Альтер М.
Красные нити

Глава первая: Узор из тишины

Артём с силой опёрся плечом о неподатливую дверь, и та с скрипучим стоном, словно нехотя, уступила, впустив их в новую жизнь. Вернее, в то, что должно было ею стать. В воздух взметнулись мириады пылинок, купающиеся в слабом свете, что лился из единственного окна в конце длинного тёмного коридора. Воздух был спёртым, густым и обладал явным вкусом – вкусом забвения, запустения и старой пыли, смешанной с запахом влажных обоев и чего-то ещё, едва уловимого и кисловатого, что щекотало ноздри и вызывало лёгкую тошноту.

– Ну вот мы и дома, – произнёс он, и его голос, привыкший к просторам современных новостроек, утонул в коридорной мгле, не породив даже эха. Звук умер, не успев родиться.

Лиза замерла на пороге, сжимая ручку своего чемодана так, что костяшки пальцев побелели. Она не решалась переступить эту черту. Её взгляд скользил по потёртому, когда-то тёмно-коричневому линолеуму, исчерченному чьими-то чужими жизнями, по стенам, оклеенным слоями старых обоев с унылыми, выцветшими узорами, по множеству дверей, каждая из которых хранила свою тихую, отдельную тайну. Коммуналка. Само это слово звучало для неё как приговор, возвращение в прошлое, которое она надеялась оставить за спиной. Но цены на отдельное жильё в центре Петербурга были неподъёмными даже для их двойной зарплаты, а эта квартира на Гражданке, невдалеке от метро, оказалась единственным вариантом, который они наконец-то одобрили после месяцев изматывающих поисков.

– Дома? – она фыркнула, но шагнула внутрь. – Это скорее похоже на музей советского быта. Или на заброшенную больницу.

– Зато свой угол. И свой потолок над головой. И, главное, без ипотеки на тридцать лет, – бодро ответил Артём, уже включаясь в свой вечный режим оптимиста и добытчика. Он подхватил два тяжёлых ящика с книгами и понёс их по коридору, ориентируясь на план, который им нарисовала на клочке бумаги рыжая маклерша. – Наша комната вот эта, третья справа. Угловая. Говорят, самая светлая.

Лиза нехотя поплелась за ним. Её кожаные ботинки отчётливо стучали по голому полу, и этот стук, казалось, будил что-то спящее в стенах. Она ловила на себе взгляды. Не людей – их соседи, по словам агента, были «людьми возраста и тихими», и, видимо, предпочли не показываться, – а взгляды вещей. Множество вешалок в прихожей, заставленные баночками и скляночками полки в нише, которую с натяжкой можно было назвать кухней, старая, с отваливающейся эмалью ванна, притулившаяся в тёмном закутке. Всё это смотрело на них, новых, чужих, с немым укором.

Их комната действительно оказалась светлой. Большое окно с деревянной рамой, выходящее во двор-колодец, пропускало тусклый северный свет. Он падал на паркет, местами потёртый до дыр, местами вспученный от сырости, на стены с осыпающейся штукатуркой и на тот самый, знаменитый, камин с дубовыми полками, ради которого они, в сущности, и согласились на это безумие.

– Смотри, Лиз! Настоящий! – Артём с восторгом провёл рукой по потемневшему от времени дереву каминной полки. – Мы можем жечь в нём свечи. Создадим атмосферу.

– Атмосферу чего? Сырости и грибка? – Лиза бросила чемодан на пол и подошла к окну. Вид был стандартным: грязно-жёлтая стена соседнего дома, несколько кривых деревьев, ржавые балконы. Чей-то кот, чёрный и тощий, бесшумно прокрался по карнизу напротив и скрылся в открытой форточке. – Я не чувствую себя здесь хорошо, Тём. Здесь… давяще.

– Это ты от усталости. От переезда. Всё будет отлично. Я обещаю. Мы всё отремонтируем, повесим свои картины, застелем кровать своим бельём… и это будет наша крепость.

Он обнял её, но Лиза не ответила на объятие, оставаясь напряжённой и чужой в его руках. Её взгляд блуждал по комнате, выискивая подвохи, изъяны, намёки на то, почему это жильё отдали им так дёшево и так быстро.

Разборка вещей заняла несколько часов. Они молча, сосредоточенно, вытаскивали из коробок свою прежнюю жизнь, пытаясь вписать её в новые, чужие стены. Книги на полки, одежду в громадный, пахнущий нафталином платяной шкаф, доставшийся в наследство от прежних хозяев, посуду на этажерку. С каждым новым предметом комната становилась немного более их, но что-то чужеродное, какая-то глубинная, неистребимая сущность этого места оставалась нетронутой, лишь на время притаившись.

К вечеру они выдохлись. Съели привезённые с собой бутерброды, запивая чаем из термоса. Электричество, к их удивлению, уже было подключено, и одна старая лампочка под потолком, без абажура, заливала комнату резким жёлтым светом, отбрасывая густые, уродливые тени.

– Завтра купим нормальный светильник, – мрачно пообещала себе Лиза, глядя, как тень от каминной полки превращается в подобие виселицы.

