Наталья Макаревская
Вырванные из мира

ПРОЛОГ Скиталец

Он не помнил, кто он, как его настоящее имя. Он называл себя Фантевисом – бродягой, если перевести с вернигского. Он скитался неприкаянно и бесцельно, в полном одиночестве, избегая общения с кем-либо, не запоминая места, которые посетил.

Он потерял способность думать о слишком многих вещах. Он разучился писать. Он часто ловил себя на том, что рисует невразумительные каракули, полагая, что пишет буквы и облекает в слова непомысленное и невысказанное. Сами слова ему тоже начали изменять – они путались и не желали складываться во фразы.

День за днем он наблюдал за собственным угасанием. Ощущение полной и совершенной безысходности стало его постоянным спутником. Он словно шел по сужающемуся коридору, в котором не было выхода и стены которого все больше давили на него. Он чувствовал себя в ловушке и мечтал избавиться от этого ужасного состояния. Избавиться – означало выбрать смерть. Но он всё тянул, хотя и боялся упустить момент, когда еще мог достаточно ясно мыслить, чтобы принять решение, для которого эта ясность мысли была необходима.

В один из дней он остановился в провинциальном городке на севере Велгарии, названием которого ему не пришло в голову поинтересоваться. Велгарцы не имели привычки докучать магам, задавая неудобные вопросы, и ему без лишних слов указали лучший постоялый двор. Деньги у него всегда водились – кошелек с серебряными монетами и бархатный мешочек, полный алмазов и рубинов. Он не помнил, где их взял, и не считал это важным. Впрочем, в его жизни больше не было ничего важного и заслуживавшего внимания. Да и едва ли его убогое существование заслуживало право называться жизнью.

Он не следил за течением времени. Все окружающее воспринималось размыто и неясно, будто мир был подернут скрадывавшей детали пеленой.

Он смутно сознавал, что стояла поздняя осень. По скрипучей лестнице он спустился на первый этаж, где находилась таверна, молча сел за столик у окна, накрытый не слишком свежей скатертью. Люди в зале, как и все жители города, обеспокоены были тем, что юг снова охвачен вроде бы отступившим Мором, и эта вторая волна грозит, в конце концов, дотянуться и до севера, что торговли не стало, что дороги полны беженцев и разлагающихся на обочинах трупов, а неубранный урожай сгнивает на корню. Его эти известия мало трогали. Он дождался, пока ему принесут кашу и кружку с травяным чаем, из-под крышки которой выползали струйки пара.

За окном падал снег. На фоне пасмурного неба с трудом угадывались заснеженные силуэты гор, у склонов которых приютился городок. Улица казалась обманчиво чистой. Тонкий белый слой успел припорошить всегдашнюю грязь.

Он снял с кружки крышку, вдохнул горький аромат трав. Хлопнула, скрипнув, входная дверь, и снаружи ворвался холодный ветер. Кто-то вошел. Фантевис напрягся. С внезапной остротой и отчетливостью он уловил исходившее от посетителя Излучение, поймал на себе пристальный взгляд. Вошедший, постояв у порога, приблизился, откинул с головы отороченный мехом капюшон, обнажив белые, убранные в хвост волосы. Прозрачные глаза смотрели разочарованно и с жалостью.

Фантевиса пробила дрожь. Внутри него что-то всколыхнулось, затрепыхалось, заёрзало – что-то, что до того лежало недвижным давящим грузом. Пришелец казался ему смутно знакомым.

– Флинн! – назвал его стоявший перед ним мужчина. Призрак из растворившегося в небытии и забвении прошлого. – Флинн! Это хорошо, что я тебя, наконец, нашел.

Фантевис бросил на пришельца недоуменный взгляд:

– Кто ты?

– Ты не узнаешь меня?

– Н-нет, – подумав, ответил Фантевис.

Он отпил чай из кружки. Мужчина продолжал стоять и смотреть на него, потом сел напротив и произнес:

– Ты… неважно выглядишь.

Фантевис перевел взгляд за окно. Оно выходило не на внутренний двор, а на улицу. Ряд небольших домов, идущая через пустырь дорога с разбитыми плитами, за ним – каменная ограда, могильники и надгробия. Древние, как утверждал хозяин. Входная арка. Над ней – две согнутые мраморные ладони, будто обнимавшее нечто невидимое. Кладбище растянулось до самого подножия гор. Он отвернулся от окна и стал смотреть на миску с кашей и кружку, потом не удержался и бросил взгляд на пришельца. Тот положил на стол локти, подался вперед, изучая его лицо и щуря бледные глаза.

– Где ты был все это время, Флинн? Где пропадал столько лет?

– Не знаю.

– Твое «я» затерялось и не способно отыскать дорогу обратно. Но я могу помочь тебе.

– Помочь? – переспросил Фантевис, с подозрением вслушиваясь в голос, в интонации и тембр.

– Да. Помочь поменять забвение на несвободу. Но по крайней мере ты… вернешь себя.

– Верну себя… – эхом отозвался Фантевис.

– Я знаю, ты хочешь этого.

– Хочу?

– Не можешь не хотеть. У меня есть средство, – сказал пришелец. – Оно возвратит тебе память. Но я бы предпочел проделать это не здесь. У тебя есть комната, где ты ночуешь?

– Да, – хмурясь, ответил Фантевис.

Возвратить память… Его пробрала внезапная дрожь, руки затряслись, он обхватил ладонями стынущую чашку, приник к ней губами. Оставшийся на дне чай был слишком терпким и горьким, и этот неприятный вкус никак не уходил с языка.

– Флинн, – прошептал мужчина, и в его голосе была та же горечь, что и в чае. – Почему с нами это произошло? Почему? Будь ты собой, ты наверняка нашел бы объяснения.

Фантевис смешался. Он чувствовал, что пришелец ждет от него каких-то слов, или, может, других сигналов, но не имел представления каких. Он должен был знать, должен был понимать, но не знал и не понимал.

– Мы трусливы, – выговорил он, недоуменно прислушиваясь к звукам собственного голоса. У него было ощущение, что кто-то другой шевелит языком в его рту и складывает из слов фразы, которые ему никогда бы не пришли в голову. – Мы не спешим умирать, цепляемся за эту ничтожную жизнь, даже когда в ней больше нет смысла… Мое прошлое вместе с прежним «я» ушли, отринутые во имя необходимости.

– Давай всё вернем! – пришелец опер руки на стол и подался вперед, сверля Фантевиса черными дырами зрачков. – Пойдем к тебе!

Фантевис покрутил пустую кружку, отставил ее и медленно кивнул. Мужчина поднялся из-за стола и еще раз повторил:

– Пойдем!

Они направились к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Соединись со мной! – попросил пришелец.

Фантевис послушался. Потянулся к чужому мозгу и, не прилагая особых усилий, установил связь. Это получилось просто и знакомо. Фантевис догадался, что раньше проделывал такое не раз.

– Кто ты? – передал он мысленно.

– Я твой друг. Я желаю тебе добра.

Фантевис уловил смесь искренности и фальши, но он давно разучился анализировать и не понимал, какие выводы должен сделать. Однако в нем не было воли, чтобы противиться, и он послушно исполнял просьбы пришельца, назвавшегося его другом.

Открыв скрипучую дверь, он вошел в комнату. Кровать с застиранным постельным бельем, вешалка, сундук, два стула, стол, на нем – простенькая скатерть с затертыми пятнами, масляная лампа и осветительный накопитель. Вот и вся обстановка.

Мужчина зажег накопитель, вынул из своей дорожной сумки металлический ящичек, поставил на стол, откинул крышку. Внутри на тканевой прокладке лежали баночки, плошки, продолговатые стеклянные колбы, стержни и длинные иглы. Фантевис смотрел на содержимое без интереса. Просто смотрел, потому что надо было на чем-то фокусировать внимание. Пришелец долго возился с баночками, налил в самую большую плошку какой-то раствор, смочил салфетки, тщательно протер руки, стержни и иголки, затем привернул одну из иголок к заполненной прозрачной жидкостью колбе.

– Сними кафтан, закатай рукав рубашки! – попросил он.

Фантевис опять послушался, хотя не понимал ни назначения колбы с иголкой, ни того, чего пришелец все-таки хочет добиться.

– Подставь сгиб локтя!

Иголка проколола кожу и воткнулась в вену, с тихим шипением пошел вниз вставленный в колбу стержень, выталкивая жидкость. Фантевис ощутил жжение. Извне навалилось нечто немыслимо тяжелое, безжалостно сдавливая голову. Ему казалось, что вокруг него пылает огонь. Мозг горел от жара, языки пламени обжигали кожу, по жилам будто растекалась раскаленная лава, плавя кости и ткани.

Спустя бесконечность он осознал, что, вроде бы, лежит на кровати. Кто-то обтирал его лицо губкой, пропитанной холодной водой, подносил к пересохшим губам горлышко фляги, разжимал зубы, вливал питье в рот.

Он метался в горячке, бредил, его одолевали видения. Или так возвращалась память? Память о чем? К нему пришли вопросы:

«Что со мной произошло? Где я? Кто я?»

«Неважно, – получил он ответ. – Ты должен совершить предназначенное – в этом смысл твоего существования».

Воспоминания колыхались в его памяти, накатывали волнами, поднимались из глубины, перемешивались. Поначалу это были лишь смутные образы, маячившие на самой границе сознания. Потом, хоть и оставаясь обрывочными, они обрели достаточную ясность и глубину, чтобы он смог выстроить из них последовательность событий и прийти к выводу, что уже совершил предназначенное.

Его «я», пребывавшее, казалось, в вековечной спячке пробудилось. Он осознал себя. Он шел за собою след в след, буквально заново проживая свою жизнь. И вместе с ним проснулся другой, его невидимый и непрошенный сожитель, подселенец, который уже бесконечно долго делил с ним и тело, и мозг.

ЧАСТЬ 1 ДО

ГЛАВА 1 Анидаб-Дорему. Большой совет во Дворце Единения

Флинн послушно ждал в сторонке, внимая беседе магистров Ордена. На самом деле он ничего не слышал, так как магистры отгородились защитным пузырем. Зато у него было время насладиться пейзажем, поразмыслить и вспомнить – в том числе и о причине, по которой ныне собирался Большой совет.

Они стояли на одной из смотровых площадок, напротив отвесных скал-сестер. Со средней низвергался водопад, рассеченный вознесшейся на огромную высоту Аркой Духов. Внизу, у подножия скал, раскинулись Радужные сады, окружавшие Дворец Единения. Сады доходили до реки Лимре и Стены, отгораживавшей ту часть города, что равно принадлежала всем Орденам и называлась Застенной. Именно тут полторы тысячи лет назад, зародился Магический Союз и был подписан Главный договор.

Анидаб-Дорему, блистательный и прекрасный. Город, который Катастрофа не сумела стереть с лица планеты, которым можно любоваться бесконечно. Изящные колоннады, арочные галереи, сверкающие купола и изогнутые черепичные крыши, расписанные фресками фасады, скульптуры и фонтаны на всех, даже самых маленьких площадях, широкие дороги, усаженные огненными деревьями, которые освещали улицы в темное время вместо накопителей…

Взгляд Флинна остановился на Башне, соединенной с небом ярко-зеленым столбом света. Столб вонзался в клубящиеся облака, растворялся в них, подсвечивал их снизу, расползаясь огромным переливчатым пятном. Вечные облака, подгоняемые вечным ветром. В древних преданиях утверждалось, что Башня скрепляет мироздание и не дает миру развалиться на части, а Адской Бездне обрушиться на город и поглотить его.

