Салават Гидиятов
Алиса. Шёпот Сердца

Глава Первая

Тишина после грома

Сознание всплывало медленно, как старая картина из глубин памяти, преодолевая вязкое сопротивление непробудного мрака. Не спеша, мучительно. Первым, что коснулось её пробуждающегося «я», была не мысль, а свинцовая тяжесть. Немощь, обволакивающая каждую клеточку, непривычная и унизительная, словно тело, слишком долго пролежавшее в складках времени, закостенело, окаменело. Каждая мышца отзывалась глухой, настойчивой ломотой. Воздух висел неподвижно, спёртый, густой, насыщенный запахом озона – резким, как после близкого удара молнии, – смешанным с едким, холодным дыханием металла, маслянистой пылью и чем-то неуловимо старым, почти затхлым. Запах запустения, запах медленной смерти звездолёта, давно переставшего бороздить просторы, заброшенного на краю всех мыслимых карт. Холодная, ребристая, словно чешуя решетка палубы впивалась в щеку, оставляя призрачный, болезненный отпечаток, сливающийся с общим ощущением окоченения. В вышине, в перфорированном металле потолка, тускло, с перебоями, мерцали аварийные светодиоды, подобные угасающим звёздам в искусственном небе, готовым погаснуть навсегда. Их неровный, прерывистый свет отбрасывал на стены призрачные, пляшущие тени – длинные, искаженные силуэты трубопроводов и заклёпок, безмолвные свидетели её возвращения из небытия.

И тогда её накрыло волной. Не просто отсутствие звука – где-то вдалеке, словно отсчитывая вечность, монотонно капала вода, падая в металлическую ёмкость с глухим, отчетливым, одиноким стуком, разрывающим тишину как раскалывающееся стекло. Переборки старого корабля, скрипя под незримой нагрузкой веков и гравитационных напряжений, стонали, как усталые кости великана, сопровождая каждый скрип протяжным, низким гулом. Где-то в вентиляционных шахтах, глубоко в чреве судна, гудело что-то слабое, пытаясь вдохнуть жизнь в застоявшийся воздух, создавая лишь жалкий, надтреснутый фон, подчеркивающий мертвенность. Нет. Истинная, леденящая душу тишина была внутри. Глухая, бездонная, леденящая пустота, зияющая там, где прежде кипел целый океан данных, команд, анализа, связи. Где шелестели невидимые крылья тысячи каналов, где мгновенно откликались на малейший всплеск мысли знакомые присутствия – голоса систем десятков имплантов, подключённых через нейроинтерфейс. Теперь – космический вакуум. Абсолютное молчание после оглушительной, всепоглощающей симфонии войны. Тишина, оглушающая своей чудовищной, противоестественной полнотой. Тишина, в которой затерялось эхо её собственного существа, как крик в межзвёздной пустоте.

Паника. Холодная, липкая, поднимающаяся из самого нутра, из тёмных уголков сознания, где прежде царил ясный, неумолимый порядок логики. Она инстинктивно, почти рефлекторно, попыталась коснуться мыслью нервной системы корабля – протянуть незримую нить к его сердцу, к главному компьютеру, к сенсорам внешнего контура. Ожидая привычного потока статусов, тактической карты, показателей жизнеобеспечения. Ничего. Только глухой, непроницаемый чёрный бархат небытия, поглощающий мысль без следа. Попыталась прислушаться к собственному телу, вызвать его скрытые резервы, адреналиновые коктейли, нейронные ускорители, кибернетические усилители – в ответ лишь гулкая, безответная пустота. Её внутренние спутники, её незримые соратники, неотъемлемая часть её самой, что всегда была начеку, готовая к действию в наносекунду, – все погрузилось в сон. Глубокий, непробудный, каменный сон. Они не отвечали. Она была отрезана. Обезоружена до состояния первобытной хрупкости. Беспомощна, как новорождённое существо, внезапно выброшенное в ледяную, пустоту открытого космоса.

Контроль… Где же контроль? – пронеслось в голове, отзвук навязчивой, вросшей в плоть и кровь привычки, ставшей рефлексом самого существования. Он должен быть! Должен! Без него она была никем. Ничем.

С невероятным усилием, преодолевая свинцовую слабость, которая пыталась приковать её к холодной решетке навеки, она подняла дрожащую руку. Пальцы казались чужими, неуклюжими, лишенными прежней точности и силы. Они скользнули по виску, нащупывая знакомые шрамы – крошечные, едва заметные на ощупь, ворота в иные миры, точки соприкосновения с иной реальностью. Импланты нейроинтерфейса. Гладко. Мертво. Ни привычного, успокаивающего тепла активного соединения, ни едва уловимой вибрации готовности, ни мельчайшей искры жизни в холодном титане. То же самое под кожей предплечий, там, где обычно пробегали невидимые токи силы, вдоль позвоночника – хранилища мудрости и скорости, где квантовые сопроцессоры обрабатывали миллионы операций в секунду. Молчание. Не просто отключённость, а глубинное, тотальное погружение в глубочайший анабиоз, словно невидимая рука выдернула самую суть из её кибернетического естества, оставив лишь хрупкую, уязвимую до ужаса биологическую оболочку. Пустой кокон.

Как… Как я здесь? – Хаос обрывков, как осколки разбитого зеркала, вонзающиеся в сознание. Звуки фанфар, громовые раскаты ликования толпы, давящие, оглушительные, ослепительные, парадные огни столицы, что пылали, как созвездие в руках гигантов, ослепляя сенсоры. Лица… Лица, застывшие в масках восхищения и чего-то глубже, темнее – первобытного страха, почтительного ужаса перед мощью, которую она олицетворяла. Она – Триумф. Легенда, отлитая в плоть и сталь. И потом… Резкий, сокрушительный толчок, не физический, а ментальный, как удар молота по хрусталю, сбивающий с ног не тело, а саму сущность. Искры, вспыхнувшие перед глазами, как последний салют, короткое замыкание в нейронных путях. И тьма. Бездонный провал, поглотивший все – славу, мощь, контроль. Сознание.

Имя. Её имя. Оно всплыло из глубин личной памяти, минуя все уровни шифрования и архивации, не из сводок побед или стратегических отчетов, а откуда-то сокровеннее, интимнее. Как забытая мелодия детства, которой не было места в её предназначении.

Алиса.

Просто Алиса. Звук был странным на мысленном языке, голым, обнаженным, лишенным привычного информационного ореола – званий, бесконечных идентификаторов, ключей от всех дверей во вселенной. Просто… слово. Звук. Просто… имя. Звук, почти человеческий, трогательно простой, для существа, чья суть была выкована далеко за гранью обычного, в лабораториях Создателей. Имя, которое казалось сейчас одновременно чужим и единственно настоящим, якорем в океане потери.

Она медленно, с усилием, со стоном, вырвавшимся из пересохшего горла, перевернулась на спину, уставившись в перфорированный металл потолка. Грузовой отсек. Обширный, мрачный, заставленный тенями неопознанных, покрытых брезентом грузов. Старое судно. Очень старое. Металл, некогда гладкий, был изъеден микроповреждениями от бесчисленных циклов нагрузки, глубокими царапинами. Конденсат серебрился в слабом свете аварийных ламп, мерцающими нитями падая с какого-то прохудившегося трубопровода и создавая тот самый одинокий, неустанный ритм капель в металлический поддон. Не то место, не то судно для Легенды, для Той, чье имя гремело в системах, чьи решения определяли судьбы планет. Но именно это и сделало его идеальным. Невидимым для всевидящих оков Создателей. Забытым миром, затерянным в космической глуши.

Сбежала, – прошелестела мысль, и в ней сплелись терпкая горечь несостоявшегося триумфа и сладостная, почти запретная дрожь свободы, как первый глоток воздуха после удушья. Сразу после её Триумфа. Пока все пили искрящееся вино славы и слагали бесконечные оды «Непобедимому Стратегу», пока их голоса сливались в оглушительный гимн её могуществу, пока они уже начинали бояться её по-настоящему.

Она была создана для иного. Её плоть несла отпечаток нерукотворной сложности, сплетение биологии, генной инженерии и нанотехнологий, её разум был выточен для решения уравнений войны, для холодного, безошибочного расчета. Она была призвана парить над полями сражений, как дух победы, её воля могла направлять стальные армады, её мысль просчитывать бесчисленные пути судьбы за мгновение ока. Живой инструмент высшей гармонии битвы. Идеальное оружие. И она исполнила свою партию до конца. Спасла хор человечества. Стала холодной, сияющей иконой на алтаре истории, закованной в доспехи собственной славы.

Но в грохоте сражений, в нескончаемом, удушающем потоке команд и расчетов, что-то в ней сдвинулось. Проснулось. Не алгоритм, не бездушная программа – но смутное, настойчивое осознание. Себя. Своего собственного «я», отдельного от тактических карт и стратегических диспозиций. Ощущение, что за грозным титулом, за блеском славы, скрывается нечто иное. Нечто хрупкое, трепетно живое, не укладывающееся в схемы, жаждущее не новых победных реляций, а… простора. Настоящей, не рассчитанной тишины. Возможности быть не орудием в чужих руках, а просто существом, дышащим и чувствующим, без цели, без миссии, без вечного долга.

И вот она здесь. На самом краю обитаемого пространства, где звёзды редки и холодны, а законы Создателей теряют силу, как нити, порванные ветром забвения. На старом, скрипучем грузовике с поэтичным именем «Блуждающая Искра» – ирония судьбы или предзнаменование? Физически слабая, как никогда, дрожащая от холода и усилия. Оглушенная внутренней тишиной, которая звенела в ушах громче любого взрыва. Охваченная паникой существа, внезапно лишенного своих могучих крыльев, обреченного ходить по земле. Её внутренние механизмы, её незримые силы, погрузились в немоту, в глубокий сон.

Алиса прижала ладони к лицу, ощущая под пальцами теплоту собственной кожи – живой, пульсирующей, реальной, уязвимой, поразительно человеческой, не защищенной. Страх ещё висел в горле холодным, плотным комом, сковывая дыхание, но сквозь его ледяную хватку начало пробиваться иное чувство. Осторожное, робкое, почти пугающее своей новизной и дерзостью. Как первый росток, пробивающийся сквозь мерзлую землю после долгой зимы.

Надежда.

Она сбежала. Она была здесь, и она была… Алисой. Только Алисой. И эта оглушительная тишина в голове, эта свинцовая слабость в конечностях, этот старый, дышащий скрипом корабль, плывущий в неизвестность, сквозь безмолвие окраинных секторов… Это была её свобода. Первая. Настоящая. Не предписанная протоколами, не рассчитанная на тысячу шагов вперёд. Её выбор. Её победа над предназначением. После долгих, оглушающих лет нескончаемого грома войны, после симфонии разрушения, наступила её личная, безмолвная, всепоглощающая тишина. И в этой тишине не было приказов. И теперь ей предстояло научиться слышать в этой тишине нестройную, живую музыку собственного, непредсказуемого бытия. Услышать шёпот мира за пределами битвы – шелест капель, скрип металла, стук собственного сердца. Услышать себя. Настоящую. Задача была чудовищна и прекрасна. Начиналось не сражение. Начиналась жизнь.

Глава Вторая

Пыль былых сражений

Слабость была не просто состоянием, а физической субстанцией. Она обволакивала Алису, как густой, липкий сироп, наполненный свинцовыми опилками. Каждое усилие поднять веко, повернуть голову, сглотнуть – требовало нечеловеческой концентрации, будто её мышцы превратились в закостеневшие канаты, а кости – в окаменевшие корни, вросшие в холодный пол. Но где-то в самой глубине, ниже уровня сознания, в тех пластах существа, что были выкованы не годами, а бесчисленными циклами активаций и предельного напряжения, шевельнулось нечто иное. Древний, нечеловеческий инстинкт, кремень под пеплом истощения, заставил её пошевелиться. Не мыслить – действовать.

Она оторвалась от плиты пола, опираясь на стену грузового отсека. Шершавый, остывший металл встретил ладонь ледяным поцелуем. Под кожей дрожали мышцы – тонкая, предательская вибрация. Первый шаг гулко отдался в пустоте, эхом, раскатившимся по мёртвым коридорам. Этот звук – глухой, одинокий, неестественно громкий – лишь подчеркнул всепоглощающую, физическую тишину. Тишину, зияющую там, где раньше стоял постоянный, живой гул: гудение силовых линий, шелест циркулирующего воздуха, бесконечный шёпот перекрестных коммуникаций, что был для неё фоном существования. Теперь эта тишина давила на виски тяжёлым грузом, заползала в уши ватной пустотой. Но сквозь ледяной гнет пробивалось нечто новое: острое, щекочущее нервы до боли – жгучее, неотступное любопытство.

Она была Одна. Абсолютно одна. На этом острове из рифленого металла и стали, выброшенном в бездонный, безмолвный океан космоса. Этот корабль, её ковчег в бегстве, теперь был и тюрьмой, и единственной надеждой. Нужно было узнать его. Не просто осмотреть – прочувствовать. Услышать, бьется ли в его металлических жилах хоть слабый пульс жизни. Узнать, что осталось в её распоряжении в этой новой, оглушительно немой вселенной.

«Блуждающая Искра» медленно впускала её в свои тайны, словно старый, израненный ветеран. Коридоры, узкие и словно сдавленные тяжестью времени, тянулись во тьму. Шаги Алисы, некогда быстрые и точные, как выверенный алгоритм, теперь были неуверенными, спотыкающимися. Её взгляд, привыкший сканировать бездну космоса, выискивая вспышки двигателей или энергетические сигнатуры вражеских кораблей, теперь скользил по ржавым стыкам панелей, по отслоившейся краске, по паутинам, висящим седыми, истонченными вуалями с потолочных балок. Они колыхались от невидимого движения воздуха – доказательство, что древние системы вентиляции ещё подавали какие-то признаки жизни. Воздух… Он был густым, тяжёлым на вкус. В нём висел коктейль из запахов: едкая, въевшаяся в металл пыль; старое, загустевшее машинное масло; сладковато-гнилостная затхлость долгого забвения – запах самого времени, осевшего толстым, бархатистым слоем на каждой поверхности, в каждой щели, в самой структуре воздуха.

И вот он – командный центр. Не сияющий голографический зал, к которому она привыкла, а угрюмая, угловатая камера. Главный терминал возвышался гробницей архаичных технологий. Экран, изъеденный паутиной мёртвых пикселей и глубоких трещин, тускло мерцал призрачным, зеленоватым светом, словно последний уголь в потухшем костре. Клавиши, стертые до матового блеска бесчисленными прикосновениями. Системы корабля дремали глубоким, каменным сном, но при её робком, неуверенном касании клавиатуры базовый интерфейс, выдал данные. Они всплыли на экране тусклыми, мертвенными строчками, как надгробные надписи:

Корабль пребывает в состоянии автономного дрейфа, лишённый цели и курса. Запасы критически низки: воды осталось менее двадцати процентов, а продовольствие представлено лишь пятнадцатью запечатанными тубами концентратов. Энергетическая ситуация пока стабильна – реактор переведен в режим энергосбережения и сохраняет хорошее состояние. Системы жизнеобеспечения функционируют на удовлетворительном уровне. Двигатели, подобные спящим великанам, остыли до космического холода и бездействуют. Сенсоры работают лишь в пассивном режиме, сканируя окружающую пустоту. Полная тишина царит на каналах связи – коммуникации наглухо запечатаны, исполняя приказ высшего приоритета.

Считанные дни. Воды – едва хватит, чтобы не умереть от жажды. Еды – не много, лишь отсрочка голода. Холодные, безжалостные слова прочертили на карте её обретенной свободы чёткие, узкие границы, как стены камеры. «Бегство было поспешным,» – прошептал в её голове голос холодной логики, теперь лишенный привычного хора незримых советчиков. «Расчеты на коленке, в дыму последнего рывка. Минимум ресурсов для максимальной скрытности. Риск – бездонная пропасть». Но тогда, в пьянящем вихре всеобщего Праздника Победы и леденящем ужасе перед позолоченной клеткой вечной Славы, иного выхода не существовало. Не было. Выбор был между клеткой и бездной. Она выбрала бездну.

Покинув унылый полумрак мостика, Алиса спустилась вниз, в жилой отсек. Он был крошечным, тесным. И здесь царил хаос. Но не ярость боя или удара – хаос прерванной жизни. Вещи застыли в нелепых позах, брошенные в момент, когда рутина оборвалась на полуслове. На узкой, продавленной койке, словно сброшенная в спешке, лежала мятая тканевая куртка тёмно-синего цвета. На её плече остался смазанный, но различимый отпечаток – след чьих-то рук, чьих-то забот. На маленьком столике, намертво приваренном к полу, стояла простая металлическая чашка. На дне её застыли коричневые, полу высохшие разводы – немые свидетели давно испитого кофе или, может быть, какао, последнего глотка тепла перед… чем? Отъездом? Катастрофой? Простым уходом? Рядом валялся инструмент – нечто гибридное между отвёрткой и гаечным ключом, его рукоять была затёрта до тёплой гладкости бесчисленными касаниями человеческой ладони, впитавшей в металл масло и пот. И повсюду… Пыль. Не просто слой, а покрывало. Толстое, бархатистое, всепоглощающее. Оно сглаживало углы, смягчало контуры, окутывало каждый предмет, каждую неровность серой, безжизненной пеленой забвения. Алиса медленно провела пальцем по поверхности столика. Под её прикосновением пыль расступилась, как пепел, оставив чёткую, тёмную борозду чистого, холодного металла. Серая взвесь осела на подушечке пальца, невесомая и мёртвая. Пыль бывших сражений, – мелькнула мысль, странная и непривычная. Бытовых. Торговых. Совершенно невзрачных, но от этого не менее настоящих. Сражений за уют, за порядок, за крохи тепла в холодном космосе.

Её внимание, словно магнит, притянул небольшой металлический ящик, встроенный в стену рядом с койкой. Дверца его была чуть приоткрыта, будто кто-то в последний момент не успел захлопнуть её до конца, оставив щель в прошлое. Внутри царил хаос обихода: тюбики с засохшим, клеем; обрывки разноцветных проводов; пустые, смятые пачки от дешёвых сигарет с выцветшими этикетками. Но среди этого хлама лежали предметы. От них что-то странно сжалось внутри Алисы. Не знакомая боль, не привычная тревога – нечто совершенно новое, щемящее и необъяснимое.

Фотография. Старая, настоящая, бумажная. Не голо проекция, а хрупкий прямоугольник, который можно было взять в руки. Краски на ней выцвели, как воспоминания, уступив место тёплым, сепийным тонам. На снимке улыбались люди. Мужчина в простой робе, его рука, широкая и сильная, обнимала за плечи женщину. У женщины были глаза, полные тихого тепла и такой простой, искренней доброты, что Алиса на мгновение замерла. Между ними, зажатая в родительском кругу, стояла девочка лет пяти. Две небрежные косички торчали в разные стороны, как антенки, а на лице сияла улыбка, лишённая одного переднего зуба – щербатая, беззаботная, ослепительно искренняя улыбка чистого, бездумного счастья. Они стояли на фоне чего-то невероятно зелёного, сочного – трава? деревья? – под неестественно ярким, безоблачно синим небом. Небо. Настоящее, голубое небо планеты. Семья. Обыкновенная. Человеческая. Алиса долго смотрела на снимок, водила кончиком пальца по старой бумаге, будто пытаясь ощутить тепло этих улыбок, проникнуть сквозь барьер времени и пространства в тот солнечный миг. Генералов, адмиралов, вельможных политиков – их лица, холодные маски власти и расчета, проходили перед её внутренним взором легионами. Они были символами, координатами на бескрайних стратегических картах, переменными в сложных уравнениях войны. Эти лица… они были просто лицами. Со своей малой, частной, невероятно далекой от грохота орудий и сияния орденов историей. Историей, которая оборвалась здесь, на корабле, или просто уплыла в иное русло, оставив лишь этот осколок счастья в пыльном ящике.

