь за городом была наполнена пугающими лесными звуками. Волнующий шум листвы в верхушках деревьев напоминал шорох морского прибоя. На безоблачном небе горели звёзды, изредка черной тенью мелькала потревоженная птица, раздавались несколько резких хлопков крыльев, ухающий крик.

На пустынном шоссе осевшая влага отражала лунную дорожку.

В её отблесках таинственным призраком казался обнажённый по пояс водитель инкассаторской машины, пытавшийся выползти из глубокого кювета. Белизну кожи маскировала чернота из полос грязи и крови, одна нога перевязана оборванной тряпкой, когда-то служившей рубашкой. Водитель цеплялся руками за насыпь, толкаясь здоровой ногой, раненую волочил за собой. Периодически закрывал глаза, чтобы отдышаться. Затем снова полз. Ему почти удалось подобраться к дороге, но неожиданно рука, ухватившая кусок асфальта, сорвалась, и он покатился обратно в ложбину.

Изредка по шоссе проносились машины, освещали фарами проезжую часть.

Инкассатор собрался с силами, открыл глаза и снова полез вверх по насыпи. Ему удалось вылезти на асфальт, и, лёжа, как можно выше поднять руку, останавливая проезжающий автомобиль. Тот промчался мимо, и раненый стал злобно ругаться, по грязному лицу текли слёзы. В отчаянии выполз дальше на шоссе, ближе к середине.

По пустынной дороге стремительно нёсся грузовик. В кабине весёлый водитель заигрывал с пассажиркой, рассказывал ей шоферские байки.

Девушка смотрела на дорогу, смеялась, периодически гладила мужчину по голове. Довольное лицо водителя расцветало от женской близости, он млел от невинных ласк, косится на округлые соблазнительные девичьи колени, приоткрытые коротенькой цветной юбчонкой.

Старые фары машины плохо освещали блестящее от влаги шоссе.

Неожиданно в тусклом свете появилась вытянутая вверх белая рука, точно таинственный призрак вылезал из земли посреди дороги.

Водитель резко нажал на тормоза и вывернул руль.

В памяти остался визг колёс, крик девушки, её перекошенное от страха лицо и вытаращенные глаза.

Машина вылетела в кювет, упала на бок. Колёса продолжали крутиться. Товар из кузова разлетелся по шоссе.

Часть 3

В Тосно, около небольшого здания с надписью «Морг» понуро стояли пять стареньких, но ухоженных небольших автобусов ПАЗ с нарисованными выцветшими траурными лентами по бокам, неразборчивыми надписями.

Не желая ни с кем делиться своим горем, вокруг ходили одинокие пожилые мужчины в тёмных одеждах. Точно слепые, натыкались друг на друга, упирались в закрытые двери транспорта, спотыкались, спрашивали, тут же забывали или, не дожидаясь ответа, отходили сосредоточенно закуривали. Несколько женщин в чёрных платках стояли кружком, всхлипывали, промокали глаза, с горечью что-то обсуждая. Периодически слышался взрыв плача, а затем жалобные слезливые причитания, уговоры…

В голубом чистом небе ярко светило солнце, звонко пели птицы, но никто не обращал на это внимания. Рабочие в сапогах и синих затёртых робах вынесли из дверей здания пять гробов, поставили на металлические козлы. И точно голуби на пшено забегали люди от одного мертвеца к другому, засуетились, стали путаться, не замечая, сталкивались, не извиняясь, заглядывали в одинаково синюшные лица и бежали к следующему покойнику. Наконец сгрудились вокруг каждого, замерли и полились слёзы, послышались отрывки молитв, укоры и жалобы. Только один гроб с деревенским парнем внутри стоял неприкаянно без провожающих, точно никто не хотел его признавать. Гробы по очереди грузили в каждый автобус, засовывая сзади. Прямоугольный люк как ненасытное жерло сглатывал их по одному. Люди в траурной одежде по крутым ступеням лезли внутрь салона, рассаживались по местам. Приглушённые вопросы – краткие ответы, лица женщин в ладонях, мужчины смотрели в окна. Птичий гомон пропал, наступило безветрие, точно природа покрыла всё вокруг траурным погребальным саваном.

Взревели моторы, и пять автобусов тронулись в путь по пригородному шоссе. Через некоторое время на перекрёстке один свернул в сторону. Затем ещё два выбрали другую дорогу, устремились в направлении ближайшего кладбища, оставшиеся продолжали неторопливо ехать в Санкт-Петербург.

1. Заботкин у Соколова в Тосно

День был прохладный. Антон Заботкин в рабочем сером костюме шёл по центральной улице Тосно, искал нужный дом. Спрашивал необходимый адрес у женщин с колясками, пробегавших мимо подростков, шедших из магазина пожилых людей.

На лавочке у подъезда сидела сгорбленная старушка в стареньком пальто и шерстяном платке, кормила голубей. Антон осторожно сел рядом. Сделал беззаботный вид, с наслаждением вздохнул:

– Хорошо тут у вас. Я тоже птиц люблю, – солгал автоматически, – часто ходим с сынишкой их кормить. Особенно зимой, когда голодно. Старушка моментально откликнулась:

– За что же их не любить, милок, кажда тварь божья жизнь украшает. Заботу о потомстве несёт. А ты чего же, мил человек, среди бела дня без дела в галстуке шляешься?