Флинн подошел к краю площадки и заглянул вниз, где водопад разбивался о каменное ложе. Если не ослабить слух, уши могут оглохнуть от грохота. В облаках брызг сверкали маленькие радуги. Пахло холодной кристально чистой водой и весенней свежестью. Флинн представил себя на одном из мостиков, без защитного пузыря, в сплошной гуще ниспадавших со всех сторон потоков, где вдохнуть можно, лишь закрыв ладонями лицо. Бурлящее, пенящееся месиво, водяные иголки впиваются в кожу, колют тело даже сквозь одежду…

Ниже по течению скакавшая по уступам речка растекалась протоками и искусственными запрудами. Вдоль проложены были приподнятые над поверхностью пешеходные дорожки, по которым прогуливались маги из разных Орденов. Все без исключения были в официальных одеждах, как требовал обычай при созыве Большого совета, и казалось, что по дорожкам движется бесконечная пятнисто-разноцветная змея. Флинн тоже надел обязательный для Праведников красный плащ. А многие магистры, в том числе и Лиранан, в помощники к которому приставили Флинна, вырядились вдобавок в пластинчатые кристаллические доспехи с горжетом и массивными наплечниками. Алый плащ, закрепленный и красиво задрапированный, Лиранан изящно перекинул через левое плечо. Флинну всегда казалось это глупым. Все символы, указывающие на твой статус, в конечном счете – глупость, как и бессмысленное следование традициям.

Огромные бабочки – сине-голубые лесные нимфы и бархатно-коричневые парусники – порхали между благоухающими цветами, со стволов исполинских огненных деревьев, возвышавшихся над остальным садом, свешивались гирлянды светящихся лиан, серебристые журавли, фазаны, павлины, попугаи и другие совсем уж диковинные птицы расхаживали по траве или прятались в кронах, в запрудах плавали разноцветные яркие рыбки и грациозные белые лотосы, холмы превращены были в многоярусные террасы с разбитыми на них великолепными цветниками. В беседках и на открытых верандах под сенью деревьев сновало множество одетых в белое с черным слуг и стояли столы, ломившиеся от изысканных блюд.

В дальней части находились Купольные сады, укрытые от прохладных и частых Анидаб-Доремских дождей прозрачным кристаллическим волокном. Ну а в центре, на возвышении, находился сам Дворец Единения. Жемчужный, сверкавший белизной своих стен, он покоился на черной обсидиановой звезде – восьмиконечной, по количеству Орденов. Любой маг, прошедший Первое посвящение, мог прийти на собрание Большого Совета, но право высказаться имели лишь магистры.

Флинн не стремился посещать собрания, стоять в своем луче звезды и молча слушать, якобы, умные речи. Надо сказать, что Советы порою носили весьма бурный характер и оканчивались чрезвычайно активным обменом мнением. С Охотниками и Воспринимающими по-другому и быть не могло. Сейчас Флинн тоже предпочел бы воздержаться от посещения Дворца Единения, если бы не официальное назначение помощником магистра Лирананна. Сетовать по этому поводу на судьбу не следовало: в некоторых, известно каких, Орденах, молодые маги не слишком отличаются от личных рабов и их используют как сосуды. Флинну же уготовано было состоять при Лиранане в посыльных и терпеливо ожидать распоряжений. Однако из назначения следовало, что Флинн, так или иначе, вынужден будет предстать перед Большим советом. Допрос – хорошее, вполне подходящее слово. Репутации Ордена опять нанесен нешуточный урон. Праведники – самые ярые нарушители правил. Забавно.

Магистры, закончив беседу, убрали щит и косились на Флинна озабоченно и с плохо скрытым осуждением. Давно уже так косились: раньше из-за отца, сейчас еще и из-аз магистра Алофа, пропавшего на Запретном континенте. Строгие, напыщенные и высокомерные. Арнетиас, старший брат Флинна, среди них органично смотрелся бы. А вот отец – нет. Наверное, отец был странным человеком. Политика и положение в Ордене его мало интересовали. Он предпочитал проводить время в путешествиях, в компании друзей или в Анидаб-Доремской библиотеке. И отец не был… обычным магом. У него не было отца. Взамен в нем текла Древняя кровь. Это, как с детства знал Флинн, налагало дополнительное бремя долга…

– Мы слишком преклоняемся перед Древними и перед наследниками Древней крови! – красивым звучным голосом воскликнул магистр Лиранан. – И какие же они, эти наследники? Все ли они достойны своих предков?

Намек был яснее ясного, а полыхавшие огнем взгляды магистров сделались еще более осуждающими. Флинн смолчал, наклонил голову и чуть отвернулся.

Магистры принялись неторопливо спускаться по ступенькам к подножию скал, в самую гущу магов. Флинн, повинуясь знаку Лиранана, последовал за ними. Они могли переместиться прямо ко Дворцу Единения, где была устроена специальная площадка, или хотя бы воспользоваться воздушным подъемником, однако предпочли немного пройтись пешком – возможно, хотели договорить то, что еще не договорили. Они не стали устанавливать заново щит, и Флинн, отфильтровав шум падающей воды, мог расслышать их слова. Разговор шел, в общем и целом, о политике и текущем положении Ордена, и ничего особо тайного не содержал.

– Тем не менее нам нужны великие и могучие символы, способные объединить нас, – вещал Лиранан. – Подобные богам!

Наверное, эти слова можно было истолковать как продолжение его высказываний о носителях Древней крови.

– Мы не шуорцы, – презрительно откликнулся магистр Эмириз. – И не варвары-лиорентийцы, которые живут по заветам своего божественного Пророка. Мы – высшая каста, хозяева мира, так было и так должно быть впредь! Мы не нуждаемся в поклонении божеству.

– Мы слишком спесивы и близоруки, – Великий магистр Гудейкон усмехнулся. Его низкий голос, обычно раскатистый, сейчас звучал сухо и жестко. – Мы недооцениваем и шуорцев, и лиорентийцев. А между тем они набирают силу. Они придумали пушки и ручные ружья. – Гудейкон поднял руку, предупреждая готовые хлынуть возражения. – И не убеждайте меня, что это примитивное оружие, что мы, Праведники, вместе с Созерцателями вот уже тысячу лет успешно сдерживаем шуорцев… Перед нарастающей мощью Лиоренции и Шуоры мы должны осознавать необходимость единства внутри нашего Союза. Если мы продолжим грызться друг с другом, наши враги начнут оттяпывать от нас кусок за куском…

– Однако никто не потерпит ни возвышения единственного Ордена, ни, тем более, единоличной власти, – заметил магистр Ровере. – Это то, что досталось нам от Древних.

– Это то, о чем твердят Основатели в Запертой комнате. – Великий магистр чуть кивнул. – Из всех Орденов только мы могли бы претендовать на подобную роль, но как раз сейчас мы в крайне неудачной позиции…

В разговоре возникла пауза, которую прервал магистр Ровере, спросив:

– Стоило ли собирать по этому поводу Большой совет?

– Не на пустом месте, – отозвался Великий магистр. – Нарушившие запрет не простые маги. Мне казалось, я достаточно хорошо знал Алофа и никак не ожидал от него столь… опрометчивого и недальновидного поступка.

Флинн глубоко вздохнул, надеясь, что его вздох без остатка поглотился грохотом водопада. Ему тоже казалось, что он достаточно хорошо знал магистра Алофа, и он тоже не ожидал… Тем более, сам Алоф утверждал, что давно вышел из того возраста, в котором участвуют в сумасбродных затеях. И получилось, обвел вокруг пальца и Флинна, и свою внучку Лиарди, и всех остальных и нанес по репутации Ордена удар…

Порывы привычного прохладного ветра доносили до ступенек рассыпавшиеся веером брызги. Великолепные фонтаны могли составить конкуренцию водопаду. Дорожки обрамляли фигурно постриженные цветущие кусты, скульптурные композиции и живая стена светящихся лиан.

– Мы не может делать вид, что ничего не происходит, – сказал магистр Эмириз, упрямо наклонив голову. – Видящие наблюдают на небе знаки, которые трактуют как первые предвозвестники нового Конца света.

– Видящие всегда что-то видят, – пренебрежительно бросил Великий магистр. – И наступление нового Конца света они предрекают с завидной регулярностью.

Спустившись донизу, до разноцветной плотной толпы магов, магистры, разумеется, не захотели проталкиваться сквозь нее, объединились в круг, прихватив Флинна, и переместились на площадку у Дворца Единения.

Сверкающие стены слепили глаза, если не затемнить зрение. Высокие окна верхнего яруса были украшены затейливыми витражами. Огромный прозрачный купол перекрывал центр – ту часть, где находился поделенный на восемь секторов Стол магистров. Для каждого Ордена был собственный вход в одном из лучей обсидиановой звезды. Праведники расступались перед магистрами и почтительно кланялись, приложив к груди правую руку.

– Что-то висит в воздухе, – ступив внутрь, негромко произнес магистр Эмириз.

Флинн задрал голову, пытаясь разглядеть это висящее что-то и прикидывая про себя, должно ли оно висеть прямо в воздухе или же на кристаллических люстрах. Флинн вынужден был продвинуться ближе к середине и занять полагавшееся ему как помощнику магистра Лиранана место. Отыскал глазами Арнетиаса и Лиарди, старавшихся не смотреть друг на друга.

Он мало вслушивался в обсуждение. И так все было в целом понятно. Как и ожидалось, Праведников полоскали все, кому не лень, и откровенно злорадствовали. За Запретным континентом установили усиленный контроль и удвоили количество наблюдателей. Теперь и мышь не проскочит, как говорили в древности. Флинна, естественно, вызвали и подробно расспрашивали, как и Лиарди с Арнетиасом. Дед Лиарди, впрочем, позаботился о том, чтобы они, даже если бы захотели, ничего бы не смогли рассказать, потому что просто не знали.

ГЛАВА 2 История Флинна

Мысли о магистре Алофе неизбежно привели Флинна к отцу – человеку, который оказал на него влияние, несоразмерное проведенному вместе времени.

Мать Флинна не была отцу женой. Они не жили вместе, однако иногда отец оставался в их доме на несколько дней. У него был личный кабинет, который в его отсутствие запирали на замок. Замок не мог помешать Флинну пробраться внутрь, да и отец никогда этого прямо не запрещал. В кабинете был письменный стол и доска для ок-читронга, в шкафу в несколько рядов стояли книги, на полках – непонятные статуэтки и другие безделушки, в сундуке лежали всевозможные карты. До статуэток Флинну не было никакого дела, да и книги его тогда не слишком интересовали, в отличие от карт.

В один из осенних дождливых вечеров или, скорее, одну из ночей, когда отец был у них дома, Флинн выскользнул из своей спальни и выглянул в коридор. Он увидел свет, сочившийся из не до конца прикрытой двери кабинета. Флинн пошел на этот свет, будто заблудший мотылек. Отец сидел за столом, приводил в порядок бумаги, что-то писал. Перо скрипело, потом замерло. Отец оторвал взгляд от листа и устремил в какую-то точку на стене. Он был в столь глубокой задумчивости, что не сразу почувствовал присутствие Флинна, не услышал его шагов, как не слышал и дождя, барабанившего в окно. Затем отец поставил перо в держатель и потер глаза подушечками пальцев. Лишь тогда он обернулся к Флинну и строго спросил:

– Что случилось? Почему ты пришел сюда?