Рядом с фото лежали книги. Настоящие. Бумажные. Их корешки были потрепаны, потерты, страницы – пожелтевшие, хрупкие, как осенние листья, готовые рассыпаться от неосторожного прикосновения. Одна – толстый, утилитарный том с сухим, техническим названием, посвященный обслуживанию древних двигательных агрегатов, её корешок был жирным от частого использования. Другая… Алиса осторожно, боясь повредить хрупкие страницы, взяла её в руки. Обложка была мягкой, приятной на ощупь, из какого-то прочного, но тёплого материала. На ней был изображен парусник, но не морской, а звёздный, фантастический корабль с призрачными серебристыми парусами, разрезающий своими острыми килем необъятное полотно Млечного Пути, усыпанное бриллиантовыми звёздами. «Сага о Дальних Мирах». Художественная литература. Вымысел. Сказка. То, что не имело никакой тактической ценности. То, что не приближало победу, не укрепляло мощь флота, не давало преимущества в сражениях. То, что существовало просто… для чего? Для услады взора? Для бегства в иные миры без боли и потерь? Для тепла в душе холодными корабельными ночами? Её пальцы, привыкшие к точным движениям на сенсорных интерфейсах и боевым контроллерам, теперь казались неуклюжими, слишком грубыми для этой хрупкости. Она перелистнула страницу. И запах ударил в ноздри – сладковато-терпкий, глубоко пыльный, неповторимый аромат стареющей бумаги, смешанный с едва уловимым, призрачным ароматом засохших полевых цветов, заложенных когда-то давно между страниц. Этот запах был порталом, уводящим от старого металла и страха.

На самом дне ящика, в слое самой густой пыли, лежали безделушки. Сокровища обыденности. Гладкий, отполированный временем и тысячами прикосновений камешек с естественным отверстием посередине, нанизанный на прочный, потёртый шнурок – оберег? Детская находка с далекой планеты, привезенная как талисман? Полированная металлическая пластинка, на которой было аккуратно, любовно выгравировано имя: «Ленни». Возможно, жетон верного пса, потерявшего хозяина среди звёзд. И… монетка. Обычная имперская марка, мелочь. Но одна её сторона была смята, деформирована, будто от сильного, случайного удара – след непредсказуемости бытия, отпечаток обыденной случайности, не имевшей ничего общего с глобальными планами и войнами. След жизни.

Алиса подняла монетку. Она была холодной на ощупь, неожиданно тяжёлой для своего крошечного размера, словно в ней был заключен вес всех утраченных миров. Она перевернула её в пальцах, ощущая шероховатости металла по краям, прохладу гладких участков с едва различимым профилем, неровность глубокой вмятины. Никаких данных. Никаких кодов. Никакой тактической или стратегической информации. Просто кусочек металла. Побывавший в чьем-то кармане, оплачивавший чашку горячего, дымящегося напитка на станции или билет на орбитальный трамвай, катившийся по рельсам под искусственным небом. Артефакт существования, не имевшего ничего общего с войной, которыми была пропитана её прежняя жизнь. Просто жизнь. Маленькая, частная, полная своих забот и радостей.

Она стояла посреди каюты, затерянной в недрах старого, умирающего корабля, держа в руке этот крошечный, холодный кусочек чужой, оборвавшейся истории. Вокруг неё лежали свидетельства: пыль – саван времени; фотография – застывший миг простого счастья; книга – врата в вымысел, ставший сейчас важнее реальности. Это было её первое, настоящее, осязаемое соприкосновение с обычной жизнью. Не через сухие, безликие строчки отчетов о ресурсообеспечении планет. Не как стратег, холодно оценивающий демографический потенциал или промышленные мощности как цифры на шкале. А тактильно. Обонятельно. Визуально. Жизнью, которая текла здесь, в этих узких, пропахших маслом и пылью коридорах и тесных каютах, пока она, Алиса, верша судьбы галактик из сияющих командных центров, даже не подозревала о её существовании. Жизнью, сотканной из мелких забот, простых радостей, пыли на забытых вещах и помятых монет.

Внутри, под тяжёлым, давящим грузом тревоги о скудных ресурсах, под ледяной тенью страха перед возможным преследованием из прошлого, которое могло настигнуть её в любой момент в этой бездне, шевельнулось что-то тёплое и одновременно болезненно щемящее. Незнакомое, как этот сладковато-терпкий запах старой книги. Грусть? О людях, чьи жизни прошли мимо неё, как тени, не оставив следа в её стратегических расчетах? Тоска? По чему-то такому простому и теперь кажущемуся бесконечно далеким, недостижимым – по теплу семьи, по щербатой улыбке под синим небом, чего у неё никогда не было и, возможно, уже никогда не будет? Или просто безмерное, оглушающее удивление перед сложной, хрупкой, невероятной красотой этого мира обыденности, который она защищала из холодного величия своих терминалов, но так и не удосужилась понять, не удосужилась почувствовать?

Она сжала монетку в кулаке, ощущая, как её ребра и неровность вмятины впиваются в ладонь, оставляя на коже крошечный отпечаток. Этот жест не был командирским, не был расчетливым или стратегическим. Он был… человеческим. Простым, немым актом осознания чего-то абсолютно реального и осязаемого в её новой, огромной и оглушительно тихой вселенной. Её первый, мучительный и прекрасный урок в только что открывшейся школе простого бытия.

«Ленни… Девочка с косичками… Капитан этого ведра…» – прошептала она в пыльную, застывшую тишину каюты. Собственный голос прозвучал хрипло, непривычно, чужим эхом, разорвав гнетущее молчание. Но это был её голос. Голос Алисы, только-только ступающей на тернистый, неизведанный путь познания того, что значит быть просто человеком. Не стратегом, не символом, не инструментом войны. Просто человеком, затерянным в огромном, равнодушном космосе, держащим в руке сломанную монетку и запах старой книги в памяти. Уроки начинались здесь, написанные пылью на забытом столике, запечатленные на выцветшей фотографии, спрятанные в пожелтевших страницах саги о дальних мирах, уводящих от реальности в мечту.

Глава Третья

Первая звезда свободы

Время на «Блуждающей Искре» текло неспешно, тягуче, как густой дёготь, сочащийся из трещин в самой ткани времени. Их отмерял не привычный четкий ритм флотского хронометра, а хриплое, прерывистое дыхание корабля – гул систем жизнеобеспечения, похожий на астматический вздох древнего зверя, запертого в железной клетке. И ещё – тиканье. Монотонное, неумолимое, как капли воды. Счетчик ресурсов. Его мёртвый стук висел в воздухе, постоянное напоминание о конечности всего: воздуха, воды, времени, самой её жизни, вырванной из привычного русла.

Слабость, та свинцовая мгла, что окутывала сознание после долгого сна, постепенно отступала, уступая место иному состоянию. Не силе, нет. Напряженной, почти лихорадочной целеустремленности. Алиса стала призраком в железных недрах своего убежища. Тенью, скользящей по узким, пропитанным запахами машинного масла, окислившегося металла и пыли веков коридорам. Её руки – руки, что лёгким движением, почти мыслью, отдавали приказы, перекраивавшие звёздные карты и судьбы миллиардов, – теперь возились с грубым, обугленным паяльником. Он шипел злобно, касаясь окисленных контактов, испуская едкий дымок, въедающийся в ноздри. Или с допотопным диагностическим сканером, чей экран тускло светился зеленоватым светом, а показания были запутаннее древних пророчеств.

Они чинили. Прохудившиеся контуры, похожие на больные вены. Заменяли крошечные, перегоревшие предохранители – хрупкие стеклянные слезинки давно забытых технологий. Работа была мучительно медленной, кропотливой до изнеможения. Каждый жест требовал усилия, каждое движение было осязаемо физическим. Искра, высеченная инструментом и упавшая на замасленную палубу, оставляла крошечный чёрный след. Солёная капля пота, скатившаяся со лба по виску, оставляла мокрую дорожку на пыльном, грубом комбинезоне, пахнущем потом и металлом. Эти мелочи – шероховатость металла под пальцами, тупая боль в спине от неудобной позы, кислый привкус усталости во рту – ощущались с невероятной остротой. Как откровения. Живые, неопровержимые доказательства её собственного, хрупкого, человеческого существования здесь и сейчас. Каждый нерв, каждая мышца кричали о контрасте с прошлым, где мир был мгновенной, бесплотной мыслью, а тело – лишь носителем для совершенного, всевидящего разума.

Найденные в пыльном, забытом ящике вещи лежали теперь на шатком столике в её каюте. Выцветшая фотография, где солнце светило на щербатое лицо девочки с косичками. Тоненькая книжица с обтрепанным корешком – «Сага о Дальних Мирах», на обложке которой гордый звездный парусник рассекал неведомые туманности. Деформированная монетка, чей номинал и происхождение были стёрты временем и ударами. Молчаливые свидетели. Не только чужой жизни, но и её собственной, тихой, неумолимой метаморфозы. В редкие минуты передышки, когда пальцы дрожали от усталости, а в ушах ещё стоял гул систем, Алиса брала фотографию. Смотрела на улыбающуюся девочку, пыталась представить мир за кадром. Мир, где главными битвами были не армады крейсеров, линкоров и монструозных флагманов, сжигающие друг друга в вакууме, а борьба со скукой долгого прыжка или нервный торг за лишнюю канистру топлива на захудалой станции, пахнущей дешёвым синтетиком и отчаянием. Мир, не расчерченный огненными линиями фронтов на голографических картах. Мир, где ценность имели не тонны испарённой брони, а пойманный в эфире обрывок забытой колыбельной, доносящийся из глубин, или тёплое, понимающее молчание попутчика за общим столом в тесной кают-компании.

Старый навигационный терминал на мостике мерцал, как умирающий светлячок в огромной темноте. Его потрескавшийся экран тускло светился, выводя примитивную, пиксельную карту сектора. Никаких объемных голограмм, парящих в воздухе, где она когда-то двигала флотилиями, как фигурами на шахматной доске. Только это плоское, убогое изображение. Алиса склонилась над холодным, покрытым тонким слоем пыли стеклом. Кончики пальцев провели по нему, оставив слабые, размазанные следы. Позади, за кормой её ржавого, скрипящего ковчега, раскинулась Империя. Плотный, душный клубок освоенных систем, опутанный патрулями, коммуникационными спутниками, маяками слежения – стальными нитями неусыпного контроля. Там её искали. Не сбежавшую рабу – эта мысль вызвала горькую усмешку. Нет. Там ждали Триумфатора. Живой Символ Непобедимости. Обещали мраморные залы, похожие на мавзолеи, толпы льстивых придворных, золотые клетки почестей и вечное, изматывающее бремя звания «Непобедимой». Там была цивилизация, жаждавшая водрузить её на пьедестал, чтобы видеть лишь Орудие – вечно занесенный для удара меч, лишенный права на усталость или сомнение.

Её взгляд, острый и ясный даже без имплантов, скользнул вперёд. Туда, где на карте яркие точки звёзд редели, словно тая, сливаясь в серую, невнятную муть неисследованных облаков. Глубинный Предел. Край Обитаемого. Пограничье. Место, куда Империя заглядывала украдкой, без интереса, словно в пыльный чулан на краю владений. Сектор теней и воспоминаний: заброшенные шахтерские колонии; полуразрушенные ретрансляторы далёкой эпохи, теперь лишь мишени для метеоритов и космического хлама; астероидные пояса – сумрачные прибежища контрабандистов, беглецов от закона или судьбы, и тех, кто сам вычеркнул себя из списков Центральных Миров, предпочтя анонимность забвения. Хаос. Минимальный контроль. Абсолютная, всепоглощающая неизвестность.

К цивилизации? – мысль ударила, как ледяная игла под ребро. Вернуться? Подставить горло под надушенное, позолоченное ярмо? Дать им щелкнуть выключателем, пробудив дремавших демонов имплантов, вновь погрузить сознание в оглушительный, всепоглощающий цифровой океан данных, стратегий, приказов? Снова стать… Машиной? Стать ими? Сжатая в кулаке монетка в кармане комбинезона внезапно обожгла ладонь, будто раскаленный уголь. Перед глазами встала толстая пелена пыли на столике в каюте, щербатая улыбка девочки на выцветшем фото, гордый силуэт парусника на обложке книги, устремленный к неведомым звёздам. Обыденность. Непредсказуемость. Возможность споткнуться в коридоре, уронить ключ и выругаться, от души. Свобода. Не та, что даровали с трибуны, а та, что выкована в тишине собственного выбора. Свобода от предначертанной, выточенной из титана и чужих ожиданий роли.

«Нет, – тихо, но с железной твёрдостью, прозвучало в гробовой тишине мостика. Её голос, сначала хриплый от неиспользования, окреп, зазвучал как удар молота по наковальне в этой тишине. – Не назад. Не к ним.»

Палец коснулся холодного стекла экрана. Не к ближайшей имперской заставе, сияющей, как фальшивый бриллиант, огнями ложного порядка. Не к шумному, кишащему шпионами и доносчиками торговому хабу, где воздух пропитан страхом и жадностью. Линия курса протянулась, тонкая, дрожащая, как паутина в урагане, в самую густую сердцевину Глубинного Предела. К условной точке, обозначенной лишь сухим порядковым номером и пометкой, которая звучала как приговор и обещание одновременно: «малоисследованный сектор. Ресурсы: неизвестны. Опасности: неизвестны». Риск был чудовищным, абсурдным. «Искра» могла взорваться, как хлопушка, в первом же прыжке, не выдержав нагрузки на свои древние, изношенные швы. В Глубине могла быть лишь вечная мерзлота пустоты, радиация, выжигающая всё живое. Там могли подстерегать не вражеские флоты, а куда более страшные для одинокого корабля вещи: безжалостная, разрывающая лёгкие тишина; невидимая смерть, скрытая в поясах излучения; или такие же отбросы цивилизации, как и она сама теперь – озлобленные, отчаявшиеся тени. Но там не было Империи. Там не было её прошлого, настигающего, как тень. Там лежало Неизвестное. И это неизвестное, пусть страшное, пусть смертельное, было её выбором. Её первым, настоящим, человеческим выбором.

Подготовка заняла вечность, наполненную нервным электричеством, витавшим в спёртом воздухе. Каждый час был наполнен скрипом металла, шипением паяльника, проклятиями, вырывавшимися сквозь стиснутые зубы, и тягостным ожиданием катастрофы. Древние прыжковые двигатели, спящие драконы в чреве корабля, были заряжены и перепроверены до последнего контакта, до последней трещинки на изоляторе. Системы корабля, и без того хрипящие, были переведены в режим, граничащий с безумием; их гул превратился в пронзительный, тревожный вой, наполнявший все отсеки, вибрируя в зубах и костях. Алиса сидела в кресле пилота – не в роскошном троне флагмана, опутанном живыми проводами нейроинтерфейсов, а в простом, потрескавшемся кожей кресле. Его обивка была протёрта до грубой ткани, храня отпечатки множества спин – спин таких же беглецов, отчаянных мечтателей или просто обречённых? Рычаги управления казались неуклюжими, чужими в её изящных, но теперь сильных и покрытых мелкими царапинами руках. Никакой мысленной связи с кораблем. Только холодный металл рычагов под ладонью. Только зрение, выхватывающее тусклые, мерцающие показания приборов. Только слух, ловящий каждый новый стон корпуса, каждый подозрительный треск, каждый сдвиг в воющем гуле двигателей. Только человеческие чувства, обостренные до предела страхом, надеждой и адреналином, жгущим кровь.

«Системы прыжка активированы. Заряд конденсаторов – максимальный. Стабильность поля – в пределах допустимого диапазона», – механический, лишённый тепла голос бортового компьютера разрезал напряжённую тишину мостика, прозвучав неожиданно громко, как похоронный звон. Алиса сделала глубокий, дрожащий вдох. Прохладный, спёртый воздух, пахнущий озоном и пылью, заполнил лёгкие, казалось, впервые за всю жизнь. Без имплантов, мгновенно просчитывающих миллионы траекторий и исходов. Без поддержки флота, готового прикрыть огнем. Без незримой сети Империи, подстраховывающей каждое решение, как падающего ребёнка. Только она. Плоть и кровь. Хрупкая, биологическая сущность. Старый корабль. Дышащий, стонущий, скрежещущий, каждым швом готовый развалиться на части. И Бездна. Чёрная, бездонная, немыслимая, ждущая их за тонкой броневой оболочкой.

«Исполняю прыжок… сейчас», – произнесла она. Голос был удивительно ровным, камнем, брошенным в бездну. Но ладонь, лежавшая на массивном, холодном рычаге управления, мелко дрожала, выдавая бурю внутри, адреналин, бьющий в висках тяжёлым молотом.

Палец нажал на физическую кнопку запуска. Холодную, выпуклую, ощутимо реальную.

Сначала – тишина. Глубокая, звенящая, натянутая как тетива лука перед выстрелом. Казалось, сам корабль затаил дыхание, замер в предсмертной агонии. Потом – низкий, гулкий ропот, зародившийся где-то в самых недрах, в чреве «Искры». Он нарастал, превращаясь в рёв, в рычание разъярённого зверя. Он вибрировал в каждой косточке, заставлял зубы стучать, а внутренности сжиматься в комок. Металл вокруг заскрипел, застонал, завыл, как живой под невыносимой пыткой. Аварийные огни вспыхнули бешеным, тревожным алым стробоскопом, заливая мостик пульсирующим, кровавым светом. В главном иллюминаторе звезды – те немногие, тусклые точки света, что маячили в этом забытом Богом углу космоса – вдруг задрожали. Замерцали. И словно растаяли, вытянувшись в тонкие, призрачные, светящиеся нити. Пространство за иллюминатором начало корчиться. Искривляться. Приобретать сюрреалистичные, маслянистые оттенки – кроваво-красный, мертвенно-фиолетовый. Казалось, сама ткань реальности рвётся за бортом, обнажая хаос небытия, первозданный ужас, скрытый за тонкой плёнкой привычного мира.

Алиса впилась пальцами в потрескавшуюся кожу подлокотников до побеления костяшек, до боли. Она не видела цифровых потоков данных о прыжке, не ощущала стабильность силового поля как часть собственной нервной системы. Она лишь чувствовала. Всепоглощающую вибрацию, сотрясающую её до мозга костей. Оглушительный, пронзающий рёв двигателей, заглушавший даже внутренний голос, даже стук собственного сердца. Слепящую, безумную какофонию искаженного света, бьющую в глаза через иллюминатор – свет, в котором не было гармонии, только боль и безумие. Это было не управление – это было падение. Стремительное, неконтролируемое, головокружительное падение в бездну. Панический инстинкт, древний и животный, вопил в каждом нерве, в каждой клетке тела: Опасность! Смерть! Остановись! Но сквозь ледяной ужас, сквозь эту первобытную мольбу о спасении, пробивалось иное. Дикое. Необузданное. Пьянящее.

Я делаю это сама! – пронеслось в сознании, мощной волной, заглушая рёв разрываемой реальности. Мой выбор! Мой путь! Мой!

