# Петербург времен Павла I глазами французского иезуита

Александр Балод

Записки аббата Жоржеля о его путешествии в Петербург не столь известны, как труд маркиза де Кюстина, и это не удивительно: люди слабы и податливы, а книга, написанная в форме памфлета, всегда кажется им намного интереснее, чем текст, несущий знания. Что же, самое время восстановить историческую несправедливость. Французский иезуит, член депутации мальтийских рыцарей Жоржель прибыл в Петербург в непростое время – в декабре 1799 года. В числе прочих депутатов он встречался с новым верховным магистром ордена – императором Павлом I, его министрами и вельможами, осмотрел все главные достопримечательности российской столицы. Вернувшись домой, он приступил к работе над мемуарами, частью которых стал рассказ о его путешествии в Санкт-Петербург в 1799-1800 гг. Аббат умел наблюдать и делать выводы, был внимателен к деталям быта и нравам чужой страны. Какой же увидел Россию, Санкт-Петербург и нового главу мальтийского ордена гость из европейского далека?

## Глава 1. Аббат Жоржель и ожерелье королевы

> "Я буду писать одну правду, я расскажу то, что я видел, и так как я видел; моя главная цаль – дать ясное представление тем, кто живя очень далеко от России, желает иметь точные сведения о городе, ставшем одним из первых в Европе, и о дворе, влияние которого на дела континента является ныне решающим" – Жан-Франсуа Жоржель "Путешествие в Санкт-Петербург в 1799-1800 гг"

> "Надобно отдать аббату справедливость в том отношении, что, не смотря на особенные условия своего личного положения, он (аббат Жоржель) беспристрастен в своих рассказах о России, за исключением разве той их части, которая касается религии" – комментарий к "Путешествию в Санкт-Петербург в 1799-1800 гг." Жана-Франсуа Жоржеля

> "Королева утверждает, что у нее нет ожерелья; ювелиры уверяют, что продали его королеве; ожерелье исчезло, и слово «кража» произносится во всеуслышание рядом с именем господина де Рогана и священным именем королевы" – Александр Дюма "Ожерелье королевы"

У этой книги на самом деле два героя. Первый – это француз из Эльзаса, аббат Жан-Франсуа Жоржель, человек образованный, очень неглупый, по-житейски умудренный и наблюдательный и, к тому же, литератор хоть и не выдающийся, но и далеко не самый бездарный. Второй и главный герой – наш любимый Санкт-Петербург (аббат называет его "городом, ставшим одним из первых в Европе"), картина жизни которого на рубеже XVIII и XIX веков представлена в записках француза, который озаглавил их так, чтобы сразу же дать ответ на три главных вопроса: о чем рассказывает его книга (путешествие), куда он путешествовал (Санкт-Петербург), и когда (1799-1800 гг.). Опубликовано "Путешествие в Санкт-Петербург в 1799-1800 гг." было уже после смерти автора, в 1818 году.

Несколько слов об авторе записок. Жан-Франсуа Жоржель (1731−1813гг.) – французский священнослужитель (уроженец Эльзаса), член ордена иезуитов, аббат и доверенное лицо епископа Страсбурга; в революционную пору аббат, чтобы не стать жертвой репрессий был вынужден, как и многие деятели старого режима, отправиться в эмиграцию.

Священник, иезуит, дипломат и литератор Жоржель был человеком весьма непростым. Обращает на себя внимание тот факт, что он, в отличие от большинства французских мемуаристов (людей, не страдаюших от переизбытка скромности), не выпячивает по любому поводу свое "я" и старается если не быть, то по крайней мере выглядеть объективным и беспристрастным наблюдателем разыгрывающейся вокруг него "человеческой комедии".

"Весь мир театр, и люди в нем актеры" – но автор записок, судя по всему, предпочел сцене место в уютной ложе зрительного зала или, быть может, за кулисами представления, идущего на подмостках.

На самом деле это впечатление во многом обманчиво, потому что аббат был не только свидетелем, но и активным участником многих событий бурного восемнадцатого века, однако верный иезуитской выучке, любил создавать завесу таинственности, предпочитая откровенности иносказание, а прямоте – хитрость.

Так, Жоржель пишет, что он:

> "Принял близкое участие в ведении знаменитого процесса, который я хотел бы предать забвению (тем не менее, зачем-то вспоминает его в своих записках). Несмотря на королевский титул августейших особ, возбудивших этот процесс… знаменитый обвиняемый вышел победителем из унижений заточения и уголовной процедуры и был торжественно увенчан руками справедливостию".

Что это за процесс, и о каком "знаменитом обвиняемом" идет речь? Мне почти сразу же пришло на ум прославленное Александром Дюма дело об "ожерелье королевы" – не в силу какой-то особой проницательности, а исключительно потому, что некогда я уже писал об этой истории (а точнее, некоторых ее деталях). По пути в Петербург мальтийские делегаты посетили курляндскую Митаву, (современная латышская Елгава) где нашел временное убежище брат казненного на гильотине французского короля, в будущем унаследовавший корону Франции под именем Людовика XVIII. Жоржель присутствовал на аудиенции, данной мальтийцам принцем, а потом принял участие в приеме (не путать с аудиенцией), устроенном герцогиней Ангулемской, дочерью короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Но тут неожиданно случился казус.

Жоржель пишет, что когда его представили принцессе, то он увидел явствено отразившееся на ее лице волнение; визитерам пришлось откланяться раньше времени. Чем же смутил герцогиню возрастной и, вне всякого сомнения, хорошо воспитанный аббат?

> "Я пришел к тому заключению, что мое присутствие напомнило ей процесс, в котором я принимал ближайшее участие; счастливый исход этого процесса для высокопоставленного обвиняемого очень задел ее мать королеву, которая считая себя оскорбленной, заставила короля выступить обвинителем. Если бы я мог это предвидеть, я из уважения воздержался бы от появления на аудиенции" (все-таки речь шла об аудиенции, а не оприеме?).

Как пишут в детективных романах, мое подозрение перешло в уверенность. Речь, конечно же, шла о знаменитом уголовном процессе, случившемся незадолго до Великой французской революции, который Александр Дюма вольно пересказал в своем романе "Ожерелье королевы". Один из знатнейших людей Франции, кардинал Луи де Роган, был обвинен в мошенничестве и арестован. Его обвиняли в присвоении бриллиантового ожерелья громадной стоимости, которое он якобы покупал для королевы, и не расплатился за него перед ювелирами. Ожерелье было, по сути, взяткой, которая даровала кардиналу надежды на то, что испытывавшая к нему антипатию Мария-Антуанетта сменит гнев на милость и поможет де Рогану занять высокий государственный пост (было хорошо известно, что королева являлась сторонницей девиза "бриллианты – лучшие друзья девушек").

Почему кардинал поверил в то, что королева примет его услуги? Был ли сановник откровенно глуп, или чересчур доверчив, неизвестно, но он поверил ловкой авантюристке, некоей мадам де Ламотт которая, чтобы продемонстрировать свою дружбу с королевой, устроила Рогану мнимое свидание в версальском парке с августейшей особой, которую изображала внешне похожая на нее парижская модистка.

