Анна Гром
21 день

Пролог

Я ехала домой по Лоуренс-стрит, надеясь избежать встречи с патрульными. Пришлось задержаться на работе – до начала комендантского часа осталось всего десять минут, об этом услужливо оповестила меня радиостанция «Новый день». Новый день давно превратился в унылый глубокий вечер, и мне так хотелось провести его дома, не тратя время на пустые препирательства с копами.

В унисон радио угрожающе заскрипел громкоговоритель на светофоре. Звуки механического голоса порой пугали меня, как маленькую – возможно, тот, кто записал для нас это предупреждение, давно уже умер, и мы каждый день слушаем голос мертвеца. Мёртвый голос над Мёртвой зоной, несмотря на то, что до неё было полдня пути. Я никогда не страдала фатализмом, но во всём этом было что-то зловещее: тусклая луна, пустота улиц, запах свежей пыли, так напоминавшей мне смертельный океанский бриз…

Чтобы взбодриться, я покрутила колёсико радио, нашла старую, шуршащую и щёлкающую запись симфонического концерта, после хлопнула себя по карманам, проверяя, на месте ли моё удостоверение: ездить мне разрешалось даже ночью, но это спасло бы меня от нудной беседы с полицейским о безопасности и важности соблюдать установленный порядок. Удостоверение было на месте, я крепче сжала руль и, дождавшись зелёного света, тронулась. Я ехала домой, выбрав узкую дорогу с односторонним движением, пересекающую Седьмой район – довольно мерзкое местечко, особенно ночью.

Я не знала, зачем вообще на этой части улицы светофор, она была безжизненна в любое время суток. По обеим сторонам стояли одноэтажные халупы, большинство из них были заброшены, а те, в которых ещё горел свет, были обнесены основательным забором с неумело или второпях накрученной колючей проволокой. Здесь ни у кого не было машин.

В сердце квартала стояли трехэтажки из красного кирпича. Ржавые остовы пожарных лестниц торчали над крышами, словно костлявые руки, молящие о помощи, и терялись в глухих квадратах дворов. В одном из этих дворов притаилась автомастерская, а, скорее, авторазбор – я поняла это по наспех нацарапанной на фанере вывеске с кривой стрелкой, указывающей внутрь. Где-то чадил подожженный мусорный бак или барбекю, разницы никакой, воняло и то, и другое обычно одинаково. Отголосками эха звучал рэп. За этими окнами – окнами в мелкую клетку защитных решёток – жизни было гораздо больше. Эти клетки напоминали мне тюрьму, а тюрьма – Патрика Коэна. Тюрьма и Патрик, Патрик и тюрьма. Это было нечто тождественное для меня. Я побывала в тюрьме, даже не будучи осуждённой, Патрик создал для этого все условия прямо в нашем с ним доме. Радует, что всё уже позади. Я бы бросила эти воспоминания в костёр, если бы могла просто вынуть их из головы, но, въехав на освещённую неоном площадку, я лишь только отмахнулась от них. До следующего раза.

Даже в этом убогом районе были злачные места. Ядрёно-фиолетовая надпись «Бар» уродовала крепкую железную дверь, обрамляя кружком света крыльцо и то, что за крыльцом – мусорную нишу с полными баками пивных бутылок. Эта ниша едва вмещала в себя компанию из трёх мужчин и одной тощей девчонки. Её голые ноги в мини-юбке мелькали то тут, то там – её толкали от одного к другому, словно перебрасывались мячом. Я остановилась. Не раздумывая ни секунды.

– Разошлись, – чётко поставленным голосом скомандовала я и зачем-то показала удостоверение.

– Ты коп? Нет? Ну так вали и подотрись своей инспекторской бумажкой! Понабрали тупых баб…

Ублюдок закончить не успел. Да, я не коп, а инспектор Первого Подразделения Отдела по ликвидации последствий Катастрофы. Патрулирование улицы в мои обязанности не входит и полномочия мои в Чистой зоне ограничены, но я умею бить морды. И не выношу насилия. Оксюморон, но тем не менее.