Флинн, обескураженный сухостью его тона, отступил. Но отец, снова проведя по глазам пальцами, подозвал его и, когда Флинн приблизился, протянул руку, взяв его за локоть и внимательно вглядываясь в лицо. Отец собирался еще спросить: «Почему ты не спишь?», но передумал. Флинн тоже хотел задать подобный вопрос, но знал, что отец понимает его, даже когда он не говорит вслух. Отец чуть подвинулся в кресле, усадил Флинна на жесткий подлокотник и мысленно передал:

– Я пишу. Ты еще мал и, как мне говорила твоя мать, не слишком интересуешься книгами.

Отец был прав. Однако Флинна снедало любопытство, он чуял запах тайны, взгляд его упал на исписанную страницу, и он стал читать. Почерк у отца был красивый и разборчивый.

«И там, в этих далеких землях, в каменистой пустыне есть зеленый оазис, а посреди него – Мёртвое озеро, – прочел Флинн. – Днем над ним сверкают молнии, насыщая его энергией. Озеро находится в глубокой котловине. Когда воды в нем много, она кажется бирюзовой. Но, когда ее уровень снижается, она приобретает оранжевый и кроваво-красный цвет и становится вязкой и маслянистой. Озеро несет смерть – оно растворяет любую живую плоть, а может, по своей прихоти, лишь коснувшись, превратить живое существо в соляное изваяние. Местные племена верят, что озеро имеет злую волю и высасывает из людей и животных жизненную силу. Время от времени оно выбрасывает облака бесцветного газа, который убивает всех вокруг. По-видимому, этот газ поступает из недр земли через трещины и скапливается в нижних слоях. Когда вода уходит, газ высвобождается, выделяется из раствора и пузырями устремляется вверх, увлекая за собой придонные слои. Газированная вода фонтаном вырывается наружу. Видимый эффект похож на тот, что наблюдается в окружающей Запретный континент Бурлящей полосе. Однако газ наверняка другой – он не горючий и тяжелый и растекается по склонам, удушая людей и животных. Когда мы в последней раз были на озере, то явились свидетелями подобного случая. В близлежащей деревне мы увидели лишь трупы: некоторые жители умерли во сне, другие успели выбежать из своих хижин, упав замертво сразу за порогом, а рядом лежали козы и овцы. Все жертвы, без сомнения, умерли от удушья»…

Флинн почувствовал, что дрожит. Отец приобнял его и притянул к себе. От него исходили тепло и печаль.

– Зачем же люди селились в этих местах? – спросил Флинн.

– О! Это отдельная история. Там очень плодородные почвы. Это райская земля, а не просто оазис посреди пустыни. Два века назад пришли кочевые племена балюлей и разорили эти территории. Сами пришли или Безглазые натравили балюлей на соседей – тут я не могу утверждать со всей определенностью, но не сомневаюсь, что Безглазые не остались в стороне.

Безглазыми отец называл магов из Ордена Воспринимающих.

– Я был в Куншиссе и нашел кое-какие записи, – произнес затем отец.

– В Куншиссе? – ужаснулся Флинн.

Отец кивнул и криво усмехнулся. Настольный светильник вычерчивал его красивый профиль – высокий лоб, нос с легкой горбинкой, точеные скулы и подбородок, окаймленные короткой бородой.

– Маги имеют право посещать любые земли Магического Союза, – сказал отец. – Это один из основных принципов построения нашего общества. Конечно, Воспринимающие были мне не рады. И я тоже был… не рад. Куншисса крайне… неприятное место, хотя там есть несколько изумительных по красоте зданий. К сожалению, в нашем мире прекрасного гораздо меньше, чем безобразного и устрашающего. Но ведь сам по себе мир красив…

Отец резко помрачнел и на некоторое время замолчал, отвернувшись от Флинна и снова уставившись в некую непонятную точку, затем тряхнул головой и продолжил:

– Тем не менее мое путешествие в Куншиссу не было бесполезным, кое-что выяснить мне удалось. И связать с тем, что я уже знал.

Отец говорил гладко и складно, он был хорошим рассказчиком, и Флинн любил его слушать.

– Когда мы нашли Мёртвое озеро, там жило совсем другое племя, нежели прежде. И все равно поселение имело мало общего с окрестными кочевьями. Племя обитало в благословенном плодородном оазисе, полном зелени и благоухающем цветами. Вокруг каждого дома были сады и огороды, возделанные участки земли, стада коз и овец бродили повсюду. Чтобы прокормиться, людям не было нужды напрягаться, и они часто устраивали праздники, на которых плясали и пели. Местные жители не проявили по отношению к нам особого любопытства. Они считали, что их оберегает божественная сила, но при этом ничего не помнили о том, что было до них. Однако от прежних времен остались соляные столбы, в том числе две усеченные пирамиды с вырубленными в них ступеньками. Позже мы поняли, что это остатки смотровых башен. А потом все они умерли, – закончил отец, и Флинн снова задрожал, крепче прижавшись к родительскому плечу. Он знал, что отцу было приятно его обнимать.

– У соседних племен память оказалась длиннее. У них остались предания, что раньше, до нашествия балюлей, за горами Полумесяца жило уединенное племя дибада. В их землях находилось священное озеро, где обитали боги. Колдуны племени умели общаться с богами, вызывать дождь и обладали пророческими способностями. Дибада не было дела до остального мира, они не принимали чужаков и считали себя выше прочих людей. Они пели, танцевали, водили хороводы, собирали урожай и слушали звезды. Они говорили на языке, который не знал никто вокруг и который был не похож на языки соседей. Когда балюли захотели захватить те земли, у озера разразилась великая буря, которую наколдовали сами дибада. Буря уничтожила не только нападавших, но и собственные селения дибада. Землетрясение разрушило хижины, выворотило деревья, а потом то, что еще оставалось, смыло наводнение. Из-за проливных дождей возникло множество ручьев, и все они устремились в озеро. Озеро разлилось, выплеснулось за края котловины и затопило все вокруг…

Флинн слушал. Сердце его колотилось, он затаил дыхание и наслаждался каждым моментом. Он чувствовал свою сопричастность тайне – тайне, которая сближала его с отцом, делала сообщником. Отец погладил его по волосам, снова приобнял за плечи и стал рассказывать дальше.

– Мы много путешествовали по окрестностям и как-то раз нашли в пустынной степи кочевье, где жил старый шаман, который называл себя потомком дибада. У этого шамана были магические способности, и немалые. Из одежды он носил только змеиную кожу, обернутую вокруг пояса, а на шее у него висели две живые песчаные гадюки. Шаман считал себя единственным, кто хранил память о том племени…

Отец остановился, опять о чем-то задумавшись. Внутри Флинна все замирало и трепетало: он жаждал продолжения. Отец не стал долго испытывать его терпение.

– Дибада верили, что звезды наделили их племя даром провидения и властью над смертью. Их тела умирали, как и у всех прочих людей, однако их души не уплывали в темноту, а переходили в другое тело – лучшее или худшее, кто что заслужил. Они способны были увидеть прошлое или даже узреть скрытое за туманной пеленой будущее. Они молились Быстрым звездам. Со смотровых башен их звездочеты передавали остальным членам племени посылаемые с небес знамения.

«Мы поклонялись Быстрым звездам испокон века, – рассказывал шаман. – Повиновались им, испрашивали их совета. Звезды говорили устами того, кто обладал Небесным Оком. Соседние племена завидовали нам и исходили бессильной злобой: ведь нам озеро даровало дожди, нам покровительствовали молнии, с нами общались звезды, а они жили в бесплодной пустыне. – Потом шаман сурово оглядел нас и добавил: – Я вижу, вы не верите тому, что я рассказал вам. Вижу, что вы невежественны в чужих верованиях и относитесь к ним пренебрежительно».

– Так он ведь наверняка все выдумывал, – заявил Флинн.

– Нет. – Отец почти не колебался с ответом. – По крайней мере, он сам верил в то, что нам рассказал. И помнил язык, на котором говорило его племя. Язык, абсолютно не известный никому из нас…

Сколько себя помнил, Флинн всегда мечтал о приключениях и слушал, как зачарованный, рассказы о чудесах, о древней цивилизации и несметных сокровищах, о потайных проходах в скалах, ведущих в укрытые от посторонних глаз долины и пещеры, об удивительных странствиях, в которых непременно увидишь диковинные вещи и встретишь странные народы. Но все же в детстве он не до конца понимал отца.

– Что интересного в том, чтобы изучать обычаи и языки диких племен, выяснять различия между диалектами? – спрашивал Флинн. – Описывать ландшафты, растения и животных, их внешний вид и образ жизни?

Зачем тратить на это время, когда есть настоящие тайны, ждущие разгадки?

– Потому что это мир, в котором мы живем, Флинн, – отвечал отец. – Увы – на свете мало тех, кому любопытно знать, как этот мир устроен. Мало даже тех, кого интересует история и Древние. Я, мои друзья – мы лишь горстка энтузиастов, чудаков, что мнят себя учеными, коллекционеров, что выставляют напоказ бесполезные диковинки. Маги выродились за полторы тысячи лет, прошедших после Катастрофы. Нас осталось так мало, и нас интересуем только мы сами и власть над остальными, но не мир. Оглянись вокруг – мы зациклены на себе и называем это здравомыслием. Почти никто не верит, что тайны стоят разгадок, что от Древних осталось что-то кроме впечатляющих развалин, трижды переписанных обрывков книг и безделушек. Мы же исполнены высокомерия и спрашиваем: что ими восхищаться, этой ушедшей цивилизацией? Они проиграли. Зачем вообще искать что-то, принадлежавшее им, что-то, что они, возможно, для нас оставили? Старые, бесполезные реликвии, ни на что не годные – вот оно наследие цивилизации предшественников.

– А ты думаешь не так?

– Да, я думаю не так. – Отец чуть улыбнулся. – Я хочу их понять, хочу знать.

– Зачем?

– Затем, например, что нас может погубить то же самое, что погубило и их. А мы настолько невежественны, что не будем иметь представления о том, что именно и почему нас погубит. Мы довольствуемся мифами и сказаниями. Мы не понимаем, что в точности они сделали, как устроили Катастрофу и как потом остановили. Мы не знаем даже их имен – имен тех, благодаря которым мир до сих пор существует, благодаря которым мы живем. Я занимаюсь тем, что не нравится… магическому сообществу. Не просто не нравится – это противозаконно.

– Но в тебе Древняя кровь. Ты сын великого мага. Незапятнанного.

По крайней мере, так утверждала мать.

– Великого, – повторил отец с горькой усмешкой. – В нашем мире величие меряют не тем мерилом. Моя Древняя кровь облагает меня куда большими обязанностями, чем дает прав и привилегий. Я был в Запертой комнате, хотя и не магистр. Меня вызвали Шепчущие, Основатели. Шепчущие сказали, что его кровь слишком сильна во мне. Мне кажется, они его… боятся – моего безымянного отца, и что для них он не безымянный. Хотя, если бы я не был его сыном, меня исключили бы из Ордена и выгнали бы с позором.

– Ты считаешь, Древние оставили что-то, что нам поможет, что дарует нам их мощь?

– Должны были. – Отец потер пальцами переносицу. – Но это крайне опасная мощь. То, что сгубило их самих. То, от чего предостерегают Основатели. Чем глубже познания, тем больший вред они могут причинить.