Роган был, по сути, невиновен в краже, однако проявил неуважение к королеве, раз уж принял за чистую монету то, что она готова участвовать в такого рода темной сделке, королева же вообще никак не была замешана в этом деле, однако публика, настроенная и против монархии, и против "австриячки" не поверила, или, скорее, не захотела поверить в ее непричастность к афере, и Мария-Антуанетта стала объектом всевозможных инсинуаций, клеветы и откровенной травли.

> "Никогда Ламотт не удалось бы воздвигнуть такую пирамиду лжи, если бы легкомыслие королевы не заложило фундамент, а ее дурная слава не послужила бы лесами на этой стройке....То, что мошенники, использовав ее имя, смогли эту аферу осуществить, – в этом была и осталась историческая вина королевы, – пишет в своей книге «Мария Антуанетта» Стефан Цвейг. – Через два-три года после процесса по делу о колье репутацию Марии Антуанетты уже не спасти. Она ославлена, как самая непристойная, самая развращенная, самая коварная, самая тираническая женщина Франции; продувная же бестия, клейменная Ламотт, напротив, оказывается безвинной жертвой".

В конечном итоге де Роган, которого судил парижский парламент (пребывавший в оппозиции к верховной власти), был оправдан и выпущен на свободу, и расплачиваться за все пришлось "продувной бестии" Ламотт.

> "Графиня Ламотт была единогласно признана виновной и приговорена «ad omnia citra mortis» – «ко всему, за исключением смерти». Парламент уточнил: публичное наказание розгами, наложение клейма на плечо в виде буквы V, конфискация имущества и пожизненное заключение в Сальпетриер, – пишет в своей книге "Графиня Ламотт и ожерелье королевы" Марк Алданов – Кардинал Роган и граф Калиостро признаны были ни в чем не виновными и от всякой ответственности по делу освобождались. По словам аббата Жоржеля, графиня Ламотт, услышав приговор, в исступлении осыпала королеву такой бранью, что ей пришлось заткнуть рот "

Какое же участие во всем этом принимал аббат Жоржель? Судя по всему, он был одним из защитников кардинала Рогана. Симпатии к "знаменитому обвиняемому", который вышел победителем из процесса, и был "увенчан справедливостию" недвусмысленно сквозят в его словах, равно как и то обстоятельство, что дочери Марии-Антуанетты была неприятна та роль, которую он сыграл в этом деле.

Впрочем, мотивы поведения аббата можно понять. В биографической справке Жоржеля указано, что он был доверенным лицом епископа Страсбурга (иногда уточняют – викарием); между тем, князем-епископом Страсбурга как раз и был долгие годы тот самый кардинал Луи де Роган. Более того, Роган служил одно время послом Франции в столице Австро-Венгерской империи Вене, – месте, где аббат подвизался в качестве дипломата. Сложив два и два, нетрудно придти к выводу, что аббат был сотрудником Рогана, и сложно упрекать его в том, что в непростой жизненной ситуации он встал на защиту своего шефа, – человека, который оказывал ему свое высокое покровительство. Автор комментария к малоизвестному роману А. Дюма «Волонтёр девяносто второго года» даже утверждает, что аббат "был замешан вместе со своим шефом в аферу с похищением ожерелья Марии Антуанетты и арестован, но оправдался (вообще-то "был арестован, но оправдалс" не Жоржель, а кардинал), но это суждение выглядит чересчур легковесным.

Упоминание о вовлеченности аббата в дело об ожерелье содержится и в книге М. И. Пыляева "Замечательные чудаки и оригиналы. Старое житье".

> "Надо думать, что о целости знаменитого ожерелья у де-Ламот знал и приезжавший в Россию при императоре Павле I аббат Жоржель, автор известного труда «Дело о колье. Париж. 1875». Собственно, это не книга, но переплетенное собрание тех судебных документов, которые были напечатаны и изданы разными сторонами в этом знаменитом процессе об ожерелье. Эти бумаги, переплетенные в два тома in quarto, с портретами, картинами, с заметками, пасквильными песнями и тому подобное, иногда самого нецензурного свойства. Это один из обширнейших сборников лжи, какие только существуют в печати".

Вне всяких сомнений, аббат писал об этой истории в своих мемуарах (которые не были, и едва ли будут когда-нибудь переведены на русский язык), однако вызывает сомнение то, что упомянутый Пыляевым труд – "Дело о колье" принадлежал именно ему, не говоря уже о странной дате выпуска книги – 1875 год (быть может, речь шла о переиздании?). Как бы то ни было, имя Жоржеля оказалось прочно связанным с процессом об "ожерелье королевы" (не путать с историей о подвесках, ставшей темой другого, наиболее известного романа Дюма – "Три мушкетера"), и в материалах, повествующих об этой скандальной истории, часто всплывают приписываемые ему цитаты – например, о том, что "Она (то есть Ламотт) была не очень красива", или утверждение, что "госпожа де Ламотт трагически погибла во время очередной оргии".

С какой целью аббат, человек к тому времени уже достаточно преклонного возраста (во всяком случае, по меркам той эпохи) совершил путешествие в далекую северную страну? Конечно, можно вспомнить что знаменитый Робинзон Крузо, которому было уже за семьдесят, тоже посетил загадочную Московию, и проехал с торговым караваном всю нашу страну от китайской границы до Архангельского порта, однако герой Даниэля Дефо, в отличие от Жоржеля, был литературным персонажем, а не реальным лицом.

Автор комментария к запискам Жоржеля утверждает, что аббат приезжал в Санкт-Петербург в составе посольства от рыцарского ордена св. Иоанна Иерусалимского (Мальтийского ордена), отправленного к императору Павлу I с тем, чтобы предложить ему сан великого магистра ордена (это высокое звание предлагалось и другим европейским государям, но все благоразумно предпочли отказаться); Павел I, будучи православным, а не католиком, оказался человеком более великодушным, благородным и не столь расчетливым, как прочие европейские владыки, и поэтому согласился принять этот пост ("Принимая этот сан, государь этот спасал от крушения корпорацию, покрытую славой в течение нескольких веков", – пишет Жоржель).

Чтобы убедиться в том, что указанная в комментарии цель не полностью соответствует исторической правде, достаточно просто взглянуть на даты.

Аббат пишет, что посольство прибыло в Петербург в самом конце 1799-го года. Между тем известно, что император Павел I был избран великим магистром Мальтийского ордена еще год назад, в декабре 1798 года; к его императорскому титулу были добавлены слова «Великий магистр ордена св. Иоанна Иерусалимского». Отсюда со всей очевидностью явствует, что миссия, участие в которой принимал Жоржель, руководствовалась не той целью, которую указал комментатор, а какими-то иными соображениями, тем более что речь шла о региональном, немецком посольстве (именуемом в записках "депутацией").

Очевидно, что речь шла о налаживании контактов с новым начальством и о желании добиться поддержки, финансовой помощи или иных преференций от могущественного правителя России, ставшего главой мальтийского ордена. Каким образом французский священник, пусть даже и уроженец Эльзаса, оказался в составе немецкой делегации? Новая, революционная, власть стремилась преобразовать не только общество, но и церковь, и потребовала от католических священников, чтобы они принесли присягу на верность французскому государству, что вызвало раскол среди духовенства.