– Обойдём соседей, познакомимся, – добавил Артём, стараясь вернуть разговору практическое русло. – Может, кто-то расскажет историю этого дома. Интересно же.

– Мне неинтересно, – отрезала Лиза. – Я хочу поскорее заснуть и забыть этот день как страшный сон.

Но сон не шёл. Лиза ворочалась на новом, ещё не привычном матрасе, прислушиваясь к ночным звукам дома. Они были иными, нежели в их прежней панельной высотке на окраине. Там ночь гудела унисоном тысяч таких же, как они, жизней: грохотали лифты, доносился приглушённый гул телевизоров, смех за стеной. Здесь же была иная акустика. Дом словно бы прислушивался сам к себе. Скрипели половицы – не у них в комнате, а где-то далеко, в глубине коридора. Шуршал за стеной кто-то невидимый. С потолка доносился мерный, монотонный стук – возможно, капала вода из крана у соседей сверху. А ещё был звук. Едва уловимый, на самой границе слуха. Похожий на то, как кто-то тихо, методично рвёт ткань. Ш-ш-ш-ш… пауза. Ш-ш-ш-ш… Лиза натянула одеяло на голову, пытаясь заглушить его. «Водопровод», – убедила она себя. Или мыши. Или просто шум в ушах от усталости.

Артём спал крепким, безмятежным сном человека, который сделал дело и доволен результатом. Его дыхание было ровным и громким. Лиза завидовала этой его способности отключаться от реальности. Она пролежала так, не в силах заснуть, пока серое питерское утро не стало размывать тени в комнате. Звук прекратился с первыми лучами солнца.

Утро принесло с собой ощущение будничности, которое немного развеяло ночные страхи. Артём, посвистывая, принялся отдирать старые обои в районе камина, решив начать ремонт с самой приятной части.

– Смотри, какие слои, – комментировал он, сдирая полосу за полосой. – Вот эти, с розами – явно семидесятые. А под ними – какая-то газета… «Ленинградская правда» за пятьдесят какой-то год. А вот это… что это?

Он замолчал. Лиза, расставлявшая книги, обернулась. Артём стоял на стремянке и вглядывался в очищенный участок стены у потолка.

– Что там? – спросила она.

– Не пойму. Какая-то грязь. Или плесень. Или…

Он смолк и принялся аккуратно, кончиком шпателя, очищать тот участок. Пыль и мелкие клочки бумаги сыпались на пол. Лиза подошла ближе.

То, что открылось взгляду, не было ни грязью, ни плесенью.

Это был узор.

Сложный, замысловатый, словно кружево, выведенный на штукатурке чем-то тёмным и блестящим. Он состоял из переплетающихся линий, спиралей и точек, напоминая то ли древнюю руну, то ли схему неведомого механизма, то ли паутину. Размером он был с две ладони.

– Что это? – тихо спросила Лиза.

– Не знаю, – так же тихо ответил Артём. – Похоже… похоже на волосы.

Он спустился со стремянки, и они оба уставились на находку. Да, это были человеческие волосы. Тёмные, длинные, аккуратно уложенные и приклеенные к стене каким-то веществом, теперь почерневшим и заскорузлым. Узор был слишком сложным и правильным, чтобы быть случайностью. Его явно кто-то создал. Кто-то с особым терпением.

– Мерзость какая-то, – содрогнулась Лиза. – Клеили, наверное, ещё при царе Горохе. Сними это.

– Сейчас, – Артём полез на стремянку снова, вооружившись металлическим шпателем. Он поддел край узора, попытался сковырнуть его. Но волосы не поддавались. Они были приклеены намертво. Шпатель скользнул, и Артём едва не упал. – Чёрт! Да это намертво. Надо чем-то размочить.

– Не надо, – неожиданно для себя сказала Лиза. – Оставь.

– Почему?

– Просто оставь. Заклей обратно обоями. Мне не нравится это.

Артём посмотрел на неё с удивлением, потом снова на стену.

– Ну, если хочешь… Странно, конечно. Какой-то бзик бывших жильцов. Может, ритуал какой-нибудь. Для богатства. Или чтоб домовые не злились.

Он попытался пошутить, но шутка не удалась. Лиза смотрела на узор с неподдельным страхом, и этот страх начал потихоньку передаваться и Артёму. Он поспешно заклеил участок свежим куском обоев, который готовил для оклейки.

Найденный узор нарушил хрупкое спокойствие, установившееся было с утром. Лиза не могла от него отвлечься. Она то и дело бросала взгляды на то место на стене, где под тонким слоем бумаги скрывалось это странное послание из прошлого. За обедом она внезапно спросила:

– Тём, а ты не спрашивал маклера, почему предыдущие жильцы съехали?

– Спрашивал. Сказала, что какая-то девушка одна тут жила. Молодая. И… – он замялся, поняв, что сейчас скажет нечто неуместное.

– И что? – Лиза положила вилку.

– И она умерла. Год назад. Так сказала. Больше ничего.

В комнате повисла тягостная пауза.

– Как умерла? – тихо, почти шёпотом, спросила Лиза.

– Не знаю. Не сказала. Может, болезнь какая. Не наше дело, в общем-то.