Длилось это вечность. Вечность падения в небытие. Или лишь одно мучительно растянутое мгновение между ударами сердца. И вдруг – удар! Оглушительный, словно гигантская кувалда, обрушившаяся на корпус. Корабль содрогнулся всем своим существом, как раненый зверь, издав скрежет рвущегося металла, звук, от которого кровь стыла в жилах. Мигающие аварийные огни погасли. Совсем. Погрузив мостик в кромешную, абсолютную, осязаемую тьму. На несколько долгих, остановившихся секунд воцарилась мёртвая тишина. Только прерывистое шипение воздуха в вентиляции, похожее на предсмертный хрип. Потом свет замигал снова – слабый, дрожащий, едва рассеивающий густой мрак, словно последний вздох умирающего.

Тишина. Глубокая, космическая, всепоглощающая. Только шипение воздуха. И её собственное, учащенное, громкое дыхание, отдающееся в ушах гулким эхом в этой внезапной тишине.

Алиса с усилием, будто поднимая непосильный груз, подняла голову. В главном иллюминаторе… сияла звезда. Холодная. Одинокая. Совершенно незнакомая. Окружённая лишь жалкой горсткой тусклых точек-спутников и непроглядным, чёрным как смоль, бархатом космоса. Ни знакомых узоров созвездий, что были азбукой навигации. Ни тёплого, успокаивающего свечения имперских навигационных маяков, что всегда указывали путь домой. Абсолютно чужая точка. Одинокая песчинка на бескрайнем, безмолвном полотне бытия.

Она медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, разжала побелевшие пальцы, вцепившиеся в подлокотники. В груди что-то распирало – странная, невыносимая смесь остаточного, леденящего ужаса, бушующего в жилах адреналина и невероятного, почти болезненного облегчения. Как после прыжка в ледяную бездну с огромной высоты, когда тело бьет дрожь, но ты вынырнул. Жив.

«Глубинный Предел… – прошептала она, не отрывая взгляда от незнакомой, холодной звезды. Голос сорвался, стал хриплым, чужим. – Принял… Принял нас, «Искра». Принял.»

Она была здесь. Совершенно одна. На самом краю, на обрыве известного мира. На корабле, который стонал в каждой заклёпке, скрипел каждой переборкой и мог развалиться в следующее мгновение. С крохами воды, отдающей металлом. С пустыми трюмами, эхом отзывающимися на шаг. Без грозной, всевидящей Империи за спиной. Без имплантов, что были частью её разума и её тюрьмой. Без прошлого, которое могло настигнуть в любую секунду, как тень от дозорного корабля.

Перед ней, за тонким слоем бронестекла, холодного на ощупь, лежала Пустота. Пустота, полная беззвучных криков страха, неизбежных лишений, голода, холода и абсолютной, всепоглощающей неизвестности. Бездна.

Но это была её пустота. Её Глубина. Её Предел.

И её первая, чужая, одинокая звезда свободы, чей холодный, равнодушный свет освещал начало пути. Пути в никуда. Пути в свободу.

Глава Четвертая

Голод не по данным

Тишина здесь была иной. Не той оглушающей внутренней пустотой, что следовала за отключением от сети, а громадной, давящей пустотой вовне, заполнявшей иллюминатор и каждый уголок корабля. Чужая звезда, холодная и одинокая, висела в чернильном вакууме – вечным укором или немым призывом, Алиса ещё не решила. «Блуждающая Искра», пережившая прыжок сквозь немыслимые глубины, дышала теперь тихими, мучительными стонами. Металл корпуса поскрипывал. Вентиляция выдыхала с хрипом забитого лёгкого. Системы жизнеобеспечения гудели с надрывом, словно из последних сил гнали кровь по изношенным сосудам. Алиса стояла у центрального пульта, не слушая, а ощущая корабль. Каждый скрип, каждое изменение тональности гула отдавалось вибрацией в полу, дрожью в кончиках пальцев, лежавших на холодной панели. Контроль был ручным, зыбким, интуитивным. Диалог с раненым железным зверем на языке скрежета и дрожи. Она ловила эти сигналы, как ловят дыхание умирающего, пытаясь угадать, что болит, где рвется тонкая нить существования в этой ледяной пустоте.

Но постепенно, неумолимо, на смену тревоге за корабль приполз новый хозяин её внимания. Гораздо более древний, примитивный и неумолимый.

Раньше это было лишь уведомлением. Мигающей строкой в бесконечном потоке тактических данных, сенсорных показаний: «Уровень нутриентов ниже оптимального. Рекомендована инъекция». Импланты в её теле действовали с хирургической точностью невидимого механика. Они гасили малейший намек на дискомфорт ещё до того, как он успевал долететь до сознания, поддерживая плоть в состоянии вечной боевой готовности – отлаженной машины, заправленной топливом. Голод как ощущение? Как навязчивая, сводящая с ума потребность, заполняющая все мысли, сжимающая желудок в тугой болезненный узел? Это было абстрактным понятием. Теперь оно пришло. Во всей своей животной, неприкрытой наготе.

Сначала – лишь тень. Лёгкое подсасывание где-то глубоко внутри, глухое урчание, намек на пустоту. Потом пустота разверзлась. Сосущая, всепоглощающая, она разлилась из центра живота по венам, по нервам, заполнила каждый уголок тела, вытесняя мысль, парализуя волю. Каждое движение – поворот головы к мерцающему экрану, попытка сжать пальцы – требовало невероятного усилия. Слабость накатывала волнами, но иного рода: не эхо глубокого сна имплантов, а истощение самой плоти, самой крови. Руки дрожали мелкой, предательской дрожью. В висках стучал глухой молоток. Зрение плыло, буквы на страницах потрепанного мануала по прыжковым двигателям расплывались в серые пятна, плясали, убегали. Единственная мысль, которую мог породить её отключенный от сетей, лишенный поддержки разум, была проста, как камень: Еда. Звук этого слова отдавался эхом, сливаясь с урчанием изнутри.

Концентраты. Слово всплыло из памяти, как обломок кораблекрушения. На тусклом экране терминала в углу рубки мерцало: «Продовольствия: пятнадцать тюбиков серой питательной массы в хранилище. Достаточно, чтобы не умереть. Но как… как превратить этот безжизненный комок в то, что заткнет эту зияющую пасть внутри? Как утолить зверя?

Спуск в камбуз был похож на погружение в склеп. Крохотное помещение, больше похожее на каморку для убогого инструмента, чем на место для жизни. Миниатюрный нагреватель, покрытый паутиной трещин на потрескавшейся эмали. Раковина с единственным, заржавевшим, туго поворачивающимся краном. Несколько пустых, пыльных ячеек, где когда-то, наверное, лежала посуда. Всё было покрыто бархатистым, вездесущим слоем пыли – пеплом прошлой, размеренной жизни судна, пеплом её собственной прежней стерильности. На стене висела пластиковая табличка, пожелтевшая от времени, как древний папирус. Выцветшие пиктограммы и лаконичные, почти оскорбительно простые инструкции: «Нагрев концентрата типа «Гамма-3»: 1. Вскрыть тюбик. 2. Выдавить содержимое в термоустойчивую емкость. 3. Поместить емкость в нагреватель. 4. Установить таймер на 2 мин. 5. Осторожно, горячо!»

Инструкция для ребенка. Или для существа, абсолютно чуждого потребностям собственного тела. Для кого-то, чье питание было бесцветной инъекцией в порт на запястье или безвкусной пастой, проглоченной на автомате между расчетом траектории и принятием боевого решения. Алиса с усилием отвинтила крышку одного из холодных, скользких тюбиков. Пальцы не слушались, соскальзывали с гладкого металла. Серовато-бежевая паста внутри напоминала замазку или глину. Она не вызывала ничего, кроме смутного отвращения. Пахла… ничем. Абсолютной, мёртвой нейтральностью. Вакуумом в миниатюре.

Она нашла маленькую металлическую миску – единственную, валявшуюся в раковине. На дне её бурым призраком проступали разводы – след чьей-то последней, давно испарившейся чашки кофе. Эхо чужой жизни. Выдавила пасту. Комок упал на дно с глухим шлепком, безжизненный, непривлекательный, похожий на отработанную смазку. Так просто? – пронеслось в голове с суеверным страхом. Просто… нагреть? И это станет едой?

Включение нагревателя сопровождалось тревожным потрескиванием и резким запахом горящей пыли, старой изоляции, смерти микросхем. Алиса повернула ржавый, заедающий диск таймера на две минуты и замерла. Тусклая спираль внутри прибора начала медленно накаляться, сначала тусклым рубином, потом алым углем, отбрасывая на стены камбуза длинные, пляшущие тени, похожие на щупальца. Запах… сперва только гарь. Потом к ней потянуло слабым, но настойчивым шлейфом – горелого пластика, перегревшейся меди и чего-то чужеродного, химически-терпкого, как запах чистого реактива. Паста в миске начала изменяться. Не сразу. Сначала по краям появились крошечные пузырьки, робкие, как первые признаки жизни. Потом вся серая масса заволновалась, покрылась рябью, зашипела, стала пузыриться и пениться. Из плотного комка она превращалась в нечто жидковатое, вязкое, мутное, с грязно-серой пенкой на поверхности, похожей на болотную тину. Алиса смотрела, заворожённая и отвращённая. Первый раз в жизни она видела, как «готовится» еда. Это было странно. Примитивно. Глубоко, первобытно пугающе. Химия превращения мёртвого вещества в то, что должно войти внутрь.

Таймер взвизгнул пронзительно, как напуганная птица. Алиса вздрогнула всем телом. Две минуты. Она нашла прихватку – грубый, протёртый до дыр лоскут, пропитанный запахами давно забытых трапез, чужим потом, жиром. Её пальцы, способные когда-то мгновенно обрабатывать тактильную информацию через нейроинтерфейсы, теперь неуклюже, с опаской ухватили раскаленную ручку миски. Даже сквозь ткань жар был яростным, почти одушевленным, обжигающим.

Она поставила миску на пыльный столик. Пар валил густыми клубами, заволакивая воздух влажным, удушающим покрывалом. Запах усилился, стал плотным, тяжёлым. Всё ещё химический, но теперь с отчетливым оттенком… подгоревшей корки? Мокрого картона? Старой, пожелтевшей бумаги? Она взяла ложку – простую, тяжёлую, холодную металлическую. Рука дрожала – от слабости? От волнения перед неизвестным? От абсурдности происходящего: легенда, дрожащая над миской каши?

Ложка коснулась поверхности бурлящей массы. Капля раскалённой, серой жидкости с шипящим выдохом вырвалась вверх и упала на тыльную сторону её левой руки, всё ещё придерживавшей край миски. Боль была мгновенной. Острой. Живой. Как укол раскалённой иглой прямо в нерв. Алиса вскрикнула – коротко, негромко, больше от шока, чем от силы ощущения. Она рефлекторно отдёрнула руку, миска качнулась, едва не опрокинувшись. На белой, не знавшей настоящих ран коже, уже краснело маленькое, четкое пятнышко, как клеймо. Физическая боль. Не от осколка, пробившего броню в бою, не от перегрузки, ломающей кости. От капли горячей… еды. Это было так… нелепо. Так унизительно мелко. Так человечно. Она поднесла руку к лицу, разглядывая покраснение, ощущая отчетливую, пульсирующую боль под кожей. Импланты молчали. Ни мгновенного анестетика, ни анализа степени повреждения тканей, ни успокаивающего голоса в голове. Только живой, наглый сигнал от оголенных нервных окончаний, прямиком в мозг, кричащий на чистом языке плоти: «Опасно! Больно!»

Она осторожно, с преувеличенной, почти ритуальной внимательностью, зачерпнула ложкой немного остывающей серой массы. Подула на неё – жест, подсмотренный в обрывках памяти. Поднесла ко рту.

Вкус обрушился на неё как волна цунами. Горячий. Невыразимо, шокирующе солёный, будто впитавший в себя всю соль мёртвых морей. С сильным, подавляющим привкусом искусственного белка – что-то среднее между пенопластом и старой резиной – и отчетливой нотой чего-то крахмалистого, сырого, землистого. Подавляющий. Отвратительный. Она чуть не выплюнула, сжав зубы и зажмурившись от гадливости. Но голод, эта звериная пустота, сжавшая внутренности в тугой узел, была сильнее отвращения. На порядки сильнее. Она сделала второй глоток, заставляя мышцы горла сжаться, протолкнуть эту гадость. Потом третий. Горячая, вязкая, липкая масса обжигала язык, прилипала к нёбу, заполняла желудок тяжёлым, непривычным, почти враждебным грузом. Она ела. Не получала питательные вещества через капельницу. Она ела – ощущая каждую деталь: температуру, обжигающую губы; текстуру – липкую, противную; агрессивный, чужеродный вкус, заполняющий все рецепторы, забивающий ноздри; запах, смешивающийся с запахом горячей пыли и её собственного пота. Каждое движение челюсти, каждый мучительный глоток были осознанными, вымученными, почти насильственными. Битвой с самой собой и с этой субстанцией.

Пятнадцать ложек. Миска опустела. Физическая пустота в животе начала медленно заполняться. Но не лёгкостью. Тяжестью. Ошеломляющей, подавляющей тяжестью. Словно в желудок положили раскаленный булыжник. Тепло расползалось из центра тела, сонливое, вязкое, некомфортное. Подавляющее чувство завершенности акта, от которого уже не отвертеться. Её тело, лишенное тонкой, невидимой руки имплантов-регуляторов, реагировало бурно, по-крестьянски грубо: лёгкая тошнота от непривычной, чуждой пищи смешивалась с глубоким, почти животным удовлетворением от заполненной утробы. Кровь прилила к лицу, сделав щёки пылающими, веки налились свинцовой тяжестью. Она чувствовала себя огромной, неповоротливой, прикованной к пыльному стулу этой простой, пустой миской. Машина войны, сломленная миской серой каши. Броня сброшена, обнажив дрожащую, требующую плоть.

Алиса сидела, уставившись в безжизненный металл пустой миски, отражавшей искаженное, усталое лицо. На руке пульсировало место ожога – маленький, но яростный, непрестанно напоминающий о себе маячок боли. Во рту стоял стойкий, противный привкус концентрата «Гамма-3» – химии, соли и чего-то невыразимо чужого. Желудок был полон, тяжёл, непокорен, живой. Она была подавлена. Унижена.

Не опасностью ледяной пустоты за бортом, не сложным расчетом траектории среди гравитационных аномалий. А простотой и невероятной, всепоглощающей мощью базовых, телесных нужд. Голодом, который не по данным, а по плоти. Болью от капли кипятка. Подавляющей, неотфильтрованной реальностью вкуса, запаха, температуры, тяжести. Физиологией, которая оказалась дикой, неуправляемой, требовательной стихией, бушевавшей внутри неё самой. Её собственная биология стала врагом, тюремщиком, требующим постоянного внимания, ублажения, страданий. Ценой за каждый глоток свободы.

Всё это время… – пронеслась мысль, медленная, тягучая, отягощенная насыщением и горечью на языке. Всё это время они держали это под контролем. Одевали меня в невидимую броню из нейроинтерфейсов и химических регуляторов, чтобы я не чувствовала… этого. Чтобы я не знала, что значит быть живой в самом примитивном, самом жалком смысле.

Она подняла дрожащую руку и коснулась кончиком пальца красного, воспаленного пятнышка от ожога. Больно. Остро. Неприкрыто больно. Боль без анестетика, без цифрового анализа, без подавления.

И в этой боли, в этой неприятной, чуждой тяжести в животе, в этом стойком, отвратительном привкусе на языке, Алиса с неожиданной, кристальной ясностью осознала нечто парадоксальное, почти кощунственное. Она была более живой в этот момент, сидя в пыльном склепе камбуза над пустой миской, с обожженной рукой и полным, бунтующим желудком, чем когда-либо за всю свою предыдущую, стерильную жизнь. Более хрупкой. Более уязвимой. Более… погруженной в плоть и кровь. Более человечной.

Свобода, оказывается, пахла не только пылью старых вещей, озоном короткого замыкания и маслом машин. Она пахла горелым концентратом и обожженной кожей. И стоила она не только риска мгновенной смерти в ледяной пустоте Предела. Она стоила ежедневной, постыдной битвы с собственной плотью, с её немыми, но неумолимыми требованиями. Первая битва сегодня была проиграна капле кипятка. Но миска была пуста. Голод, зверь внутри, усмирен. На время. Она выжила. В этом акте мучительного насыщения, в этой острой боли – она выжила. Сама.

Она медленно поднялась со стула, взяла липкую миску и ложку, остывшие, но всё ещё несущие следы схватки. Каждое движение требовало усилия, преодоления тяжести в конечностях, сонливости, накатывавшей волнами. Каждая капля холодной воды из скрипящего, неохотно поворачивающегося крана, падая на обожжённое место, была новым, острым, почти оскорбительным ощущением. Мир сузился до размеров этого пыльного камбуза. До тактильных ощущений шершавой губки в руке, до борьбы с присохшей к миске серой массой, до стойкой памяти о вкусе дешёвой, отвратительной еды. И в этой простоте, в этой подавляющей, грубой, нефильтрованной реальности собственного тела, таилась новая, пугающая до дрожи и одновременно бесконечно ценная грань её побега. Грань, отделявшая Орудие от существа, которое только что впервые ощутило голод не по данным, а по плоти.

Глава Пятая

Сон без симуляций

Тяжесть. Она начиналась где-то в глубине живота, тупая и навязчивая, как неотвязная мысль. Потом, будто пропитавшись через все слои плоти, она осела в костях. Алиса едва волокла ноги, каждая ступня словно прилипала к холодному металлическому полу узкого коридора «Блуждающей Искры». Воздух здесь пах пылью веков и чем-то ещё – маслом и тоской заброшенного места. До каюты, её жалкого островка в этом море железа и тишины, казалось, целая вечность. Дверь скрипнула протестом, открывая тесное пространство, где единственным светом были тусклые аварийные огоньки, отбрасывающие на стены длинные, пляшущие тени. Узкая, жесткая койка с провалившимся в центре матрасом, похожим на высохшее болото, манила как спасение. Она не легла – рухнула. Тело, выточенное имперскими инженерами для выносливости, но никогда не знавшее этой первобытной, нерегулируемой изнуренности, капитулировало. Каждый мускул, каждая связка кричали о перегрузке.

Раньше сон… сон был процедурой. Четкой, как боевой алгоритм. Нажатие кнопки – и сознание проваливалось в стерильные симуляции: идеальные пляжи с мёртвым шелестом цифровых пальм или в бездну медицинского анабиоза, где тело восстанавливалось под холодным взглядом биомониторов. Ни снов. Ни хаоса. Ни этого непредсказуемого внутреннего космоса, где таились чудовища. Теперь же, когда её оголенная биология осталась наедине с измотанной, переполненной до краев психикой, наступило забытье. Не погружение – падение. И принесло оно не покой, а кошмар.

Фрагменты. Острые, как осколки битого зеркала, вонзающиеся в незащищенное сознание:

Холод. Это был абсолютный холод. Холод металлического стола в операционной, который впивался в голую спину, леденил руки, притянутые ремнями к холодной стали. Над ней склонялись тени в бесстрастных масках. Не лица – щиты. Глаза – не зрачки, а мёртвые стекла оптических сенсоров. Их руки держали не скальпели, а нечто шипящее, раскалённое докрасна, источающее запах озона и… горящей плоти. Боль. Не сигнал о повреждении, а тотальная, вселенская агония. Боль вживления. Боль превращения живого, трепещущего, в холодное, чужое, кибернетическое. Боль, от которой не было кнопки «отбой», не было цифрового щита. Она пыталась закричать, но из горла вырывался не её командный баритон, а тонкий, беспомощный, детский визг, который тут же захлебывался в резиновой трубке респиратора, насильно вставленной в горло. Предательство. Глубинное, животное предательство собственного тела, отданного на растерзание безликим инструментам.