"Мне предстояло выбирать между преступной присягой и изгнанием; я, не колеблясь, избрал последнее", – пишет Жоржель. Из советской истории мы знаем, что победившая революция практически сразу же вступила в жесткую конфронтацию с религией и ее служителями, в которых видела убежденных приверженцев старого режима; судя по-всему, в революционной Франции происходило нечто похожее, возможно в более мягкой форме (впрочем, в последнем я не убежден).

Уроженец Страсбурга нашел убежище в германском Фрейбурге и когда ему, с учетом былого дипломатического опыта (аббат, как будто, долгое время был секретарем французского посольства в Вене, а затем и поверенным в делах Франции), было предложено войти в состав депутации, он решил, что речь идет о предложении, от которого невозможно отказаться, так как приютившие его местные власти могли бы расценить его отказ как проявление черной неблагодарности. Не случайно аббат говорит в своих записках о неоднократных и настойчивых просьбах со стороны депутатов которые, впрочем, с характерной для иезуитов склонностью к эвфемизмам называет не прямым давлением или назойливостью, а "свидетельствами благосклонного отношения к моей персоне".

В состав депутации (она же делегация) Великих Приорств Мальтийского ордена из Германии и Богемии, вошли великий бальи, пфюрдтский барон Блюмберг, "столп германского языка" (честно говоря, достаточно непросто разобраться, какие из перечисленных слов обозначают имя, а какие являются феодальным титулом или орденским званием; в любом случае очевидно, что именно такой человек должен был возглавить депутацию), баденский барон командор Везель, аббат Жоржель и другие, менее значительные, лица.

Кто такой был великий бальи, глава делегации? Разобраться в иерархии чинов и структуре мальтийского ордена оказалось крайне непросто. Некогда великий Магистр Ордена госпитальеров Раймон Дюпюи разделил орден по национальному признаку на так называемые «языки», или «нации»; каждая "нация" состояла из приоратов, Великих Приоратов, бальяжей и командорств, которыми управляли командоры, приоры и великие приоры. Командоры, как я понял, подчинялись приорам, а высшим должностным лицом в рамках "языка" являлся великий приор; что же касается бальи, то они, во всяком случае изначально, были судьями.

При этом Великий Бальи, помимо судейских функций (если они у него еще сохранялись) – он же "столп Германии", отвечал за сохранность оборонительных сооружений, обеспечение боеприпасами и продовольствием. Высшим должностным лицом германского филиала ордена был Великий приор (Жоржель называет его "принцем"), однако он в Россию не поехал, а делегировал свои полномочия великому бальи, судя по всему, занимавшему следующий по значимости пост в немецком "языке".

Итак, в сентябре 1799 года депутация мальтийских рыцарей из Германии и Богемии отправилась в долгий путь. Какой прием ждал ее в Санкт-Петербурге, столице далекой северной державы, глава которой волею судеб принял сан главы ордена?

## Глава 2. Дорога на Санкт-Петербург

> "Сегодня почти каждый, кто когда-то путешествовал по России, стал считать себя экспертом, и почти каждый такой эксперт не согласен со всеми остальными экспертами" – Джон Стейнбек "Русский дневник"

> "Известно ли вам, что значит путешествовать по России?" – Астольф де Кюстин "Россия в 1839 году"

На русской границе, которая проходила тогда через Брест, депутация появилась в ноябре 1799 года.

Как пишет Жоржель, русская застава охранялась двумя казаками с длинными пиками. Пограничники затребовали у приезжих паспорта, которые были отнесены в кордегардию (заметим, что на австрийской границе их тоже заставили показать паспорта).

Теперь гостям требовалось пройти таможню (как видим, все происходило, как в наши дни – ну, почти), куда солдат отнес их паспорта.

Делегаты были предупреждены, что русские таможенные порядки отличались большой строгостью: и сами экипажи, и чемоданы осматриваются очень тщательно, а провоз писем в запечатанных конвертах и вовсе запрещен. Впрочем, как замечает аббат, чиновники вели себя достаточно вежливо (быть может, это было связано с высоким статусом мальтийцев); они вернули гостям паспорта и заявили, что сами придут на почтовую станцию для проведения досмотра.

По прибытии чиновники осведомились у гостей, имеют ли те запечатанные письма и товары, которые облагаются таможенной пошлиной. Депутаты ответили, что запечатанные письма у них есть, но они адресованы не частным лицам, а императору и его министрам.

> "Мы сунули им в руку два червонца: они поверили нам на слово и удалились", – пишет аббат.

Что произошло бы, если таможенники нашли бы у лица, пересекающего русскую границу (ну, или группы лиц, находящихся в сговоре)спрятанные в укромном месте, и при этом запечатанные конверты с письмами сомнительного, а то и вовсе крамольного содержания?

> "Тех, у кого найдут запечатанные письма, грозит большой штраф, а иногда даже тяжкие телесные наказания. Таможенные чиновники, которым удается захватить их, щедро награждаются: отсюда строгость их досмотров и обысков (самое время вспомнить героя "Мертвых душ" Чичикова, который мечтал работать на таможне).

Поскольку у аббата и его товарищей ничего предосудительного не нашли, да и не особо искали, создается впечатление, что это рассуждение аббата основано не на собственном опыте, а на слухах с грифом "хайли лайкли". И не исключено, что разговоры о "тяжких телесных наказаниях" были если не вымыслом, то изрядным преувеличением.

> "Сыск доведен до крайности. Вам возвращают ваши письма распечатанными с разорванной почтовой печатью. От вас даже не скрывают, что ваше письмо прочитано. Книги, брошюры и даже музыкальные ноты подвергаются самому суровому осмотру. Русские самодержцы полагают, что излишек знаний и света может поколебать безгласное повиновение народа, который желают держать в цепях рабства".

Создается впечатление, что соавтором этого абзаца вполне мог бы стать знаменитый русофоб маркиз де Кюстин, автор "России в 1839 году".

> Несмотря на эти крайние меры и беспрестанно возобнвляемые указы, я мог убедиться в том, что с помощью золота можно преодолеть все препятствия и перешагнуть через все заставы (далеко не все лица, минующие границу, были мальтийскими рыцарями, и многоопытные таможенники наверняка знали, в каких ситуациях можно принимать мзду, а когда лучше проявить служебное рвение).

Заинтересовал ли гостей сам пограничный город? Похоже, что нет, и делегация возобновила свое движение. В записках аббата Брест удостоился таких слов:

> "Брест – большой и многолюдный город; у нас не было ни малейшего желания осматривать его; улицы наводнены грязью"

Еще одним городом, а точнее, городком, располагавшимся на расстоянии чуть более ста верст от конечной цели путешествия мальтийцев был Ямбург.

> "Ямбург – маленький городок с красивой греческой церковью; здесь имеются три общественных здания, постороенных из кирпича, где помещаются суд и школы; они хорошо построены; площадь окружена кирпичными домами, похожими один на другой, где находятся лавки с крытой галереей… Все эти здания, построенные в царствование Екатерины II в забросе, их не ремонтируют".

В 1922 году город Ямбург (ранее – Ям, Ямы или Ямагород) получил новое название – Кингисепп; сейчас это административный центр Кингисеппского района Ленинградской области. В царствование Екатерины II кто-то из важных лиц задумал грандиозный проект создания в Ямбурге регионального промышленного центра. Был придуман новый план города, и началось строительство мануфактуры по выделке сукна, шелка и других изделий, а также гостиного двора с крытой галереей. Впрочем, индустриальная революция в Ямбурге по каким-то неведомым причинам так и не совершилась, и городок остался тем же, чем и был раньше – почтовой станцией на пути из Прибалтики в Петербург (ну, или наоборот), а в дальнейшем, с появлением железных дорог, и вовсе пришел в упадок.