Бить морды нас учили ещё в Академии, оттачивали навыки мы в спортзале при Отделе и на стрельбище. Стрелять я здесь точно не имею права, но вот сломать нос и двинуть острым носком туфли в пах могу. Могу с разворота вломить локтем в челюсть и увернуться от размашистого, летящего мне в лицо удара, а после из полуприседа ударить снизу вверх по эрегированному члену, едва прикрытому треугольником приспущенных трусов. Но я одна, а их трое.

Удар, и в глазах потемнело, скула вспыхнула горячей болью, боль расползлась по всему лицу. Я успела выставить блок, пока меня толкали к щербатой стене всё ещё открытой пивнушки, из которой, похоже, девчонку и вытащили. Как она там вообще оказалась? Где её родители? Где патруль вообще? Кто-нибудь вообще следит за этим дерьмовым районом?

Мои гневные мысли выбил очередной удар. Попали в челюсть. Во рту загорчило – я прокусила щёку, но не упала. Пространства для махания кулаками осталось мало – драка превратилась в возню и лапанья: ублюдок дёрнул меня за пояс штанов, оскалился, распахивая щербатый рот, обдал меня гнилостной вонью. Я ответила ему лбом в зубы. Осколок резца оцарапал мне кожу – надеюсь, я не подцеплю от него какую-нибудь дрянь. Девчонка визжала, ублюдки пыхтели, собирая себя по асфальту, у меня вырисовывались плохие прогнозы на исход этой драки – Отдел рисковал потерять ценный кадр. Я хмыкнув, встала в защитную стойку, выкинула вперёд кулаки. Ну, кто там самый смелый?

Коротко взвыла сирена. Трёпанный полицейский «Форд» медленно выкатился из-за угла. Он был похож на сытую гиену с огромным брюхом, набитым падалью. Я выплюнула кровь и опустила руки.

На мне не видно синяков, такая уж у меня особенность. Из-за этой особенности я долго не могла развестись: чтобы доказать факт регулярных избиений, мне пришлось развесить в доме дополнительные камеры, на что, в свою очередь, мне долго пришлось добиваться разрешения. Патрик Коэн, мой бывший муж, работал надзирателем в тюрьме, и все записи с камер нашего дома он тщательно просматривал и подчищал. Говорят, в мире до Катастрофы с этим было куда проще, сейчас же для развода нужно веское основание: политика Нового объединённого правительства нацелилась на прирост населения – нас осталось мало.

На мне не было синяков, хотя я знатно получила по лицу, пытаясь выдрать из рук пьяных ублюдков четырнадцатилетку, опоздавшую к комендантскому часу. Зато завтра на ковре у начальника я буду выглядеть свежо и прекрасно, возможно, лишь немного опухну – это зависело от силы удара. От удара могла лопнуть кожа, и тогда я была бы похожа на восковую куклу с кровавой полосой бутафорского шрама. Стоило найти зеркало и аптечку – боль раздирала лицо, я не могла трезво оценить характер повреждений.

Ехать в больницу я отказалась – глупо занимать койку из-за такой ерунды, мест и так вечно не хватает. Получив из рук блюстителей закона, медлительных, как навозные мухи, копию протокола, я наконец-то уехала. Малолетка были спасена и отправлена домой. Её родителей ждал большой штраф.

Глава 1

«Всё началось с одной крошечной бактерии. Сильва. Так её назвали. Её запустили в Мировой океан для очистки его от нефтяных загрязнений…»

Дожидаясь старшего инспектора, я в сотый раз от скуки перечитывала стенд напротив его кабинета. Электронное табло покрылось россыпью пикселей, и историческое эссе сменилось на информацию о погоде – перемены ветра не ожидалось. Свежайший яблочный пирог из пекарни жёг мне ладонь даже через толстый картон упаковки, кофе стыл в стаканчике на соседнем сиденье. Максвелл опаздывал.

На меня смотрели стены приёмной. Скупая серость, яркий свет и стекло. Ни единого яркого пятна – ничего, что радовало бы глаз, не было даже пластиковых растений в пластиковых горшках, как, например, в том же госпитале. А чему радоваться, когда ты весь день сидишь уткнувшись в монитор или носишься по городу в мыле? Мы часто перемещались, собираясь в офисе лишь для планёрок, но в последние месяцы в доверенном нашему подразделению квадрате было спокойно. Спокойно, что даже скучно. Отчасти ещё и поэтому я вчера ввязалась в драку.