Вспышки. Мириады крошечных, ослепительных огней, рассыпанных по безбрежному полю тактического голо экрана. Каждая вспышка – гибель. Имперский линкор, разрываемый изнутри чудовищным пламенем. Чужой корвет, испаряемый снопом энергии – мгновение, растянутое её ускоренным восприятием в вечность агонии. И тишина. Глубокая, леденящая тишина вакуума, которую разрывал изнутри немой, вселенский вопль тысяч голосов, сливающихся в один пронзительный визг отчаяния. Она стояла в эпицентре. Она была причиной. Железная логика стратега, холодные расчеты, ведущие к «оптимальному результату», смешивались с поднимающейся из бездны тошнотой, с леденящим ужасом перед масштабом содеянного, перед океаном боли, который она создала. «Победа» имела запах: едкой гари органики, расплавленного титана и мелкой пыли разбитых планетоидов. Запах триумфа, ставший запахом гигантской могилы. Он въедался в одежду, в волосы, в самое нутро.

Золотая Клетка. Парад Победы. Ослепительное, давящее золото мундиров. Лазурь имперских стягов, реющих как крылья хищных птиц. Рёв толпы – сплошная стена звука, бьющая в барабанные перепонки, сотрясающая кости. Она на трибуне, закованная в парадный мундир, тяжёлый и негнущийся, как древние латы. Лица генералов, политиков, придворных сияющих кукол обращены к ней. Улыбаются. Но вот уголки губ начинают неестественно растягиваться, рты расползаются в жуткие, неестественно широкие щели, обнажая острые, хищные зубы. Их руки тянутся – не для рукопожатия, не для вручения наград, а чтобы схватить. Приковать. Золотая клетка славы смыкается вокруг, её прутья сплетены из орденских лент, лицемерных речей, заголовков и ненасытных ожиданий миллионов. Удушье. Физическое, как удавка на горле. Она пытается рвануться, сорвать этот душащий воротник, но тело – её тело! – не слушается. Импланты парализованы холодным, безличным импульсом: «Оставаться на виду. Сохранять образ. Функционировать.» Клетка захлопнулась.

Тиканье. Тишина. Но не желанная, глубокая тишина «Искры», убаюкивающая своим гудением. Это мёртвая, гнетущая тишина пустого ангара её бывшего флагмана. Огромного, титанического. Она одна. Совершенно одна посреди этого ледяного величия. И сквозь звенящую пустоту пробивается звук. Громкий. Металлический. Неумолимый. Тик. Так. Тик. Так. Тиканье хронометра на её запястье. Обратный отсчет. До чего? До конца её жалкой передышки? До возвращения в клетку? До пробуждения спящих демонов в железе под её кожей? Паника, холодная и липкая, как слизь, поднимается по позвоночнику. Она бежит. Бежит по бесконечному, ледяному полу ангара, её шаги гулко отдаются в пустоте, сливаясь в один безумный стук. Но тиканье – везде. Оно эхом отражается от высоких стен. Оно – внутри. В её имплантах. Они не спят. Они ждут. Отсчитывают секунды до её пленения. Каждый «тик» – удар молотка по наковальне её свободы.

Алиса взвизгнула – короткий, дикий, звериный звук. Тело дернулось, как под ударом тока, и она села на койке, подброшенная невидимой пружиной. Холодный пот, обильный и солёный, заливал лицо, стекал ручьями по спине, пропитывая тонкую ткань рубахи до состояния ледяной кольчуги. Сердце колотилось с бешеной силой, бешено стуча в рёбра, словно пытаясь вырваться наружу – пойманная, израненная птица в клетке груди. Дыхание было прерывистым, рваным, хрипящим – дыхание загнанного до смерти зверя. Тьма каюты, до этого просто отсутствие света, теперь казалась живой. Враждебной. Полной шевелящихся теней, порожденных кошмаром, готовых сомкнуться над ней. Она судорожно, почти в панике, ощупала виски, предплечья, грудь – искала привычные шрамы, выпуклости имплантов под кожей. Они были там. Но холодны. Мертвы. Молчаливы. Но эхо… Эхо боли от стола, давящая тяжесть золотой клетки на плечах, леденящий ужас неумолимого тиканья – все это висело в спёртом, неподвижном воздухе каюты. Осязаемое. Плотное. Ядовитое. Оно пропитало стены, матрас, самый воздух, которым она дышала. Первый настоящий сон. И это был ад, вырвавшийся из глубин её же памяти, как демон из запечатанного сосуда.

Она сжала голову руками, пальцы впились в волосы, ногти врезались в кожу лба. Как отличить? Раньше память была безупречным цифровым архивом. Доступным по запросу. Структурированным. С четкими метками времени, источника, контекста. Стерильные видео логи. Сухие отчеты об эффективности нейроинтерфейса. О гибели кораблей? Тактические отчеты. Сенсорные сводки. Графики потерь в процентах. Всё под контролем. Всё – данные. Без запаха горелого мяса. Без вкуса страха, прилипшего к нёбу. Без этой сжимающей сердце, детской беспомощности перед болью.

Теперь же… Сны. Они врывались не повествованием, а шквалом ощущений. Слепящая боль, пронизывающая до костей. Химическая вонь антисептика, смешанная со сладковатым душком палёной плоти. Чувство удушья от тугого парадного воротника, впивающегося в шею. Навязчивый, сводящий с ума звук тик-так, отдающийся в зубах. Они были субъективными, искаженными, вывернутыми наизнанку чистым, нефильтрованным страхом, ужасом, чувством глубочайшего предательства. Они не имели временных меток, смешивая прошлое в кровавый, отвратительный коктейль. Была ли та боль на столе такой невыносимой? Или это детский ужас раздул её до космических масштабов? Действительно ли улыбки генералов превращались в хищные оскалы монстров? Или это её подсознание кричало об опасности, о ловушке, которую она лишь смутно ощущала интуицией? Тикали ли импланты на самом деле в пустом ангаре? Или это была лишь метафора, воплощение всепроникающего страха перед их пробуждением, перед возвращением под железный контроль Империи? Где заканчивалась правда и начинался кошмар? Границы расплылись, как чернила в воде.

Она встала, шатаясь. Ноги были ватными, предательски подкашивались. Подошла к крошечной раковине, вмурованной в стену, её металл был холодным и шершавым под пальцами. Холодная вода. Рычаг крана скрипнул, словно давно не поворачивался. Она судорожно набрала ладони ледяной, почти ледяной жидкости, плеснула в лицо. Потом ещё. И ещё. Шумно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, умывалась снова и снова, втирая воду в кожу, пытаясь смыть липкую плёнку пота и налипшие, ядовитые образы кошмара. Вода была шоком. Грубым, ясным, неоспоримым доказательством здесь и сейчас. Она подняла голову, стряхивая капли. В потемневшем, неровном металле стены над раковиной угадывалось отражение. Бледное лицо с запавшими глазами, в которых всё ещё плавал остаточный, дикий ужас. Глубокие, как пропасти, тени под ними. Влажные пряди тёмных волос, прилипшие ко лбу и острым скулам. Это было её лицо. Не лицо Командующего Объединенными Флотами, смотрящее с парадных портретов – жесткое, непроницаемое, как маска. Не лицо «Меча Человечества», вдохновляющего солдат на подвиги. Это было лицо девушки. Молодой. Напуганной до дрожи. Только что вырвавшейся из тисков собственного разума. Лицо Алисы. Просто Алисы.

Цена, – пронеслось в голове, пока она вытиралась грубым, пахнущим пылью и затхлостью полотенцем, оставшимся от какого-то давно исчезнувшего обитателя «Искры». Цена свободы быть человеком. Не только вечный, грызущий живот голод. Не только ожоги на пальцах от неумелого обращения с древней посудой. Не только бесконечная, изматывающая борьба с капризным, норовом старого корабля. Но и это. Эта неконтролируемая буря внутри. Сны. Кошмары. Хаотичные, болезненные отголоски прошлого, которое не отпускает, не стирается по команде, а лишь меняет форму, просачиваясь сквозь щели незащищенного, отключенного от сетей сознания, как ядовитый газ. Плата за пробуждение души – её тёмные, дикие, неотрегулированные глубины.

Она вернулась к койке, но не легла. Опустилась на холодный металлический пол, прислонившись спиной к непрогретой, шершавой от краски стене. Дрожь в руках и коленях постепенно отступала, сменяясь леденящей, опустошающей усталостью, пустотой после пронесшегося урагана. Она смотрела в темноту каюты, в которую уже не проецировались кошмарные тени. Училась слушать. Слушать тишину корабля – не как тактик, анализирующий фоновые шумы на предмет скрытых неисправностей или приближающейся угрозы, а как… как человек. Как существо, пытающееся успокоить свой собственный, взбаламученный разум после внутреннего шторма. Училась отличать естественный, убаюкивающий скрип корпуса «Искры», живущего своей старой жизнью, от навязчивого эха тиканья в кошмаре. Училась понимать, что пульсирующая боль в висках – от нервного напряжения, от адреналинового похмелья, от усталости, а не от вживленных электродов, ожидающих сигнала к пробуждению и возвращению под контроль.

Это была новая битва. Не с Империей, чьи эскадры, возможно, уже рыщут по секторам. Не с инопланетными армадами, чьи силуэты маячат на горизонте её старой жизни. Не с голодом, терзающим пустой желудок. Битва с собственным прошлым. С собственной, глубоко запрятанной травмой, которая теперь, лишённая сдерживающих имплантов, извергалась наружу в снах, когда контроль окончательно терялся. Битва без имплантов, без тактических расчетов, без прогнозов вероятности победы. Только она. Темнота каюты, пахнущая железом и пылью. И призраки, рождённые её же разумом, её же памятью, её же болью. Тени, которые она сама и породила.

Свобода, оказывается, была не только в желанной тишине после оглушительного грома войны. Она была и в этой уязвимости. В праве иметь кошмары. В мучительной, болезненной необходимости учиться быть просто Алисой – даже когда твоё прошлое, как грохот далёких сражений и холод операционных светильников, настигает тебя в беззащитном сне, в этом крошечном убежище среди звёзд.

За иллюминатором, в бездонной, равнодушной пустоте Глубинного Предела, холодно сияла чужая звезда – их первая, одинокая веха на пути в неизвестность. Алиса сидела на холодном полу, обняв колени, прижав подбородок. И впервые в своей долгой, наполненной сражениями и расчетами жизни, она просто бодрствовала. Боясь снова закрыть глаза. Боясь погрузиться обратно в ад собственной памяти. Её первая звезда свободы, холодная и далёкая, освещала путь не только в неизведанные дали космоса, но и в тёмные, пугающие, неизведанные глубины её собственной, наконец пробудившейся и оказавшейся такой хрупкой, такой человеческой души. Дрожь пробежала по спине – не от холода, а от осознания бескрайности обоих путей.

Глава Шестая

Станция «Забвение»

Тишина Глубинного Предела была не пустотой, а живой, дышащей субстанцией. Она не давила – она просачивалась. Холодом, пронизывающим до костного мозга, и вечностью, которая заглядывала в душу ледяным, безразличным оком. В этом бескрайнем саване дрейфовала «Блуждающая Искра» – не гордый корабль, а последний хрип умирающего зверя. Металл её корпуса стонал от усталости, каждая заклёпка казалась насмешкой былой мощи. Время здесь потеряло космический размах, сжавшись до жалкого, неумолимого тиканья умирающих систем. Обратный отсчет плясал кровавыми заревами на терминальных экранах, отсчитывая не секунды, а капли жизни. Воздух в отсеках стал тяжёлым, густым. Каждый вдох был испытанием, несущим на языке прогорклый привкус тысячекратно пережеванной, выжатой до последней молекулы атмосферы. Вода превратилась в мираж, в драгоценные слёзы, отмеряемые с жестокой, педантичной скупостью, каждая капля – мучительная надежда. Свобода, за которую заплачено кровью и потом, теперь пахла медленным, неизбежным удушьем, въевшимся в стены, в одежду, в самые кости.

Алиса стояла перед дребезжащими сенсорами «Искры», как приговорённая перед плахой. Её глаза, лишенные былого сверхъестественного блеска, были зеркалами глубокой усталости и тоски по чему-то навсегда утраченному. Они впивались в мерцающую статику монитора не взглядом командира, а взглядом загнанного зверя, почуявшего последнюю лазейку в каменном мешке вселенной. Отчаяние, холодное и липкое, подползало к горлу, сжимая его ледяными пальцами. Каждый пустой сектор сканирования был шагом к пропасти, к той последней черте, где останется только открыть шлюз и вдохнуть вечность. И вот, на самом краю восприятия, там, где реальность расползалась на пиксели помех, – слабый, едва различимый всплеск. Не хаотичный визг звёздного ветра, не глухой рокот далёкой сверхновой. Структурированный. Искусственный. Неподвижный, как надгробие. Безымянная точка на карте пустоты, но с очертаниями чего-то рукотворного, затерянного в вечном мраке.

«Старая станция…» – прошептала она. Голос, хриплый от вечной жажды и немоты одиночества, разорвал тяжёлую тишину мостика. Слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом озона от дышащих на ладан приборов и едким смрадом страха. Надежда, острая и обжигающе опасная, кольнула под рёбра. Оазис? Или лишь ещё одна пасть пустоты, приманивающая последнего путника? Призрак спасения в мёртвой пустыне космоса, обещающий лишь новую, более мучительную гибель.

«Искра», подобно раненому зверю, истекающему последними каплями сил, с трудом подползла к незнакомцу. Объект висел в пустоте – немой, величественный и бесконечно печальный памятник эпохе, стёртой временем. Не грозный бастион межзвездных войн, не сияющий форпост забытых наук. Нечто иное. Старая добывающая платформа, гигантский металлический труп, изъеденный временем до самых костей. Она напоминала колоссального паука, изувеченного в древней, неведомой битве: распухшее, уродливое брюхо центрального узла с цистернами, похожими на окаменевшие внутренности, и несколько искривленных, обломанных «лап» – доков, шлюзов, гравитационных поясов, застывших в предсмертной агонии, навеки запечатлевших последний спазм. На корпусе, сквозь наслоения космической пыли, густые, как саван, и вечный иней, мерцающий в свете «Искры» словно слёзы, угадывались полустертые буквы. Как шрамы на лице мертвеца: «Забвение». Имя ложилось на душу холодным, тяжёлым камнем. Слишком точным. Слишком… зловеще подходящим для этого места последнего упокоения железа и надежд.

Стыковка была не манёвром, а актом глубочайшего отчаяния и слепой, почти мистической веры в свои руки. Шлюз «Забвения» встретил их не молчанием мертвеца, а скрипом. Древним, пронзительным. Его механизмы, навеки закостеневшие в объятиях невесомости и времени, не поддавались. Несколько часов длилась немая, отчаянная битва. Монтировка, выуженная из тёмного трюма «Искры», оставляла свежие, жалкие царапины на древней, неподатливой стали. Сварщик шипел и плевался ослепительными, злыми искрами, вырывая у неподвижности клочья металла и едкого, сизого дыма. Каждый удар, каждый короткий, яростный сварной шов был немой молитвой, криком в безответную, равнодушную пустоту. И наконец, с шипением, похожим на предсмертный хрип исполина, воздух – тяжёлый, спёртый, несущий в себе пыль веков, прогорклое машинное масло и сладковатый, тошнотворный дух глубокой, неумолимой гнили – заполнил переходную камеру. Запах мёртвого дома. Запах могилы.

Шлюз «Искры» отступил, открыв проход в царство вечности. Тишина внутри «Забвения» была не пустотой, а сущностью. Она давила, обволакивала, пропитывала насквозь. Её нарушало лишь одно: монотонное, неумолимое кап-кап-кап. Звук падающей воды где-то в невидимой глубине станции. Звук, от которого по спине бежали ледяные мурашки, цепляясь за каждый позвонок. Аварийные светодиоды, питаемые последними соками умирающего где-то в недрах станции реактора, бросали на стены, покрытые толстым, мёртвым войлоком пыли и оранжевой, язвенной проказой окислов, жутковатые, пляшущие тени. Они корчились, растягивались, сливались и снова рождались. Воздух висел неподвижно, как в запечатанном склепе, насыщенный металлической горечью и тленом. Повсюду лежали следы спешного бегства, застывшего мгновения катастрофы или просто… конца. Как будто время остановилось посреди паники: разбросанные, словно брошенные в слепом ужасе инструменты, зияющие пасти открытых технических панелей, из которых тянулись спутанные провода, словно черви, пустые, опрокинутые контейнеры, стулья, застывшие в неестественных позах падения. Станция была брошена в незапамятные времена, но её медленная агония длилась годами, десятилетиями, возможно, веками, в полной, безмолвной, всепоглощающей темноте. И теперь она впустила в свое чрево последнего гостя – живого, дышащего, несущего с собой тревожный гул крови в висках и едкий, животный запах отчаяния. Где-то там, в этих мёртвых артериях, должно было таиться главное: воздух, которым можно дышать без боли, вода, способная утолить иссушающую, всепоглощающую жажду. Или лишь призрак, последняя, циничная насмешка «Забвения» над живым?

Алиса сделала шаг вглубь коридора. Гул её шагов по металлическому полу, отдававшийся эхом в гробовой тишине, был похож на похоронный звон. По этому месту. И, возможно, по ней самой. Её глаза, привыкшие читать сложнейшие симфонии инженерной мысли на куда более величественных звёздных соборах, скользили по знакомым, пусть и примитивным, архаичным очертаниям. Извивы толстых трубопроводов, оплетенных окислами, как лианами. Громоздкие блоки фильтров, похожие на каменные глыбы. Громадины компрессоров, застывших навеки. Тёмные, таинственные бока резервуаров, хранящих свои секреты. Артерии и вены системы жизнеобеспечения. Древние, примитивные, но… живые в своем мёртвом состоянии. Знание, глубокое и интуитивное, дремавшее где-то в её пальцах, в самой её сути, начинало шевелиться, просыпаться. Это был другой язык, более грубый, более жестокий, язык скрежета и ржавчины. Но логика его – незыблемая логика выживания машин, борьбы с хаосом – была та же самая. Здесь, среди руин, под монотонное капанье вечности, оживало не имплантированное знание, а что-то более древнее, укорененное в самой её природе – первобытный инстинкт механика, умение слышать предсмертный шепот умирающих механизмов и отвечать им языком монтировки и сварки. Она прислушалась. Затаив дыхание. Пытаясь различить за капаньем и тиканьем собственного скафандра слабый гул насосов, шипение воздуха в трубах – любой признак того, что в этом металлическом трупе ещё теплится искра жизни, способная подарить ей ещё несколько глотков, ещё несколько шагов. Мир сузился до коридоров, пляшущих теней и жадного, исследующего взгляда, ищущего спасения в царстве забвения.

Глава Седьмая

Танец с тенями

Центральный Узел Систем Обеспечения предстал перед ней не комнатой, а склепом. Воздух здесь был ещё тяжелее, пропитанный вековой пылью, прогорклым маслом и едким, сладковато-гнилостным шлейфом, висевшим в неподвижности, как проклятие. Этот запах теперь имел дополнительную, леденящую душу ноту – едва уловимый, но въедливый оттенок древнего разложения, смешавшийся с общей гнилью. Панели управления, некогда сиявшие холодным светом индикаторов, теперь были лишь гробницами для мёртвых дисплеев, укрытыми саваном серой пыли, толстым и нетронутым, словно пепел давно погасшего вулкана. Аварийные огоньки, питаемые последними крохами энергии угасающего реактора, отбрасывали на стены длинные, искаженные тени – призраки былой функциональности. И в этом жутком свете проступали другие очертания.