– И ты все равно ищешь?

– Да, – ответил отец.

– Это связано с Запретным континентом?

– Все считают, что связано.

Про Запретный континент отец, конечно, тоже рассказывал. Флинн помнил эти истории до последнего слова.

Наругини-Нару – так назывался то ли город, то ли страна, где всё началось, где находился эпицентр Катастрофы. Глубоко под землей маги собирали гигантское устройство, которое даровало бы им власть над мирозданием, ибо они считали, что имеют право взять столько могущества, сколько смогут. Однако, когда они запустили свое устройство, пространство и время искривились, образовав пузырь, который затягивал в себя вещество. Пузырь неудержимо разрастался, поглощая все больше вещества и разрывая пространство. Планета была на грани гибели. Маги чудом сумели остановить процесс – они накрыли пузырь непроницаемым Саркофагом, перекрыли доступ из внешнего мира, но сами при этом погибли. Время не знало к ним пощады – даже имен их ныне никто не помнил.

До Катастрофы Запретный континент не имел ничего общего с тем, во что превратился сейчас. Плита, на которой он стоял, раскололась на несколько частей, вдоль побережья прошли разломы. Из недр, проплавляя камни, излилось море лавы. Но не это было самым ужасным. К тому моменту, когда пузырь удалось изолировать, все внутренние области континента уже утекли в него, а на их месте образовался провал. Пространство по краям истончилось и растянулось, закрывая его. От всей суши осталась лишь скорлупа, внешняя оболочка.

Уже другие маги, тоже с забытыми именами, сделали все возможное, чтобы потомки держались от этого места подальше. Древние вознесли ввысь горы, протянувшиеся вдоль всего побережья, превратив их в неодолимую преграду, и устроили Бурлящую полосу – подводный разлом, из которого поднимался к поверхности кипящий горючий газ. Однако за полторы тысячи лет нашлось достаточно нарушителей. Они искали течь – точку доступа к Саркофагу. Некоторые вернулись ни с чем, другие не вернулись вовсе.

– Среди магов ходит мнение, что те, кто не вернулся, были затянуты внутрь Саркофага, – рассказал отец. – И обломки их личностей до сих пор обитают там, не сознавая себя, мечась в темноте безумия.

Флинн содрогнулся. Морозный холод вполз под его одежду, впился в позвоночник, пуская ледяные щупальца.

– Зачем же они хотели ее найти эту точку доступа? – спросил он, сглотнув неприятный комок.

– Затем, что желали знать больше дозволенного.

Отец положил руку на спину Флинна, отогревая.

– А ты… тоже хочешь знать больше дозволенного? – прошептал Флинн.

– Да. Я такой же, как они. Любопытный. Но дело не только в этом. Вещество по-прежнему, пусть и по крупинке, но утекает из нашего пространства и кормит тьму, что живет за Саркофагом. Если процесс не остановить, когда-нибудь настанет новый Конец света, и Древние это знали.

– Когда-нибудь? – едва шевеля губами, выдохнул Флинн.

Отец долго и внимательно смотрел на него, ничего не говоря.

– Ты думаешь, что это будет скоро, – сказал Флинн. – Ты думаешь, что не зря в тебе течет Древняя кровь.

«Ты слишком умный, мальчик», – мысленно передал отец, а вслух добавил:

– Я не знаю. Но мы должны быть готовы. А еще я хочу, чтобы будущее стоило того, чтобы его увидеть.

Позже, когда Флинн должен был начать подготовку к Первому посвящению, отец забрал его в Анидаб-Дорему. Отец все так же много путешествовал, часто где-то в окраинных землях – далеко на севере и на западе, и даже на крайнем юге. Он побывал на Отколотых землях и вопреки всем запретам пытался исследовать Запретный континент.

Каждая, даже мимолетная, встреча с отцом казалась Флинну бесценной. Однажды летом отец вернулся в Анидаб-Дорему на целых два месяца, и Флинн это время жил не в школе, а на вилле, расположенной на берегу озера Ибифал-Лаби. На окруженной розовыми кустами террасе они по вечерам пили чай. С террасы открывался прекрасный вид. Сквозь древесные кроны на стол и фарфоровые чашки падали брызги предзакатного солнца. Пахло нагретой землей, сосновой хвоей и цветами. Флинн очень любил эти совместные чаепития, а по ночам вместо того, чтобы идти спать, торчал у дверей кабинета, вслушиваясь в доносившиеся оттуда приглушенные голоса. Конечно, отец и его собеседники чувствовали, что Флинн стоит за дверью. И, раз уж не прогоняли, значит, не возражали. Это брат, почти никогда не нарушавший правила, писаные и неписаные, осуждал его, хотя в то время их связывали если и не теплые, то вполне пристойные отношения.

– Ты все узнаешь в свое время, – говорил Флинну отец. – У меня не будет от тебя никаких секретов. Но сначала ты должен подрасти и пройти оба Посвящения.

В школе Флинн сдружился с Лиарди. У нее не было отца, и в ней, как и во Флинне и Арнетиасе, текла Древняя кровь. Лиарди несколько раз была на вилле – она приходила вместе со своим дедом, магистром Алофом, и матерью. Флинн и Лиарди убегали гулять, под пиликанье цикад лазили по заросшим лесом, мхом и лианами древним развалинам, кидались друг в друга кипарисовыми и сосновыми шишками, спускались к озеру. Флинн любил плавать и сидеть потом на берегу, пересыпая в ладонях песок. Они с Лиарди чувствовали себя беззаботными и счастливыми. Весь мир принадлежал им, и грядущее Первое посвящение в Башне ничуть их не страшило.

Потом Лиарди стала женой Арнетиаса, а отец бесследно пропал на Запретном континенте. Или, возможно, где-то еще, например, на тех же Отколотых землях. Пропал не один – вместе с Дамали, матерью Лиарди, и другими их друзьями. Отец верил в свою Древнюю кровь, в свое предназначение. Он был не первым из тех, кто верил и кто сгинул. Не первым и не последним. Он оставил после себя записи и карты, запечатав доступ Печатью крови, которую могли вскрыть только Флинн и Арнетиас.

С тех пор прошло восемь лет. У Флинна никогда не было сомнений, продолжать ли отцовские изыскания. Для Арнетиаса же долг перед Орденом перевешивал сыновний.

– Мы наследники Древней крови, и, значит, на нас лежит двойная ответственность, – говорил брат. – Мы обязаны подавать пример другим. Эта та цена, которую мы должны уплатить.

«Цена за что? – возражал Флинн, но лишь про себя. – За статус и власть, к которым ты, братец, стремишься?»

– У тебя неправильное понимание жизненных приоритетов. Наш долг заключается в том, чтобы заботиться о благополучии и процветании Ордена и всего Магического Союза, – гнул свое Арнетиас. – Вот единственно истинная мера. И ради этого нужно быть готовым идти против своих личных желаний, против велений сердца.

Они оба любили отца, и какое-то время это их сближало, но пути их расходились все больше и больше.

– Ты безудержный мечтатель, невесть кем себя возомнивший, – не уставал выговаривать ему Арнетиас. – Все вы такие. Ищите знаки на небе, готовы лезть в авантюры, рисковать своим благополучием, статусом и даже жизнью. Ради чего? Что вы надеетесь найти?

– Ты ведь читал отцовские записи, – пробовал возразить Флинн.

– Читал. И мы с тобой знаем, куда завели отца и его друзей их поиски. Я уверен, они сожалели о своих открытиях и находках – и потому решили ничего и никому не говорить, не привлекать дополнительного внимания к тому, чем были заняты, и к месту… Думаю, что они… испугались.

Был ли Арнетиас прав? Флинн и сам ведь считал, что отцу с товарищами стали известны тайны, которые они предпочли бы не знать. Может, отец не хотел вовлекать сыновей? Однако Флинн был слишком дотошным и упрямым, чтобы отступиться.

– Я обещал себе, что буду искать, пока не найду и не выясню, что именно произошло с отцом, – заявил он.

– Это глупая блажь! – Арнетиас потер глаза кончиками пальцев – жест, напомнивший Флинну отцовский. – Глупая и опасная блажь! Забудь об этом!

Но забыть Флинн не мог. Он твердо решил, что никто и ничто не отнимет у него память об отце, о том, каким он был, о том, к чему стремился и что искал.

«Что-то огромное изъяли из истории, и на этом месте образовалась дыра, – писал отец. – Не просто дыра, а целый провал. Я чувствую потребность вернуть отнятое, хотя сам не имею представления о том, что именно утерял, какое драгоценное достояние».

Позже Флинн рассорился с Арнетиасом окончательно – после того как от брата ушла Лиарди. Арнетиас настоял, чтобы она рожала во второй раз. А ведь если оба родителя – маги, у них может быть только один общий ребенок. Второй, если его удастся зачать и выносить, родится либо мертвым, либо смертельно больным. Это общеизвестно. Примеров хватало, однако Арнетиас верил в свою Древнюю кровь и в Древнюю кровь жены.

Лиарди родила, младенец умер через месяц, и она ушла, оставив шестилетнего сына, которого любила.

Так же, как Флинн следовал за отцом, Лиарди следовала за матерью. Мать ее сожалела, что родила девочку, а не мальчика, и относилась к дочери прохладно и требовательно. Но Лиарди не предъявляла претензий и без сомнений выбрала предназначенный ей путь.

ГЛАВА 3 Беседа в беседке

Освободившись от поручений магистра Лиранана, Флинн принялся бродить по дорожкам среди толпившихся у веранд и беседок магов в поисках своих друзей. Повсюду стояли гвалт и гомон, заглушавшие старательную игру многочисленных музыкантов. Маги самозабвенно веселились, оживленно переговаривались, ели и пили. Больше их, казалось, ничего не заботило, и до тех, кто сгинул на Запретном континенте, им не было никакого дела.

В конце концов, его отыскал Хадиуль, как и все вокруг одетый в цвета своего Ордена – фиолетовый, мерцающий и меняющий оттенки, иногда почти до черноты, что делало Преобразователей похожими на Воспринимающих.

– Флинн, – позвал Хадиуль. – Мы нашли беседку в стороне от основной толпы и ждем только тебя. Остальные уже давно освободились. Тебя опять взяли в оборот?

– Меня задержал магистр Лиранан – вконец замотал своими дурацкими поручениями, с которыми справился бы любой слуга. – Флинн кисло скривился. – Магистр любит изображать кипучую деятельность, особенно когда не в духе.

Уж после заседания Большого совета все магистры были не в духе. Лиранан так вообще легко выходил из себя, когда чужие ошибки или проступки угрожали его комфортному существованию и благополучию. И Флинн за последний час не меньше десятка раз слышал, как магистр бормотал под нос: «Как же ты подгадил мне, Алоф! Да будешь ты вечно торчать в Адской Бездне!»

– Лиранан? – переспросил Хадиуль. – Это тот, кто слывет у вас философом и чуть ли не великим мыслителем? Никогда не мог понять, отчего все так с ним носятся. Ни одной оригинальной мысли.

Флинн презрительно усмехнулся.

– Зато магистр Лиранан – мастер с умудренным видом произносить банальности и оформлять их как умные сентенции.

– Это и есть философия. Все философы годны лишь на то, чтобы продуцировать размышления, не имеющие ничего общего с реальностью.