– Наше, – возразила Лиза. – Если мы живём в её комнате. Если на её стенах… это. – Она кивнула в сторону заклеенного узора.

– Лиз, ну перестань. Миллионы людей живут в домах, где кто-то умер. Во всём Петербурге, можно сказать, каждый камень… ну ты понимаешь. Это же старый город.

Но его логика не утешала Лизу. Она молча убрала со стола и принялась мыть посуду в общей кухне, чувствуя на себе тяжёлый, недобрый взгляд старухи из комнаты напротив, которая наконец-то показалась – ненадолго вышла за кипятком. Старуха, сгорбленная, в стёганом халате, молча кивнула ей в ответ на робкое «здравствуйте» и скрылась за своей дверью, не производя ни единого звука.

Вечер второго дня они провели в напряжённом молчании. Артём пытался смотреть на ноутбуке фильм, Лиза – читать, но её внимание постоянно уплывало. Она ждала наступления ночи. И одновременно боялась её.

Ночь пришла, как и положено, – неспешно и неумолимо. Тени снова стали длинными и живыми. И снова, как только в доме установилась ночная тишина, послышался тот самый звук. Ш-ш-ш-ш… пауза. Ш-ш-ш-ш…

Он был чуть громче, чем прошлой ночью. Или ей так только казалось. Теперь он не просто был слышен; казалось, он исходит из какой-то определённой точки. Лиза лежала с открытыми глазами, вглядываясь в потолок, слушая мерное дыхание Артёма и этот мерзкий, методичный шорох.

Он шёл из соседней комнаты.

Та самая комната, четвёртая дверь справа по коридору. Та, из-за двери которой никто не выходил и не входил. Та, на которой не было ни звонка, ни таблички.

Ш-ш-ш-ш… Ровно, без эмоций. Кто-то там, за стеной, занимался своим странным, ночным делом. Рвал ткань. Или бумагу. Или… что-то ещё.

Лиза не выдержала. Она осторожно сползла с кровати, стараясь не разбудить Артёма, накинула на плечи халат и на цыпочках вышла в коридор. Он был погружён в кромешную тьму и казался ещё длиннее, чем днём. Воздух здесь был холоднее. Пол ледяной под босыми ногами.

Она прошла несколько шагов, прислушиваясь. Звук стал отчётливее. Да, он точно доносился из-за той самой, четвёртой двери. Лиза замерла в паре шагов от неё. Дверь была старой, крашеной много раз масляной краской. В щели под ней не пробивалось ни лучика света. Но звук шёл оттуда.

Ш-ш-ш-ш… пауза. Ш-ш-ш-ш…

Лиза не знала, что делать. Постучать? Спросить «Кто там?»? Но язык не повиновался ей. Она просто стояла, ощущая, как холод от пола поднимается по ногам, заползает под халат, сковывает спину.

И вдруг звук прекратился.

В наступившей тишине было что-то ещё более ужасное. Тишина была громовой, звенящей, налитой ожиданием.

Лиза затаила дыхание.

За дверью послышался другой звук. Тихий, едва различимый смешок. Девчачий, тонкий, словно стеклянный колокольчик. В нём не было веселья. В нём было что-то другое. Ликование? Нет. Насмешка? Тоже нет. Это был звук абсолютного, леденящего душу безумия.

Больше Лиза не помнила, как оказалась обратно в своей комнате. Она влетела туда, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, вся дрожа. Сердце колотилось где-то в горле.

– Тём! – прошептала она, залезая под одеяло и тормоша мужа. – Тём, проснись!

Он пробурчал что-то невнятное и повернулся на другой бок.

– Там кто-то есть! В той комнате! Слышишь?

Но Артём не слышал. Он спал. А звук за стеной больше не возобновлялся.

Лиза не сомкнула глаз до самого утра. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на то место на стене, где был скрыт узор из волос. Ей теперь казалось, что она понимает его смысл. Это была не руна. Не схема. Это была паутина. И они были мухами, которые в неё угодили.

Утром, дождавшись, когда Артём окончательно проснётся и будет в состоянии воспринимать информацию, она рассказала ему всё. Про звук. Про смех за дверью. Он слушал, хмурясь, и медленно пил кофе.

– Лиз, милая, – сказал он наконец, ставя чашку. – Тебе всё это почудилось. Ты не выспалась, нервничаешь из-за переезда, насмотрелась на эту дурацкую паутину из волос… Конечно, тебе будет мерещиться. В той комнате, скорее всего, никто не живёт. Маклер говорила, что там склад старых вещей хозяев дома. Может, мыши. Или ветер в вентиляции так воет.

– Это были не мыши! И не ветер! Я слышала смех!

– Сон, Лиз. Ты могла задремать и присниться тебе могло что угодно.

Она поняла, что спорить бесполезно. Он рационален. Он не верит в приметы и в голоса по ночам. Ему нужны доказательства. А доказательств у неё не было.

Днём, когда Артём ушёл в магазин за стройматериалами, Лиза решила действовать. Она вышла в коридор. Дверь в ту самую комнату была заперта на тяжёлый висячий замок, ржавый и старый. Замочная скважина была залеплена грязью. Подойти ближе она не решилась.