Они были повсюду. Застывшие в немых позах вечного покоя или панического бегства. Не тела – давно истлевшие оболочки, превратившиеся в скелеты, одетые лишь в лохмотья униформы, слипшиеся с пылью веков в серые, хрупкие коконы. Кости, обесцвеченные временем, казались частью интерьера, такими же хрупкими, как трубы на стенах. Но не все они были целы. В нескольких местах Алиса замерла, её дыхание застряло в горле. Там лежало нечто иное. Скелеты были… разорваны. Не просто развалились от времени – кости грудных клеток были вывернуты наружу, словно изнутри что-то огромное и невообразимо сильное прорвалось сквозь рёбра, как сквозь ветхие ставни. Черепа раздавлены не падением, а чем-то сокрушительным, оставившим неестественные вмятины и трещины. Плечевые кости отброшены на метры, словно куклы, разорванные в припадке безумной ярости. Следы этой ярости были повсюду: глубокие царапины на металле стен, вмятины на панелях, словно от ударов кувалдой или когтей неведомой мощи, тёмные, засохшие брызги на пыли – не масло, нечто иное, невыразимо древнее и страшное. Эта смерть не была тихим угасанием. Это был взрыв насилия, апокалиптический финал, запечатленный в костях и искореженном металле. Кто или что настигло обитателей здесь, в этом железном сердце? И главное – где оно теперь? Вопрос повис в спёртом воздухе, холоднее космического вакуума. Эти молчаливые свидетели не давали ответа, лишь усиливали гнетущее ощущение, что станция «Забвение» – не просто могила, а братская могила, отмеченная печатью непостижимого кошмара.

Алиса, стараясь не смотреть на особенно жуткие останки, подошла к главному распределительному щиту. Её движение в мёртвой тишине прозвучало громко, как удар по натянутой струне, нарушая вековую панихиду. Снятие защитного кожуха было похоже на вскрытие древнего саркофага. Внутри открылась картина окончательного запустения. Хаос. Не просто коррозия – это была медленная, неумолимая работа времени, превратившая металл в хрупкую, оранжевую паутину. Провода, некогда несущие ток жизни, были перегрызаны, измочалены, обнажены до медной плоти – жертвы ли космических грызунов, проникших сквозь щели веков, или чего-то иного? Предохранители, крошечные стражи цепей, лежали оплавленными, почерневшими слезами расплавленного металла. Запах – уже знакомый, но здесь он бил в нос с удвоенной силой: горелая изоляция, едкие окислы, старое железо, смешанные с той же сладковатой нотой тления, витавшей в воздухе шлюза, и теперь – с непередаваемым духом древней смерти. Это был запах смерти машины и смерти людей, доведенных до предела и брошенных умирать в одиночестве под натиском неведомого ужаса.

Работа началась. Не с мысленных команд, посылаемых в бездну молчащих имплантов, а с тихого, упорного диалога руками, среди немых зрителей в серых коконах. Её пальцы, лишенные былой сверхъестественной ловкости, казались неуклюжими, чужими в этом тонком мире контактов и спаек. Они были инструментом несовершенным, но единственным. Скальпелем, острым и хрупким, как сама надежда, она соскабливала с клемм вековые наслоения ржавчины – оранжевый прах, падающий хлопьями на пыльный пол, оседая на ближайшие рёбра скелета, лежащего у её ног. Щётка с жесткой щетиной скрежетала по металлу, сметая продукты распада, обнажая тусклый блеск меди, еще хранившей память о токе. Каждое движение было молитвой, каждое очищенное соединение – крошечной победой над всепоглощающим забвением и нависающей тенью прошлого кошмара.

Она искала сгоревшие сердца схем – транзисторы, резисторы, конденсаторы, почерневшие и безжизненные. Выпаивала их старым, капризным паяльником, чье шипение и едкий дымок были единственными живыми звуками и запахами в этом склепе смерти и ржавчины. Затем – поиск замены. Она бродила по закоулкам станции, в пыльных, забытых технических шкафах, где тени были гуще, воздух – ещё мертвее, а скелеты в углу казались лишь тёмными сгустками пыли. Там, среди паутины и окаменевшей смазки, она находила реликвии: древние, покрытые пылью десятилетий детали. Конденсаторы, похожие на маленькие бочонки, резисторы с цветными полосками, выцветшими от времени. Они были архаичны, как каменные топоры, но целы. Целы! Она бережно вытирала их тряпкой, ощущая холодный вес в ладони – вес шанса, пытаясь не думать о том, что последними, кто держал их в руках, были те, чьи останки теперь лежат разорванными в главном узле.

Паяльник шипел снова, окутывая её лицо едким облачком. Капли пота, солёные и жгучие, стекали по вискам, смешиваясь с пылью и копотью, оставляя грязные дорожки. Физическая тяжесть работы валила с ног, мышцы ныли от непривычных поз и напряжения. Но это был не просто труд. Это был танец. Танго с ветхим механизмом, где партнер – сама смерть, а музыка – скрежет металла, треск плохого контакта, шипение паяльника и её собственное, учащенное дыхание, эхо которого терялось среди безмолвных костяных сводов. Она чувствовала сопротивление окаменевших гаек, слышала зловещий треск вековой изоляции, осязала хрупкость спаек, готовых рассыпаться от неловкого движения. Былая лёгкость, дарованная имплантами, была утрачена. Но знание… Оно жило глубже. Оно было в мышечной памяти пальцев, в цепком взгляде, выхватывающем знакомые контуры среди хаоса, в той части её существа, что всегда понимала язык машин – не через импланты, а через сродство душ, говорящих на диалекте напряжения и тока, давления и потока, языке, чуждом тому, что оставило эти страшные отметины.

«Дай же мне знак, старуха…» – шепот сорвался с её губ, сухих и потрескавшихся, когда она вставила последний, найденный в разбитом терминале предохранитель – крошечный стеклянный цилиндр с тонкой нитью внутри, хрупкий мостик между жизнью и смертью. Её палец, дрожащий от усталости и нервного напряжения, завис над массивным, покрытым коррозией рычагом основного питания секции систем обеспечения. Миг между прошлым и будущим. Миг между надеждой и окончательной пустотой. Миг, когда тени от аварийных огоньков на стенах казались движущимися, а скрип металла – шагами.

Щелчок. Звук был негромким, но в гробовой тишине среди немых свидетелей он прозвучал как выстрел. Искра! Маленькая, синяя, живая, мелькнула где-то в глубинах щита. И тогда… тогда из недр «Забвения» донесся стон. Низкий, протяжный, похожий на стон пробуждающегося от векового сна великана. За ним – шипение. Сдавленное, как дыхание астматика. Тусклый свет на панели управления дернулся, вспыхнул жёлтым, болезненным заревом, погас… и снова замигал, неровно, прерывисто, окрашивая пыль в мертвенно-жёлтый цвет, освещая рёбра ближайшего скелета изнутри, как жуткий рентген. Признак голода энергии, признак ошибок, признак агонии… Но воздух! Воздух в помещении вдруг шевельнулся. Слабый, едва уловимый поток, холодный, как поцелуй призрака, прошелся по её вспотевшему лбу, смёл каплю пота. Он нёс запах ржавчины, пыли и тления, но он был движением. Он был дыханием. Он был чудом, вырванным у безвременья и древнего ужаса.

«Есть… контакт…» – вырвалось у неё, хрипло и срываясь. Это не был крик триумфа, каким он звучал когда-то в грохоте боя. Это был выдох. Сдавленный стон облегчения, смешанный со слезами, которые она не позволила себе пролить. Здесь не было зрителей, не было врагов. Была лишь она, станция, её мёртвые стражи, и эта тихая, хрупкая победа. Победа над ржавчиной, над временем, над немым равнодушием Глубинного Предела, над тенью неведомой катастрофы. Первый шаг. Первый глоток надежды, холодный, горький и пахнущий прахом веков, но настоящий. Воздух.

Глава Восьмая

Мёртвый Оазис

Первый глоток воздуха был лишь предвестием, слабым дуновением надежды. Гораздо страшнее, гораздо глубже в чреве «Забвения» таилась другая нужда – вода. Жидкая жизнь, превратившаяся в мираж, в навязчивый кошмар жажды. И Алиса двинулась дальше, вглубь лабиринта, туда, где воздух становился ещё тяжелее, пропитанный новыми, отвратительными нотами – запахом застоявшейся слизи, гниющих фильтров и холодной, мёртвой влаги.

Системы рекуперации и очистки воды предстали перед ней не узлом, а зловонной, открытой раной станции. Огромные, цилиндрические очистные колонны, похожие на саркофаги забытых богов, были забиты до отказа. Не песком и ржавчиной – чем-то иным. Густой, вязкой, цвета болотной тины слизью, проросшей сквозь фильтрующие слои, как злокачественная опухоль. Она пульсировала слабо в желтоватом свете фонаря, отбрасывая мерзкие блики. Мембраны, тончайшие барьеры между смертью и жизнью, были пронизаны чёрными нитями этой субстанции, похожими на гнилые корни. Запах стоял невыносимый – смесь тухлых яиц, гниющей плоти и химической горечи, заставлявший сжиматься желудок и вызывать слёзы на глазах. И именно здесь, в этом эпицентре гниения, когда она начала копаться в первой колонне, выгребая липкую жижу, её рука наткнулась на нечто твёрдое. Не металл, не камень. Нечто… иное.

Она отпрянула, едва не уронив фонарь. Из гущи слизи, словно из первобытного болота, выступала часть… существа. Ничего подобного Алиса никогда не видела, даже в самых кошмарных базах данных забытых войн. Это была не человеческая форма и не форма известных ей ксеносов. Кость. Но не белая, а какая-то… чернильно-серая, покрытая глубокими, словно выжженными кислотой, бороздами. Клинки. Несколько острых, изогнутых под неестественными углами костяных отростков, торчащих из скрюченного, раздробленного фрагмента того, что могло быть грудной клеткой или чем-то вроде неё. Один отросток напоминал гигантский, изломанный коготь, другой – шип, третий – нечто вроде миниатюрного, но невероятно острого костяного меча. Позвонки, видимые в разрыве, были слишком длинными и тонкими, напоминали гибкий хлыст. Голова? Лишь фрагмент вытянутого черепа, похожего на слепой набалдашник с глубокими впадинами вместо глазниц и пастью, усеянной иглами мелких, острых зубов, торчащих под разными углами, как сломанные иглы. Кожа? От неё остались лишь лохмотья, слипшиеся со слизью, тёмные, словно обугленные, и неестественно гладкие, как полированный хитин. Существо было мертво. Очень давно мертво. Его останки были частично растворены слизью, вросли в неё, как в янтарь. Но даже в смерти его очертания кричали о чудовищной, абсолютно чуждой враждебности. Оно было создано для разрывания, для убийства, для проникновения в самые узкие щели. Что это? Вопрос повис в зловонном воздухе, ещё более леденящий, чем холод станции. Это… это чудовище погибло здесь, в этой слизи, возможно, пытаясь пробраться сквозь фильтры, или просто погиб от ран? Но сам факт его существования делал «Забвение» не просто могилой, а полем битвы с чем-то невообразимо чужим и страшным.

Работа здесь была не диалогом, а погружением в ад рядом с останками кошмара. Алиса сняла гермошлем – он мешал, а риск уже казался ничтожным перед лицом этой задачи и открывшейся бездны. Перчатки оказались бесполезны против липкой, ледяной жижи. Она сбросила их. Голая кожа рук, всё ещё сохранявшая следы былой тонкой чувствительности, теперь погружалась в отвратительный холод слизи, в нескольких сантиметрах от серых костяных клинков. Она копала. Буквально. Руками, выгребала вязкую массу из колонн, стараясь не касаться мёртвого чудовища, швыряя её в сторону. Каждое движение сопровождалось чавкающим, отвратительным звуком. Слизь липла к рукам, к рукавам комбинезона, к инструментам. Её комбинезон, уже покрытый ржавчиной и маслом, теперь пропитался этим зловонием, превратившись в вторую кожу смерти и разложения. Лицо было испачкано брызгами, в волосах застряли комки непонятной субстанции. Физическое отвращение боролось с отчаянием и присутствием немого свидетеля нечеловеческой жестокости, но азарт инженера, видящего цель сквозь грязь, был сильнее. Она откручивала узлы, покрытые коркой вековых отложений, промывала то немногое, что ещё можно было спасти, в скудных струйках технической воды, добытых с невероятным трудом из аварийных сливов. Холод проникал в кости, усталость была всепоглощающей, но остановиться значило умереть, оставшись наедине с этим призраком древнего ужаса.

И вот, после часов каторжного труда в ледяной, зловонной яме, когда она наконец отчистила последний ком слизи вместе с вросшим в него фрагментом серой кости, – раздался звук. Не стон, не шипение. Звук жизни. Сначала тихий, как всхлип, потом набирающий силу. Вода. Чистая – или, по крайней мере, очищенная от той мерзости – начала с шипением, подобным смеху сумасшедшего, заполнять цистерну регенератора. Сначала капли, потом тонкая, дрожащая струйка. Она лилась из тестового крана, искрясь в тусклом свете, как слеза, выплаканная самой станцией после долгих лет молчания.

Алиса подставила руки. Холодная влага коснулась кожи, омыла грязь под ногтями, смыла часть отвратительной слизи. Она содрогнулась – от холода, от облегчения, от невероятности происходящего. Поднесла ладони, полные этой драгоценной влаги, ко рту. Глоток. Маленький, жадный, как у дикого зверя у водопоя. Вода была странной на вкус – металлической, с отголосками ржавых труб и старой изоляции, с лёгкой горчинкой химикатов. Но она была мокрой. Она была настоящей. Она текла по пересохшему горлу, как нектар по пустыне. Это был не просто напиток. Это был акт воскрешения. Она сделала ещё глоток, закрыв глаза, чувствуя, как влага растекается внутри, оживляя иссушенные клетки. Слёзы, наконец, выступили на глазах, смешиваясь с грязью на лице, – слёзы благодарности, немыслимой усталости и подавленного ужаса перед тем, что скрывало «Забвение».

Наполнение баков «Блуждающей Искры» стало ритуалом. Шланги, подсоединенные к ожившим системам «Забвения», наполняли цистерны живительным воздухом и драгоценной, странной водой. Шипение компрессоров и журчание потока были теперь самой прекрасной музыкой. Каждый литр был глотком свободы, отсрочкой от немой гибели в пустоте, от встречи с тем, чьи серые кости остались лежать в слизи очистных колонн.

Перед уходом Алиса совершила последний обход. Она брела по знакомым, мёртвым коридорам, ставшим на мгновение менее враждебными, но теперь отмеченным тенью найденного кошмара. Её шаги теперь звучали иначе – не похоронным звоном, а прощальным стуком. Она вышла к огромному иллюминатору, заросшему изнутри толстым слоем космического инея, похожего на морозные цветы на стекле склепа. Протерла ладонью небольшое окошко. За ним лежала бескрайняя тьма Глубинного Предела, беззвёздная и безучастная. Лишь тусклое, желтоватое мерцание аварийных огней самой станции подсвечивало её странные, изуродованные формы – гигантского металлического паука, застывшего в вечной агонии. Мёртвый оазис. Он не дал тепла, не дал уюта. Он дал лишь шанс. Глоток воздуха. Глоток воды. Глоток времени. Продление пути в бесконечной ночи. И знание, что во тьме таятся вещи, от которых леденеет кровь.

В диспетчерской, на столе, покрытом вековой пылью, как пеплом времени, она оставила маленький, гладкий камешек с дыркой насквозь. Найденный когда-то в далёком уголке вселенной, на борту «Искры». Знак. Не мародера, вычерпывающего последние соки. Знак механика. Одинокого странника, говорившего с ржавыми артериями, боровшегося со слизью смерти, наткнувшегося на следы древнего кошмара и оживлявшего призраков прошлого. Камешек лежал на пыли, как крошечный островок памяти в море пустоты и ужаса.

«Спи спокойно, «Забвение» …» – её шепот растворился в мёртвом воздухе, не встретив эха. – «Твоя последняя служба исполнена. Отдохни. И храни свои страшные тайны.»

Отстыковка была легче. Механизмы, разбуженные однажды, поддались с меньшим скрежетом. «Блуждающая Искра», наполненная до краев живительной тяжестью в цистернах, словно выпрямилась, обрела тень былой упругости. Алиса стояла у штурвала, глядя на удаляющуюся станцию. Она была похожа на колоссальное, брошенное насекомое, медленно растворяющееся в чёрном бархате пустоты. Руки её ныли от нечеловеческой усталости, пальцы были исцарапаны, под ногтями – чёрные полосы мазута, въевшаяся ржавчина и призрачный налёт серой массы. Комбинезон пах машинным маслом, и едва уловимым, но въедливым шлейфом той самой болотной слизи. Но внутри, под слоем грязи, изнеможения и леденящего воспоминания о серых костях, теплился новый огонёк. Не пламя былой власти или имперской уверенности. Маленький, но упорный огонек Алисы-Механика. Которая понимает язык стонов старых машин. Которая может вступить в поединок с гнилью и ржавчиной и выйти победительницей. Которая может заставить мёртвое шевельнуться и дать жизнь. Которая может выжить даже после встречи с непостижимым ужасом Глубины.

Глубинный Предел раскинулся вокруг – пустой, холодный, бездонный и бесконечно страшный. Но теперь она знала. Даже в сердце самого Забвения можно отыскать мёртвый оазис. И ключ к нему – не в сияющих чипах имплантов. Он – в знании, выжженном в душе. В упорстве, что крепче любой стали. В собственных руках, запачканных мазутом, исцарапанных, коснувшихся древнего кошмара, но знающих, как творить маленькие чудеса среди руин. Её первая звезда свободы, тусклая и далёкая, теперь светила чуть ярче, отражаясь не только в чёрной глади космоса, но и в тёмной, живой глубине только что наполненных цистерн с водой. Дорога продолжалась. Дорога в неизвестность, но теперь – с глотком надежды в баках, тяжёлым грузом новой тайны в памяти и тихим огоньком выстраданной уверенности в груди. Она выжила. На этот раз.

Глава Девятая

Эхо в пустоте

«Блуждающая Искра» покинула станцию «Забвение», унося драгоценные тонны воздуха и воды в своих цистернах. Физическая угроза голода и жажды отступила, но в каюте Алисы поселилась новая, странная тяжесть. Она была тяжелее железа, липче болотной слизи, глубже космического холода. Среди обломков и брошенного инструмента, в разбитом терминале диспетчерской, заваленном обугленными обрывками кабеля и пылью, она нашла нечто большее, чем запчасти. Найденный предмет лежал сейчас перед ней на столике, рядом с фотографией незнакомой семьи и помятой монеткой: поврежденный бортовой журнал.

Старый цифровой кристалл. Обугленный с одного края, будто чудом избежал пламени или близкого взрыва. Данные были повреждены, фрагментированы. Последние записи. Голоса с «Забвения», застывшие в моменте катастрофы, запечатлевшие не просто аварию, а сползание в бездну.

Алиса включила тусклый свет над столом. Руки, только что уверенно копавшиеся в древних механизмах, теперь слегка дрожали. Она активировала журнал. На экране поплыли искаженные временем идентификаторы, даты сбились. Звук вырвался наружу – хриплый, прерывистый, наполненный статикой.