Хадиуль философию не любил и утверждал, что природа такого понятия как философия, не знает. Среди всей их компании Хадиуль, без сомнения, был к природе ближе всех. Приземистый и кряжистый, с широким скуластым лицом. Длинные, собранные в хвост волосы доходили ему до середины спины. Они были белесыми, будто обесцвеченными. Как и почти прозрачные глаза, иногда отливавшими серебром, и бледная кожа, не поддававшаяся солнцу.

Хадиуль уродился в малонаселенных северных землях. Его племя занималось разведением оленей, охотой и рыбной ловлей. Слишком бедный и морозный край, чтобы представлять такой уж большой интерес для соседей. Но за данью – пушниной, тюленьим и китовым жиром – шуорцы тем не менее не забывали наведываться. Окрестные племена переняли от шуорцев неприятие магов. Когда у Хадиуля проявились спонтанные способности, родители отправили его в загон к оленям и держали там на привязи, кормя отбросами.

– Я думал, что они меня ненавидят, – заметил как-то Хадиуль, – но они меня, прежде всего, боялись. Так сильно, что не осмеливались убить.

Потом родители его продали. Им было все равно, кому продать – лишь бы побыстрее избавиться от неугодного выродка. Шуорцы платили за детей с магическими задатками неплохую цену – два или три оленя, да и восточные верниги, порою забредавшие в те земли, не брезговали подобным товаром, стараясь угодить своему Священному Древу. Однако Хадиулю повезло, причем дважды: его нашли Преобразователи, а не верниги, которые принесли бы его в жертву Древу, и не шуорцы, которые надели бы на него ошейник, и нашли до наступления зимы – иначе бы Хадиуль, живя на улице, попросту замерз бы до смерти.

Родителей Хадиуль ненавидел, а свое племя презирал. Тем не менее он был плоть от плоти и кровь от крови своего народа. Хадиуль не стеснялся грубых выражений, у него были отнюдь не изысканные манеры и привычки, которые Флинн полагал варварскими. Хадиуль умел выживать в абсолютно диких местах и любил охоту. Флинн же считал, что охотиться – значит, низводить себя до уровня Охотников. Когда он однажды высказался в подобном роде, Хадиуль лишь посмеялся и заявил, что его народ охотился всегда.

– В отличие от Охотников я не развлекаюсь охотой на людей, Флинн. Что же касается Безглазых… – Хадиуль презрительно харкнул. – Те не охотятся, а устраивают облавы и предпочитают иметь дело с уже загнанными, беспомощными жертвами.

Флинн мирился и с грубыми манерами, и с бесцеремонными высказываниями Хадиуля. Прощал то, что никогда не прощал другим. Почему? Возможно, его привлекала в Хадиуле именно первобытная естественность и природная энергия. Они много времени проводили вместе, но Флинн так и не сумел понять, кто он для Хадиуля – друг или так просто – не пойми что.

Хадиуль привел его к упомянутой беседке, скрытой стеной кустов, где уже собрались остальные члены их на редкость пестрой во всех смыслах компании: Филибер, еще один Преобразователь, в фиолетовом плаще, как и Хадиуль, Тонолан и Браенна – в белых, с золотой окантовкой балахонах Видящих, Стина – в сером платье с узкими красными вставками, символизировавшими языки пламени, Хлотар и Кейрен – в коричневых плащах, Эйкин и Грисенер – в желтых, сам Флинн, как и Лиарди – в красных.

Сборище попугаев. Молодые, самонадеянные, мнящие себя знатоками и великими искателями древностей. Преобразователи, Видящие, Камнедробительница, Изготовители, Созерцатели, Праведники. Из шести различных Орденов, хотя обычно представители каждого Ордена держались на особицу. Взять в свою компанию Воспринимающих или Охотников никому из них, конечно, и в голову не могло прийти. Среди них были и потомственные маги, элита из элит, носители Древней крови, и дички из варварских земель. Браенна вообще родилась в Лиоренции, да и у Хлотара предки были лиорентийцами.

Стол ломился от яств, чуть поодаль ждали молчаливые слуги, готовые по малейшему знаку долить вино в бокалы, убрать пустые тарелки и принести очередные блюда. На слуг никто внимания не обращал. Разумеется, обсуждали Совет, магов и Магический Союз.

– Наша система управления далека от идеала, – услышал Флинн, подходя.

Это Тонолан. Голос у него был низкий и бархатистый. Уголки губ тронуты улыбкой. Взгляд лишенных зрачков глаз казался странным и мечтательным. Впрочем, все они были мечтателями, а Тонолан вдобавок любил стоять под звездами и, задрав голову, смотреть на небо. Что он там видел сквозь свои бельма?

– Мы именуем себя Союзом, – продолжал разглагольствовать Тонолан. – Но это лишь пустое название, за которым мало что стоит. Ни Большой, ни Малый советы не способны прийти к единому согласованному решению в важных, основополагающих вопросах.

«О каком согласованном решении может идти речь, если среди нас Охотники? – подумал про себя Флинн. – Они умеют думать только о том, как бы загнать дичь и разодрать ей горло. Воспринимающие и того хуже. Однако ж остальные их терпят, игнорируя зло, которое те творят, потому что мы все – маги, высшая каста, и должны быть едины».

– Мы, действительно, должны быть едины, Флинн, – произнесла вслух Лиарди, считав его мысли. – И мы – высшая каста. Магия всегда была элитарна, в том числе и до Катастрофы.

– Не могу не согласиться! – заметила Стина.

Вообще-то они с Лиарди редко бывали солидарны. На губах Лиарди блуждала улыбка – она привыкла скрывать за ней свои мысли и умела улыбаться так, что ее улыбке верили. Стина тоже раньше часто улыбалась. Сейчас же, если она и не потеряла эту способность, улыбаться ей больше не было надобности – за маской все равно не видно. Во время Второго посвящения Стина принесла свое лицо в жертву, окунув в горящую нефть, и заставила себя примириться с настоящим. Стина была решительной и честолюбивой. Как и Хадиуля, ее тошнило от своей семьи и прежней жизни. Ее родители были бедными крестьянами. Их интересовала только земля, урожай, необходимый для того, чтобы не умереть с голоду, а все развлечения в деревне сводились к сплетням, дракам и выпивке.

– Отец говорил, что в то время маги считали себя равными с обычными, – возразил Флинн, садясь рядом с Лиарди. – И хотели, чтобы обычные тоже получили их способности.

– Не верю, – Лиарди тряхнула головой, и ее золотистые волосы рассыпались по плечам. – Вряд ли древние маги стремились поставить производство равных себе на поток. Элита должна быть немногочисленной, иначе она потеряет свою исключительность и привилегированное положение. И внутренне единой, чтобы защитить себя от посягательств тех, кто захочет занять ее место. А у нас… Тонолан прав – каждый Орден прячется в отдельной скорлупе и варится в собственном соку…

– Хочешь сказать, что нам нужен единоличный правитель, властвующий над всеми? – усмехнулся Филибер, налегавший на засахаренный лук, маринованные грибы с чесноком и фаршированную цаплю. – У тебя есть на примете подходящий кандидат, а, Лиарди?

У Филибера была густая темная борода, медвежий загривок, руки, как у ярмарочного борца, ноги – как печные трубы и острый проницательный ум.

– Возможно, сгодится Великий магистр Гудейкон? Или твой муж, от которого ты сбежала? Он тут недавно заявил мне, что готов справиться с любой ношей, которую возложат на его крепкие плечи. А что – Праведники всегда пытались занять главенствующее положение среди Орденов.

– Сейчас, после очередного скандала и устроенной нам выволочки, мы с чистой совестью можем похоронить свои амбиции, – буркнул Флинн, добавив мысленно: «Но все равно именно мы, Праведники, ведем остальных».

– Только на выволочки наш Большой совет и способен, – заметила Браенна, пригубливая бокал с красным вином.

Браенна была лиорентийкой с изрядной примесью вернигской крови. Светловолосая, высокая и статная, как и Лиарди. Их вообще можно было принять за близких родственниц.

Рот Хадиуля растянулся в кривой ироничной усмешке.

– Кто там из вас, помнится, говорил, что Совет Магистров – это собрание сильных, умных и беспринципных людей, забравшихся на самый верх благодаря своим талантам? По мне, так было больше похоже на сборище самодовольных глупцов, брызжущих друг в друга ядовитой слюной и выходящих из себя по любому поводу.

– И скрытно от конкурентов потирающих потные ручонки в надежде на торжество их мелочных себялюбивых планов, – добавил Флинн, своими словами вызвав у друзей смешки.

– А что твой брат, Флинн? – осторожно поинтересовался Грисенер, исподлобья косясь на Лиарди и проводя пальцами по спутанным каштановым волосам, беспорядочно падавшим на воротник. Низкие густые брови придавали ему сумрачный и угрюмый вид. – Арнетиас окончательно отпал от нашей компании?

С губ Лиарди слетела улыбка, и лицо ее стало будто высеченным из мрамора. Точь-в-точь как у установленных в Садах статуй.

– Мой брат считает, что мы занимаемся не тем, чем должны, – хмурясь, ответил Флинн. – Что отец, мать и дед Лиарди и их друзья узнали нечто опасное. Что они предостерегли бы нас и хотели бы, чтобы мы отступились. Не рискну судить, насколько предположения Арнетиаса верны, но он знал отца лучше, чем я. И любил его.

– Мне всегда казалось, что твой старший брат не умеет никого любить, – холодно заметила Лиарди, медленно отпивая из своего бокала.

Флинн был уверен, что это не так. Арнетиас умел любить, просто долг для него значил больше. И Лиарди он любил, на свой манер, но ей проще было это отрицать. Она желала ему зла, в то время как он позволил ей уйти и не снисходил до мелочной мести. Размолвки с братом, растущая между ними пропасть – все это грызло Флинна и вызывало острое беспокойство. Что если Арнетиас прав в своих настойчивых предостережениях?

«Вы не в состоянии оценить меру собственной безграмотности и непонимания, – долбил Арнетиас во время их последней беседы. – Мы на самом деле не знаем, что послужило настоящей причиной Катастрофы. Но вы все равно лезете и ищете! Только дураки не боятся за свою жизнь и бессмысленно рискуют. Пусть! Это, в конце концов, ваше дело. Но думали ли вы, что ставкой могут быть не только ваши жизни?»

Флинн вздохнул, помотал головой, изгоняя неудобные мысли, и налег на еду. Потом заметил юнца с редкой козлиной бороденкой, облаченного в такой же белый балахон, что и Браенна с Тоноланом. Юнец дергал за свисавшие сверху светящиеся лианы и косился на их компанию с откровенной завистью, умудряясь при этом брезгливо кривить губы. По нему сразу было видно – новообращенный. Вот же странно – вроде и бельма на глазах, а все равно в этих бельмах легко читается зависть к вышестоящим и жадное честолюбие.

Когда взгляд юнца переместился на Браенну, о чем-то перешептывавшуюся с Грисенером, а затем на Лиарди, зависть на его лице сменилась столь же неприкрытым маслянистым вожделением. Он даже ощерился, обнажив мелкие острые зубы.

– Кто это на вас пялится? – спросил Флинн Браенну, кивком указывая на юнца.

– Вон тот? – пренебрежительно бросила Браенна, поворачивая голову. – Не интересовалась, как его зовут. Способностей у него навалом, только трусливый. Удивляюсь, как он рискнул пройти Второе посвящение и не сбежал, куда глаза глядят.