– Почему ж без дела? Вот к Владимиру Соколову иду квартиру посмотреть. Он её собрался продавать. Родители мои хотят в деревню переехать.

– А, Соколов! – бабка поджала губы, кинула на землю очередную порцию хлебных крошек, продолжила с ехидцей: – Есть здесь такой, лентяй. Жил с бабкой Ефросиньей, моей подругой. Она за ним ходила как за цыплёнком и за женой его молодой. А как старуху схоронили, так жену с грудничком прогнал, сам к родителям переехать хочет, а квартиру на продажу. Но что-то не получается, может, поэтому в последнее время в церковь и зачастил. Антон сделал удивлённое лицо:

– В церковь? Он же молодой!

– Да, совсем молоденький, чуть за двадцать годочков. Ефросинья, когда жива была, с собой зазывала в воскресенье на причастие, он ни в какую! Как умерла, иконы её распродал, а теперь сам ходит к заутрене! Может, случилось что. Сегодня была в церкви по Пятидесятнице всех святых, гляжу – Володька зашёл, свечек накупил толстенных и к иконам ставить, а крестится точно инородец – слева направо. Что уж ему в голову взбрело? Может, Ефросинья во сне приходит, стыдит его неразумного?

– И сколько же свечек-то поставил?

– Четыре или пять – точно! Не меньше. Антон встал, улыбнулся на прощание:

– Ну, пойду, познакомлюсь, посмотрю квартиру.

– Смотри, смотри, а то здесь уже несколько раз приходили покупатели. Но больше чевойто нейдут. Антон направился к подъезду, бурча про себя:

– И мне уже что-то не нравится! Кому это он свечки в церкви ставит, если молиться не умеет? Может, своим покупателям?.. Поднялся на лестничную площадку этажа, позвонил в квартиру, достал удостоверение. Как только в двери засветился глазок, показал открытый документ и громко сообщил:

– Уголовный розыск, отдел убийств. Дверь приоткрылась. Из-за неё выглянул Соколов, лицо бледное с серыми веснушками, рыжие волосы всклочены, в глазах страх, заметно разил перегаром:

– Я уже был у вас, меня вызывали…

– Вот поэтому и пришли к тебе посмотреть, как ты живёшь! – отреагировал Антон. Соколов съёжился от испуга, стал заикаться:

– П-проходите. Антон зашёл в квартиру. Пахло кислятиной и затхлостью, ещё не выветрился старческий запах. В прихожей мрачно – свет не горел. На вешалке в беспорядке висела одежда женская и мужская. Спросил:

– Кто ещё с тобой живёт? Чья это одежда?

– Да ничья… бабкина старая! Жена свою забрала! – глухо буркнул Соколов. Заботкин, не спрашивая разрешения, прошёл на кухню. Всё захламлено. На столе початая бутылка водки, жареная картошка в сковородке, открытая банка огурцов, половинка круглого хлеба с неровно отломанной горбушкой. В раковине и на кухонной столешнице – грязная посуда, бутылки, мусор. Заботкин поморщился от неприятного запаха протухшей еды и вернулся обратно в коридор, направился в гостиную – там тоже не убрано. На диване и кресле непонятные тряпки, журналы, обрывки газет. Антон подумал, что на такую квартиру вряд ли кто из покупателей позарится, с ехидцей заметил:

– Что ж ты, Володя, так плохо бабушкину квартиру продаёшь?

– Почему плохо?

– Так потому что покупатели приходят, смотрят, а потом пропадают. Соколов побелел, глазки забегали, залепетал:

– Что вы имеете в виду, каких покупателей? Меня уже спрашивали в уголовном розыске. Я людей на трассе не убивал. Заботкин подошёл к Соколову вплотную, приблизил своё лицо, глядя в упор:

– А зачем тебе столько справок из жилконторы?

Соколов вздрогнул, задрожал, отвёл взгляд, машинально сжал ладонь другой рукой, стал мять пальцы:

– Это не мне. Пётр Иванович – агент по недвижимости обещал мою квартиру продать, уже год продаёт! Это у него покупатели приходят, а потом пропадают. Куда деваются, я не знаю.

– А покупатели-то откуда?

– Из Питера, известно. Кто же из местных будет переселяться ко мне?

– А ты случайно не помнишь их телефоны или адреса? Соколов начал успокаиваться, лицо порозовело, веснушки – порыжели, отвечал бодро:

– Нет, всё у агента, он мне не даёт, боится, что я с ними сговорюсь без него.

– А ты хоть видел своих покупателей? Владимир совсем успокоился, улыбнулся, разговорился:

– Видел, и не раз! Даже звонили мне. Выпивали у меня за покупку, а потом уходили и всё. Может, передумывали, или агент, сволочь, им другую квартиру подсовывал? Антон почувствовал скрытую за данной ситуацией непонятную тайну и продолжал раскручивать Владимира на дальнейший разговор:

– Что-то он тебе не нравится? Соколов осмелел, понял, что они с сотрудником теперь на одной стороне, голос стал твёрдым, обличающим:

– А чем нравиться – обещает уже год! Заботкин достал блокнот и ручку:

– Дай-ка я запишу телефон твоего агента. Где ты его нашёл?