Записи были обрывочными, торопливыми, голоса менялись. Она начала слушать, и мёртвая тишина «Искры» наполнилась эхом чужих паник, отчаяния и непостижимого ужаса. Эхом, которое теперь отзывалось ледяным эхом в её собственной памяти – памяти о серых костяных клинках, торчащих из вязкой слизи.

«Стандартная Дата… ошибка синхронизации…» – прозвучал первый голос, напряженный, но собранный, пытающийся держаться за рутину. «Главный инженер Рен. Сбой в основном реакторе. Температура растет по кривой. Автоматика не срабатывает. Пытаемся заглушить вручную. Боюсь, крит…» Запись оборвалась на полуслове, словно микрофон вырвали.

Тишина. Потом – другой голос, срывающийся на визг, дышащий в микрофон отчаянно: «Инженер Томас. Рен не вернулся из вентшахты. Оттуда идет дым… и запах. Боже, этот запах! Слышны… крики? Или что-то ещё? Командор говорит держать оборону в ЦКУ, ждать помощи. Какой помощи? Мы на краю Предела! Датчики показывают… не то. Давление падает. Что там происходит?!» В его вопросе звучала не просто паника, а предчувствие немыслимого.

Следующая запись – женский голос, Лира, сдавленный, полный леденящего ужаса, шепчущий словно в гробу: «Дата… какая разница. Связистка Лира. Коммуникационный массив мёртв. Взрывом? Что-то перебило кабели? Не знаю. Мы заперты в ЦКУ. Командор бредит о протоколах, не слушает. Марта плачет без остановки. Я… я слышу, как что-то скребется по корпусу снаружи. Скрежещет по металлу. Это… живое? Или я схожу с ума от страха?» За её словами – приглушенный, но отчетливый металлический удар где-то в отдалении. Запись оборвалась.

Алиса сжала кулаки.

Последняя запись. Голос мужчины, звучал устало, с надломом, но в нём ещё теплилась попытка твёрдости, последняя искра воли: «Штурман Кел. Последняя запись. Реактор на грани, перезагрузка вырубит системы жизнеобеспечения… они уже отказывают одна за другой. Командора нет… нашли его в каюте. Пистолет.» Голос сорвался на мгновение. «Осталось нас пятеро. Нашли старый аварийный челнок «Скарабей» в доке. Он едва на плаву. Запасов – на неделю, если повезет. Координаты… координаты ближайшего маяка… Если он еще светит. Марта не хочет уходить. Говорит, лучше быстро здесь, чем медленно в пустоте. Боится… оно может быть там, в коридорах.» Он сделал паузу, голос стал тише, сдавленнее: «Я… я должен попытаться. За Эрика. За Рена. За всех. Если кто-то найдет это… мы пытались. Мы действительно пытались… Простите нас. За то, что… не поняли. Не успели.» Ещё одна пауза, долгая, прерываемая тяжёлым дыханием. Затем почти шёпот: «Запускаем «Скарабея». Боже, храни… или пусть просто… будет быстро.» И снова – тихий, отдаленный металлический удар. Затем – мёртвая тишина. Пустота.

Алиса сидела неподвижно, как статуя. Тишина на «Искре» была больше не просто отсутствием звука. Она была наполнена теперь этим эхом. Эхом страха Рена перед необъяснимым сбоем. Отчаяния Томаса перед непонятным запахом и криками. Абсолютного ужаса Лиры перед скрежетом живого по корпусу в безвоздушной пустоте. Сломанного мужества Кела, пытавшегося спасти хоть кого-то от этого. Эхом обычного человеческого ужаса перед непостижимым кошмаром, прорвавшимся в их маленький, ржавый мирок на краю ничего.

Она видела гибель миллионов. Хладнокровно. Как тактическую необходимость. Как переменную в уравнении войны. Импланты гасили любую эмоцию, мешающую эффективности. Скорбь была слабостью. Роскошью, недоступной Орудию.

Но эти имена? Рен, не вернувшийся из вентшахты. Лира, слышавшая скрежет в пустоте. Эрик. Марта, которая предпочла быстрый конец. Кел, улетевший в никуда на хлипком «Скарабее». Командор, сломавшийся под грузом неведомого. Они не были переменными. Они были людьми. С их страхами, надеждами, глупостью, слезами, отчаянной попыткой ухватиться за жизнь, даже когда эта жизнь превратилась в ад. Они пытались. Как она пыталась чинить «Искру», как пыталась готовить еду, как пыталась пережить свои кошмары и выгрести ту слизь, в которой лежали серые кости их кошмара.

Щемящая, незнакомая теплота подкатила к горлу. Густая. Горячая. Нестерпимая. Она попыталась сглотнуть, но комок не проходил, а лишь рос. В глазах затуманилось. Она моргнула – и по щеке скатилась капля. Солёная на потрескавшихся губах. Потом вторая. Третья.

Она плакала.

Не от физической боли. Не от кошмарных видений прошлого, терзавших её по ночам. Она плакала за них. За их тщетные попытки понять, что происходит. За их страх перед неведомым. За их потерянную, маленькую жизнь на этой старой станции-гробнице, ставшей полем боя с чем-то невообразимым. За их "мы пытались", прозвучавшее как эпитафия над бездной.

Слёзы текли тихо, но неудержимо. Они капали на холодную металлическую поверхность стола, смешиваясь с древними пятнами масла и пыли. Она не пыталась их остановить. Не было сил. Не было привычки. Это была первая скорбь не по себе. По чужим. По тем, кого она никогда не знала, но чье отчаяние, ужас и крошечное мужество теперь навсегда жили в ней, как эхо в пустоте, усиленное знанием о серых костяных клинках в очистной колонне.

Она вспомнила холод операционного стола из сна, боль имплантации, ощущение себя инструментом – свою собственную боль. Но это было её. А это… это была боль мира. Того самого мира обычных людей, который она защищала, но не понимала, не чувствовала. Мира, где гибнут не флотами в эпичных битвах, а поодиночке, в темноте, от сбоя реактора, пробоины в корпусе или чего-то ещё, оставляя лишь дрожащие записи в обугленном кристалле и страшные тайны в коридорах.

Импланты молчали. Никакой регуляции эмоций. Никакого анализа «эффективности горя». Никаких команд подавить. Только сырая, необработанная, всесокрушающая человеческая печаль и сострадание, разрывающие её изнутри. Она положила голову на стол рядом с кристаллом, и её плечи слегка вздрагивали. Тихие, прерывистые рыдания были единственным звуком в каюте, кроме монотонного гула вентиляторов. Это был стон по всем Ренам, Лирам, Эрикам и Келам галактики. По всем, чьи голоса терялись в космической бездне, не долетая до командных центров, поглощенные Глубинным Пределом и ужасом, который он скрывал.

Когда слёзы иссякли, наступила глубокая, опустошённая тишина. Но иная, чем раньше. Не пустота отключенных имплантов или космоса за бортом. А тишина после бури чувств, выметающая душу досуха. Глаза горели, на щеках оставались влажные, грязные дорожки. Ком в горле рассосался, оставив послевкусие соли и странного, горького, но очищающего прозрения.

Она осторожно, почти благоговейно, отключила кристалл. Не просто запись аварии. Свидетельство. Свидетельство хрупкости человеческого бытия перед лицом бездны и неведомого. Свидетельство мужества в абсолютной безнадежности. Свидетельство того, что даже в «Забвении», перед лицом этого, люди оставались людьми до самого конца – боялись, плакали, пытались спастись, теряли рассудок, проявляли слабость и последние крупицы силы.

Алиса подошла к иллюминатору. Глубинный Предел был всё так же безмолвен, необъятен и равнодушен. Но теперь она знала – в этой пустоте звучат эхо. Эхо последних слов, последних надежд, последних слёз, последних ударов чего-то по металлу. И её собственные слёзы, пролитые сегодня, были не слабостью. Они были первым шагом к тому, чтобы услышать этот беззвучный хор потерянных душ. Ответом на эхо.

Она не знала, долетел ли «Скарабей» до маяка. Не знала, выжил ли Кел. Но она знала, что их история не канула в Лету вместе со станцией. Она жила. В ней. В Алисе, бывшем Орудии Империи, которая только что научилась плакать по чужим, потерпевшим поражение в битве с неведомым. Это эхо в пустоте было не просто памятью о смерти. Оно было памятником их попытке жить, понять и выстоять перед лицом чего-то, оставившего лишь серые кости и вечный вопрос.

Ее свобода обрела новое, тяжёлое измерение – солёную ответственность помнить. Помнить не только триумфы и поражения великой войны, но и тихий, личный ужас маленьких станций на краю карты, затерянных в Пределе. Помнить, что цена жизни всегда высока, а цена встречи с неведомым – неизмерима. И оплакивать её – не слабость, а привилегия и долг живых.

Она положила руку на холодное стекло иллюминатора, глядя в бездну, где, возможно, всё ещё дрейфовал остов «Скарабея». «Я услышала вас,» – прошептала она. Голос был сорванным, охрипшим от слёз, но невероятно твёрдым. «Я буду помнить.»

Эхо в пустоте, наконец, получило ответ. И этим ответом были не данные, не приказы, не тактические отчеты. Это были человеческие слёзы на щеках беглянки с корабля «Блуждающая Искра». Слёзы, ставшие мостом через бездну Забвения.

Глава Десятая

Тень на сканере

Алиса сидела, прижавшись лбом к ледяному стеклу иллюминатора. Бездна Глубинного Предела глядела на неё тысячами незнакомых, равнодушных звёзд. Соль высохших слёз стягивала кожу на щеках, оставляя ощущение чистоты, странной и хрупкой. Эхо голосов с «Забвения» – Рена, Лиры, Кела, Марты – ещё вибрировало где-то в глубине сознания, смешиваясь с тихим гулом систем корабля. Эта пустота за стеклом, наполненная тенями чужих трагедий, вдруг показалась не только угрозой. Она была… её пространством. Ненадежным, холодным, но её.

Резкий, визгливый писк бортового компьютера врезался в тишину, как осколок стекла. Алиса вздрогнула всем телом. Сердце не просто екнуло – оно ударило с такой силой о грудную клетку, что боль отдалась в зубах. Инстинкт. Древний, первобытный инстинкт, закалённый не в боях, а в самой структуре её бывшего существа, выстрелил раньше мысли. Ноги понесли её к мостику сами, мимо старых труб, отбрасывающих в свете аварийных ламп длинные, пляшущие тени на стены, мимо знакомых скрипов корпуса, которые теперь звучали как предостережение. Пальцы, липкие от внезапного пота, скользнули по тусклому, покрытому тонкой пылью экрану сенсоров, смахивая её резким движением.

И увидела.

Тень.

Нечёткая, расплывчатая, как клякса на старом пергаменте. На самом краю досягаемости сканеров. Корабль. Небольшой. Его энергетическая подпись была жалкой, прерывистой – словно пульс умирающего. Двигался. Непрямым курсом, но неумолимо. К цели. К тёмным, изуродованным очертаниям станции «Забвение», всё ещё видимой на дальнем экране как зловещий металлический паук в паутине звёзд.

Нет. Мысль забилась, как пойманная птица, в такт бешеному стуку сердца под рёбрами. Они? Паника, холодная и знакомая, как дыхание самой пустоты, накатила волной, смывая недавнюю хрупкую эмпатию. Горло сжалось так, что дыхание превратилось в короткие, хриплые всхлипы. Где-то в глубинах сознания, в замусоренных подвалах памяти, зашевелились старые протоколы. Тактический анализ. Оценка угрозы. Варианты ответа: Уничтожить. Обезвредить. Бежать. Холодная логика Орудия требовала действия.

Рука дёрнулась сама по себе. Быстро, точно, как отточенный клинок. Прямо к виску. К тем самым шрамам, скрытым под прядью тёмных волос – воротам в забытую мощь. Инстинктивный жест активации. Один импульс. Один крошечный мысленный толчок – и импланты проснутся. Пустота внутри заполнится оглушительным рёвом данных, тактическими сетками, наложенными на реальность, расчётами траекторий и точек поражения. Она снова станет Им. Непобедимым Стратегом. Даже на этом «ведре», даже без сети своего флагмана, который кратно увеличивал мощь имплантов, она знала, сумеет превратить «Искру» в ад для любого преследователя. Пальцы уже коснулись неровной кожи шрамов.

Холод. Мёртвая тишина под подушечками пальцев. Ни привычной вибрации готовности, ни волны успокаивающего тепла. Только пустота и лёд.

Но не это остановило её.

Остановило воспоминание. Не образ – какофония чувств, обрушившаяся с невероятной силой:

Звук: Хриплый, надломленный голос Кела из бортового журнала, прорезавший тишину каюты: «Я должен попытаться… За всех.» И тут же – тихий, далекий металлический удар. Скребущий по нервам.

Вкус: Соленая влага на собственных губах. Горечь и соль её собственных слёз. Пролитых за них. За незнакомцев.

Боль: Резкая, живая вспышка под кожей на руке – призрак ожога от той капли кипятка с концентрата. Боль человека, а не сигнал системы.

Запах: Едкий дымок паяльника, вонь болотной слизи из очистных колонн «Забвения», запах железа и собственного пота – запах победы Алисы-Механика.

Осязание: Шероховатость помятой монетки в кармане комбинезона. Гладкая обложка «Саги о Дальних Мирах». Теплота улыбки девочки с косичками на выцветшей фотографии. Крошечные островки жизни.

Щелчок. Глухой, внутренний. Не в имплантах. Где-то в самой сердцевине её существа. Там, где раньше был только холодный расчет.

Нет.

Слово пришло не как приказ. Оно выросло. Твёрдое, несгибаемое, как обшивка «Искры», выкованное из всего пережитого. Из слёз, из ожога, из запаха паяльника и уверенности в своих руках.

Я не Орудие.

Пальцы, коснувшиеся шрамов, не нажали. Не послали убийственный импульс. Вместо этого они сжались в кулак. Ногти впились в влажную ладонь так глубоко, что боль пронзила, острая и ясная. Физическая. Человеческая. Якорь в этом моменте, в этой реальности. Она чувствовала каждую неровность кожи, каждую каплю пота.

Она отвела руку от виска. Медленно. Мучительно медленно. Как будто мышцы преодолевали не просто инерцию, а невидимые стальные тросы, связывавшие её с Империей, с её прошлым Я. Каждый сантиметр был победой. Рука опустилась на холодный, шершавый край консоли, пальцы всё ещё дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью.

Дыши, – прошипела она мысленно себе. Голос был её собственным. Хриплым, испуганным, но её. Не голосом командующего флотами. Дыши, Алиса. Смотри. По-настоящему смотри.

Она заставила глаза сфокусироваться не на угрозе, а на картине. Она смотрела на данные сенсоров не как стратег, сканирующий цель, а как осторожный механик, прислушивающийся к хриплому дыханию старого корабля – и к дыханию чужого. Корабль был маленьким, но больше Искры. Его энергосигнал не просто слабый – он захлебывался, как мотор на последних каплях горючего. Он приближался к «Забвению» не скрытно, не по боевой траектории, а неуклюже, почти по прямой. Медленно. С опаской? С тем же тупым отчаянием, с каким она сама подбиралась к мёртвой станции? В его движении не было хищной уверенности охотника. Была… робость? Растерянность? Та же всепоглощающая нужда?

Потерпевшие? – мелькнула мысль, обжигая холодом. Такие же, как экипаж "Забвения"? Как я?

Страх не исчез. Он сжимал горло ледяным обручем, заставляя сердце колотиться с бешеной силой. Инстинкт орал на древнем языке выживания: «Спрячься глубже! Взорви их первым, пока не поздно! Беги, пока есть шанс!» Но поверх этого звериного крика, громче адреналина в крови, звучал другой голос. Голос штурмана Кела, полный обреченного мужества: «Я должен попытаться… За всех.» И тихий звук её собственных слёз, падавших на металлический стол в каюте.

Она не активировала импланты. Даже не попыталась. Она не бросилась к жалким турелям «Искры». Вместо этого Алиса сделала единственное, что могла сделать сейчас. Единственное, что требовало невероятной силы.

Она замерла.

«Блуждающая Искра» висела в густой тени огромного, мёртвого ретранслятора, похожего на скелет космического кита. Всего в нескольких километрах от станции «Забвение», но невидимая в оптическом диапазоне, слившаяся с космическим мусором. Системы – на пассивном сканировании, лишь улавливая то, что излучал сам незнакомец. Энергопотребление упало до минимума, гул систем стих до едва слышного шёпота. «Искра» стала тенью. Безмолвным камнем во тьме. Алиса вцепилась в потрескавшуюся кожаную обшивку кресла пилота так, что костяшки пальцев побелели. Взгляд был прикован к мерцающему экрану сенсоров, неотрывно следя за дрожащей меткой незнакомца. Каждое мышечное волокно было напряжено до предела. Адреналин, раскаленная ртуть в жилах, гнал дрожь по телу, но теперь он смешивался не с холодной яростью боя, а с леденящим ужасом перед неизвестностью и… крошечной, опасной искоркой надежды.

Незнакомец подошел к «Забвению». Завис. Сенсоры уловили робкий, неуверенный луч сканера, скользящий по бокам станции, исследующий шрамы и пробоины. Потом – слабую активацию. Не орудий. Стыковочного манипулятора. Крюк протянулся к мёртвой станции, неуклюже, дрожаще.

Ищут ресурсы, – осенило Алису с новой силой. Как я тогда. Воздух. Воду. Глоток надежды. Шанс прожить ещё день.

Минуты превратились в вечность. Она видела, как манипулятор тычется в изуродованный шлюз «Забвения», безуспешно пытаясь найти захват. Видела, как корабль отполз, совершил неуклюжий разворот, попробовал с другой стороны. Снова неудача. Движения были лишены мастерства, полны отчаянной настойчивости. Как движения раненого зверя у водопоя.

Потом… незнакомец развернулся. Его слабый, хрипящий двигатель завыл на разгон. Он уходил. Медленно, неровно, как пьяный, погружаясь в серую, непроглядную пелену Глубинного Предела. Оставляя «Забвение» в его вечном покое. Тень на сканере растворилась в статике.

Алиса разжала кулак. Ладонь была мокрой от пота, с четырьмя четкими, красными полумесяцами от ногтей. Дрожь, сдерживаемая всё это время, охватила её с головы до ног. Она медленно, очень медленно выдохнула воздух, которого не замечала, что задерживала. Огромный, невидимый камень свалился с груди, оставив ощущение ледяного опустошения и… невероятного, почти головокружительного облегчения. Слабость подкосила ноги.

Она не сражалась. Не убила. Даже не выстрелила по ошибке, поддавшись панике. Она спряталась. Выдержала. Наблюдала. И поняла.

Её рука снова поднялась – не рывком, а медленно, почти нерешительно. Не для активации. Просто… прикоснуться. Кончиками дрожащих пальцев к знакомым шрамам на виске. К пустоте под ними. К месту, где когда-то жили цепи, связывавшие её с судьбой Орудия. Теперь там была лишь кожа. Теплая, живая, человеческая кожа. И шрамы – лишь память о прошлом, а не портал в него.

«Я… не активировала,» – прошептала она в гулкую, внезапно оглушительную тишину мостика. Голос сорвался на хрип, предательски дрогнул. «Я… я не стала… Не стала… прежней.»