На кухне, грея чайник, она застала ту самую старуху в стёганом халате. Та молча помешивала что-то в кастрюльке на плите.

– Здравствуйте, – робко начала Лиза. – Мы новые, вчера заселились. В третью комнату.

Старуха медленно повернула к ней своё лицо, испещрённое глубокими морщинами. Глаза были бледными, почти выцветшими.

– Слышала, – хрипло произнесла она.

– Я хотела спросить… – Лиза запнулась, подбирая слова. – Вчера ночью… из той комнаты, четвёртой, были странные звуки. Вы не знаете, кто там живёт?

Взгляд старухи стал острым, колючим. Она перестала мешать.

– Там никто не живёт, – отрезала она.

– Но я слышала…

– Там никто не живёт! – повторила старуха с внезапной злостью. – И вам туда не надо. Слушать не надо. И смотреть не надо. Глаза и уши береги. А то… – она не договорила, сняла кастрюльку с плиты и, не глядя больше на Лизу, побрела к себе.

«А то…» Это «а то» повисло в воздухе, густое и тяжёлое, как запах старого бульона из её кастрюли.

Вечером третьего дня Артём, желая развеять мрачное настроение жены, решил развести в камине огонь. Он принёс несколько берёзовых поленьев, купленных для атмосферы, аккуратно сложил их и поджёг.

Огонь занялся медленно, затрещал, наполнив комнату живым, танцующим светом и тёплым запахом древесины. Лиза наконец-то расслабилась. Может, правда, всё это были нервы? Может, старуха просто нелюдимая, а звуки – игра воображения?

Она устроилась на полу перед камином, подложив подушку, и смотрела на пламя. Оно было гипнотическим, успокаивающим. Артём сел рядом, обнял её.

– Видишь? Всё хорошо. Скоро привыкнем.

Он поцеловал её в макушку. Лиза закрыла глаза. И в этот момент её нос уловил новый запах. Слабый, едва различимый, перебиваемый ароматом берёзы. Сладковатый, приторный, отдающий палёным… чем-то органическим. Она открыла глаза.

Дым из камина, который до этого тянулся ровной струйкой в трубу, вдруг повёл себя странно. Он стал клубиться, густеть, и на секунду Лизе показалось, что в его клубах проступает знакомый силуэт. Силуэт узора. Того самого, что был спрятан под обоями. Переплетение линий, спиралей, точек.

– Чувствуешь? – прошептала она.

– Что? Запах? Да, полено немного сыровато, – ответил Артём, не ощущая ничего, кроме умиротворения.

Лиза не спускала глаз с дыма. Силуэт растаял. Но запах – тот самый, сладковатый и тошнотворный, – оставался. Он шёл не от поленьев.

Артём вдруг чихнул. Потом ещё раз. Он потёр глаза.

– Что-то пыльно стало. И в горле першит.

Он поднял голову, и его взгляд упал на стену над камином. Лиза последовала за его взглядом.

Узор. Он проступал сквозь свежие, наклеенные всего сутки назад, обои. Тёмный, чёткий, будто его прорисовали заново изнутри. Он стал больше. Теперь он занимал уже не два ладошка, а весь угол стены у потолка, и его линии, тонкие и изощрённые, медленно, но верно ползли вниз.

И тогда они оба услышали это. Не из соседней комнаты. Прямо здесь, в их комнате, совсем рядом, за стеной, в которую был вмурован камин.

Тихий, методичный, знакомый до боли звук.

Ш-ш-ш-ш… пауза.

Ш-ш-ш-ш…

Он шёл из-за стены. И теперь в нём слышалось нечто новое – не просто разрыв материала. В нём слышалось удовлетворение. Предвкушение.

Артём больше не спорил. Он не говорил, что это ветер или мыши. Он сидел, бледный, с широко открытыми глазами, и смотрел на расползающийся по их стене узор из человеческих волос, слушая, как совсем рядом, в нескольких сантиметрах от него, кто-то тихо и старательно рвёт ткань мироздания.

Глава вторая: Шёпот за штукатуркой

Тишина, наступившая после того, как звук прекратился, была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, гудела в ушах навязчивым, высоким звоном. Артём и Лиза сидели на полу перед камином, застывшие, как пара испуганных детей, застигнутых грозой в тёмном лесу. Языки пламени ещё плясали на поленьях, отбрасывая на стену над камином уродливые, живые тени, но было ясно: огонь не согревает. Холод исходил не от воздуха, а изнутри, из самой глубины костей, из оцепеневшего сердца.

Узор. Он проступал сквозь свежие обои всё отчётливее. Тёмные, тонкие линии, сплетающиеся в гипнотический, непостижимый лабиринт. Казалось, кто-то невидимый водит по обратной стороне бумаги обугленной спичкой, медленно и методично проявляя скрытый рисунок. Сладковато-тошнотворный запах палёного волоса стал гуще, он висел в комнате тяжёлым, осязаемым облаком.

– Ты… ты видишь? – первым нарушил молчание Артём. Его голос сорвался на фальцет, выдавая сдавленный ужас.