Иен Максвелл, здоровенный темнокожий мужик, упакованный в чёрную униформу со знаками отличия, спешил по коридору – я услышала гроханье его шагов издали. Он опаздывал на целых пятнадцать минут.

– Белл, – он поприветствовал меня раскатистым басом и сухим кивком головы. Я, подхватив кофе, нырнула следом за ним в кабинет.

– Накосячила, – не спрашивая, утвердил Максвелл, как только я водрузила коробку с пирогом прямо поверх его рабочих бумаг.

Он знал, что я пыталась его задобрить. Несмотря на суровый вид, старший инспектор Иен Максвелл был жутким сладкоежкой: он обожал сдобы, шоколад и кофе-глясе. Мне от такого набора стало бы дурно: я предпочитала чёрный кофе. Что касается сладкого, палочки из лакрицы были моим максимумом. Отчасти поэтому Максвелл был равномерно здоровенным и ввысь, и вширь.

– Целиком и полностью признаю свою вину и готова понести любое дисциплинарное наказание, – оттараторила я, глядя, как старший инспектор кончиком указательного пальца приподнимает крышку коробки. «То, что нужно», – без труда читалось на его лице.

– Устроила драку. Напала на двух гражданских…

– Трёх, – поправила я, оглядываясь на неприметный шкафчик, где – я точно знала – Максвелл хранил вскрытую бутылку виски. Моя фляжка почти опустела, а чёрный кофе без чайной ложечки виски, это не кофе…

– Одного уже отпустили, всего лишь пара зубов и нос…

– Жаль, – выдохнула я. Жаль, что только пара зубов и нос. Я надеялась нанести чуть больше увечий.

Максвелл хмыкнул, уловив мой сарказм. Отхлебнув кофе, он довольно сощурился и, откинувшись в кресле начал меня распекать. Неохотно, из-под палки, растягивая слова и зевая, но честно и тщательно, как того требовала инструкция. Он много говорил о моей безответственности, о халатности, о важности моей должности, ценности каждого сотрудника и всего Отдела в целом, особенно в такие неспокойные времена. О том, что я не должна была влезать, куда не надо, максимум, следовало вызвать копов и валить домой, и не нарушать комендантский час. Я делала вид, что внимательно слушаю эту речь, переминаясь с ноги на ногу в тоскливом ожидании её окончания.

Из-за перегородки показалась голова Браунинга, старшего аналитика – он с нескрываемым любопытством разглядывал меня. Наверное, пытался узреть следы побоев, которых, конечно же, не было, и убедиться, что на мне их по-прежнему не видно. О том, что меня отметелили, знало, вероятно, всё Подразделение. Меня раздражал его пристальный, цепкий взгляд. Да и всё стадо аналитиков, сидящих в опенспейсе сразу за кабинетом Максвелла, порой раздражало меня – они любили поумничать, и мнили о себе бог весть что. Закатив глаза, я отвернулась.

– Надеюсь, больше ты такого не повторишь, Белл, – подытожил Максвелл и, бросив взгляд в окошечко камеры наблюдения, с облегчением выдохнул. С формальностями было покончено.

– Никогда, – вскинув голову, с жаром пообещала я. От резкого движения челюсть заныла, и я поморщилась.

– Хорошо тебе досталось?

– Нормально, – ощупывая лицо, ответила я.

Моё «нормально» несло в себе двойной смысл: нормально, которое «здорово отделали» и нормально, которое «ерунда, порядок». Конкретизировать я не стала, Максвелл не стал уточнять.

– Зачем полезла?

– Триггер сработал.

Благодаря нашему психологу я выучила модное слово. Триггером для меня продолжало быть всё, что связано с Патриком и нашем с ним «стилем» общения. Даже спустя два года после развода мои «триггеры» оставались неизменными.