– Это он меня нашёл по рекламе в местной газете. Он где-то здесь живёт, сейчас принесу номер. Владимир пошёл в спальню, стал рыться в столе, нашёл бумагу и передал Заботкину. Антон переписал в записную книжку, добавил:

– И твой заодно. Соколов показал пальцем на той же бумажке:

– Это мой. Заботкин чиркнул и его, с интересом переспросил:

– Пётр Иванович значит, а как он выглядит-то? Соколов поморщился от воспоминаний:

– Худой, такой сутулый, волосы на голове длинные, растут клочьями и очки толстенные. Неприятный тип, брр… Заботкин кивнул:

– Ну ладно, пойду, – направился к выходу, – если понадобишься – вызовем. А зачем ты квартиру-то продаёшь?

– Хочу машину купить, работать на ней буду – бомбить! – улыбнулся Соколов.

– Ясно.

2. Знакомство с Бокалом в Кингисеппе

Панельные дома в Кингисеппе не сильно отличались от большинства хрущёвок в спальных районах Питера: загаженные лестничные площадки, сломанные перила, запах кошачьей мочи и мокрой собачьей шерсти, гнилья. К потолку приклеены сгоревшие спички, вокруг них чёрные пятна копоти. Стены исписаны грубыми надписями нецензурной бранью. Форточки на лестнице разбиты брошенными камнями. На подоконниках лежали использованные шприцы, пустые металлические баночки из-под консервов, почерневшие алюминиевые ложки.

Игорь Яшин звонил в знакомую квартиру, рядом стояли Кормилин и Васильев. Дверь долго не открывалась. Сергей заволновался, недоумевая:

– Может, его дома нет? Яшин хитро улыбался, продолжал звонить:

– Дома… просто я его не предупредил, и он уборкой занимается, матушку в порядок приводит, сейчас увидите. Васильев слушал молча. Кормилин недоумевал:

– Как приводит? Игорь ухмылялся, в глазах бегали хитрые зайчики. Он зацепил пальцем номер «9» на двери, и тот закрутился на гвоздике:

– Вот примерно так! То ли девять, то ли шесть. Я же говорю – он парень умный!.. Наконец дверь открылась. На пороге в тусклом свете стоял Александр Бокалов – маленький, полный, плешивый мужчина тридцати пяти лет с обаятельным улыбчивым круглым лицом. Мышиные глазки суетливо скакали с одного гостя на другого, в лице сквозила настороженность. Наконец, увидев Яшина, он успокоился и пригладил ладонью жиденькие волосики над ухом, пригласил гостей войти, зажёг в прихожей свет. Игорь протянул руку:

– Привет, Бокал, что это у тебя номер на гвоздике крутится? Александр поздоровался, смущённо улыбнулся:

– Да периодически с соседкой меняюсь шесть на девять, игра такая! Яшин усмехнулся:

– Знаю я твои игры. Всё хитришь? Знакомься – это мои друзья. Бокалов пожал всем руки. Гости представились:

– Кормилин.

– Дима. Квартира Бокалова казалась внутри деревенской убогой избой. Прихожая захламлена – на вешалке странные рваные платки, шуба с проплешинами, шарф с дырками, сломанный зонтик. В воздухе стояла пыль, точно только что здесь выбивали старый ковёр. Васильев громко чихнул, прикрыв лицо рукой. Кормилин задышал носом, потёр переносицу, смиряя раздражение слизистой. В облаке взвешенных частиц у дверей гостиной в инвалидной коляске сидела старуха в чёрном платке и заношенном халате. Глаза закрывали крупные очки с большими диоптриями. На коленях лежало блюдце с лекарствами. Бабка стонала, пальцами дрожащей руки перебирала на тарелочке таблетки. Бокалов обернулся к ней:

– Мама, иди, переоденься, ко мне друзья пришли, приготовь что-нибудь на стол. Старуха неожиданно молча встала, сняла очки и с блюдцем в руке, держа осанку, важно прошествовала в свою комнату. Кормилин и Васильев проводили её удивлённым взглядом. Бокалов взял коляску, сложил её и убрал в кладовку. Снял с вешалки в охапку старую одежду, порванную шубу и остальной хлам свалил туда же, захлопнул дверь. Прихожая преобразилась – стала чистенькой и опрятной, точно после ремонта. Кормилин с усмешкой повернулся к Яшину:

– Да у них здесь целый театр с декорациями? Игорь с улыбкой кивнул. Бокалов тоже услышал, начал оправдываться:

– Жизнь такая, тяжёлая – не знаешь, кто в гости забредёт! Посетители не переобувались, Александр провёл их в гостиную, где они расселись вокруг стола. На скатерти в рамке с чёрной траурной полосой стояла большая фотография солдата-десантника. Улыбчивое лицо, синяя тельняшка, на голове голубой берет. Васильев кивнул на портрет:

– Что, родственник в Афгане погиб? Сочувствую…

Бокалов взял портрет и, молча, убрал – положил на сервант. Сходил на кухню, принёс на подносе чайные принадлежности, расставил на столе.