Лиза не ответила. Она лишь кивнула, не в силах отвести взгляд от стены. Её пальцы впились в руку мужа так, что ему стало больно, но он не отстранился. Эта боль была единственным доказательством, что они не спят, что это не кошмар, от которого можно проснуться в холодном поту.

Артём, движимый внезапным порывом отринуть необъяснимое, резко вскочил. Он схватил со стола пульверизатор с водой, который использовали при оклейке, и брызнул на проступающий узор. Вода впиталась в обои, сделала их темнее, но тёмные линии узора лишь стали от этого ещё ярче, ещё живее, будто напились влаги и воспряли.

– Чёрт! – выругался он и отшвырнул пульверизатор. Он полез на стремянку, схватил край обоев и дёрнул. Бумага с сухим треском оторвалась куском, обнажив штукатурку.

Они ахнули в унисон.

Узор не просто был нарисован на стене. Он был в ней. Тёмные человеческие волосы, вплетённые в саму структуру штукатурки, будто выросшие из неё. Они не были приклеены сверху – они составляли с стеной единое целое. И это было не два ладошка у потолка. Тонкие, паутинообразные нити узора спускались оттуда вниз, на полметра, образуя сложную, запутанную систему, похожую на карту неведомой звёздной системы или на схему нейронов чьего-то исполинского мозга.

– Это невозможно, – прошептал Артём, отступая от стены и чуть не падая со стремянки. – Этого не может быть. Такого не бывает.

Бывало. Они видели это своими глазами. Немая, неоспоримая реальность взирала на них со стены их новой квартиры.

Звук не возобновился. Но его эхо, казалось, застряло в комнате, вбилось в стены, в пол, в потолок. Оно вибрировало в воздухе, обещая вернуться.

В ту ночь они не ложились спать. Включили все лампы в комнате, даже тот резкий, без абажура, что резал глаза. Сидели за кухонным столом, пили холодный чай и молчали. Все рациональные объяснения, все теории о мышах, сквозняках и сырых поленьях рассыпались в прах. Они столкнулись с чем-то, что не укладывалось в привычную картину мира.

– Надо уезжать, – наконец выдохнула Лиза. Её лицо было серым, осунувшимся. – Сегодня же. Сейчас. Уедем в гостиницу, а утром… утром найдём что угодно. Снимем хоть клетушку на окраине.

Артём молча кивнул. Гордый добытчик, оптимист и скептик, был сломлен. Он не находил возражений. Он потянулся к телефону, чтобы начать поиск, но его взгляд упал на экран. Было без пятнадцати четыре ночи.

– Сейчас никого не найдём, – глухо сказал он. – Переждём до утра. Первым же поездом – к моим родителям. В Выборг.

Они просидели так до шести утра, пока за окном не посветлело. С первыми звуками просыпающегося дома – скрипом двери, чьими-то шагами в коридоре, шумом воды – напряжение немного спало. Свет дня, пусть и блёклый, питерский, развеивал ночной ужас, делая его похожим на дурной сон.

– Собирай самое необходимое, – приказал Артём, вставая. Голос его вновь приобрёл нотки твёрдости. – Я пока сбегаю, узнаю про эту соседку. Про ту девушку. Может, кто-то что-то знает. Надо понять, с чем мы столкнулись.

Лиза хотела возразить, умолять его не ходить никуда, просто бежать, но в его глазах читалась новая установка – не отрицать, а узнать. Возможно, это был единственный способ сохранить рассудок.

Она осталась одна, сворачивая в сумку документы, деньги, немного одежды. Взгляд её то и дело цеплялся за занавешенную простынёй стену с узором. За простыней ничего не было слышно, но ей казалось, что она чувствует тихое, неосязаемое движение за ней.

Артём вернулся через полчаса. Лицо его было сосредоточенным.

– Ну? – бросилась к нему Лиза.

– Старуха, Вера Степановна, та самая, на кухне… Она не стала говорить. Захлопнула дверь. Но я застал другого соседа. Мужика, он выходил из душа. Показал ему пять тысяч. Он согласился поговорить.

Он сел на стул, тяжко вздохнув.

– Девушку звали Светлана. Жила одна. Работала реставратором. Тканей, кажется. В Эрмитаже или где-то ещё. Была тихой, странной. С соседями не общалась. И да… Она не просто умерла. Она повесилась. Год назад. Прямо здесь. – Он кивнул на толстую, темную балку над дверью, которую Лиза раньше принимала просто за элемент деда. – Нашёл её та самая Вера Степановна.

Лизу бросило в жар, потом в холод. Она посмотрела на балку. Теперь она видела её совсем иначе. Видела намертво вбитые крюки для подвесных цветов, которые на самом деле могли быть вовсе не для цветов.

– И ещё… – Артём замялся, – …говорят, что после её смерти комната пустовала недолго. Был один жилец. Мужчина. Он съехал через две недели. В психиатрическую лечебницу. Кричал, что по ночам его опутывают волосы.

Они молча смотрели друг на друга, и в этой тишине звучало слишком многое.

– Всё, мы уезжаем, – твёрдо сказала Лиза. – Прямо сейчас.