Путешественики, останавливающиеся в Ямбурге для отдыха и смены лошадей, во всяком случае, наиболее любознательные из них, чтобы заполнить образовавшийся досуг, отправлялись, как и полагается истовым туристам, на осмотр достопримечательностей городка.

> "Таким же самым образом, как русский путешественник, приезжая в каждый значительный европейский город, спешит увидеть все его древности и примечательности, таким же точно образом и еще с большим любопытством, приехавши в первый уездный или губернский город, старайтесь узнать его достопримечательности" – Н.В.Гоголь "Выбранные места из переписки с друзьями".

Заметим, что классик давал совет обращать внимание не только на "архитектурные строения и древности", но в первую очередь на людей, потому что "человек стоит того, чтоб его рассматривать с большим любопытством, нежели фабрику и развалину", однако далеко не все следовали этому напутствию, в частности еще и потому, что увидеть что-либо примечательное в случайно встреченных людях намного сложнее, чем восхищаться памятниками.

В случае же, если примечательностей и древностей обнаружить не удавалось, путешественики не унывали и заносили в свой дневник информацию о каком-либо заметном или просто выделяющемся своим размером объекте, случайно попавшемся им на глаза. Примерно так поступил и отправлявшийся в долгий вояж по Европе Н.М. Карамзин.

> В Ямбурге, маленьком городке, известном по своим суконным фабрикам, есть изрядное каменное строение. – Николай Карамзин "Письма русского путешественника"

Покинув Ямбург, в самый разгар зимы – в конце декабря 1799 года мальтийская депутация вскоре прибыла в Санкт-Петербург, а точнее его пригород – Царское Село.

Аббат пишет, что городок этот им очень понравился, тем более что они сумели найти там порядочную гостиницу, хотя:

> «Стоянка обошлась нам недешево, так как за простой взяли с нас 2 рубля, да столько же за плохой завтрак… Спорить с ними (служителями) бесполезно и опасно; приходится платить и молчать».

Аббат добавляет: «Русские любят обдирать иностранцев»… (Спрашивается, а кто из работников сферы услуг этого не любит?) По словам Жоржеля, Царское село – городок с красивыми деревянными домами, там есть греческая (т.е. православная) церковь. Упоминает он и о том, что в городе находится дворец, принадлежащий императорской фамилии.

> В царском селе находится дом, принадлежащий императорской фамилии, построенный императрицей Елизаветой; называется он домиком Екатерины II; это было ее любимое убежище (Если автор имеет ввиду Большой Екатерининский дворец, то он был назван в честь Екатерины I, супруги Петра Великого; дворец была заложен в 1717 году в качестве ее летней резиденции, в дальнейшем, при Елизавете, он был расширен и благоустроен).

Для нового императора, Павла I, любимой "ближней дачей" которого была дальняя Гатчина, царскосельская резиденция стала местом, убранством которого он воспользовался для осуществления других, более приоритетных проектов.

> "Грозный метеор" пронесся и над Царским селом, – пишет в книге "Царское село" С.Н. Вильчковский. – Началась в буквальном смысле ломка. Архитектор Бренна, строитель Михайловского замка, получил высочайшее повеление взять из Царского села все, что посчитает нужным для украшения Михайловского дворца, Павловска и Гатчины: картины, статуи, бронза, антики, мебель – вывозились из Царского".

Дорога, ведущая от Царского Села к столице российского государства, явно не относилась к числу двух пресловутых российских бед: аббат называет ее превосходной, в особенности же ему понравились «мраморные пирамиды, служащие для обозначения верст».

Верстовые столбы, или верстовые пирамиды из мрамора, созданные по проекту итальянского архитектора Антонио Ринальди, были установлены на трассе по приказу императрицы Екатерины Великой. Высота этих «пирамид» составляла 6 м 40 см, их ставили на расстоянии одной версты друг от друга; всего на Царскосельской дороге был установлен 21 верстовой столб. Первый верстовой знак был установлен на углу Московского проспекта и набережной Фонтанки, последний – на краю Екатерининского парка, около Орловских ворот (тогдашняя путевая верста равнялась 500 саженям, или 1,0668 км).

По счастью, русский мороз свирепствовал не настолько, чтобы отбить у гостей тягу к познанию, и они (во всяком случае, автор записок) внимательно глядели по сторонам. Справа от дороги, по которой они ехали, тянулся ряд загородных домов, которые показались путешественникам «воистину царскими жилищами среди сельской обстановки».

Впоследствии они узнали, что дома эти принадлежали русским вельможам (что называется, кто бы сомневался!), которые:

> «В местности, где могут расти только ель, береза и ветла, развели чудные сады и устроили очаровательные жилища… По той роскоши, какая господствует в них, их можно сравнить с королевскими дворцами, и они составляют преддверие, достойное императорской столицы», – пишет Жоржель.

За преддверием обычно следует дверь, и в два часа пополудни аббат и его спутники подъехали к петербургской заставе, которая, согласно его описанию, имела вид триумфальных ворот. Близ заставы находилась гауптвахта, в которую должен был заходить каждый приезжающий в Петербург и выезжающий из него, чтобы объявить свою фамилию и сказать, откуда или куда он едет.

Из энциклопедического справочника «Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград» можно узнать, что заставами в то время назывались контрольные (и, разумеется, пропускные) пункты, учреждённые в начале XVIII века на всех главных дорогах при въезде в столицу. На заставах осуществлялась проверка грузов, багажа и документов пассажиров, там имелись специальные регистрационные книги, в которые записывали имена всех покидавших город или въезжавших в него.

Сколько всего застав было в городе? Судя по всему, Московская и Нарвская заставы были главными или, во всяком случае, наиболее оживленными, однако существовали и другие пункты въезда/выезда из столицы. В изданном в 1822 году «Указателе жилищ и зданий в Санкт-Петербурге» перечисляется семь застав:

> Нарвская, по Петергофской дороге.

> Московская, по Царскосельской дороге.

> Волковская, за Ямской.

> Шлиссельбургская, у Александроневской Лавры.

> Батарейная и Выборгская на Выборгской стороне.

> Костыльская, в Галерной гавани.

Рядом с заставой в особых зданиях (гауптвахтах) находились воинские караулы, а сами дороги были перегорожены шлагбаумами и рогатками (граница на замке!). Шлагбаумы и рогатки были упразднены лишь десятилетия спустя, в 1858 году, когда наступила эпоха тогдашней перестройки. Впрочем, событие это было связано, надо полагать, не столько с общей либерализацией порядков, а с тем, что практическая надобность в подобного рода сооружениях исчезла.

Мы привыкли считать, что гауптвахта – место для содержания проштрафившихся военнослужащих, но в ту далекую эпоху это слово употреблялось в своем изначальном значении – «главный караул», или, в более приземленном смысле, караульный дом – помещение, предназначенное для размещения воинской команды.