Из маленькой комнаты вышла его мать – приятная женщина с лёгким макияжем на лице, в ярком платье с бусами на шее и красных туфлях на косом каблуке. В руках держала бутылку шампанского, стала кокетливо укорять сына:

– Сашенька, ну что же ты гостей пригласил, а мне ничего не сказал, я бы хоть приготовила что-нибудь. Кормилин посмотрел на женщину, с удивлением и восторгом заметил случившиеся перемены, вежливо отказался:

– Да… нет, спасибо. Ничего не надо – мы чайку попьём да и пойдем. Нам бы поговорить… Женщина отдала бутылку шампанского сыну:

– Может, пригодится для разговора? – ушла обратно, легко постукивая каблучками, вздрагивая бёдрами, прикрыла дверь. Бокалов стал откручивать металлическую проволоку с горлышка бутылки, кивнул Яшину:

– Не хотите? Мать любит, – постепенно выпуская воздух, профессионально вынул пробку почти без хлопка. Яшин покрутил головой, лицо исказила гримаса:

– Не, мы такое не пьём, чего покрепче… Кормилин перебил его, желая быстрее перейти к делу, обратился к Бокалову:

– Вдвоём живёте, больше никого?

– Теперь вдвоём, – Бокалов отнёс бутылку в комнату матери, вернулся, взял с серванта портрет, показал, сделал трагическое лицо, – младшего брата вот на прошлой неделе похоронили, служил в Чечне солдатиком. Геройски погиб. Полковники из военкомата звонили, обещали на вручение ордена пригласить. Мать от горя слегла с инсультом. Только сейчас стало немного лучше. Александр повернул портрет к себе, подышал на стекло, протёр кулаком изображение, глядя на десантника, перекрестился. Васильев сочувственно кивнул:

– Да, сейчас везде война… Яшин улыбнулся, прерывая траурную обстановку:

– Бокал, брось дурить, не было у тебя никогда брата! Я же сказал – здесь все свои! Кормилин улыбнулся:

– Ну, конспиратор, рассказывай, что там у тебя приключилось с братвой? Бокалов снова положил портрет на сервант, пошёл на кухню, на ходу оправдываясь, пожал плечами:

– Извините, привычка, – принёс заварник, стал разливать по чашкам, параллельно рассказывал: – Да ерунда была, занял денег у Митяя, знакомого торговца, отдать не успел – от него приехала бригада.

– На много кинул?

– Да мелочь, уже давно всё отдал, – лицо Бокалова неожиданно стало жалостливым, на глазах выступили слёзы, – теперь они меня избивают, заставляют кидать бизнесменов, деньги отбирают. Мне мать больную содержать надо, и две жены в разводе живут у своих стариков – у них дети. Как мне всех прокормить?.. Неожиданно за дверью соседней комнаты раздался грохот, что-то упало. Сергей вскочил, выхватил пистолет, рванулся на шум, распахнул дверь. Изнутри выбежала кошка.

– Вот чертовка! – выругался Бокалов. – Как туда пробралась? Так и норовит что-нибудь разбить! Кормилин зашёл внутрь, за ним Васильев и Яшин. Гости прошли на середину с удивлением посмотрели вокруг. Комната была превращена в производственную мастерскую: полно инструментов, различных станков и приспособлений. Посередине комнаты стоял стол. На нём пишущая машинка. В ней заправлен листок бумаги с напечатанным текстом. Дмитрий подошёл к столу, наклонился, стал читать вслух:

– Уважаемый и любимый Борис Николаевич Ельцин, мой добрый старый боевой товарищ… На лице Кормилина отразилось удивление, обернулся к стоящему в дверях Бокалову:

– Ты, оказывается, и с президентом знаком?

– Почти, – скромно сообщил Александр и смущённо посмотрел на Яшина, – на баррикадах в Москве вместе были в девяносто первом. На лице Васильева отразились изумление и восторг. Яшина начал разбирать хохот:

– Да слушайте вы его больше! Бокалов тоже улыбнулся, за ним все остальные. Вернулись в гостиную, сели за стол. Кормилин легко похлопал Александра по спине, достал из кармана деньги и передал:

– Это твоя доля за инкассатора. Бокалов расцвёл, с удовольствием взял деньги, обрадовался:

– Вот это разговор! А то – друзья, друзья! Вы посидите здесь, а я в магазин сбегаю. У мамы лекарство закончилось, и нам кое-что покрепче куплю.

Кормилин тронул Васильева за плечо:

– Вот, Димон сбегает. Пусть мать даст ему рецепты, скажет, что купить, а ты разливай чай и рассказывай. Бокалов кивнул в сторону кухни:

– Чайник уже стоит, сейчас засвистит. Васильев пошёл в комнату матери Александра. Гости за столом пододвинули себе чашки, стали класть сахарный песок в заварку. Кормилин кивнул Бокалову:

– Что за бандиты, откуда они? Александр пожал плечами:

– Не знаю, говорят, от Андрея Маленького. У них в Колпино свой бар есть. По вечерам там тусят.