Они взяли сумки и вышли в коридор. Было восемь утра. Из-за одной из дверей доносились звуки радио, пахло кашей. Обыденность, которая казалась теперь сценой из другого спектакля. Они почти бежали к выходу.

Дверь в квартиру была закрыта.

Артём потянул ручку – та не поддалась. Он повертел туда-сюда защёлку – ничего. Дверь была заперта изнутри, но замок, простой шпингалет, был открыт.

– Что такое? – прошептала Лиза, ощущая, как холодный ползет по спине.

Артём нажал на ручку сильнее, упёрся плечом. Дверь не двигалась. Будто её не просто заперли, а наглухо забили снаружи.

– Помогите! – крикнул Артём, стуча кулаком по дереву. – Кто там? Откройте!

В коридоре было тихо. Звук радио за соседской дверью внезапно стих. Наступила мертвая тишина. Никто не откликнулся.

Они были в ловушке.

Вернувшись в комнату, они испытали чувство, сродни отчаянию загнанного зверя. Лиза рыдала, сидя на кровати, Артём метался по комнате, снова и снова пробуя дверь, проверяя телефон – сеть пропала, как назло – пытаясь выглянуть в окно. Оно выходило в глухой колодец двора, крик оттуда никто не услышит.

Около часа дня дверь внезапно открылась. Сама собой. Они услышали лёгкий щелчок и скрип. Выскочив в коридор, они никого не увидели. Дверь в комнату Веры Степановны была закрыта, остальные – тоже. Квартира хранила своё молчаливое равнодушие.

Побег был сорван. Что-то или кто-то явно не хотел их отпускать.

Это осознание парализовало волю. Следующие несколько дней прошли в полуступоре. Они почти не разговаривали. Сидели, прислушиваясь к малейшему звуку. Ночью не спали, включали свет и дежурили по очереди. Звук за стеной возобновлялся каждую ночь ровно в полночь и прекращался с рассветом. Теперь он раздавался не только из соседней комнаты, но и из-за их собственной стены, и иногда – это было самое ужасное – словно бы прямо из-под кровати, лёгкий, шелковистый шорох рвущейся материи.

Узор на стене рос. Он уже спускался почти до пола, оплетая розетку и край камина. Волосы не просто проступали сквозь штукатурку – они, казалось, шевелились, отращивая новые, невероятно тонкие нити, которые ползли по стене, сплетаясь в новые завитки и спирали. Воздух в комнате стал постоянно пахнуть старыми волосами и пылью.

Артём, отчаявшись, пытался бороться. Он сдирал обои, скоблил штукатурку шпателем. Но волосы были вмурованы в стену на глубину. Он пытался их сжечь паяльной лампой, купленной для ремонта. Волосы обугливались, испуская тот самый тошнотворный сладкий дым, но на их месте через несколько часов проступали новые, ещё более тёмные и густые.

Они сдались. Безвыходность и постоянный, изматывающий страх сделали их апатичными. Они выполняли необходимые действия: ходили на работу (Лиза взяла отгул, сославшись на болезнь), покупали еду, разогревали её на общей кухне, избегая взглядов соседей. Мир сузился до размеров комнаты с растущим на стене кошмаром.

Однажды вечером, неделю спустя после их заточения, Артём не выдержал.

– Я не могу больше, – сказал он, глядя в пустоту. – Я должен это понять.

– Что понять? – безразличным голосом спросила Лиза. Она сидела, укутавшись в плед, и смотрела на занавешенную стену.

– Её. Светлану. Почему? Зачем она это делала? Что это за узоры? Может, если мы поймём, мы найдём способ… остановить это.

Он полез в свой чемодан и достал оттуда старый, забытый планшет. Сеть в квартире по-прежнему не ловилась, но он вспомнил, что когда-то скачал для работы офлайн-карты города.

– Реставратор тканей… Эрмитаж… – бормотал он, запуская браузер в надежде, что хотя бы на мгновение появится сигнал. – Должны же быть какие-то следы. Статьи, публикации…

Чудо произошло. На несколько секунд в углу экрана появился слабый значок сети. Артём, как одержимый, стал вбивать в поиск: «Светлана реставратор Эрмитаж умерла Петербург».

Поиск выдавал ничего не значащие ссылки. Некрологи, скупые строчки в городских пабликах: «Молодая женщина свела счёты с жизнью…». Ничего личного. Ничего, что проливало бы свет на её сущность.

– Попробуй иначе, – тихо предложила Лиза, уже заинтересовавшись его усилиями. – «Реставрация тканей узоры волосы»… что-то в этом роде.

Артём вбил новый запрос. Страница стала медленно, по крупицам, загружаться. И тогда они увидели это. Статью из какого-то узкоспециализированного журнала по музейному делу. Автор – Светлана П. Всего несколько абзацев.

«…традиция использования органических материалов, в частности, человеческого волоса, в народном ткачестве и вышивке уходит корнями в глубокую древность, – гласила статья. – Волосу, как носителю жизненной силы, приписывались охранные свойства. Особое значение имели "мертвые узоры" – орнаменты, сплетённые из волос умерших предков, призванные охранять дом от проникновения потусторонних сил… Существовали и иные, запретные практики, когда мастер, желая навечно привязать к себе дух места или дух умершего, создавал "красную нить" – сложный узор, вплетая в него собственные волосы или волосы того, чью душу желал заключить в полотно… Считалось, что такой узор, будучи доведённым до совершенства, способен разорвать границу между мирами, но ценой неимоверной…»

Статья обрывалась на самом интересном месте. Дальше загрузить не удалось – связь пропала окончательно.