– Значит, он не такой трус, как ты считаешь, – заметил Кейрен, щуря белесые глаза с едва заметной радужкой.

Кожа у него была бледная, как и у Хадиуля, однако во всем остальном они разительно различались: Кейрен был высоким, узкокостным и гибким, с темными прямыми волосами до плеч.

– Или же ваше Посвящение страшное только с виду, – добавил Хадиуль, переводя настырный вопрошающий взгляд с Браенны на Тонолана.

У каждого Ордена были свои тайны, тщательно оберегаемые от посторонних. Некоторые темы они даже в дружеской беседе обходили стороной. Так что о Видящих, как и об остальных Орденах, Флинн знал далеко не все. Ему известно было, что у Видящих в Зале Посвящения есть чаша, наполненная зеркальной жидкостью. На поверхности жидкости отражалось не только то, что в данный момент происходило в зале, но и некие события прошлого либо будущего. Для того, кто глядел в чашу, отражения совмещались, и ему представлялось, что эти события происходят с ним самим. Как-то так.

«Каждому достается свое, – говорила Браенна. – Но что именно – мы не помним: пережитые видения улетучиваются из памяти и сознания. После Посвящения глаза покрываются белыми пленками, которые вы все зовете бельмами. У нас считается, что это испарившиеся частицы зеркальной жидкости оседают на роговице».

Рядом с первым юнцом, робко выглядывая из кустов, стоял второй. Этот был адептом. Смуглый, темноволосый, высокий и сухощавый, с обычными темными глазами и еще более куцей растительностью на подбородке и щеках, которая не могла скрыть румянца. Он явно стеснялся окружающего общества, своей магической неполноценности и при этом тоже умудрялся откровенно таращиться на Лиарди.

Лиарди, уловив его взгляд, чуть улыбнулась – вполне благосклонно, снова тряхнула головой, рассыпав волосы и звякнув сережками. Затем осмотрела юнца более тщательно и заметила, задумчиво потерев подбородок:

– А он симпатичный и милый. И так славно краснеет. Скромняга. Куда приятнее Арнетиаса.

– Милый – точно, – отозвалась Браенна, не оставив без внимания оценивающий взгляд Лиарди. – Однако он адепт и адептом останется. Его способности столь незначительны, что при всем желании Второе посвящение он не пройдет.

– Я, кажется, видел его в Библиотеке, – сказал Грисенер, снова запуская пальцы в свою неопрятную шевелюру. – По-моему, он весьма интересуется книгами.

В устах Грисенера это, несомненно, похвала. Сам он из Библиотеки редко когда вылезает, иногда и ночует там. В свои книги он влюблен, пожалуй, сильнее, чем в Браенну.

– Он не из Магических земель, а из Беляра, – добавила Браенна. – Хороший мальчик. Смышленый и начитанный. И, кстати, может быть полезным – у него в Беляре есть знакомые ученые, из обычных.

– Тебе ничего не будет стоит прибрать его к рукам, – фыркнула Стина, повернувшись к Лиарди.

И ведь, вроде бы, Стину подобные вопросы не интересовали.

Идиотские женские разговоры! Три женщины в их компании – это все-таки чересчур!

– Конечно, судя по его невинному виду, опыта у него маловато, – продолжила Стина. – Но иногда удобно иметь кого-нибудь под рукой для мелких поручений, кого можно будет использовать и не так жалко будет потерять.

Стина вроде бы шутила, но Лиарди все равно разозлилась и одарила Стину взглядом столь же холодным, как зимний ветер в северных землях.

Оба юнца продолжали исподволь глазеть на их компанию. В конце концов, первому это надоело, и он предпочел переключиться на одну из служанок, решив не ограничиваться лишь масляными взглядами. Второй остался и продолжил пялиться.

– Эй, малыш, подойди сюда! – позвал Флинн юнца.

– Брось свои дурацкие фамильярные манеры, – раздраженно бросила Лиарди.

Она на мальчишку точно глаз положила. Может, он ей действительно приглянулся, а, может, и просто в пику Арнетиасу. Юнец вконец смутился, но послушно подошёл, забыв поклониться и продолжая таращиться на Лиарди.

– Присоединяйся к нам, – милостиво предложила Лиарди.

Она не любила долго рассусоливать.

– Боюсь, у меня нет ранга, я лишь адепт, моя госпожа, – пробормотал юнец, наконец-то вспомнив о полагающемся поклоне.

– Ничего страшного! – Лиарди ободряюще ему улыбнулась. – Так получилось, что у нас довольно… эгалитарная компания, и мы водимся даже с обычными. Как твое имя?

– Айниль-дин-Зан, госпожа, – назвался юнец.

– Белярское имя. – Лиарди провела кончиком пальца по красиво очерченному подбородку. – У вас всех в именах встречается «дин»?

– «Дин» означает «потомок» или «наследник», госпожа. – Юнец еще раз поклонился. – Это слово есть только в нашем диалекте, но не в стандартном ронийском.

– Да, я знаю, – кивнула Лиарди. – В велгарском и хоремском диалектах попадаются и другие необычные слова. Это правда, что ты просиживаешь дни и ночи в Библиотеке?

– Не совсем… – Юнец смутился еще сильнее. – Мне больше интересен сам мир, наблюдения за небом и арифметические вычисления. Но я готов…

Он запнулся, заставил себя замолчать и бросил на Лиарди быстрый, но весьма красноречивый взгляд.

«Готов таскаться за вами хвостом и выполнять все ваши поручения», – мысленно закончил за него Флинн.

Милый, честный, почтительный, скромный, но довольно пылкий. Просто находка.

Беседа после недолгой паузы возобновилась и продолжила течь своим чередом. Тонолан с изрядным пафосом вещал о древних знаниях, несущих в себе смысл, несмотря на исчезновение предметов и понятий, к которым они относились. И о той части прошлого, тех остатках истории, что избежали костров Чистильщиков и жадности грабителей, но не забвения всемогущего времени.

– Постыдно жалкие ошметки, – буркнул Филибер, хрустя луковицей. И добавил, дожевав: – Войны Хаоса оставили нам лишь предания, в которых истину намеренно извратили. Причем не в каком-то одном конкретном месте – а везде!

– Что поделаешь! – отозвался по-созерцательски невозмутимый Эйкин. – Предания предпочитают истине внешние эффекты.

– Здесь дело не во внешних эффектах, а в намеренном сокрытии, – возразил Филибер. – От тех времен до нас не дошло ни единого полноценного исторического документа. Да даже каких-нибудь комментариев к комментариям! Предания же могут иметь статус культурного, литературного и, если хотите, религиозного артефакта. Но к истории они не имеют отношения.

– А тебе хотелось бы получить свидетельства непосредственных участников и критический анализ тех событий? – спросил Кейрен.

По губам Лиарди скользнула улыбка. Она осторожно поставила на стол бокал, который держала в руке, снова задумчиво провела пальцами по подбородку и подалась вперед.

– Я знаю, где есть именно это – исторические документы, свидетельства непосредственных участников, как ты выразился, Кейрен. Мне рассказывал дед.

Филибер заглотнул остатки луковицы и устремил на Лиарди жадный взгляд.

– И где же?

– Вво Дворце Правосудия и Справедливости, в Запертой комнате. Как вы знаете, помимо Великого магистра остальные члена нашего Ордена имеют право заходить туда только по приглашению Шепчущих. Так вот – там есть книга… – Голос Лиарди стих, напоминая мягкий шелест ветра в листве. – Ее переписывает заново каждый Великий магистр, используя вместо чернил кровь – свою и своих предшественников, а вместо пера – обломок человеческой кости. Эта книга содержит правду, донесенную до нас Основателями, и прочитать ее могут лишь избранные.

«Ты думаешь, магистр Алоф каким-то образом умудрился получить ее в свое распоряжение?» – мысленно спросил Флинн.

«Мне он об этом не говорил. – Лиарди провела пальцем теперь по ножке бокала. – Но из этого ничего не следует. Такое возможно. Не только Шепчущие, по своему усмотрению, могут призвать любого, кого сочтут достойным нести бремя».

– Однако кое-что я знаю почти наверняка, – добавила Лиардрни вслух. – Незадолго до того, как… исчезнуть, дед обмолвился, хоть и не прямо, что в материалах о Войнах Хаоса нашел упоминания о некоем озере. Дед считал, что это, возможно, то самое озеро, которое описывал отец Флинна и у берегов которого некогда жило таинственное племя дибада.

Досказав, Лиарди откинулась на спинку стула, взяла оставленный бокал и осторожно пригубила, внимательно рассматривая собеседников.

Она дала время Айнилю-дин-Зану отведать блюд, что еще оставались на их столе: форель, перепелов, утиные язычки. Очень предупредительно с ее стороны! А затем предложила ему пойти прогуляться по Радужным садам. Щеки юнца запылали с новой силой, но он не стал мямлить в ответ всякую несуразицу, а вежливо и прямо согласился.

– Расскажете мне после, о чем договорились, – бросила Лиарди, временно покидая их компанию. – Погода приятная – грех этим не воспользоваться. Мы дойдем до Сада Орхидей, Арки и водопада и, возможно, поднимемся к мостикам.

– И не скучно вам будет… прогуливаться? – насмешливо полюбопытствовала Стина.

– Не беспокойся! – Лиарди лучезарно ей улыбнулась. – Мы найдем, чем развлечься!

Развлечься, значит! Впрочем, у Лиарди были вполне ординарные представления о развлечениях, в отличие от магов из многих других Орденов.

– Ну-ну, – все так же ехидно произнесла Стина, повернув голову и провожая удаляющуюся парочку взглядом.

Она поправила маску, дотронулась до гладко зачесанных темных волос и длинных красивых сережек, скользнула пальцами по подбородку и шее. Неужели завидует? Стина, похоже, была не в духе и за столом чувствовала себя неуютно: из-за дурацкой маски она ничего не ела, лишь пила через полую соломку фруктовый пунш со льдом. Удобно, ничего не скажешь.

Браенна тоже проводила Лиарди взглядом, сохраняя невозмутимость и, по своему обыкновению, загадочно улыбаясь. Уравновешенная, как мраморная статуя. И прочитать что-либо по ее лицу, этой полуулыбке, по скользившим фоновым мыслям было крайне сложно. Флинн не мог даже понять, питала ли она какие-либо чувства к Грисенеру – кроме дружеских.

– Расскажете, о чем договорились! – передразнила Лиарди Стина. – Разбирайтесь тут, мол, а мне недосуг, есть дела и поинтереснее!

– Лиарди права, что предпочла нашей пустой болтовне иные способы развлечения! – ухмыльнулся Филибер, отправляя в рот очередную луковицу. – Мы будем по десятому разу мусолить одно и то же.

– Это нормально, – возразил Кейрен. – Мы планируем серьезную экспедицию. Нужно продумать все до мелочей.

– И после Большого совета всем должно быть ясно, что на Запретный континент путь отныне заказан, – сказал Грисенер.

– Лезть туда сейчас вдвойне запретно, – рассмеялся Хадиуль.

И, по большому счету, бессмысленно.

Касательно Запретного континента отец в своем дневнике не оставил никаких конкретных указаний, заметив, что искать там можно бесконечно, но на то, чтобы найти что-то помимо безжизненных пустошей, лучше не надеяться. «На каждом здешнем камне лежит гнетущая печать Катастрофы, уничтожившей прежний мир и перекроившей облик планеты. Я уверен – это место будет хранить свои тайны до нового Конца света», – так писал отец.