– Сколько их, какой возраст?

– Совсем молодые – безбашенные, но накачанные как шварценеггеры, обычно четыре, но рассказывают – их больше.

– Оружие есть?

– У одного видел выкидной нож, у другого кастет. Тот если что сразу бьет, гад, своей железкой до крови! Называют его Илья Муромец, может – погонялово? Вот! – Бокалов показал несколько шрамов на лбу и подбородке. На кухне пронзительно засвистел чайник, и хозяин пошёл снять его с плиты, стал разливать по чашкам кипяток. Кормилин задумчиво размешивал сахар, затем сообщил:

– Добрые детишки, вечером скатаемся! Бокалов снова пошёл на кухню, принёс и выставил на стол печенье, сухарики, хлеб, нарезанный сыр, колбасу и масло. Кормилин посмотрел на закуски, потянул носом, улыбнулся:

– Что-то я проголодался. Такие запахи приятные. А может, накатим под чаёк? Бокалов замер, обвёл гостей пытливым взглядом, улыбнулся:

– Понял, сейчас сделаем, – достал из серванта бутылку водки, показал, – это? Кормилин кивнул.

Застолье в гостиной шло полным ходом. Бокалов периодически подрезал колбасы и сыра, мазал булку маслом, протягивал своим новым друзьям. Бутылка на столе была почти пуста, на тарелках лежали остатки закусок. Яшин поднял стопку с водкой:

– Будем здоровы, – чокнулся с Кормилиным и Бокаловым, выпили. Из прихожей внезапно появился Васильев, в руке полная тяжёлая сумка.

Кормилин вздрогнул от неожиданности, удивлённо посмотрел на приятеля, спросил:

– Ты как без звонка? Напугал…

Дмитрий улыбнулся:

– Бабушка ключ дала, чтобы не трезвонил, – вынул из сумки две бутылки водки, поставил на стол. Широко раскрыл сумку, показал, что осталось: – Пойду старушке лекарство отдам, что доктор прописал!

Кормилин и Яшин заглянули внутрь.

Там лежал пяток бутылок шампанского, плитки шоколада и блок болгарских сигарет.

3. Совещание Седельникова в Тосно

Яркий уличный свет заливал просторный кабинет начальника уголовного розыска Тосно. Солнечные предзакатные лучи заглядывали сюда только по вечерам, поэтому в нарушение ведомственной инструкции шторы целый день были распахнуты. Да и некому в окна подсматривать – через дорогу уже начинался лес. В воздухе, точно мелкие снежинки, парили редкие частички пыли, увлекаемые любым движением, следовали за сотрудниками, оседая на одежду.

Служебный стол начальника был завален рабочей документацией. На его краю в камуфляже устроился Седельников, прижав часть бумаг своим внушительным задом. На плече висела оперативная кобура, из которой торчала рукоятка пистолета. Руки держал скрещенными на богатырской груди, в пальцах – шариковая ручка и блокнот. За ним в кожаном чёрном кресле неуютно себя чувствовал заместитель начальника местного отдела уголовного розыска майор Павел Мефодич, которого прикрепили к следственной группе. Седой маленький старикан за пятьдесят лет, с усами, переходящими в бакенбарды, которые он в минуты волнения периодически поглаживал. Выглядел точно старый кавалергард, проливавший кровь в николаевскую эпоху. Волнуясь, пытался убрать документы в стол, вытаскивая их из-под зада следователя прокуратуры. Низко хмурил брови, сопел, недовольно прожигал горящими очами спину Седельникова, оплетенную ремнями. Подозрительно глядел на крепившийся к ремню сзади чехол, из которого торчал складной многофункциональный нож: вилка, ложка и несколько лезвий.

Майор невольно слушал сотрудников, участвующих в рабочем совещании, но старался не вникать. Вроде как территория-то его, уже больше тридцати лет отвечал он здесь за спокойную жизнь граждан, но как искать нынешних убийц-головорезов, понятия не имел – никто этому не учил. Старался не мешать, чтобы потом не было претензий, хотел быстрее всё убрать и уйти. Думал он, что пора выходить на пенсию, пока что-нибудь не случилось. Раскрываемость с каждым месяцем падала, и на ковёр в город вызывали всё чаще. Конечно, ездить должен был Адам Мехманович, но как только из Питера приходила депеша с вызовом, тот уходил на «больничный» и посылали Мефодича. А как теперь работать? Столько появилось дополнений к нормативным документам, законодательным актам и требованиям, да ещё новый уголовный кодекс выходил в следующем году – снова учи его наизусть да разъясняй своим подчинённым. А память уже не та! Выше звания не получить, а вернуться в капитаны – легко. Такие времена… не знаешь, за что хвататься. Раньше в деревне раз в год старик по пьяни шарахнет бабку доской, или она ножиком пырнёт – вот и весь криминал. Приедешь на место преступления, тот, кто в живых остался, сидит, плачет – явку пишет, соседи в свидетелях. А ныне как в кино, сплошное Чикаго! Где искать этих бандитов, как доказывать?..