Артём и Лиза переглянулись. В воздухе повисло тяжёлое, пугающее понимание.

– Она не просто вешалась, – прошептала Лиза. – Она… она что-то делала. Здесь. Перед тем как… Она создавала этот узор. Она что-то привязывала. Или кого-то.

– Или сама привязывалась, – мрачно добавил Артём. – Чтобы не уйти. Остаться здесь навсегда.

Теперь узор на стене приобрёл новый, зловещий смысл. Это была не просто паутина. Это была ловушка. Тюрьма для души. Или, что ещё страшнее, – проводник. Врата.

И они, новые жильцы, стали частью этого узора. Новыми нитями в его бесконечно растущем, ужасающем полотне.

Той ночью звук пришёл не из-за стены. Он раздался прямо в комнате. Ш-ш-ш-ш… прямо над их кроватью. Они вжались в матрас, держась друг за друга, не в силах пошевелиться.

А утром они обнаружили, что узор спустился с стены на пол. Тонкая, почти невидимая нить тёмного волоса протянулась через всю комнату, от стены с камином к порогу. Она была натянута, как струна, и вибрировала от малейшего движения воздуха.

Они перешагнули через неё, выходя в коридор, чтобы вскипятить чайник. Это было ритуалом. Ритуалом признания своего плена.

Лиза на кухне, машинально помешивая чай, смотрела на дверь Веры Степановны. Та вышла за солью. Их взгляды встретились. И в глазах старухи Лиза прочитала не злорадство и не злобу. Она прочитала там то же самое, что чувствовала сама – глубочайший, выстраданный годами ужас. И что-то ещё. Предостережение. Сочувствие?

Вера Степановна медленно, почти незаметно, покачала головой. И быстро юркнула обратно в свою комнату.

Вечером, когда Артём пытался заснуть сидя, Лиза сделала то, на что не решалась раньше. Она подошла к двери соседки и тихо постучала.

Долгое время ничего не происходило. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочке. В щели показалось бледное, испуганное лицо старухи.

– Что вам? – просипела она.

– Мы знаем про Светлану, – тихо, без предисловий, сказала Лиза. – Про то, что она сделала. Мы видим это. Слышим. Помогите нам. Мы не знаем, что делать.

Глаза старухи наполнились слезами. Она захлопнула дверь, и Лиза уже подумала, что всё кончено, но послышался звук снимаемой цепочки. Дверь отворилась.

– Заходи. Быстро.

Комната Веры Степановны была такой же, как их, но словно бы застывшей в прошлом веке. Запах лекарств, воска и одиночества. На стенах – выцветшие фотографии, кровать с горой подушек, иконы в углу.

– Садись, – указала старуха на табурет.

Лиза села.

– Она была не злая, – начала Вера Степановна, не глядя на Лизу, уставившись в окно. – Запутавшаяся. Очень одинокая. Всё время что-то плела, шила, вышивала. Говорила, что хочет создать такое полотно, которое навек сохранит мгновение. Остановит время. А потом… потом он её бросил. Жених. И с ней словно что-то оборвалось. Перестала выходить. А по ночам… по ночам стали слышны эти звуки. Как будто она не плачет, а рвёт что-то. Всю ночь напролёт. А потом… потом я нашла её. И на стенах… – старуха содрогнулась, – …вся комната была в этих узорах. Из её волос. Она перед тем как… обрезала их все и… и создала это. А на полу… – голос Веры Степановны сорвался, – …она пальцем на пыли написала: «Я ниточка. Я останусь».

Она замолчала, утирая платком глаза.

– А тот мужчина, который жил после? – спросила Лиза.

– Он хотел всё содрать, закрасить. Говорил, что это мерзко. А наутро его нашли… он был опутан своими же простынями, так туго, что едва развязали. А он кричал, что это волосы, что они его душат. Его забрали. Больше никто не хотел селиться. Пока не пришли вы.

– Почему вы нам ничего не сказали?

– А что сказать? Что в комнате живёт призрак сумасшедшей вышивальщицы? Кто поверит? Да и… – она потупилась, – …боялась. Она не любит, когда о ней говорят. Когда трогают её работу.

– Что нам делать? – с мольбой в голосе спросила Лиза. – Она не хочет, чтобы мы уходили.

Вера Степановна покачала головой.

– Не знаю, милая. Не знаю. Она теперь часть этого места. Она вплела себя в самый дом. Вы можете только одно – не гневить её. Не пытаться уничтожить узор. Может, она привыкнет к вам. Может, оставит в покое.

Это была не надежда. Это был приговор.

Лиза вернулась в свою комнату. Артём спал, сидя на стуле, от изнеможения. Она не стала его будить. Она подошла к стене, к тому месту, где начинался узор, и медленно, почти против своей воли, протянула руку.