– От беседы с психологом я тебя отмазал, но ты держи себя в руках, договорились? Всем не поможешь. Это не наша работа.

Я угукнула, сделав несмелый шаг в сторону шкафчика. Судя по всему, Максвелл против ничего не имел, поэтому я, выйдя в слепую зону камеры, открыла дверцу, вынула бутыль, отвинтила крышечку. В мою крохотную стальную, плоскую, как смартфон, фляжку, полился живительный высокоградусный нектар.

– Есть что-то? – пряча флягу во внутренний карман, спросила я.

– Пока тихо, но Браунинг нашёл занятный цифровой след. Смотрим за ситуацией.

– Ясно.

Ничего не ясно. Снова сидим и готовимся к чему-то. «Что-то» – так бы я охарактеризовала нашу работу, она – всегда неизвестность.

Во время затишья у нас следовало заниматься «самообразованием»: потреблять информацию, восполнять пробелы знаний о Катастрофе и доновейшей истории, прокачивать физический скилл: топать на стрельбище или в спортзал. На спорт моя челюсть была не согласна, поэтому я отправилась в свой кабинет – каморку, которую я выбила у Максвелла, когда разделять одно с ним пространство на двоих я уже была не в состоянии: моя склонность к уединению начинала превращаться в социопатию.

Когда я проходила мимо опенспейса аналитиков, Браунинг сделал вид, что поглощён своими расчётами и не замечает меня. Тем лучше, не люблю здороваться с коллегами, прощаться и вообще каким бы то ни было образом взаимодействовать. Несмотря на то, что взаимодействовать приходилось.

Наше Подразделение, как и двадцать два других Подразделения Отдела, состояло из двух инспекторов, двух групп быстрого реагирования – группы подчинялись напрямую старшему инспектору Максвеллу – и группы разведывательной из десяти человек, подчиняющейся напрямую главе Отдела Хоуп Стельман и её заместителю Клиффорду Треймеру. Также к Отделу относились несколько крупных лабораторий и клиник. «Глав» мы ни разу не видели вживую, они восседали где-то в правительстве, в глубине материка, подальше от океана – в самом безопасном месте. Разведка плотно взаимодействовала с аналитиками, а от аналитиков уже плясали мы, поэтому умники считали себя крутыми ребятами, несмотря на то, что пушки были у нас.

Максвелл заметил меня на итоговом экзамене в Академии. Меня и троих ребят с факультета аналитики и it-технологий, включая Браунинга, пригласили на стажировку в Отдел. После все четверо подписали бессрочный трудовой контракт. Мы не могли уволиться по собственному желанию. Мы могли лишь уйти в отставку по выслуге лет или умереть. Я согласилась на все эти условия, потому что работа в Отделе по ликвидации последствий Катастрофы заставляла меня чувствовать себя важной. Чувствовать, что я что-то значу, что мои решения имеют вес, что я – это я, потому что дома я не могла быть собой.

Дома я превращалась в безмолвную тень. Переступая порог, я тускнела, словно лампочка, убавленная на минимум, превращалась в одного из тех заключённых, которых Патрик водил, словно псов, по периметру здания тюрьмы. У него были свои непреложные правила и порядки, которые поначалу натыкались на моё ярое сопротивление, но потом – я не заметила, как – стали и моими правилами. Где была я, а где Патрик – с каждым днём эта грань стиралась.

Он наказывал меня даже за не вовремя вымытую тарелку, – Патрик прекращал унижать меня только тогда, когда видел мои слёзы, это было его стоп-сигналом, апофеозом, маркером отлично выполненной задачи – типичное поведение садиста-манипулятора, как позже объяснил мне психолог. И я была уверена, что заслуживаю такого отношения. А позже началось самое интересное. К насилию психологическому добавились проверка теории о синяках…

Максвелл всё замечал, он приблизил меня к себе и на правах наставника помог мне вылезти из всего этого. Он стал для меня вторым отцом, потому что помог родиться заново, заново стать собой. И пусть многого уже не исправить, я достигла главного – я освободилась от него.