За длинным приставным столом сидел Гордеев. На стульях у стены приосанились два местных оперативника, один коренастый чернобровый, другой худенький белобрысый, бывшие на осмотре места преступления, оба в нетерпеливом ожидании. Без стука в кабинет зашёл Разгуляев, присел к Гордееву, спросил у Седельникова:

– Василий Иванович, тебе ещё не сообщали? В Кингисеппе разбой на инкассаторов. История непонятная. Охранник убил кассира, ранил водителя и скрылся с деньгами, но перед этим табельный пистолет сдал в контору. Водитель в коме без сознания. Я позвонил местному начальству, чтобы его под охрану взяли, а те говорят – народу нет. Попросил, чтобы с врачами договорились – если кто будет интересоваться, пусть тогда врут, что он при смерти! Шапкин требует срочно охранника задержать и расколоть на разбой. Седельников сделал запись в блокноте, согласно кивнул:

– Хорошо, придёт в себя, съездим, пообщаемся, держи на контроле, – чуть приподнялся, и Павел Мефодич вытащил из-под него последний документ, убрал в стол. Облегчённо вздохнул, наклонился из-за спины следователя, с подкупающей улыбкой спросил:

– Василий Иванович, как-то я неудобно себя чувствую здесь на месте своего начальника, может, чайку принести? Седельников обернулся, скрипнув кожей перекрещенных ремней:

– Да скоро уж обед, чего аппетит портить? Лучше договорись, где здесь у вас перекусить можно будет! Майор улыбнулся:

– Есть договориться! – встал и, наклоняясь, как опоздавший зритель в кинозале, скользнул через центр кабинета, вышел, неслышно притворив за собой дверь. Василий Иванович продолжал:

– Итак, орёлики, что мы на сегодня имеем по нашему пятерному? Спасибо РУОП – версию с Прокопом отработало на «отлично»! Граждане освобождены, ничего не хотят, пистолет оказался газовым! Степан с Николаем улыбнулись. Седельников продолжал без остановки:

– Разгуляеву отдельное спасибо за находку в багажнике, а то бы пятый труп уехал на милицейскую стоянку во двор, дожидаться, пока вдова и дети Георгиева начнут наследство забирать. Грустно бы получилось, когда через полгода открыли! Разгуляев деловито кивнул, назидательно выдал:

– Кто удить не ленѝтся, у того рыба ловѝтся! Седельников усмехнулся:

– Посмотрим, посмотрим, как она будет ловиться! Ты бабку нашёл, чьё молоко выпил? Гордеев усмехнулся, толкнул Степана плечом. Два местных оперативника внимательно слушали старших, молча, с интересом переводили взгляд с одного сотрудника на другого. Разгуляев поднялся, стал докладывать:

– Нашёл, Василий Иванович. Бабка обычная, Степанида, имеет корову, торгует молоком. Увидела трупы, испугалась, уехала, позвонила по телефону, всё! Седельников сделал отметку в блокноте:

– Чего вскочил-то? Где твой корешок Заботкин? Чем он озаботился? Разгуляев сел, пожал плечами:

– Антон должен подойти, он в паспортную службу ходил и к Соколову. Седельников повернулся к местным операм:

– Установили, сколько человек было в машине? – обвёл их взглядом. Встал коренастый, стал докладывать:

– На заправке сказали, что машина была одна, в ней водитель и четыре пассажира. Выходили из салона разминаться. Седельников снова сделал отметку в блокноте, продолжил:

– Ясно. Так что у нас получается? Бандиты явно планировали грабёж, но деньги не нашли, так? Точнее – не все. Тогда почему не обыскали? Значит, не знали точную сумму! А убили за что – чтобы не опознали? Получается, кто-то их мог узнать, но точной суммы назвать не мог. Кто? Надо пройти по связям.

– Разрешите, – привстал Гордеев, – Василий Иванович, мать убитой девушки сообщила, что у ребят двенадцать тысяч долларов было. Седельников кивнул:

– Ну, вот теперь картина прояснилась, значит, часть бандиты нашли. Видимо четыре с половиной тысячи хранились в другом месте. Связи Тиминых мы знаем – история с Прокопом всех повеселила, – Седельников улыбнулся, – а к родственникам Решетовых, значит, ты ездил? Гордеев кивнул:

– Я беседовал. Никаких зацепок, объяснение у вас на столе. Седельников посмотрел вокруг себя на чистый стол:

– Наверно, Мефодич прибрал, ладно, потом найду! – снова глянул на молодых оперативников: – Кто из вас Соколовым занимался? Чья форма девять оказалась у застреленного парня? Встал худенький белобрысый:

– Разрешите доложить? Седельников улыбнулся:

– Докладывайте. Оперативник достал из папки исписанный листок, подошёл к следователю и отдал, устно сообщил:

– Соколов Владимир Борисович, двадцать лет, женат, есть грудной ребёнок, общее впечатление хорошее, порядочный гражданин. Не судим, административных проступков не совершал, приводов-жалоб нет, спиртным не злоупотребляет… Седельников с недоверием перебил:

– Какой образцовый у тебя клиент, а чего он квартиру-то решил продать? Оперативник пожал плечами:

– Говорит – расширяется. Жена собирается рожать второго.