Она коснулась стены. Волосы были на удивление тёплыми, живыми. Они мягко подались под её пальцами.

И в тот же миг в голове у неё явился голос. Не звук, а именно голос, чёткий, молодой, полный невыразимой тоски и безумной гордости.

«Всё должно быть связано. Все ниточки. Ни одна не должна потеряться. Я нашла способ. Я всё свяжу. Навеки».

Лиза отшатнулась, зажав рот рукой.

Узор на стене шевельнулся. Тончайшие нити дрогнули и поползли дальше, к её кровати, к спящему Артёму, плетя новую ячейку в бесконечной, растущей паутине.

Они были не просто пленниками. Они становились частью узора. Новыми нитями в полотне безумия, что ткала мёртвая девушка, стремящаяся остановить время и навек привязать к себе всех, кто посмеет войти в её мир.

Глава вторая заканчивалась. Впереди была ночь. И они знали, что звук повторится. И на этот раз он будет ещё ближе.

Глава третья: Архив тишины

Тихий, шелковистый голос в голове прозвучал так же отчётливо, как если бы кто-то стоял за её спиной и нашептывал слова прямо в ухо. В нём не было угрозы. Лишь бесконечная, всепоглощающая тоска и странное, леденящее душу удовлетворение, словно от завершённой грандиозной работы.

«Всё должно быть связано. Все ниточки. Ни одна не должна потеряться. Я нашла способ. Я всё свяжу. Навеки».

Лиза отпрянула от стены, как от раскалённого железа. Её ладони вспотели, в висках застучало. Она смотрела на узор, и теперь он виделся ей не просто скоплением волос, а живой, пульсирующей картой чьего-то помрачённого сознания. Нити действительно шевелились, едва заметно, колыхаясь в такт её собственному прерывистому дыханию, будто стена сама дышала.

Она не стала будить Артёма. Что бы она ему сказала? Что стена с ней заговорила? Он и так был на грани, его рациональный мир рушился на глазах, и этот последний довод окончательно сломал бы его. Вместо этого она забилась в угол комнаты, подальше от стены с камином, укуталась в плед и сидела, уставившись в одну точку, пока за окном не посветлело.

Артём проснулся с одеревеневшей шеей и тяжёлой головой. Его взгляд сразу же устремился к стене. Узор за ночь продвинулся ещё на несколько сантиметров, тончайшие паутинки волос уже почти касались ножки кровати.

– Чёрт, – хрипло выругался он. – Это не останавливается.

– Нет, – тихо согласилась Лиза. Её голос был безжизненным. – Не останавливается.

Она не рассказала ему о голосе. Не рассказала о визите к Вере Степановне. Эти знания висели на ней тяжким, ядовитым грузом. Но молчание между ними стало иным – больше не напряжённым, а скорее обречённым. Они были двумя заключёнными в камере, которые знают, что побег невозможен, и теперь просто ждут исполнения приговора.

Артём, однако, не сдавался окончательно. Отчаяние и страх начали трансформироваться в него в нечто иное – в одержимость. Он больше не пытался содрать или сжечь узор. Теперь он его изучал.

Он принёс из коридора стремянку, включил все лампы в комнате и принялся тщательно изучать стену, сантиметр за сантиметром, иногда с лупой, которую нашёл в ящике с инструментами.

– Смотри, – сказал он через час, и в его голосе прозвучала странная нота – не страх, а азарт исследователя, нашедшего первую зацепку. – Это не хаос. Здесь есть система. Повторяющиеся детали. Смотри – вот эта спираль, она встречается здесь, здесь и вот тут, у потолка. А этот зигзаг… он похож на древний охранительный символ. Но искажённый.

Лиза молча подошла. Она боялась снова прикоснуться к стене, боялась снова услышать тот голос. Но любопытство оказалось сильнее.

– И что это значит? – спросила она.

– Не знаю. Но если это система, у неё должен быть… код. Или цель. Она что-то значит. Может, если мы поймём логику, мы поймём, как это… остановить.

Идея казалась безумной. Бороться с потусторонним ужасом при помощи логики и анализа. Но это было лучше, чем сидеть сложа руки и ждать, пока растущие волосы опутают их совсем.

Они провели за этим занятием весь день. Артём зарисовывал фрагменты узора в блокнот, пытаясь найти закономерности. Лиза искала в интернете информацию о символах, орнаментах, народных вышивках. Сеть в квартире работала с перебоями, выхватывая из мировой паутины лишь обрывки информации, словно кто-то свыше дозировал их, давая ровно столько, чтобы поддерживать в них надежду, но не давая настоящего ответа.

К вечеру они выдохлись. Голова болела от напряжения и бессмысленности их стараний.

– Всё это ни к чему не приведёт, – с тоской сказала Лиза, откладывая телефон. – Это как пытаться понять язык паука, глядя на его паутину. Паутина – это ловушка, а не послание.

– Но паук плетёт её по определённым правилам, – упрямо настаивал Артём. – И мы – не мухи. Мы – люди. Мы можем мыслить.

– А она? Светлана? Она кто? – вдруг резко спросила Лиза. – Она была человеком. А теперь? Паук? Призрак? Что мы пытаемся понять?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.