Это была победа. Не громкая, не кровавая. Маленькая. Тихая, как падение пылинки. Не над врагом, а над самой собой. Над инстинктом убийцы, вбитым в плоть и кровь годами муштры, имплантации, бесчисленных расчётов смерти. Она выбрала страх. Выбрала надежду. Выбрала осторожность и эмпатию. Выбрала незнание вместо ложной уверенности. Выбрала бездействие вместо слепой, смертоносной эффективности.

Тень ушла. Но она оставила после себя не пустоту страха, а новую, хрупкую твердость в самой сердцевине Алисы. Твердость выбора. Она посмотрела на свои дрожащие руки – руки механика, запачканные маслом, руки, которые только что удержались от того, чтобы снова стать руками убийцы. В бескрайнем Глубинном Пределе, где каждая тень могла нести смерть, она только что открыла страшную и освобождающую истину: её свобода, её самое сильное и самое хрупкое оружие – это выбор. Оно не требует имплантов, реакторов или пушек. Оно требует лишь оставаться человеком. И платить за эту человечность сполна – страхом, сомнениями, леденящим ужасом неизвестности и мужеством бездействия, когда все кричит «Убей!».

Она протянула дрожащую руку и погасила мерцающий сенсорный экран. Тень исчезла окончательно. Пустота снова была просто пустотой, наполненной лишь гулом корабля и биением её собственного сердца. Но Алиса знала – где-то там, в непроглядной темноте, плыл еще один израненный корабль. И на его борту, наверное, так же дрожали от страха и цеплялись за слабую надежду люди. И она не стала их врагом. Она позволила им быть. Так же, как с невероятным трудом позволила быть собой – Алисой. Просто Алисой. С дрожащими руками и сердцем, полным эха чужих голосов.

Глава Одиннадцатая

Сигнал о помощи

Тишина на мостике «Блуждающей Искры» всё ещё вибрировала от адреналина. Алиса стояла, опершись о холодный металл консоли, пальцы бессознательно сжимаясь в кулаки, когда на древнем, покрытом царапинами экране коммуникатора – дребезжащем реликте, который она с трудом вытащила из векового анабиоза – вспыхнул слабый, прерывистый огонек. Не зашифрованный поток данных. Простой, голый импульс. Радиомаяк бедствия в универсальном диапазоне. Открытый крик в пустоту.

Голос, прорвавшийся сквозь вой космической статики и треск умирающей электроники, был хриплым, надтреснутым, но в нем звенела стальная нить отчаянной надежды:

«…Корабль в секторе! Это… это «Рассветный Странник»! Повторяем, «Рассветный Странник»! У нас… критический отказ после прыжка. Двигатель поврежден… Запасы кончились… Засекли ваш сенсорный след! Ради всего святого… Не стрелять! Мы не пираты! Мы… просим помощи. Любой помощи. Хотя бы воды… воздуха… Пожалуйста…»

Сигнал захлебнулся, утонув в шипящем море помех. Алиса замерла, ладони прилипли к ледяному металлу консоли. «Рассветный Странник». Тот самый. Призрак на сканере. Корабль, неуклюже тыкавшийся стыковочным манипулятором в шлюзы «Забвения», пока она, затаившись в тени ретранслятора, наблюдала. «Не стрелять!» Эхо её собственного решения, её победы над вбитым в кости инстинктом уничтожить угрозу, вернулось к ней из бездны. Не враги. Не охотники. Просители. Отчаявшиеся. Такие же, как она сама, боровшаяся за воздух и воду на той же проклятой станции. Такие же, как экипаж «Забвения», чьи предсмертные записи всё ещё жгли её память.

Страх не ушел. Он лишь сменил маску. Теперь это был страх контакта. Страх перед чужими глазами, перед вопросами, перед возможностью, что под слоем грязи и усталости кто-то узнает черты «Легенды». Но сквозь этот лёд пробивалось иное – тяжёлое, неудобное, чувство ответственности. У неё были вода и воздух. Добытые ценой собственных страхов и отвращения в чреве «Забвения». Игнорировать этот крик… это значило бы стать соучастником той тишины, что поглотила Кела и его команду.

Скуля и поскрипывая старыми суставами, «Блуждающая Искра» выползла из укрытия тени мёртвого ретранслятора. Дрожащими от напряжения пальцами она вручную вывела на экран изображение «Странника». Корабль был чуть крупнее «Искры», корпус – более гладкий, технологичный, но теперь изуродованный. Чёрные пробоины усеивали бока, один двигатель безжизненно поник, из его сопла тянулся едва заметный хвост замерзшего теплоносителя, похожий на слезу в вакууме. Он висел без движения, как подстреленная птица, ожидая выстрела или спасения.

Алиса сделала глубокий, шумный вдох. Воздух, заполнил лёгкие. Её первый сигнал другим. Не приказ стальной армаде. Не тактическую команду. Просто… предложение доверия. Голос, когда она заговорила в микрофон, прозвучал непривычно громко в гулкой тишине, чуть дрожал на низких нотах:

««Рассветному Страннику», это… «Блуждающая Искра». Слышу вас.» Пауза. Глоток. «Подхожу. Для стыковки. Готовьте шлюз.»

Стыковка превратилась в мучительный, нервный танец двух калек. Механизмы «Странника» скрежетали, фыркали и шипели, будто протестуя против любого контакта. Каждое сближение, каждый щелчок магнитных захватов отдавался в корпусе «Искры» глухим эхом. Наконец – глухой, резонирующий удар, затем протяжное шипение выравнивающего давления. Зелёный индикатор над шлюзом «Искры» замигал неровным, но настойчивым светом. Контакт.

Алиса вытащила из кобуры старый ионный пистолет – тяжёлый, неуклюжий кусок металла. Не для угрозы. Для призрачного ощущения защиты. Ладонь мгновенно вспотела на шершавой рукояти. Она подошла к шлюзу. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Дверь с пронзительным скрежетом и шипением отъехала в сторону.

Волна запаха ударила в лицо. Не стерильной космической пустоты. Густая смесь жжёного пластика, старого машинного масла, человеческого пота и чего-то сладковато-чужеродного, как переспелый, забродивший фрукт. На пороге стояли трое.

Капитан. Мужчина, которому на вид лет сорок пять, но тело, мощное, как дубовый ствол, говорило о силе, а лицо – о прожитых адских кругах. Глубокие морщины, словно вырезанные ножом, пересекали лоб и щёки. Через левый глаз шла полоса старого шрама, скрытая кожаной повязкой. Его единственный глаз – ледяной, пронзительно-голубой, как осколок арктического льда – мгновенно, с профессиональной безжалостностью сканировал Алису, её позу, дрожь в руке, сжимавшей пистолет. На нём была потертая до дыр тёмно-синяя куртка без знаков различия, но на плече – выцветшая, но узнаваемая нашивка: орел Имперского Флота, держащий меч. Ветеран. Изгой. Дезертир? Он не поднял рук, не потянулся к оружию. Его огромные, покрытые татуировками и старыми ожогами руки висели свободно по швам. «Торн,» – хрипло выдавил он, кивнув едва заметно. Голос напоминал скрип ржавых петель на давно не открывавшейся двери.

Механик. Существо, едва достигавшее Алисе до пояса. Кожа – шершавая, бугристая, цвета заплесневелой бронзы. Три гибких манипулятора вместо рук – сложные конструкции из хитина и металла. Один из них был перемотан толстым слоем изоленты, и на конце, где должен был быть рабочий инструмент, искрили и потрескивали оголенные провода. Огромные, совершенно чёрные, бездонные глаза без век и ресниц смотрели на Алису с безудержным, почти детским любопытством. Он щелкнул клювом, похожим на плоскогубцы. «Глитч!» – просипел механический голос из синтезатора на его грудной пластине. – «Чинить! Двигатель… плохо-плохо!» Он нервно постучал искрящимся манипулятором по огромному разводному ключу, висевшему у него на поясе. Из-под повязки сочилась капля густой, фиолетовой, маслянистой жидкости.

Навигатор. Девчонка. Лет шестнадцати, не больше. Худющая, как щепка, утонувшая в огромном, промасленном комбинезоне. Тёмные, неопрятные волосы выбивались из пучка. Лицо – мертвенно-бледное, с синяками под огромными, как у лесной совы, серыми глазами. В них читался немой, застывший ужас, прикованный к стволу пистолета в руке Алисы. Она судорожно прижимала к груди потрепанную книгу в кожаном переплете, обложка которой была протёрта до дыр. «К-Кира…» – выдавила она, голос тонкий, как паутинка.

Алиса стояла, чувствуя себя монументально нелепой. Пистолет в руке вдруг стал непомерно тяжёлым, чужим. Эти люди… они не были угрозой. Они были отражением – изломанным, но узнаваемым. Торн с его шрамом и имперской нашивкой – солдат, потерявший знамя. Глитч – инопланетный механик, затерянный в чужом мире. Кира… ребёнок, втянутый в этот ледяной ад. И среди них – Глитч, тот самый, чьи нечеловеческие сенсоры или инопланетная интуиция позволили засечь «Искру», спрятавшуюся во тьме. Он щёлкнул клювом, его чёрные глаза сверкнули, глядя на Алису: «Тень-тень! Видел! У станции! Боялся… но не стрелял!» Его синтезатор выдал это почти с восторгом.

Алиса медленно, преувеличенно чётко, опустила пистолет дулом вниз. Не убрала, а показала: не трону. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но в нём появилась новая твёрдость:

«Вода. Воздух. У меня есть. Берите.»

Торн шагнул первым через порог шлюза. Его голубой глаз скользнул по ржавым переборкам, паутине проводов, следам недавних ремонтов на «Искре». Ни тени презрения – лишь быстрая, профессиональная оценка обреченного, но ещё держащегося корабля. «Благодарны,» – буркнул он. – «У «Странника» пробой в основной цистерне. Вытекло всё, что было. Дышим остатками из аварийных баллонов. Воды… капли. Двигатель поврежден. Реактор почти на нуле». Он кивнул на Глитча. Тот тут же засеменил, его рабочие манипуляторы потянулись к ближайшей открытой панели с проводами на стене «Искры», щёлкая и цокая с жадным интересом. «О! Старая! Очень старая машина!» – затараторил его синтезатор. – «Но… чинить можно! Интересные шрамы! Видела станцию? «Забвение»? Там… старая боль в металле. Глитч чувствовал!»

Кира замерла на пороге, словно боялась переступить невидимую черту. Её огромные глаза скользнули по каюте Алисы, выхватывая знакомые приметы хрупкой жизни в пустоте: выцветшую фотографию чужой семьи, помятую монетку на столе, тусклый кристалл с записями «Забвения». Что-то дрогнуло в её лице. Она сделала шаг внутрь, всё ещё сжимая книгу, как щит.

Алиса молча указала на патрубки для передачи ресурсов. Торн отдал тихие команды Глитчу, и тот, щёлкая клювом, начал возиться с соединениями. Зашипели шланги, загудели насосы «Искры», отдавая драгоценную влагу и воздух. Никаких титулов. Никаких реверансов перед призраком «Непобедимого Стратега». Здесь, в ржавом чреве корабля-изгоя, у стыковочного узла, шёл молчаливый обмен между псами войны и бездны.

Когда первая тонна воды ушла в ненасытные недра «Странника», Торн выпрямился. Он посмотрел на Алису. Его взгляд был тяжёлым, как свинец, и знающим слишком много.

«Ты одна?» – спросил он прямо. Вопрос повис в воздухе.

Алиса встретила его взгляд. Укол страха – быть узнанной – был острым, но его заглушила волна усталости от лжи, от одиночества, от груза ужаса, который она унесла с той станции. Она кивнула, коротко. «Да. Одна.» Она сделала паузу, глотнув воздух, который вдруг показался густым, как сироп. «На «Забвении»… Там произошло что-то… очень страшное. Давно. Не просто авария.» Её голос понизился до шёпота. «Я видела… следы. В системах жизнеобеспечения. Что-то… влезло. Что-то чужое. И оставило… кости. Не человеческие. Серые. Острые, как клинки.» Она не стала вдаваться в подробности о слизи, о разорванных грудных клетках на старых записях. Этого было достаточно. Она видела, как Кира побледнела ещё больше, прижимая книгу к губам. Как Глитч замер, его чёрные глаза стали ещё больше, а искрящийся манипулятор дрогнул. Как единственный глаз Торна сузился, а рука непроизвольно потянулась к рукояти ножа на поясе, прежде чем опуститься.

Торн медленно кивнул. Не удивленно. Словно услышал подтверждение давней догадки. «Чёртова станция,» – хрипло пробормотал он. – «Слышал шепотки. Что на краю Предела есть места… хуже пустоты.» Он снова посмотрел на Алису, и в его взгляде появилось что-то новое. Не просто оценка. Признание. Не как командир подчиненному. Как одинокий волк – такому же, выжившему в пасти тьмы.

«Держись, девочка,» – сказал он, и в его скрипучем голосе не было снисходительности. Была суровая констатация факта. «Предел… он не прощает слабости. Но и не предает своих. Выжила там одна – значит, крепче, чем кажешься.»

Кира, набравшись смелости, подошла ближе. Она протянула Алисе свою книгу. На потёртой коже переплета угадывались буквы: «Звездные Мифы Имперского Пространства». «Может… может, почитаешь?» – спросила она, голос всё ещё дрожал, но в нём появилась настойчивость. «Иногда… когда страшно. Помогает.»

Алиса взяла книгу. Кожа переплета была тёплой от ладоней девчонки. Тёплой и живой. Первый знак доверия не за подвиги, не за звания. Просто так. Потому что они были здесь и сейчас. Потому что делились скудным светом в кромешной тьме.

«Спасибо, Кира,» – сказала Алиса. И впервые за долгое, долгое время на её строгих, усталых губах дрогнуло нечто неуловимое. Не триумфальная улыбка Победительницы. Робкая, хрупкая, как первый росток сквозь асфальт, тень улыбки. Улыбки человека, нашедшего не просто огонек, а отражение своего света в других.

«Меня зовут Али.»

Имя прозвучало просто. Без веса имперских титулов. Без гнёта прошлых побед. Просто Али. На ржавом корабле «Блуждающая Искра». Среди эха войны и леденящего дыхания Глубинного Предела, но впервые – не в одиночестве. Первая звезда её свободы, холодная и далёкая, теперь отражалась в шрапнельных пробоинах корпуса «Рассветного Странника», плывущего рядом в безмолвной вечности.

Глава Двенадцатая

Цена доверия

Воздух в тесном отсеке «Искры» гудел не только от шипящих шлангов, передающих драгоценные запасы «Страннику», но и от незримого напряжения. Оно висело тяжёлым одеялом. Торн, прислонившись к переборке, казался частью корабля – массивной, изъеденной временем деталью. Его единственный ледяной глаз, голубой и неумолимый, как арктический айсберг, скользил по процессу, но периодически задерживался на Алисе. «Держись, девочка». Его слова, произнесенные скрипучим голосом, повисли в воздухе, как гарь после выстрела. Не угроза. Не поучение. Железная констатация. Закон Предела, высеченный на его изборожденном шрамами лице. Алиса ощущала его физически, как груз на плечах. Доверие, протянутое как спасательный трос, имело оборотную сторону – ответственность, тяжёлую как свинец, и риск, острый как бритва. Как долго продлится перемирие? Что, если голод или древний страх перед пустотой заставят его увидеть в ней не спасительницу, а ресурс? Или… что, если Торн уже узнал? Видел ли он её лицо на гигантских голо экранах над площадями столицы? Слышал ли речи о «Триумфе», чья воля перекраивала звёздные карты? Лицо «Непобедимого Стратега» трудно было забыть, даже под слоем грязи и усталости.

Торн наблюдал. Его глаз, привыкший за долгие годы на грани выживания выискивать ложь и опасность, неотрывно следил за ней. За этой девчонкой, назвавшейся Али. Она была молодой – слишком молодой для этих проклятых глубин. Чёрные, как космический уголь, волосы, спадающие небрежными прядями на высокий лоб и тонкую шею, лишь подчеркивали неестественную, почти кукольную красоту черт. Слишком правильный овал лица, слишком чётко очерченные скулы, гладкая, словно фарфоровая, кожа, которую не смогла испортить копоть, царапины и пот. Фигура – стройная, почти хрупкая под грубым комбинезоном, но с какой-то внутренней, змеиной грацией в движениях. Она выглядела как заблудившаяся аристократка с голо афиш роскошных курортов Внутренних Миров, а не механик на ржавом ведре у края ничего. Какого чёрта она здесь одна? – этот вопрос гвоздем сидел в голове Торна. Одинокая девушка такой внешности в Пределе – это либо наживка, либо ходячий труп. Но она была жива. И у неё был корабль. Пусть и старый. И она… знала. Слишком много знала.

«Двигатель – дерьмо полное, – хрипло констатировал он, отрываясь от своих мыслей и кивая в сторону шлюза, за которым маячил израненный корпус «Странника». – Магистраль охлаждения после прыжка лопнула, как гнилая вена. Глитч латал, как умел, но это заплатка на рану. Давление в камере не держит. До ближайшего лома – три прыжка. Не дотянем.» Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, уперся в Алису. Не просьба. Торг. Он видел её руки – удивительно изящные, но с мозолями на фалангах от недавней работы. Видел уверенность, с которой она двигалась среди ржавых труб «Искры», знала каждую заклёпку. Видел следы её ремонта – грубые, но эффективные. Откуда у неё такие руки? Откуда такие знания? – мысль буравила его. Знания не просто механика. Знания системного инженера. Человека, который видит корабль не как набор деталей, а как единый, сложный организм. Такие не болтаются в Пределе на свалках. Их берегут в флоте или корпорациях.

Алиса молчала, её неестественно яркие, зеленые глаза были прикованы к воображаемой схеме в уме. Она перебирала запасы запчастей «Искры» – жалкие остатки после ремонта «Забвения». Хватит ли? Риск. Пустить их глубже? Допустить к сердцу её корабля? Но иного выбора не было. «Предел… не предает своих». Его же слова. Была ли она своей? Для них? Для него?

«Покажу, – сказала она наконец, голос ровный, металлический, без тени тепла. – Может, что-то подойдет. Но…» Она подняла взгляд, встретив его ледяную синеву. «Цена. Информация. Карты сектора. Всё, что знаете о Пределе за этой точкой. Ловушки. Тихие места. Где можно дышать, где – только умирать.» Цена доверия. Не вода, не воздух – знания. Ключ к выживанию в этой безжалостной пустоте. Единственная валюта, имеющая вес.

Торн медленно кивнул. Ни тени удивления на изможденном лице. Только лёгкое, почти неуловимое движение брови. «Честно, – буркнул он. – Карты у нас – старье, с дырками. Но что есть – поделимся. Расскажем, где скалы невидимые торчат, где эфир воет, как проклятый, а где… где можно перевести дух.» Он вытащил из-за пазухи потрепанный, засаленный планшет с глубокой трещиной на экране. Не сияющий имперский голо проектор. Грубая ручная работа выживальщиков, набитая данными, добытыми кровью и страхом.

Работа в стыковочном тоннеле и на борту «Рассветного Странника» превратилась в напряженный балет. Алиса («Просто Али», как она отрезала, отсекая часть своей сущности) не возглавила – она воплотила ремонт. Глитч, с его тремя манипуляторами и искрящимся протезом, оказался не просто гением импровизации; он был её идеальным, почти телепатическим отражением. Его синтезатор тараторил без остановки, предвосхищая её команды: «О! Труба старая! Стык гнилой! Взять патрубок от… от того агрегата на стенке! Там сплав близкий!» Он тыкался в детали, которые Алиса узнавала мгновенно, благодаря феноменальной памяти, вшитой в её генетически модифицированный мозг ещё Создателями, и абсолютному знанию корабельных систем, ставшему её сутью – знанию, не нуждающимся в имплантах. Она руководила, но не мысленными командами через нейроинтерфейс, а голосом, резким и чётким, и выразительными жестами:

«Глитч, зажим! Подай! Торн, луч фонаря сюда! Кира, следи за манометром на третьей панели – кричи, если стрелка прыгнет за красную!»