– Дома у него был? Жену проверил? Оперативник в недоумении пожал плечами, смутился:

– Как я?..

– Посмотрел бы – действительно беременная? Заодно обстановку – собирался переезжать или вид делал?

Седельников повернулся к Разгуляеву:

– Степан Ильич, возьми на контроль! Это у нас пока единственная зацепка. Пули и гильзы на исследовании, отпечатки там же, когда придут результаты – неизвестно. А от этих стрелков всего можно ожидать. Тот кивнул:

– Хорошо. Седельников захлопнул блокнот, обратился ко всем:

– У кого какие соображения? Раздался стук в дверь, зашёл Заботкин, лицо радостное. Седельников обернулся к нему:

– Антон Борисович, по вашему цветущему виду вижу, преступника вы нашли, как минимум одного. Заботкин обвёл взглядом кабинет. Увидел местных оперативников. Обернулся к Седельникову:

– Есть мысли очень интересные, но, может, не при всех? Василий Иванович отрицательно повертел головой, нахмурил брови:

– Здесь скрывать нечего, мы не в ГАИ, взятки не делим, давай выкладывай – пусть молодые учатся. Заботкин прошёл к приставному столу, сел напротив Разгуляева начал доклад:

– В жилконторе Соколова знают, несколько раз брал формы на квартиру. По месту жительства характеризуется отрицательно. Жену с ребёнком выгнал, бабкино жильё продаёт, сам к родителям переезжает. Седельников жестом прервал Антона, сурово воззрился на худенького белобрысого опера. Парень испугался жёсткого взгляда, встал по стойке «смирно», напрягся. Седельников указал на него пальцем, стал поучать:

– Слышал, молодой, как работать надо? Не в кабинет вызывать, стул протирать пятой точкой, а ножками, ножками по территории! Оперативник опустил голову, понуро промычал:

– Виноват… – сел, продолжая внимательно слушать. Речь Заботкина стала интригующей:

– Самое интересное – Соколов в церковь теперь ходит, свечки ставит по количеству наших убиенных. А сам молиться не умеет, крестится наоборот. Сказал мне, что формы из паспортной службы брал для какого-то агента Петра Ивановича, который покупателей приводил. Отмечали это дело выпивкой, но больше никто из них не появился. Я переговорил с междугородним телефонным узлом, мне сообщили номера Питера, кто звонил этому агенту. Антон умолк, стал загадочно улыбаться. Пауза затянулась.

– И что? – не выдержал Седельников, слегка наклонился вперёд, сверля Заботкина взглядом. – Чего лыбишься? Тот стал серьёзным:

– Нашёл несколько бывших покупателей, точнее, их родственников. Покупатели – двое на кладбище, третий в коме. Информация на телефонной станции этого года. За предыдущий надо писать запрос, искать в архиве. Седельников сильнее наклонился вперёд, выпучил глаза:

– Что… застрелили??

– Нет, как-то странно заболели. У того, кто ещё жив, нашли в крови таллий.

– А у остальных? Дела возбудили?

– Конечно, нет. Решили, что просто по ошибке отравились крысиным ядом. Гордеев не сдержался:

– Травит, гад, отставной козы барабанщик! Седельников повернулся к Разгуляеву:

– Слышал, Степан Ильич? Готовь запросы и срочно в Питер – к участковым и в больницы изъять медкарты и материалы. Чтобы к ночи вернулись! И обыск у Соколова по полной программе! А Заботкин установит агента по недвижимости, скорее всего, это подельник Соколова! Сразу обыск и у него! Постановление я выпишу, с кем-нибудь пришлю прямо в адрес! Позвони! Местных оперов в пристяжные, чтобы учились! Седельников встал во весь свой огромный рост, скомандовал:

– А теперь быстро за работу, орёлики! Оперативники начали вставать, торопливо покидать кабинет. Вместо них с подносом, на котором стояли чашки чайник и бутерброды, зашёл Мефодич, крутил головой, с удивлением провожая выходящих. Седельников улыбнулся:

– Это ты вовремя, Паша, ставь на стол, будем вдвоём чай пить в кабинете, раскрываемость вам поднимать! Обедать, видимо, сегодня не придётся, договаривайся сразу на ужин! – хлопнул себя по лбу: – Блин, надо не забыть, позвонить, как там Муся без меня? Майор усмехнулся:

– Это кто, жена ваша? Соскучились?

– Нее… – Седельников покрутил головой, – хуже… зазноба!

4. Освобождение Бокала

Улицы города погружались в безлунную ночь, зажглись редкие фонари, в квартирах домов засветились окна. Люди пришли с работы, привели детей из детских садов, школьники сели читать заданные на лето книги. Взрослые после ужина обменялись новостями, расположились вокруг телевизора смотреть криминальную хронику дня – радоваться ещё одному спокойному дню, прожитому вместе и благополучно завершившемуся.