Флинн там был и, предсказуемо, ничего не нашел. Сверкающие вечными льдами горные хребты, бесконечные базальтовые плоскогорья, лавовые поля, кипящие гейзеры, кислотные озера, сочащиеся ядовитыми испарениями бездонные разломы – словно врата в потусторонний мир, которые однажды пропустят через себя погибель всего человечества. И более ничего. Как отыскать точку доступа, если она там? Флинн не понимал. И отец с друзьями, если судить по записям, тоже не имел представления, с какой стороны подступиться.

В качестве ближайшей цели можно было бы назначить озеро, о котором еще раз напомнила Лиарди, или, например, Отколотые земли. Филибер и Хадиуль настаивали на последнем варианте. Наверное, потому что это был отчасти привычный им мир – мир, погребенный под снегом и льдом. Огромный и, по сути, неизведанный. Густые туманы, снежные бури и всепроникающий холод.

«Вокруг скалистые утесы и ледники, обрывающиеся прямо в море, – писал отец. – И, конечно же, холод. Стремительно летят низкие облака, среди зубчатых ледяных гор воет ветер – он несет снежную мглу. Сквозь его завывания слышны протяжные стоны и внезапные взвизги движущегося льда. Спустя совсем короткое время ничего не видно – пришла метель, и со всех сторон нас окружает густая пелена снега. Ветер швыряет в лицо пригоршни мелких острых льдинок, поднятых с поверхности, а сверху налетают, кружась в диком танце, колкие снежинки».

«Твой отец красиво пишет», – завистливо прицокнув, заметил Хадиуль, когда Флинн дал прочитать ему дневник.

– Уж Отколотые земли, всяко, ближе к предполагаемой точке доступа, чем пустынные засушливые степи, – заявил между тем Кейрен, разделявший мнение Филибера и Хадиуля. – И степи эти, замечу, кишат режущими друг с друга племенами кочевников. Очень здравая идея отправиться туда!

– Орды воинственных кочевников вокруг, удушающий газ, ядовитая вода – это, по-вашему, заманчиво? – ворчал Хадиуль загибая пальцы. – А еще жара, раскаленные пески и тучи мух.

– Пустыня красная, любил бы я тебя! Когда б не зной, песок, тарантулы и мухи! – поддразнила его Браенна.

Хадиуль рассмеялся. Он никогда не стеснялся смеяться ни над собой, ни над другими. С рождения привыкший к холоду, Хадиуль жару не любил, Филибер и Кейрен тоже.

– Озеро, кстати, мы с Флином видели, – сказал Тонолан.

– Да, – кивнул Флинн. – Вместе с Арнетиасом и Лиарди. Мы воспользовались отцовскими пояснениями и отметками на карте. Только пробыли там совсем недолго…

Вода тогда отступила: сползла на два десятка шагов, обнажив крутые берега котловины с рядами террас, покрытых минеральными бело-розовыми отложениями. Никто из них четверых не спускался вниз, но и стоя у обрывистого края, Флинн ощущал, как трепещет каждый мускул, каждый нерв, как шевелятся на голове волосы. В озере что-то было, таилось в глубине. Вполне материальное и не смертоносный удушливый газ – его бы Флинн распознал.

– Я чую… опасность, – выдохнул Арнетиас, растирая переносицу. Он напрягся, натянулся, как тетива. Флинн заметил выступившие на его шее жилы. – Там, под водой, что-то, что ворочается, ищет… Источник Излучения, но… не такого. Не того, что мы используем.

– Ерунда! – небрежно отмахнулась Лиарди.

Она скрывала беспокойство за улыбкой, да и бросила это свое «ерунда» лишь назло Арнетиасу.

– Ты не понимаешь, – произнес тот, обернувшись к ней и глядя на нее с печалью. – Вы слишком самоуверенны и не хотите видеть. Я чувствую, что озеро таит в себе смерть, и оно будто притягивает меня к себе, зовет, нашептывает.

Флинн передернулся от пробившей его внезапной дрожи, устремил взгляд на поверхность, испещренную рябью от всплывавших из глубины пузырьков. Он чувствовал то же, что и брат. Тонолан молчал, мрачный и напряженный, а Лиарди бросила на Арнетиаса презрительный взгляд:

– Притягивает? Зовет? Ты меня удивил. Я и думать не думала, что ты такой мнительный.

ГЛАВА 4 Путешествия на крайний север и юг

Флинн любил путешествовать. Когда ты умеешь перемещаться, расстояния и время перестают быть непреодолимой преградой. Пусть молодые маги не хозяева сами себе, способ отлучиться на несколько дней при желании всегда отыщется, а за этот срок можно много где побывать.

В итоге они решили сначала предпринять короткую вылазку в Отколотые земли, чтобы, как выразился Филибер, «получить общее представление и оценить перспективы дальнейших изысканий», а после уже готовиться к экспедиции на озеро. Такая последовательность путешествий представлялась им логичной и более простой в плане организации. Они не знали, с какой периодичностью и в каких пределах изменяется уровень воды, зависит ли это от сезона, и полагали, что потребуются длительные наблюдения, то есть в окрестностях озера придется провести немало времени.

Хадиуль утверждал, что крайний юг похож на крайний север и, прежде чем предпринять поход, даже короткий, в неизведанные территории, предложил Флинну «пообвыкнуться».

Так Флинн вместе с Хадиулем и Филибером оказался в Идригаге, столице Гам-Эвъян Илылка, Земель Преобразователей. Идригаг был вратами северного торгового пути, проходившего через Неспокойное море. Теплое течение, омывавшее побережье, не давало замерзать воде даже глухой зимой.

На подступавшей к городу каменистой прибрежной полосе, где частыми гостями были густые холодные туманы, выстроилось в ряд множество черных скал в форме высоких столбов. Хадиуль рассказал, что местные племена считали эти столбы фигурами окаменевших духов-гигантов, боялись подплывать близко и тем более забираться на вершины.

Вход в гавань, напоминавший узкую горловину, обозначали две отвесные черные скалы. Верхушки их венчали сложенные из неотесанных камней башни маяков. У подножия, в пенных бурлящих водоворотах сине-черного моря, будто только что вынырнув из его пучины, застыли высеченные из вечного льда устрашающие фигуры гигантских чудовищ. Горловой проход перегораживала двойная кристаллическая цепь, натянутая между утесами. В глубине гавани был еще один уступ, вертикально срывавшийся в море – с плоской, срезанной вершиной. Посреди площадки высился Ледяной Чертог, а по углам стояли опять-таки ледяные фигуры жутких зубастых тварей с вытянутыми головами и перепончатыми крыльями.

– Посторонним, не членам Ордена, перемещаться к Чертогу нельзя, – пояснил Хадиуль. – Даже будь они трижды Великие магистры. Так что придется тебе наслаждаться видом снизу.

Флинн наслаждался – если можно так выразиться.

На отвесном склоне с гладкой, будто отшлифованной поверхностью, было несколько навесных ярусов из прозрачного кристаллического волокна, где находились особняки членов Ордена, а у основания утеса раскинулся так называемый Нижний город. Хадиуль и Филибер сочли необходимым сводить Флинна туда – посмотреть и набраться впечатлений.

По улицам, не заслужившим название таковых и усыпанным обломками камней, бродили мохнатые собаки и олени. Жилища представляли собой лачуги с каркасом из плавника и китовых ребер, сверху покрытым несколькими слоями тюленьих и моржовых шкур, или большие землянки, обложенные камнями и дерном. Вместо окон и дверей наверху было единственное отверстие, и чтобы спуститься внутрь или вылезти, обитатели землянок использовали поставленные вертикально бревна с зарубками. Снаружи развешаны были вяленая рыба, пласты сала и шкуры морских животных – моржей, котиков, сивучей, нерп, каланов. Запах стоял отвратительный. Хадиуль ходил между землянками, тыкал пальцем, называл и описывал чуть не каждый вид.

По сравнению с Анидаб-Дорему, да и со всеми прочими городами, где бывал Флинн, даже с выгрызенными в скалах норами Изготовителей, Идригаг казался местом совершенно диким.

Затем, оставив Филибера в городе, Флинн с Хадиулем вдвоем переместились дальше на северо-восток.

– Ты должен научиться выживать в суровых условиях, – убежденно заявил Хадиуль.

Флинну это не казалось таким уж необходимым. Они же маги: они могут согреть себя, разогнав кровь, могут переместиться хоть на противоположный край планеты. Тем не менее он испытывал любопытство и охотно согласился.

Было в этой местности нечто первозданное и завораживающее. Стояло позднее лето. Погода выдалась ясная, но теплой назвать ее не поворачивался язык. В селении, состоявшем из единственной зимней землянки и нескольких конических шалашей из жердей и набросанных поверх шкур, Хадиуль раздобыл лодку и местную охотничью одежду, в которую облачился сам и настоял, чтобы и Флинн последовал его примеру.

Флинну казалось странным, что Преобразователи, занимавшиеся изготовлением кристаллического волокна и других самых разных материалов, предпочитают одеваться, как дикари – в шкуры и меха. Флинн надел штаны из тюленьей кожи, к которым пришиты были сапоги, меховую куртку с опушенным капюшоном – глухую, без разреза спереди, и поверх еще одну куртку, сшитую из сивучьих кишок, о чем заботливо просветил его Хадиуль. Воротник и концы рукавов затягивались продетыми сухожилиями.

– Чтобы не промокнуть, – пояснил Хадиуль.

Хадиуль называл куртки кухлянкой и кумлейкой, а лодку – байдарой, и утверждал, что это ронийские названия, и северные племена используют для обозначения совсем другие слова.

Одежда ужасно воняла.

– Не морщись, Флинн! – весело воскликнул Хадиуль, позабавленный его выражением лица. – Тебе повезло, что сейчас не зима – иначе я бы непременно угостил тебя местным мясным деликатесом! – Хадиуль осклабился. – А сейчас все запасы уже съедены, и как раз пора делать новые.

Хадиуль в этой охотничьей одежде смотрелся естественно и, по всему видно, ощущал себя комфортно. Флинн же приглушил обоняние, чтобы не чувствовать отвратного запаха, забивавшего ноздри.

Лодка на вид казалась слишком легкой, утлой и верткой. Каркас, сделанный из китовых ребер, обтянут был моржовыми шкурами. Хадиуль, захватив двухлопастное весло, ловко запрыгнул внутрь и позвал, указав на место за собой:

– Что медлишь? Залезай!

Флинн забрался в лодку и устроился позади Хадиуля.

– Твоя мать ведь любит тебя, Флинн? – неожиданно спросил Хадиуль.

– Да. – Флинн почувствовал себя неловко.

– И отец тоже любил?

– Мы с ним слишком редко виделись…

– Любил, любил! – Хадиуль усмехнулся. – Ты же сам рассказывал. А я тебе рассказывал про своих родителей. Я завидую тебе, Флинн. У тебя было счастливое детство. А мне от моего детства осталось вот это! – Хадиуль широким жестом обвел пустынный берег, заросший чахлым лишайником, и темное море с плававшими в нем белыми пятнами льдин.

Флинн улавливал его эмоции, чувствовал, что Хадиулю нравится этот бесприютный край – царстве холода, льда и ветров. Лодка скользила по разводьям, минуя плавучие льдины. Вода плескалась о лед со звуком, похожим на утробное урчание и чавканье. В некоторых местах она будто густела, превращаясь в кашеобразную вязкую массу, которую Хадиуль называл ледяным салом. Он был возбужден, много улыбался и говорил.