Новоприбывших пригласили выйти из кареты, предъявить документы (то есть паспорта), предоставить информацию о целях своего прибытия и указать место, где они собираются остановиться. Начальник караула не знал иностранных языков, поэтому в роли переводчика выступал более молодой офицер, отвечавший за канцелярию и неплохо знавший французский. Аббату и депутатам было задано множество вопросов относительно цели их поездки; переговоры, больше похожие на допрос (а возможно, и бывшие таковым), тянулись добрых полчаса. Наконец, их отпустили, заявив, что завтра они должны явиться к коменданту города, которому будут отправлены их паспорта.

Судя по тому, что посольство двигалось из Царского села – логично предположить, по Царскосельской дороге (т.е. в пределах города – по современному Московскому проспекту), речь шла о Московской заставе. Где именно находился этот КПП?

> "До открытия сих ворот Московская застава находилась у моста, ведущего чрез Новообводный канал (одно из названий Обводного канала, о котором речь пойдет дальше) близ скотопригонного двора", – можно прочесть в путеводителе "Весь Петербург в кармане. Справочная книга для столичных жителей и приезжих" А. Греча, изданном в 1851 году. Заметим, что скотопригонный двор, здание которого признано теперь памятником архитектуры, появился на этом месте четверть века спустя после вояжа мальтийских рыцарей.

А вот сведения, которые можно почерпнуть в исторической справке официального сайта Администрации Санкт-Петербурга:

> Московская застава – одна из городских застав Петербурга, созданных в XVIII веке, здесь при пересечении Царской перспективы с Лиговским каналом начинался  собственно  Московский тракт – дорога на Москву.  Тут  находились  шлагбаум, или, как тогда говорили, рогатка, и сторожевая будка с караульными. Здесь у проезжавших проверяли подорожные и взимали сборы.  Вторая,  или средняя, рогатка находилась там,  где  теперь площадь Победы, а третья Дальняя,  возле  мельничной плотины у подножия  Пулковской горы.

Таким образом, главная застава (она же – "ближняя рогатка") находилась на отдалении полутора км от Московских триумфальных ворот, при том, что самих ворот как таковых еще не было, – монумент, созданный по проекту архитектора Василия Стасова в ознаменование побед русского оружия был открыт без малого сорок лет спустя, в 1838 году. Почему же тогда аббат заговорил о триумфальных воротах? Быть может, он обладал неким даром предвидения и посредством "внутреннего зрения" уже представлял, какой вид эта площадь обретет в будущем?

Разумеется, не исключено что аббат, человек преклонных лет, мог запутаться в канве своего повествования, и поместить увиденный им где-то и когда-то памятник в то место, где он никак не мог находиться, во всяком случае, в данный конкретный момент времени. Отметим, что в своих описаниях локаций, сооружений и ландшафтов Жоржель в целом был достаточно точен, хотя в его записках и встречаются ошибки, свидетельствующие о том, что географический глобус порой выскальзывал из ослабевших рук уроженца Эльзаса.

Наиболее забавным из такого рода случаев является описание им маршрута поездки дружного мальтийского коллектива в окрестностях Нарвы:

> По прибытии в Нарву мы некоторое время ехали берегом Ладожского озера

Географическими ляпсусами подобного рода изобиловали рассказы заезжих гостей эпохи Ивана Грозного, но два с лишним века спустя Россия, во всяком случае ее европейская часть, уже перестала быть для иностранцев Terra Incognita, и любой толковый учитель географии был в курсе того факта, что Ладожское озеро находится на значительном удалении от Нарвы, а поэтому маршрут из Эстляндии в Санкт-Петербург, проходящий вблизм его берегов, с точки зрения логистики не просто неудобен, а маловероятен.

Что самое удивительное, француз приводит не лишенные интереса подробности совершенного им удивительного и необыкновенного путешествия вдоль Ладоги.

> "Вблизи этого озера, изобилующего рыбою, находится очень многолюдное русское село огромных размеров (в этом просматривается определенная логика: огромное озеро – огромное село): там насчитывают от трех до четырех тысяч душ, – все обитатели его рыбаки. Мы ночевали на постоялом дворе, где всю ночь сменяли друг друга ватаги рыбаков, пивших водку и пиво. Наш сон на соломе часто пррывали их пьяные крики".

Размеры села сами по себе вызывают сомнения (тем более, что рассказчик ничего не говорит ни о его названии, ни о конкретном местоположении), но не менее странными выглядят массовые рыбацкие попойки, как будто заимствованные из "Гамбринуса" Куприна. Вообще-то зимой Ладожское озеро (если предположить, что это и правда было оно) замерзает, так что едва ли рыбаки имели повод отмечать в таверне хороший улов.; и даже если предположить, что в многолюдном селе было принято устраивать регулярные массовые гулянки не только в разгар сезона, но и в период межсезонья, остается вопрос, откуда у не слишком богатых русских селян взялись деньги на такого рода пиршества.

Быть может, аббат имел ввиду Чудское озеро, тоже богатое рыбой и занимающее в пятерке крупнейших внутренних водоемов Европы почетное пятое место? Но от него до Нарвы почти 300 км, не говоря уже о том, что оно тоже имеет обыкновение замерзать в конце ноября – начале декабря (знаменитое Ледовое побоище происходило, впрочем, не зимой, а весной, в начале апреля 1242 года).

Может создаться впечатление, что едва очутившись в пределах Российской империи, аббат, подобно герою романа-фэнтези, погрузился в некую альтернативную реальность, как будто сошедшую со страниц произведений знаменитого барона Мюнхгаузена (тоже побывавшего в России, только несколькими десятилетиями раньше). Замечу, впрочем, что этот случай является пусть не единичным, но нехарактерным для записок аббата, в целом вполне достоверных и правдивых.

Тем не менее, помимо капризов глобуса и деменции, существует еще одна версия появления возле петербургской гауптвахты триумфальных ворот, – как мне кажется, достаточно правдоподобная или, во всяком случае, достойная того, чтобы рассматривать ее в числе других, альтернативных вариантов интерпретации слов аббата.

## Глава 3. Тайна двух застав

> "Как я ни старалась вообразить себе великолепие Петербурга, я была совершенно очарована его зданиями, красивыми палатами, широкими улицами, из которых одна, называемая проспектом, тянется на протяжении целого лье. Красавица Нева, светлая, прозрачная, протекает через город и вся покрыта различными судами, которые беспрерывно приходят и уходят, и тем удивительно оживляют этот красивый город" –  Мемуары Мари Элизабет Виже-Лебрён

> "Для этого торжественного въезда были сделаны четверо триумфальных ворот"-

> Н. Э. Гейнце "Дочь Великого Петра"

> "Говорят, что въехавши раз в петербургскую заставу, люди меняются совершенно" – М.Ю. Лермонтов "Княгиня Лиговская".

Аббат Жоржель и другие участники депутации Великих Приорств Мальтийского ордена в Германии и Богемии, направленной к российскому императору Павлу I, в декабре 1799 года подъехали к петербургской заставе, которая, по словам рассказчика, имела вид триумфальных ворот. Между тем известно, что подобные ворота были воздвигнуты на этом участке Царскосельского (Московского) проспекта лишь четыре десятка лет спустя.