Жёлтые «жигули» Яшина остановились на парковке у бара в Колпино и погасили фары. Открылись задние двери, в салоне вспыхнул тусклый огонёк. Неторопливо вылезли Васильев и Бокалов, встали перед машиной, нетерпеливо ожидая, поглядывали на Кормилина. Тот будто не собирался выходить – его задержал Яшин. Когда друзья вышли, Игорь обернулся и тихо зашептал:

– Бокал звонил домой водителю-инкассатору. Мать сказала, что он при смерти в больнице, просила денег на похороны, сообщила, что на сына было нападение, а потом ещё грузовик наехал. В больницу поздно привезли. Кормилин усмехнулся:

– Может, Бокалов снова шутит? – посмотрел на Александра через лобовое стекло. Яшин покрутил головой:

– Нет, не думаю! Кормилин деланно посочувствовал:

– Что поделать. Жаль парня, но сам понимаешь, у инкассаторов работа опасная! Дай денег на похороны, пусть передаст, но не больше. Мотор не глуши, мы быстро. Яшин кивнул, и Кормилин тотчас вылез из машины, захлопнул дверь.

В баре дым стоял коромыслом от любителей покурить. Играла музыка, несколько человек танцевали, другие за столиками распивали спиртное, спорили. Перебравшие с алкоголем пытались ссориться с приятелями и соседями, «наезжали» на официантов.

В помещение незаметно зашли Бокалов, Кормилин и Васильев. Они огляделись по сторонам – обстановка не вызывала подозрений. Никто не обратил на них внимания. Бокалов направился в дальний привилегированный угол у окна. Там за шторкой помещался отдельный столик с уютным угловым кожаным диванчиком, слышалась громкая мужская речь и хохот. Стол был уставлен закусками и спиртным, на краю возвышался чёрный чемоданчик сотового телефона «моторола».

Вокруг расположились четыре культуриста в спортивных костюмах, у двоих на шее висели толстые золотые цепи с крестами. Они бурно дискутировали, поигрывая мышцами, хвастались:

– …а я ему базарю – ты что, рамсы попутал, чёрт, порожняк гонишь…

– Ха-ха, а он?

– Знать ничего не знаю, башлять не буду, начал плакать, вот пусть менты разбираются. Ну, тогда я ему в клюв заточил пару раз…

– Ну, Кукуня, ты даёшь… Открылась штора, появился Бокалов, за ним Кормилин и Васильев. Беседа резко прекратилась. Все четверо качков посмотрели на гостей. Увидев знакомое лицо Александра, начали улыбаться, ехидничать:

– О, Бокал пришёл – долг принёс? Выкладывай!

– А это кто с тобой?

– Что за комсомольцы в галстуках?

– Деньги принесли под крышу встать? Кормилин кивнул, с деланным интересом спросил:

– Мы не местные, хотим знать – кому платить? Парень в центре вальяжно откинулся на спинку диванчика.

– Мы пацаны солидные – от Андрея Маленького. Кормилин кивнул:

– А… хорошо, а чем подтвердите? Парень повернулся к соседу:

– Илья Муромец, подтверди! Тот полез в карман куртки, а затем достал руку и показал солидный кулак с надетым на пальцы кастетом, усмехнулся:

– А вот этим! Пойдёт? – угрожающе засмеялся с деланной хрипотцой. Кормилин ухмыльнулся:

– Можешь ему позвонить? Муромец недоумевал:

– Кому?

– Андрею Маленькому. Илья вытаращил глаза от наглости гостя:

– Ты чо, мужик, рамсы попутал? Как я ему позвоню? Кормилин кивнул на «моторолу»:

– Вон телефон. Номер знаешь?

– Чего это я буду ему названивать – от дел отрывать? А ты кто такой? Кормилин сменил тон на поучительный:

– Старшему надо докладывать о поступлениях денег в общак.

Звонить не будешь, денег не получишь, и Бокала отпусти!

Илья возмущённо обернулся к соседу:

– Слыхал, Кукуня, нас учить будут!

Тот приподнялся из-за стола, сделал страшное лицо, прошипел:

– Прямо щас отпущу, – демонстративно медленно вынул нож. Раздался щелчок – длинное блестящее лезвие выскочило из ручки, сверкнуло над столом.

Илья демонстративно поправил кастет на руке, потёр ладонью металл, показушно залюбовался его блеском в свете лампы.

Кормилин поправил штору, закрыв щель в зал, обратился к Васильеву:

– Дай-ка мне твой ствол!

Дмитрий недоумевал:

– У тебя же свой есть!

Парни за столом замерли в недоумении, молча слушали диалог, переводили взгляд с Кормилина на Васильева. Ранее они слыхали что-то подобное, но это всегда был обыкновенный трёп. В головах даже появилось ощущение некоего любопытства от разыгрываемого гостями спектакля. Уж это дело они знали, разводить бизнесменов умели. Улыбнулись, ожидая, – чем дело закончится?

Кормилин протянул руку:

– Идея одна в голову пришла!

Васильев вынул пистолет с глушителем и передал шефу. Тот взял оружие, приставил к голове Кукуни и выстрелил.

В левом виске парня появилась обожжённая рана от пули, из неё потекла струйка крови. Позади на стене повис сероватый с красными прожилками сгусток, медленно стал сползать вниз, растекался кривыми дорожками. Парень выронил нож на стол, сам упал на сиденье, откинул голову на спинку дивана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.