На моем рабочем столе героически погибал кактус: я то заливала его, то неделями забывала полить. Со мной даже растения дохнут, я не умею заботиться о других – так говорил Патрик, его голос до сих пор порой звучал в моей голове. Усмехнувшись, я выдернула корешок из почвы, уколола палец. Забота о других – не моё, глупо пытаться себя переломить, а драка накануне вечером – это всего лишь моё желание подраться. Триггер. Я выбросила кактус в мусорный контейнер. Привычка к постоянному самоанализу отнимала у меня время – я открыла и закрыла челюсть, хрустнула шеей и запустила ноутбук.

Со дня Катастрофы прошло всего восемьдесят лет – одна человеческая жизнь – и за эти годы жизнь человечества круто поменялась. Точнее, она круто поменялась в течение первого года, после того, как погиб первый заражённый. Маленькая бактерия Сильва, созданная спасти Мировой океан от критических, необратимых загрязнений, в итоге убила больше народу, чем Первая и Вторая Мировая войны вместе взятые. Всего за год токсичными стали рыба, вода, береговая линия и даже воздух вблизи открытого океана, токсичными стали тела погибших. Этот год был годом оценки ущерба, который никак не хотел прекращаться. Пока мы занимались оценкой, зараза проникла на материки вместе с пассажирами кораблей, с морскими животными, с грузами и даже с ветром, воздухом и осадками: в тот год не стало Японии, Австралии, Мексики и западной части Европы. Огромный поток мигрантов понёс токсин глубже на материки, и тогда начались меры. Мир замер в ожидании и в изоляции в собственных домах. Миллионам позволили умереть, потому что медицина была бессильна. За этот год случилось несколько гражданских войн и переворотов, возросла преступность, паника угрожающей волной неумолимо откидывала цивилизацию на десятки лет назад. Лишь общими усилиями вновь созданного на базе ООН Объединённого правительства удалось остановить этот беспредел. Материки были поделены на три зоны: Чистую, Промежуточную и Мёртвую. Были возведены метеорологические щиты, защищающие землю от зараженных осадков и ветра. Была создана вакцина. И мы – Отдел по Ликвидации последствий, потому что последствия были с нами даже спустя восемьдесят лет. Потому что океан продолжал нести смерть.

Пролистывая старую видеохронику, я с замиранием сердца наблюдала, как люди плавали с аквалангами, ныряли с палуб роскошных лайнеров, рыбачили, путешествовали, гуляли по ночам и тесно контактировали друг с другом, даже будучи малознакомыми. У нас уже вошло в привычку вместо рукопожатий здороваться кивком головы и надевать респираторы в людных местах. У нас ультрафиолетовые лампы встроены в светильники, а кабины с антисептической обработкой стоят на главных улицах через каждые шестьсот ярдов. Мы не меняем сексуальных партнёров так беспечно и так часто, как то делали раньше, боясь элементарно заразиться. Я грустила, глядя на эти хроники – мы больше не могли жить так беззаботно, как жили наши предшественники, а самое ужасное то, что мы уже привыкли так жить.

Мысль пойти перекусить застала меня за чтением стенографии прошлогодней конференции ВОЗ. Спустившись вниз, в закрытое заведение только для сотрудников Отдела, я заметила Браунинга, сидящего за моим любимым столиком в самом углу. Кажется, он уже собирался уходить. Это не могло не радовать.

– Столик для социопатов? – Я потроллила саму себя и его заодно и плюхнулась в кресло напротив, боясь, что меня кто-нибудь опередит.

– То, что нужно, – он закатил глаза и обречённо вздохнул.

– Тоже бесит опенспейс? Я бы сдохла.

– Как думаешь, если я принесу Максвеллу коробку пончиков, он выделит мне отдельный кабинет?

– Ты же старший аналитик, попробуй.

– Я взяла вам кофе, сэр. – Мимо провиляла бёдрами стажерка Дебби Левицки.

Даже из своего тёмного угла я почувствовала запах её духов, пряный и сладкий, наверное, с феромонами. Ну, конечно, чем ещё заниматься в отделе аналитики, как не распространением флюидов молодой здоровой самки?

– Но я вечно всем нужен, – ответил Браунинг, проводив ее взглядом, полным задумчивости и скуки. Феромоны Левицки на старшего аналитика, кажется, не действовали.