Что, если сама застава внешне действительно напоминала то, что на французском языке звучно именуется arc de triomphe? Однако контрольно-пропускной пункт – объект сугубо фукциональный, и в силу этого не предусматривающий каких-либо заметных архитектурных излишеств, способствующих росту затрат на возведение объекта. И если даже предположить, что такие излишества почему-то были допущены в самом процессе строительства, то наверняка они обратили бы на себя внимание не только французского аббата, но и других наблюдателей, проезжавших через заставу, либо живущих неподалеку; тем не менее, найти сведения об этом я не смог (быть может, плохо искал?).

Загадки для того и существуют, чтобы попытаться их разгадать, и я провел небольшое расследование, итоги которого удивили меня самого. Путь от Царского села в Санкт-Петербург действительно проходит по Царскосельской дороге и упирается в Московскую заставу, возле которой тогда еще не стояло никаких ворот, хоть сколько-нибудь напоминающих триумфальные. Но кто сказал, что путники и в самом деле ехали именно по этой дороге?

То есть сказал об этом, конечно же, сам рассказчик, почтенный аббат Жоржель, который упомянул о короткой стоянке делегации в Царском селе. Но что, если он в очередной раз заплутал в русской топонимике (предположение, не кажущееся таким уж невероятным, учитывая виртуальный маршрут его путешествия от Нарвы к Петербургу вдоль берега Ладожского озера) и путешественники добирались до Петербурга каким-то иным путем? На сакраментальный вопрос «какие ваши аргументы?» у автора имеется наготове следующий ответ.

Вояж мальтийских кавалеров стартовал из Прибалтики, и, стало быть, логично предположить, что они ехали не абы где и как, а по Нарвскому тракту, завершающим участком которого являлась Петергофская дорога, на которой расположены такие пригороды столицы, как Ораниенбаум, Петергоф и Стрельна. Аббат Жоржель рассказывал об увиденных им вдоль дороги загородных домах, которые показались путешественникам «воистину царскими жилищами среди сельской обстановки», и само это описание гораздо больше напоминает не Царскосельский тракт, а дорогу на Петергоф, поскольку, как справедливо отмечают знатоки "Петергофская дорога представляет собой уникальную ландшафтно-архитектурную систему императорских резиденций, частных усадеб, садов и парков, сочетание построек разных стилей и эпох".

Именно этим путем направлялись в Петербург многие европейские гости нашей страны, в том числе и соотечественники Жоржеля, французы. Граф де Сегюр, автор знаменитых записок о пребывании в России в царствование Екатерины II, описывает это место следующим образом:

> "Дорога от Петергофа в Петербург чрезвычайно живописна. Она идет между красивыми дачами и прекрасными садами, где петербургское общество ежегодно проводит короткое лето и в несколько теплых дней забывает о жестокости сурового климата, наслаждаясь постоянною зеленью дерев и лугов, которая на болотистой почве поддерживается до первого снега".

Госпожа Виже-Лебрен, французская художница, пожаловала в столицу Российской империи летом 1795 года, ее тоже везли по Петергофской дороге.

> "По дороге уже, – пишет мадам Лебрен, – можно было составить себе выгодное понятие и о самом городе, потому что по обеим ее сторонам тянулись ряды прелестных дач, окруженных самыми затейливыми садами в английском вкусе. Чтобы разбить эти сады, владельцы дач воспользовались землею весьма болотистою, осушили ее, прорыв каналы, и перекинули чрез них мостики, а также украсили сады беседками".

Можно задать вопрос, почему же тогда аббат рассказал нам так мало о красотах окрестностей Петербурга и, в частности, не упомянул про Большой Петергофский дворец и знаменитые фонтаны? Однако не будем забывать, что дело происходило в декабре, когда фонтаны, как и весь окружающий ландшафт, пребывали в зимней спячке; но еще более вероятным является предположение, что в силу особеностей маршрута поездки путники оставили «русский Версаль» в стороне.

Логистика былых времен, равно как историческая топонимика – предмет на редкость сложный и запутанный. Наиболее удобной сухопутной артерией, соединявшей Прибалтику с Петербургом, была старая Нарвская дорога (она же Рижская проезжая дорога, а позднее – Нарвский тракт), участок которой на подъезде к Петербургу с середины XIX века именуется Красносельским шоссе. Шоссе это пересекается с Петергофской дорогой (которая, логично предположить, ведет как раз в Петергоф) восточнее Петергофа и Стрельны, и, стало быть, если для гостей города не была организована специальная экскурсионная поездка, они были лишены возможности увидеть все эти исторические места.

Вы спросите, как же обстоит дело с упомянутыми уроженцем Эльзаса верстовыми пирамидами, установленными на Царскосельской дороге? Вся штука в том, что подобные столбы-пирамиды были установлены и на Петергофской дороге, причем если на трассе из Царского села в столицу имелся 21 верстовой столб, то на Петергофской дороге их было аж 27.

Но почему же все-таки автор воспоминаний говорит о Царском селе (сейчас – Пушкин), через которое они проезжали – городке, лежащем в стороне от Нарвской дороги? Рискну предложить две версии, ни одна из которых не является на сто процентов убедительной.

Во-первых, не стоит исключать того, что аббат действительно заплутал в пригородах Санкт-Петербурга, что иногда происходит и с нынешними гостями (а подчас и хозяевами) города, несмотря на существование всевозможных справочников, карт и навигаторов, и спутал Царское село с каким-либо еще местом. Или, быть может, имел в виду именно его, но при этом ошибся не столько в пространстве, сколько во времени, то есть последовательности событий, и действительно посещал этот городок, но уже гораздо позднее.

Однако не исключен и следующий вариант: зарубежные гости действительно по каким-то особенным обстоятельствам ехали через Царское село, лежащее в стороне от Нарвского тракта. Но потом вдруг решили (то есть за них, скорее всего, решил кучер) не двигаться дальше по Царскосельскому тракту, а выбрали боковую дорогу и уже по ней выехали на Нарвскую дорогу и Петергофское шоссе.

Косвенно эту версию подтверждают такие слова аббата:

> "Снег валил хлопьями, но так как по этой дороге много ездят, то мы нашли проторенный путь. Наши ямщики оставили почтовый тракт и поехали другой дорогой, четырьмя-пятью верстами короче". Впрочем, сказаны они были, если верить автору, в тот момент, когда посольство еще только прибыло в Царское село, и поэтому скорее запутывают, чем проясняют вопрос.

Проезжая сначала по Нарвской, а потом и по Петергофской дороге, путники рано или поздно упирались в петербургскую заставу, но не Московскую, а Нарвскую. Как же выглядела эта застава? В том-то все и дело, что именно в те годы, в точном соответствии с описанием Жоржеля, поблизости от этой заставы находились Триумфальные ворота, которые, если судить по картине, где они были изображены, сами были частью пограничного поста, поскольку гостям дозволялось проезжать через них, лишь когда был открыт шлагбаум.

Разумеется, речь не идет о Нарвских триумфальных воротах, которые тоже были сооружены как минимум на три десятилетия позднее, причем на некотором отдалении от места, где находилась сама застава. Старые триумфальные ворота (именно их, судя по всему, лицезрел аббат) были воздвигнуты в 70−80 годах XVIII века (архитекторы – А. Ринальди и Деденев М. А) и носили название Лифляндских ворот (запечатленных на одноименной картине художника Карла Фридриха Кнаппа, о которой мы уже упоминали).