– Теплое течение отворачивает в сторону, а здесь лед вскрывается даже не каждое лето. Вон там идет гряда островов. – Хадиуль указал вдаль. – Береговой ледяной припай между ними – ровный, а не торосистый. Глубже к северу – пак, многолетние льды. Они подтаивают и нарастают каждый год.

Хадиуль принялся подробно описывать Флинну свойства морского льда и его отличия от пресного. Рассказывал про пористость, пузырьки воздуха и рассол, про то, что чем дольше живет морской лед, тем сильнее он опресняется, про торосы, образующиеся при сжатии ледового покрова, когда он идет трещинами, взламывается, и льдины громоздятся друг на друга…

Они причалили к одному из ближних островов. Здесь сохранились остатки древних строений – яркие, со скругленными углами и скошенными стенами, со сваями, вмерзшими в вечные лед и снег.

– Внутри абсолютно пусто, – сказал Хадиуль, – Только голые стены. Все, что там было, растащили невесть когда. Но сами стены простояли под ветрами и метелями полторы тысячи лет. Не разрушились. Нержавеющий каркас и пластический материал на основе углерода – Древние много из него строили.

– И что здесь было?

Хадиуль пожал плечами.

– Для селения – слишком маленькое. Филибер считает, что, скорее всего, исследовательская станция или подсобные здания.

Они отправились по острову пешком, Хадиуль показал гнездовья летовавших полярных птиц, потом они несколько раз переместились – далеко к северу, оказавшись в конце концов посреди бесконечного моря, укрытого ломавшимся ледяным панцирем. Холмистые ледяные поля трещали и ходили ходуном. В лабиринте вставших на дыбы торосов гулял ветер. Со всех сторон доносились резкий скрежет, стоны и взвизги льда. Флинна эти звуки настораживали, а Хадиуль беспечно улыбался.

Вдали лед отливал голубым, а с южной стороны озаренная солнечными лучами замерзшая гладь превратилась в ледяное пламя. Солнце, низкое, холодное, но слепящее, било в глаза, и Флинн перенастроил зрение.

Прогулявшись, они вернулись к лодке и поплыли к соседнему острову – к бухте, где устроили лежбище моржи. Еще издали Флинн увидел поднимавшийся над берегом пар от многотысячного скопления огромных теплых тел и серую глинистую пыль. В воде встречалось все больше и больше животных, стремившихся к берегу. Рев их разносился над морем, сливаясь с шумом прибоя. Галечный, с песчаными вкраплениями пляж сплошь покрывали туши зверей, напоминая серо-охряный ковер с узорами из желтоватых клыков.

Неподалеку взбурлила вода, Флинн заметил три огромных черных плавника, стремительно разрезавших воду. Они были похожи на треугольные паруса.

– Косатки, – пояснил Хадиуль. – Они умные и опасные – могут с кем угодно разделаться. Решили поохотиться на моржей. Тут сегодня для них целое пиршество.

К пляжу плыли три легкие верткие лодки, похожие на ту, в которой находились Флинн с Хадиулем.

Сидевшие в них люди вылезали на берег и забивали моржей копьями.

Животные, неуклюже перебирая ластами, давя друг друга и крича, устремились к морю. Слишком медленные и неповоротливые. Охотники разделывали туши здесь же, срезали кожу с пластами жира и мяса и зашивали отрезанные куски вместе с печенью и легкими в эту самую шкуру. Флинна тошнило. Ему хотелось убраться подальше, переместиться – прямо в Анидаб-Дорему.

– Брось, Флинн! Не отворачивайся! – сказал Хадиуль, снова позабавленный выражением его лица. – Так живут обычные люди! Охота, заготовка на зиму съестных припасов – вещь, необходимая для выживания. Ты такой умный, Флинн! Изнеженный потомственный маг, носитель Древней крови. Ты всё знаешь! Знаешь даже, что такое Быстрые звезды. Считаешь, что они – маленькие луны, созданные еще до Катастрофы. – Хадиуль широко улыбался. – ему вообще нравилось поддразнивать других, а Флинна так едва ли не больше остальных. – Ты сведущ в истории, религиозных верованиях, нравах и обычаях разных племен. Тебе ведь известны тайны мироздания…

– Если бы, – ответил Флинн, бросив на Хадиуля раздраженный взгляд.

– Так ты не знаешь тайну нашей жизни – куда она уходит и откуда появляется? – понизив голос, заговорщицки произнес Хадиуль. – Хочешь, я тебе сам отвечу – из мрака мы явились и во мрак уйдем, и любой след, который мы после себя оставим, вскорости развеется. Мы ничто во вселенной. Мы слишком ничтожны и мимолетны. Жизнь хрупка и недолговечна, даже у магов. Убога и жестока. А еще… – Хадиуль подался к Флинну, рассматривая в упор, глаза в глаза. – Мы, прежде всего, мясо. Мы сделаны из плоти и крови, и не должны это отрицать, и стыдиться тоже не должны. Телесные потребности и отправления – наше неотъемлемое свойство. Отказавшись от них, мы перестанем быть людьми.

Хадиуль хотел его поразить. Или уязвить. И то, и другое, по большому счету, удалось.

«Ты сам-то в это веришь? – несколько отстраненно подумал Флинн. – Веришь, что движим лишь велениями плоти, что весь ты – просто кусок мяса, пока еще свежего?»

У подножия берегового обрыва, где заканчивался пляж, охотники выкапывали ямы, в которые уложили зашитое в шкуры моржовое мясо, и забросали сверху крупной галькой. Они практически не пользовались железными орудиями, даже ножами. Наконечники копий и гарпунов у них были костяными. А скребки, которыми очищали шкуры – каменными. И подумать только – эти охотники ведь тоже были потомками великой древней цивилизации.

– В нашем племени похожим образом обходились с оленями, – заметил внимательно наблюдавший за процессом Хадиуль. – Выбирали самого крупного и жирного, давили петлей из сыромятной кожи и притапливали в болоте. Потом закладывали дерном, ветками и камнями и оставляли. Вбивали колышек, чтобы пометить место – на него насаживали пучок травы или ягеля. А зимой вытаскивали и ели.

– Сырым?

– А то! Холодным, а еще лучше – мороженым, нарезанным тонкими ломтиками. – Хадиуль осклабился. – И, конечно же, не солили – за неимением соли. Отвратительная штука – и на вид, и на запах, и на вкус. Не мясо – а серая, вонючая масса, зато мягкая, сытная, с жиром и мезгой. Несет гнилью и содержит трупные яды. У такого неженки, как ты, напрочь бы аппетит отбило на несколько дней.

Хадиуль был по-прежнему в возбужденном и приподнятом настроении. Он и сам поохотиться был бы, наверное, не прочь: прихватил ведь с собой гарпун – поворотный, с отделяемым от древка наконечником. Но в присутствии Флинна не стал. Потом Хадиуль положил руку Флинну на плечо и даже выглядел виноватым – самую малость.

– Не обижайся, Флинн! – сказал друг неожиданно мягко, щуря на солнце белесые глаза. – Я просто хотел тебе показать, что, как ни банально это звучит, бывает… другая жизнь, совсем не похожая на ту, к которой ты привык.

«И ты считаешь ее более настоящей», – подумал про себя Флинн.

Они болтались в лодке на порядочном расстоянии от берега. Мимо проплывали моржи, не обращая на них внимания. Хадиуль наблюдал, как охотники забивали зверей, иногда косился на Флинна или гарпун, лежавший у кормы. Появились новые лодки – наверное, какого-то другого племени. Флинн вновь заметил плавники косаток, стремительно скользившие в воде.

– Как их много! – изумленно воскликнул Флинн. – Я насчитал двадцать!

– Много! – согласился Хадиуль. – Целый клан! Обычно береговые косатки не охотятся такими большими группами. Но так и пожива выйдет у них на славу. Всем хватит!

Облокотившись на борт, Флинн разглядывал проносившиеся под водой вытянутые черно-белые тела. Потрясающе огромные. Две косатки дружно высунули хвосты и ударили ими. Прокатился глухой грохот. Поднятая волна захлестнула дрейфовавшую рядом небольшую льдину.

Животные действовали слаженно, будто читали мысли друг друга – отрезали моржам путь к берегу, сгоняли в кучу, молотили хвостами, создавая завихрения и волны и не позволяя вырваться из окружения.

– Ударами косатки оглушают свою добычу, – прокомментировал Хадиуль. – Конечно, моржи очень крупные…

Он не успел договорить. Одна из косаток вынырнула совсем близко, плеснула волна. Лодка закачалась, черпанула воду, а Флинн чуть не упал в море. Он удержался, впившись пальцами в хлипкие деревянные планки.

Вода у бортов вскипела. Что-то глухо ударило по днищу, раздался треск, лодка содрогнулась, подпрыгнула, внизу на мгновение промелькнула черная тень.

– Чтоб их! – выругался Хадиуль, подхватил весло, тщетно пытаясь отгрести прочь. – Они нам лодку разнесут!

От следующего удара, пришедшего лишь вскользь, суденышко перевернулось. Хадиуль с Флинном полетели за борт.

Обжигающе холодная вода сомкнулась над головой Флинна. Она была плотной и густой от взвеси из ледяных кристалликов. Вокруг, обвивая его, устремлялись вверх воздушные пузырьки, а внизу поджидала темная пучина со сновавшими громадными тенями. По сравнению с ними Флинн был маленьким и слабым. Ничтожным и беспомощным. Легкие сжались, сердце колотилось, Флинн сделал несколько неловких, но резких гребков, выталкивая тело вверх.

Вынырнув, он запрокинул голову, шумно вдохнул. Одежда, пусть и сшитая из тюленьих шкур, все равно была тяжелая и тянула вниз. Глаза щипало от соли. Флинн откинул со лба мокрые волосы, утер стекавшую по лицу воду.

Рядом, отплевываясь, вынырнул Хадиуль.

– Ты как, Флинн?

– В порядке, – ответил тот, стараясь дышать ровно.

– Видал спинной плавник? – спросил Хадиуль. – С меня размером!

В голосе друга не слышалось страха, лишь восхищение. Хадиуль словно бы по-прежнему ощущал себя в своей стихии.

– Мне кажется, ты нашел не лучшее время для восторгов. – Флинн сипло закашлялся.

– Она приняла нашу лодку за моржа!

– Наверное.

– Сами-то мы для них слишком мелкая добыча, – Хадиуль снова сплюнул, крутанулся вокруг себя, оглядываясь. – Они умные, на нас не позарятся, но все же давай-как убираться отсюда. Переместимся!

Флинн помедлил с ответом, а потом увидел, как в корму одной из лодок зверобоев, ударила огромная черная туша. Лодка взмыла в небо. Четверо мужчин, отчаянно размахивая руками, полетели в воду. Утлое судёнышко, переломившееся пополам от мощнейшего удара, несколько раз перевернулось в воздухе, прежде чем рухнуть обратно в море вслед за людьми. Двое упавших ухватились за обломки, но в этот момент рядом с ними вынырнула блестящая от воды черная голова с белым горлом и пятном у глаза. Косатка открыла пасть, усеянную острейшими зубами. Исторгая отчаянные крики, люди замолотили конечностями в надежде убраться подальше. Потом один из них исчез под водой, оставив после себя расходящийся пенный круг.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.