Официантка принесла мне «как обычно»: чёрный кофе, тосты, сыр и овощи на гриле. Я всё ещё надеялась поесть одна.

– Она не выглядит слишком умной.

– Она делает, что скажут и почти даже не тупит. Академия присылает стажеров, не отвертеться. – В ответ я лишь пожала плечами. Надеюсь, он поймёт, что это жест сочувствия. – Зато я «сэр».

Браунинг устало потёр лицо – я услышала, как под его ладонями зашуршали колючки отрастающей щетины – и снова закатил глаза. Я улыбнулась, его сарказм пришёлся мне по вкусу.

Браунинг уже не вызвал у меня такого дикого утреннего раздражения – к обеду я «раскачалась» и перестала ненавидеть всё вокруг. Я посмотрела на него придирчивым взглядом инспектора. Кожанка поверх белой офисной рубашки – бунтарский дух, втиснутый в деловой дресскод?

– Привет. Кстати. – Он забыл поздороваться и теперь мягко, и виновато улыбался мне, я в ответ помахала ему вилкой. – Как ты?

В целом, после развода или после вчерашнего? Он не уточнил, я тоже уточнять не стала.

– В норме.

На все три вопроса я бы ответила одинаково.

Уткнувшись в меню, которое каждый из нас знал наизусть, я приняла задумчивый и внимательный вид. Говорить мне не хотелось. Я надеялась, что помимо гениального аналитического ума природа отсыпала Браунингу хотя бы немного эмпатии.

– Ладно.

Он будто бы нехотя встал из-за стола, задержался, нависнув надо мной со своей внушительной высоты. Я вспомнила, как на первом курсе Академии он вечно загораживал мне обзор.

Сделав несколько шагов, Браунинг остановился.

– Флоренс?

– А?

Замешательство. Я вижу на его всегда каменном, чуть надменном лице замешательство. Это невольно заставило меня напрячься.

– Ничего.

Он ушёл, и я выдохнула. Накинув на соседнее кресло куртку, я создала видимость того, что место занято. Теперь никто не потревожит меня и моё одиночество.

Глава 2

Ровно в 6:00 сирена оповестила нас об окончании комендантского часа.

Я привыкла просыпаться за десять минут до неё и лежать в постели в тревожном ожидании этого резкого, пронизывающего до костей звука. Я натянула одеяло до подбородка, у меня жутко замёрзли ноги. Уже два года я спала в постели одна, но до сих пор не могла привыкнуть к ледяным простыням – одной меня не хватало, чтобы их нагреть. Живот сводило судорогой – осталось несколько секунд. Я прижала к ушам ладони и зажмурилась…

«– Фло, я же просил тебя не добавлять базилик в рагу.

Вилка лязгнула о тарелку, этот мерзкий звук заставил меня вздрогнуть. Я обернулась и, по привычке вытерев руки фартуком, взглянула на Патрика. Он смотрел куда-то перед собой, на лице его вздулись желваки. Я ещё не успела толком испугаться, но уже ощутила острый укол вины – она стала моим безусловным рефлексом.

– Прости, я забыла…

– Опять забыла? Фло, ты стала часто забывать, у тебя что-то с памятью?

Я судорожно пыталась вспомнить, что я ещё забыла. Но как я могла вспомнить то, что забыла? Это же невозможно. Бред, просто бред…

– Извини, наверное… да, видимо, я прослушала.

– Всё, что касается меня, Фло, ты постоянно пропускаешь мимо ушей. Тебе плевать на меня?

– Нет, не плевать.

– Я два раза говорил тебе про чёртов базилик, и вот он снова в моей тарелке.

Такой Патрик пугал меня. Он не повышал голос, но его слов, интонации и взгляда, было достаточно, чтобы заставить меня вытянуться в струнку, опустить голову и отвечать, чеканя слова, будто на допросе. Я убеждала себя, что это у него профессиональное и не имело ко мне отношения, но страх от этого никуда не девался.

– Прости, Патрик, я правда забыла.