Приведу цитату из труда историка (пожалуй, даже целых двух), в которой описываются подробности создания этих ворот:

> 9 января 1766 г. комиссия по устройству городов С.-Петербурга и Москвы предполагала устроить у Нарвского въезда особую площадь, а в 1773 г. императрица Екатерина II на этой площади решила устроить по проекту Кваренги триумфальные ворота. (Прим.: явная ошибка – Кваренги приехал в Россию в 1779 г.) Строиться эти ворота стали с 1774 года, причем постройкою руководил действительный тайный советник, сенатор и кавалер Михаил Александрович Деденев, а надзирал за архитектора Лейм. Постройка ворот затянулась – 14 августа 1779 года появилось распоряжение: «потребную на окончание каменных ворот в Лифляндском здешней столице предместье на сумму 4121 р. 26 к. повелеваем отпустить из кабинета», но и этой суммы недостало – 23 октября 1780 года на имя Адама Васильевича Олсуфьева последовало другое распоряжение: «на окончание ворот здешних от Лифляндской дороги прикажите отпустить действительному тайному советнику Деденеву 5024 р. 93 к.», но и отпущенные дважды 9146 р. 19 к. пришлось в том же году увеличить еще на 3188 р.68 ¼ к. – точность, как видим вполне поразительная до ¼ к., и следовательно, только на окончание ворот истрачено 12334 з. 87 ¼ к., сумма по тому времени большая, сколько же прошло на самое строение ворот – нам, к сожалению, не удалось установить. Ворота в первоначальном своем виде простояли до 1834 года, когда они были перестроены по проекту Стасова. (Прим.: опять ошибка, автор перепутал Лифляндские ворота с первоначальным вариантом Нарвских ворот, построенных по проекту Кваренги в 1814 г. существенно южнее) Столпянский П. Н. Петергофская першпектива (1923) / В сб.: Петергофская дорога и музыкальный Петербург.

Я говорил о двух историках, поскольку информация первого, писавшего раньше, в этой пространной цитате сопровождается комментариями второго, писавшего уже в наше время, который внес в первоначальный текст существенные уточнения и коррективы. Суммы, затраченные на возведение памятника, кажутся нам сегодня смехотворными (речь идет всего лишь о нескольких десятках тысяч рублей), но не будем забывать, что современный рубль и царский рубль 250-летней давности – материи несоизмеримые. Впрочем, некоторые вещи и сейчас остались такими же, как и были раньше: как выясняется, в процессе строительства объекта затраты постоянно возрастали, причем иногда в разы.

Как выглядели ворота, через которые, как мы предполагаем, въезжала в Петербург депутация мальтийских рыцарей? Читаем книгу И.Г. Георги " Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга. 1794г.":

> «Градские ворота по Рижской проезжей дороге и у выгонного рва окончены в 1784 году и во всей столице только одни. Они построены все из дикого (!) камня с гладкими стенками, коих карнизы поддерживаются с загородной стороны четырью половинчатыми круглыми, а с городской – четырью же плоскими столбами. На каждом углу стоит большой мраморный ваз, а над подъездом с западной стороны российский орел из белого мрамора».

Скандально известный журналист и писатель, недруг Пушкина, Фаддей Булгарин описывал Лифляндские ворота с меньшим количеством деталей, но с большей выразительностью, которая свойственна литераторам всех времен и народов, не исключая и прдажных представителей это уважаемой профессии:

> Триумфальные ворота служат доказательством, что соразмерность частей и целого есть первое основание не только архитектуры, но и всякого искусства. Простая кубическая масса гранита, воздвигнутая со вкусом, представляет здание величественное и прелестное. Ворота сии замечательны также тем, что они сооружены первые в столице.

Впрочем, служившее примером «соразмерности частей и целого» сооружение простояло не очень долго, и когда началось строительство Нарвских ворот, было демонтировано.

Вот что пишет в своей книге «Исторические районы Петербурга от А до Я» знаток истории города С. Е. Глезеров:

> Сначала она (Нарвская Застава) помещалась на Фонтанке у Калинкина моста, а затем ее перенесли за Обводный канал, где были построены городские ворота. Появившиеся в 1814 г. Нарвские триумфальные ворота были построены еще дальше – между современной площадью Стачек и Обводным каналом (поставим тут знак вопроса). А нынешние Нарвские ворота заняли свое место в начале 1830-х гг. В XVIII веке за Нарвской заставой начиналась аристократическая Петергофская дорога, напоминавшая, по словам современников, «прелестный переезд от Парижа до Версаля».

Нарвская застава дала название целому району Санкт-Петербурга, упомянутому в строках песни «Тучи над городом встали», впервые прозвучавшей в киноленте «Человек с ружьем»:

Тучи над городом встали,
В воздухе пахнет грозой.
За далекою Нарвской заставой
Парень идет молодой

Обратим внимание на то, что Нарвская застава в песне названа "далекой" и, стало быть, этот район считался окраинным еще в первой половине XX века.

## Глава 4. Граница на замке: стена и ров, которые защищали Санкт-Петербург

> "В моем окне на весь квартал Обводный царствует канал" – Николай Заболоцкий " Обводной канал"

> Одновременно с городскими воротами был построен гранитный однопролетный мост. Он был переброшен через городовой ров – будущий Обводный канал». – С. Б.

> Горбатенко «Петергофская дорога»

> "Начали очищать ров, окружающий город, а вал обносить рогатками".

> Пушкин А. С., История Пугачёва, 1834

Как рассказывает автор записок, делегация мальтийских рыцарей въехала в Санкт-Петербург через заставу, которая была построена в форме триумфальных ворот. Согласно нашей версии, это были Лифляндские ворота, ныне утраченные. Нарвские же, как и Московские триумфальные ворота, были построены лишь десятилетия спустя. Но путаница усугубляется еще и тем, что в районе Нарвской заставы некогда существовали и другие триумфальные ворота, не дошедшие до нашего времени.

> «В краеведческой литературе Лифляндские (Екатерингофские) ворота часто смешивают с Триумфальными воротами, построенными по проекту Джакомо Кваренги в 1814 г., – пишет историк Л. Жбанова в статье "Из истории Петербурга: Лифляндские ворота". – Деревянное сооружение было возведено всего за месяц по случаю возвращения победоносных русских войск из заграничного похода в столицу спустя 28 месяцев отсутствия. Ворота были временными и возведены за старой городской чертой, проходившей у Обводного канала. Строение быстро обветшало и впоследствии было заменено каменными воротами, сооруженными по проекту Василия Петровича Стасова за Нарвской заставой»

Русские войска, гвардия и полки столичного гарнизона во главе с императором Александром I возвращались в Петербург по Нарвской дороге, и, чтобы отпраздновать это знаменательное событие, было решено возвести новую триумфальную арку, спроектированную Дж. Кваренги в классических древнеримских традициях.

Старая триумфальная арка изрядно обветшала, не говоря уже о том, что своим внешним обликом она не соответствовала важности отмечаемого события – победе русской армии над войсками Наполеона и городские власти решили, что проще воздвигнуть новое сооружение, чем реконструировать старое.

Как выглядели новые триумфальные ворота и где они находились?

В любом случае, они едва ли могли стоять рядом с пограничной заставой, поскольку там уже высились Лифляндские ворота, а два триумфальных сооружения в одном месте – это явный перебор.