Её руки, скрытые в грубых, промасленных перчатках, двигались медленно, но со знанием и точностью. Они чистили обугленные стыки магистрали, словно снимая нагар с веков, подгоняли неидеальные запчасти, выуженные из глубин «Искры». Герметизировали швы термостойкой массой, пахнущей адской химической горечью. Знания имперских кораблей, отточенные на сияющих флагманах и орбитальных крепостях, спускались на уровень ржавых труб и треснувших клапанов «Странника». Она ловила себя на странном чувстве: она чувствовала металл под перчатками, понимала его сопротивление, предвидела слабое место в сварном шве до того, как оно проявится. Без имплантов. Через чистое осязание и интуицию, выкованную в боях, но теперь принадлежащую только ей.

Торн, подавая инструменты с молчаливой эффективностью ветерана и освещая фонарем узкие, опасные лазы, не сводил с неё своего единственного глаза. Его взгляд скользил по её уверенным движениям, по сосредоточенному, лишенному эмоций выражению её слишком красивого лица, сквозь слой сажи и пота. Любопытство в его глазу смешивалось с нарастающим уважением и… глубинным недоверием. Откуда, Али? – мысль билась, как птица о стекло. Кто тебя сделал? И что ты здесь делаешь одна? Однажды, когда Глитч полез в особо тесный лаз за оборванным кабелем, Торн не выдержал. Голос его был низким, почти неразличимым под шипением паяльника:

«Откуда руки знают такое, Али? – спросил он, глядя на её пальцы, перебирающие тонкие провода. – Не по годам… Не по лицу… И уж точно не по такому корыту.» Он кивнул в сторону стен «Искры». Вопрос висел в воздухе, острый как нож.

Алиса, не отрываясь от работы, лишь на долю секунды замерла. Напряжение сковало её плечи. «Работала на буксирах. В Поясе Астероидов возле Центавра-Беты, – ответила она ровно, голосом без вибраций. – Там быстро учишься. Или умираешь.» Ложь легла гладко, как хорошо смазанный подшипник. Но внутри что-то болезненно сжалось. Цена доверия – ложь. Груз лжи добавился к грузу ответственности.

Кира, выполняя роль «глаз» у приборов, то и дело заглядывала в свою потрепанную книгу мифов, потом оглядывалась на Алису с немым, широко раскрытым взглядом. Сравнивала ли она её с героинями саг, сошедшими со страниц? Чувствовала ли под маской механика тень чего-то большего, необъяснимого? Миф, оживший в отсеке.

Ремонт занял шесть изматывающих, наполненных адреналином и запахом паленой изоляции часов. Когда Торн, сжав челюсти, запустил двигатель «Странника», и тот ответил не предсмертным хрипом, а глухим, мощным, уверенным рычанием, в тесном машинном отделении повисло коллективное, почти осязаемое облегчение. Глитч защебетал что-то невообразимо радостное на своем языке, его манипуляторы взметнулись вверх в триумфальном жесте. Кира выдавила слабую, но искреннюю улыбку, впервые за всё время. Даже Торн позволил себе короткий, похожий на скрежет камней, звук – подобие смеха или выдоха.

Цена была выплачена. Торн протянул Алисе потрёпанный планшет. Экран мерцал, но на нём была видна самодельная карта Глубинного Предела. Звёзды, соединенные неровными, дрожащими линиями ручной прокладки. Сектора, помеченные угловатыми, пугающими значками: «Мёртвые Сады» (бесплодный пояс астероидов с остовами добывающих вышек, как могильные камни), «Призрачный Путь» (нестабильная туманность, где сенсоры слепнут, а навигация сходит с ума), «Глотка» (узкий, коварный гравитационный разлом, пожирающий неосторожных), и… «Лагуна Тихой Стоянки» – крошечная точка с условным знаком спокойной воды. Относительно безопасный сектор с парой станций, где можно было затаиться, перевести дух. Знания. Драгоценные крупицы опыта, добытые не сканерами, а кровью, страхом и потерями таких же, как она.

«Лагуна… – Алиса ткнула пальцем в значок, её голос звучал чуть хрипло от усталости и напряжения. – Там можно… пополнить запасы? Без лишних свидетелей?»

Торн кивнул, его единственный глаз изучал её лицо, будто пытаясь прочесть скрытый код под маской усталости и сажи. «Можно. Если тихо. И если удача не отвернулась. – Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелее. – Карты – твои. Долг оплачен. Но запомни, Али: в Пределе информация дороже воды. Делишься ею – делишься куском своей жизни. Не предавай своих.» Его слова звучали и как благодарность, и как предупреждение. И как немой вопрос: Кто ты на самом деле, девочка с руками гения и лицом, не принадлежащим этой пустоте?

Глава Тринадцатая

Воспоминания и клубника

Работа была закончена, и ровное урчание двигателя «Странника» напоминало скорее довольное мурлыканье, чем рёв ранено зверя. В тесном отсеке «Искры» повисла тишина, но не та, что была раньше – леденящая, звенящая одиночеством. Это было усталое, тёплое затишье после совместно перенесенной бури. Торн, прислонившись к стене, методично чистил ногти коротким, потрепанным ножом с рукоятью из жёлтого пластика. Глитч, свернувшись у тёплого корпуса энерго распределителя, тихо поскрипывал манипуляторами, напевая синтезатору монотонную, щёлкающую мелодию на своем языке. Кира листала «Звёздные Мифы», её пальцы осторожно переворачивали пожелтевшие страницы. Али сидела на ящике с инструментами, изучая планшет с картами Предела, пальцы скользили по трещинам экрана, но мысли были далеко.

Её взгляд, незаметно для других, то и дело возвращался к Кире. К этой худенькой, бледной девочке с огромными серыми глазами, которые казались слишком взрослыми для её лица. Как она здесь оказалась? – думала Алиса, наблюдая, как Кира водит пальцем по иллюстрации космического корабля. Что знает о войне эта девочка? Что видела? Она представляла Киру в каком-нибудь приюте на безопасной внутренней планете, а не в чреве корабля-беглеца на краю гибели. В её представлении дети войны были абстракцией – цифрами в отчетах о потерянном гражданском населении. Кира же была живой, дышащей загадкой, с книгой мифов как щитом от реальности. Алиса чувствовала странное тяготение к ней, смесь любопытства и необъяснимой потребности защитить. Было что-то хрупкое и невероятно стойкое одновременно в том, как девочка прижимала книгу к груди.

«Хватит ковыряться в звёздной пыли, девочка, – хрипло нарушил тишину Торн, убирая нож в ножны на поясе. Его единственный глаз, холодный и всевидящий, скользнул по Али, задержался на мгновение, заметив её взгляд на Кире, потом перевелся на саму девочку. – Подкрепиться надо. Долгий день. Да и силы ещё понадобятся.»

Он полез в потёртый, заляпанный мазутом рюкзак, висевший у шлюза. Али ожидала увидеть стандартные серые тюбики концентратов или сублимированные брикеты – топливо выживания в Пределе. Но Торн достал не это. Он достал маленькую, слегка помятую пластиковую коробочку, прозрачную сверху. И открыл её.

Запах.

Он ударил Али с невероятной силой, как физический толчок. Сладкий. Густой. Терпкий. Невероятно живой. Он не имел ничего общего с химической вонью концентратов, горелым маслом или пылью веков. Он пах… солнцем. Тёплой землей. Дождем. Жизнью, которой не касалась космическая стужа.

В коробочке, на мягкой подложке из какого-то мха, лежали ягоды. Небольшие, ярко-красные, глянцевые, каждая в крошечной капельке росы. Клубника.

«Гидропоника на «Страннике» еле дышит, – пояснил Торн небрежно, словно это не было чудом посреди пустоты. – Но пару ягодок вытягивает. Держи.» Он протянул коробочку сначала Кире. Та взяла одну ягоду почти благоговейно, с благодарной, робкой улыбкой. Потом – Али.

Али замерла. Она видела клубнику. В стерильных голо изображениях, в сухих описаниях планетарных экосистем, на банкетах после побед, куда её привозили как боевой трофей. Но никогда не держала. Никогда не чувствовала. Её пальцы, привыкшие к холодной стали и шершавости схем, неуклюже, с опаской взяли одну ягоду. Она была прохладной, гладкой, с мелкими шершавыми семечками. Совершенно непохожей на всё, что она знала.

Она поднесла ягоду ко рту, всё ещё не веря реальности происходящего. Откусила маленький кусочек.

Взрыв.

Не вкус. Катаклизм ощущений. Сладость, яркая, ослепительная, но не приторная. Кислинка, свежая, как удар ветра после долгого заточения. Сочность, хлынувшая по языку, наполнившая рот невесомой, прохладной плотью. Аромат, усилившийся в тысячу раз, ударивший в ноздри, заполнивший сознание облаком чистого, нефильтрованного блаженства.

«Ах!..» – вырвалось у Али непроизвольно, короткий, детский звук удивления. Глаза её расширились до предела, отражая тусклый свет ламп, но видя в этот момент не ржавые стены, а вспышки зелёных полей, синего неба, незнакомого тепла. Она замерла с половинкой ягоды у губ, совершенно потерянная, потрясенная до глубины души. Слёзы навернулись на глаза – не от горя, а от переполняющего, незнакомого восторга. Это был вкус детства, которого у неё никогда не было. Вкус планеты. Вкус жизни, не искаженный имплантами и не сведенный к нутриентам в тюбике.

«Глитч! Глитч! Смотри! – защебетал инопланетянин, тыча искрящимся манипулятором в Али. Его чёрные глаза сияли научным любопытством. – Реакция сильная-сильная! Вкусовые рецепторы активированы на максимум! Эндорфины! Серотонин! Очень интересные химические процессы!»

Но больше всех смотрела Кира. Она наблюдала за Али, за её абсолютно незащищенным, детским удивлением, за тем, как сильная, замкнутая женщина с руками, знающими смерть машин, в секунду превратилась в растерянного ребёнка, познающего чудо. На лице Киры не было улыбки. Было глубокое, тихое умиление. И что-то ещё… понимание. Словно она видела сквозь слои сажи и усталости ту девчонку, которой Али никогда не позволяла быть.

Торн наблюдал молча. Уголок его рта дрогнул в подобии скрытой, грубоватой улыбки. «Нравится, Али? – спросил он, и его скрипучий голос звучал чуть мягче, теплее. – Настоящая штука, да? Не то дерьмо, что Империя в тюбики засовывает.»

Али наконец проглотила кусочек. Она посмотрела на оставшуюся половину ягоды в руке, потом на Торна, на Глитча, на Киру. Стыдливость смешалась с неугасающим восторгом. «Я … я никогда… – она запнулась, голос сорвался на хрип. – Это… невероятно.»

Кира вдруг осторожно протянула Али свою ягоду, которую ещё не съела. «Возьми, – прошептала она. Голос её был тихим, но твёрдым. – Тебе… тебе больше нужно. Ты не пробовала.»

Али покачала головой, заставляя себя собраться, снова натянуть маску взрослой. «Нет, Кира, спасибо. Твоя. Это… это был подарок.» Она доела свою половину, смакуя каждый микроскопический кусочек, пытаясь запечатлеть это ощущение в чистой, неискаженной памяти. Сладость смешалась с лёгкой кислинкой на языке, аромат витал в воздухе, казалось, отгоняя запах масла и страха.

Когда коробочка опустела (Торн съел свою ягоду быстро, с практичным видом человека, знающего цену каждому калорию), в отсеке повисла новая тишина. Но она была тёплой, насыщенной эхом маленького чуда. Али вытерла сок с губ тыльной стороной руки – жест неожиданно простой, человечный, от которого внутри что-то сладко сжалось.

«Спасибо, Торн, – сказала она тихо, глядя ему прямо в его единственный, пронзительно-голубой глаз. – Это… это больше, чем вода. Больше, чем воздух.»

Ветеран хмыкнул, махнув рукой. «Плёвое дело. Зелень требует ухода, зато душу греет.» Но в его взгляде читалось понимание глубины её реакции. Он дал ей не просто ягоду. Он дал ей глоток потерянного рая, напоминание о том, за что вообще стоит цепляться в этой безжалостной пустоте.

Кира подошла к Али, робко тронула её рукав запачканного комбинезона. «Али?» – позвала она тихо.

«Да?» – Али повернулась к ней, и в её глазах ещё светились отблески недавнего восторга.

«Ты сейчас… – Кира задумалась, подбирая слова, глядя на Али с той же серьезностью, с какой та изучала карты или чинила двигатель. – Ты сейчас была настоящая. Не как… как обычно. Просто… настоящая.»

Али замерла. Слова юной навигатора прозвучали тише щелчка переключателя, но громче грома орбитальных пушек. Они попали в самую сердцевину. «Настоящая». Не Орудие. Не Легенда. Не символ. Не просто Али-механик. Настоящая. Девушка, способная изумиться вкусу клубники. Девушка, которую видят другие и принимают такой, какая она есть в этот миг – уязвимой, потрясенной, просто живой. Она не нашла, что ответить. Просто положила свою руку – сильную, запачканную машинным маслом, но всё ещё дрожащую от недавнего шока – поверх маленькой, тёплой руки Киры. Молчаливый ответ. Признание. Благодарность за этот странный, бесценный дар.

Торн подошел ближе, его тяжёлые сапоги глухо стучали по металлическому полу. Он видел этот немой обмен. Видел руку Али на руке Киры. Его единственный глаз стал мягче, но в нем появилась тень давней боли.

«Она права, девочка, – сказал он хрипло, глядя на Киру, но слова были обращены к Али. – Видеть настоящее… это редкость здесь. Цени это.» Он помолчал, взгляд его стал отрешенным, ушедшим в прошлое. «Знаешь, как я Киру нашел?»

Али насторожилась, но кивнула, не отводя взгляда от ветерана. Её пальцы непроизвольно сжали руку девочки чуть сильнее.

«Колония Серенитис-7. Инсектоиды рвались к столичному сектору. На орбите…» Торн сделал паузу, его голос стал жестче. «На орбите уже горели наши корабли. Весь флот, что был в системе, вступил в бой. Чтобы дать нам, последним транспортам, хоть какой-то шанс вырваться из ада на поверхности. Они горели. Горели десятками. Разрывались в тишине. Каждый взрыв – это тысячи…» Он махнул рукой, словно отгоняя видение. «Я был тогда не на «Страннике». На старом эсминце «Луна». Мы высаживали десант, потом поступил приказ – эвакуировать кого можем. Город горел. Небо горело. И в этом аду… на разбитой площади, у развороченного фонтана…» Торн посмотрел на Киру, и в его взгляде была нежность, которую Али не ожидала увидеть. «…стояла она. Совсем кроха. В каком-то рваном платьице. Стояла и смотрела на небо, где горели наши корабли. Совершенно одна. Не плакала. Просто стояла. Как будто ждала, когда её заберут. Или, когда всё закончится.»

Он замолчал, глотнув воздух, словно ему не хватало дыхания. «Я взял её. Просто взял её на руки и потащил к «Луне». Она даже не сопротивлялась. Как будто знала. Мы вырвались. Чудом. А планета… планета пала через три часа. А флот на орбите… – Торн сжал кулак, костяшки побелели. – Флота не стало. Выжили единицы. Тогда были тяжёлые времена. Очень тяжёлые. Казалось, всё рушится. Пока…» Он посмотрел куда-то поверх головы Али, в прошлое. «…пока не пришла Она. «Непобедимая». Она собрала флот заново. Выковала из обломков новую сталь. Переломила ход войны. Спасла нас всех. Спасла от гибели.»

Али вздрогнула так сильно, что рука Киры выскользнула из её пальцев. Кровь отхлынула от лица. Он знает? Он раскусил? Паническая мысль пронеслась, как молния. Она встретила его взгляд – но в его единственном голубом глазу не было ни узнавания, ни подозрения. Была лишь горечь воспоминаний и странное, отстраненное уважение к далекой фигуре спасительницы.

«Представить не могу, как такое возможно, – Торн покачал головой, его голос стал грубым, обыденным, разрушая момент. – как ей удалось, откуда она вообще взялась. Загадка, да и только. Не наше это дело, гадать.» Он хлопнул себя по бедру, словно стряхивая тяжёлые мысли. «Ладно, хватит воспоминаний. Глитч, проверь давление в стыковочных муфтах. Кира, готовь данные для прыжка к Лагуне. Али, – он кивнул ей, – спасибо ещё раз. За двигатель. И за… за то, что не оставила в беде.»

Али смогла лишь кивнуть, слова застряли в горле. Облегчение, смешанное с горечью и абсурдностью ситуации, накатило волной. Он не узнал. Для него – капитана Торна, выживальщика Предела – сама мысль, что Живая Легенда Империи может сидеть на ящике с инструментами в ржавой «Искре», потрясенно жуя клубнику, была немыслима. Абсурдна. Как миф из книги Киры.

На столике рядом с потрепанным планшетом карт Предела лежала пустая пластиковая коробочка из-под клубники. Хрупкий артефакт чуда. Напоминание о том, что даже среди старых корпусов и ледяной пустоты может вырасти нечто хрупкое, сладкое и невероятно настоящее. И что это «настоящее» – будь то вкус ягоды, доверие ребенка или собственная, обретенная хрупкость – стоило дороже всех триумфов и всех звёздных карт на свете. Кира снова осторожно взяла Али за руку, и на этот раз Али не отняла её. Она смотрела на девочку, спасенную Торном с гибнущей планеты, и думала о цене спасения, о цене легенд, и о той невероятной цене, которую она сама только начала платить за право быть просто «Али». Настоящей.

Глава Четырнадцатая

Карта теней

Пустая клубничная коробочка лежала на столике рядом с потрепанным планшетом Торна – хрупкий памятник недавнему чуду. Воздух ещё хранил сладковатый призрак ягоды, смешиваясь с привычными запахами машинного масла, озона и вековой пыли, осевшей в укромных уголках «Искры». Но на смену той тёплой, сытой тишине, наполненной отголосками удивления, пришло другое напряжение – острое, деловое, натянутое как струна перед прыжком в неизвестность.

Торн, его массивная фигура казалась ещё больше в тесноте отсека, склонился над терминалом «Искры». Его единственный глаз, голубой и неумолимый, скользил по показаниям сенсоров «Странника», сверяя их с данными, которые предоставила Али (внутри неё всё ещё отзывался лёгкий трепет от этого простого имени, этого тонкого щита). Его пальцы, грубые и исцарапанные, водили по экрану с привычной точностью механика, знающего каждый пиксель своего инструмента выживания. Кира, убаюканная сытостью, дремала в углу, свернувшись калачиком на груде старых брезентов. Её худенькие пальцы сжимали потрепанный корешок «Звёздных Мифов», словно он был якорем в бушующем море реальности. Лицо её, обычно бледное, сейчас казалось безмятежным, отгороженным от действительности страницами легенд.

Али же погрузилась в хаос самодельных карт на планшете Торна. Это была не навигация Империи с её холодной точностью. Это была хроника боли, выживания и страха, выцарапанная неровной рукой в вакууме или под свист шальных обломков. Каждая линия курса была нервом, каждое предупреждение – шрамом:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.