> «Появившиеся в 1814 г. Нарвские триумфальные ворота были построены… между современной площадью Стачек и Обводным каналом. А нынешние Нарвские ворота заняли свое место в начале 1830-х годов», – пишет историк С. Е. Глезеров.

Более детальные сведения о местоположении утраченного памятника можно найти в книге Т. Е. Тыжненко «Василий Стасов (Зодчие нашего города)»:

> Деревянные оштукатуренные, с гипсовыми декоративными деталями, исполненными И. И. Теребеневым, ворота построили в 1814 году в 180 метрах от реки Екатерингофки (Таракановки) Однако через десять лет сооружение обветшало и встал вопрос о его замене… Возведение сооружения началось по предварительным чертежам и под руководством В. П. Стасова.

Ворота имели чисто декоративный характер, и Нарвская застава осталась на дежурстве в том месте, где находилась и прежде – у старых Лифляндских ворот. Вот что сказано в "Новейшем путеводителе по Санктпетербургу, с историческими указаниями", изданном Ф. Шредером в 1820г.

> "Проехав славный Красный кабак («Кра́сный кабачо́к» – трактир на Петергофской дороге, широко известный среди петербургской публики) подъезжает к Триумфальным воротам, которые в 1814 году сооружены городом в честь возвращающейся, победными лаврами увенчанной Гвардии"

> Далее гауптвахта; здесь путешественник останавливается, отдает свой паспорт, где его разсматривают и отсылают в Ордонансгауз, куда после за ним послать должно.

Судя по всему, создатель путеводителя был явно не в восторге от архитектурных достоинств этой триумфальной арки, хотя и постарался выразить свою мысль так, чтобы не задеть ничьих чувств (люди начала девятнадцатого века были наделены особой деликатностью мыслей и чувств):

> Хотя б знаток и мог по строгим правилам искусства что-либо осуждать в сем произведении, но справедливо мыслящий найдет конечно достаточное извинение в поспешности, с каковою произведение сие воздвигнуто единогласным признанием заслуг и благодарности.

Сооружение, исполнив свое предназначение, со временем пришло в негодность, и было решено его разобрать. Однако на защиту памятника, а точнее, заложенной в его основу патриотической идеи, встал герой войны 1812 года, петербургский генерал-губернатор М. А. Милорадович (тот самый, что был убит на Сенатской площади во время восстания декабристов). Он уговорил царя подписать указ, в котором говорилось:

> Триумфальные ворота на Петергофской дороге, в своё время наскоро из дерева и алебастра построенные, соорудить из мрамора, гранита и меди.

В 1829 году старые Нарвские ворота были разобраны, а 20 чугунных пушек, являвшихся элементом композиции памятника, переданы в распоряжение архитектора В. П. Стасова, по проекту которого уже сооружались новые, монументальные Триумфальные ворота.

В любом случае, аббат Жоржель не мог увидеть ни новых, ни старых Нарвских ворот, поскольку они были построены через 15 лет после его появления в Петербурге. И легко можно догадаться что, хотя он и был противником революции и Наполеона, едва ли его порадовал бы памятник, сооруженный в честь победы русской армии над его соотечественниками.

Миновав заставу (Нарвскую или другую), делегация въехала в пределы российской столицы.

> «Город в ту пору был обведен невысокою стеною и окружен рвом, наполненным водою», – пишет Жоржель.

О каком рве и какой стене идет речь в записках аббата? Ров – это, очевидно, Обводный канал, который в сначала действительно назывался городским рвом.

В разработанном „Комиссией для устройства городов Санкт-Петербурга и Москвы" плане, датированном 1766 годом, была обозначена новая, более удаленная от центра граница Санкт-Петербурга, тянущаяся от Невы до взморья и обозначенная каналом и земляным Городским валом.

"Проект вала и канала был составлен инженером Л.Л. Карбоньером; ширина канала должна была составлять 10 сажен (21,3 м), а высота земляного вала – 2,6 м; предполагалось строительство каменных бастионов и городских ворот, расположенных на главных въездных дорогах", – пишет Н.А. Яковлев в книге "Обводный канал в Ленинграде и проблема его архитектурно-планировочной реконструкции". По валу планировалось сделать боскеты (искусственные рощи правильной формы) из стриженого кустарника, и посадить аллею из деревьев.

Сооружение канала и вала было начато от взморья и к 1780-ым годам было доведено до Лиговского канала (ныне не существующего). В дальнейшем был составлен новый проект, по которому ширина канала и высота рва были увеличены в размерах; с наружной стороны вал предполагалось облицевать каменной стенкой высотою в 3,5 м, сверху которой оставлялась полоса зеленого откоса

Впрочем, к строительству бастионов и городских ворот так и не приступили, потому что в том виде, в каком вал проектировался Карбоньером, он, хотя и "был весьма полезен «в полицейском отношении» и «изящен в рассуждении архитектурных украшений», но «сомнительно представлял бы предполагаемыми башнями достаточную оборону».

На самом деле крепостной вал и канал вокруг него к тому времени были уже пережитком средневековья, во всяком случае, если речь шла о защите столь большого и динамично развивающегося города, каким являлся Санкт-Петербург. Поэтому ни ворота, ни бастионы так и не были построены, да и сам вал не оставил особых следов ни на прилегающей местности, ни в истории города.

Высокий замок впереди встаёт
С железными решётками ворот,
Которые вторжению врагов
Дадут отпор. Внизу – глубокий ров,
И медленно вокруг течёт поток,
А в башне стражника мерцает огонёк.
В. Скотт "Квентин Дорвард"

Честно признаюсь, я удивился, когда обнаружил, что в справочниках XIX века иногда указывается другая дата создания Обводного канала – 1804 год. Еще одна тайна, или просто ошибка авторов путеводителей, которые не имели возможности перепроверить свою информацию с помощью интернета?

> "Первый (Обводный канал) изливается из Невы около Невского монастыря, и совершив путь на 8 верст, впадает в сию же реку; последний (Введенский канал) проведен из Обводного в Фонтанку. Начальное устройство обоих каналов, с 1803 года, производилось под руководством Г. Герарда, но Обводный кончен только в 1832 году, по проекту инженерного генерала Базена", – пишет И. И. Пушкарев, автор " Путеводителя по Санктпетербургу и окрестностям его" (1843г.).

Более точная дата начала строительства канала приводится в "Справочной книге для столичных жителей и приезжих", составленной А. Гречем" (1851г.).

> Обводный канал начинается у левого берега Невы между Александро-Невскою лаврою и Императорским стеклянным заводом, и идет по южной части города …Построение Обводнаго канала начато в 1805 году генерал-лейтенантом Герардом, и кончено в 1834 генералом Базеном. Он имеет до десяти сажен в ширину, а длина его составляет восемь верст.

Но, как оказалось, ларчик открывался просто. В 1805 году действительного была начата прокладка, но не Обводного канала как такового, а его восточного участка.

В декабре 1804 г. появилось высочайшее повеление «Об устроении обводного около Санкт-Петербурга канала». Судя по всему, авторы путеводителей просто упустили из виду тот факт, что обводный канал, а точнее его участок, уже существовал, хотя и под другим названием, а точнее под разными названиями в разные годы (городской канал, Городовой канал, канал ограничивающий город, новый канал). Позднее использовались и другие имена для обозначения канала, в частности Загородный и Ново-Обводный (иногда – Новообводный).