– Или просто не хотела помнить? Ты всегда думаешь только о себе. О себе и своей работе. Зачем тебе вообще семья, Фло? Наверное, тебе проще было бы жить одной, правда?

Пока он говорил, я всё глубже уходила в себя. Надо мной словно вырастал войлочный кокон, сквозь который не проходили звуки. Я представляла, что между нами зеркало, и агрессия Патрика, ощутимая почти физически, словно занесённый для удара кулак, отскакивает от поверхности и не касается меня. Но чем глубже я уходила в себя, тем сильнее Патрик распалялся.

В его словах была скрытая угроза. Вопрос, который не подразумевал ответа, потому что сам был ответом, вгонял меня в панику. Я любила так сильно, что стала ненавидеть себя за то, что не способна выполнить простейшую просьбу. Наверное, со мной действительно было что-то не так, он был прав – я избалованная эгоистка, которая не думает ни о ком, кроме себя. Где-то внутри меня был крючок, за который Патрик умело дёргал, но я ничего не могла с этим сделать.

– Ты слушаешь меня, Фло? Ты вообще меня слышишь?

Меня тошнило от звука собственного имени

– Я не буду ужинать.

Я готова была лично вытащить из его тарелки каждый листик этой чёртовой травы, но он опередил меня. Отодвинув тарелку, Патрик встал.

Меня душили слёзы. Я так старалась, пока готовила этот чёртов ужин, я чувствовала себя счастливой женой, но теперь от моего чудесного настроения не осталось и следа. Меня поедала обида и чувство собственной неполноценности.

«Почему ты все время пьёшь кофе? Выпей сок, он полезнее. Почему ты вытираешь руки о фартук? Вымой, ты выглядишь неопрятно. Мне не нравится твоя работа, она забирает у тебя слишком много времени», – я теряла счёт его претензиям, и с каждой новой я чувствовала себя всё отвратительнее. А потом он, как ни в чем не бывало, звал меня смотреть бейсбол или хуже того, звал в спальню, и я шла, заставляя себя думать, что всё, что только что было на кухне, просто показалось мне и больше никогда не повторится…».

Сирена взвыла трижды, а после мёртвый механический голос объявил конец комендантского часа. Примерно в это же время мимо моих окон всегда проезжала патрульная машина, я услышала, как зашуршал гравий под колёсами. Нужно вставать, всё равно сна уже не будет.

Прошлёпав босыми ногами на кухню, я заправила кофеварку и раскрыла жалюзи. Улицы ещё были пустынны, но город уже не спал: яркие светлячки окон сияли на фоне белесо-сизого предрассветного неба. Внизу открывался супермаркет – хозяйка, выглянув на улицу, перевернула табличку. Пронёсся первый курьер на велосипеде. Вдалеке, у границы Чистой зоны пролетела чёрная мошка вертолёта. Вышла старушка Хэнли из сорок пятой вместе со своей собакой. Всё было, как обычно.

Парк отдыха «Оазис» находился в полутора милях от моего дома, и именно туда я каждое утро отправлялась на пробежку. Бегать вдоль улиц было не слишком полезно для здоровья – метеорологические щиты давали побочный эффект в виде низкой концентрации кислорода, а почти постоянное безветрие способствовало накоплению смога и пыли, но в «Оазисе» была воссоздана и даже улучшена атмосфера городских парков докатастрофного периода. Сотрудникам Отдела выдавался безлимитный абонемент, остальные категории граждан получали временный доступ в строго отведённое время, и я, быстрым шагом дойдя до ворот парка, прислонила экран смартфона со штрихкодом к сканеру.

Почти три гектара первозданной природы – «Оазис» был самым экологически безупречным местом во всей Чистой зоне. Здесь был совсем другой воздух. Стоило мне чуть отбежать от ворот, у меня закружилась голова: организму требовалось привыкнуть к запаху озона, а глазам – к разнообразию зелени. На теперешних улицах не росли цветы, а кусты и деревья были хилыми и кривыми, здесь же череда высоченных раскидистых клёнов, растущих вдоль моего любимого бегового маршрута почти закрывала небо, всегда голубое. Воткнув наушники, я включила радио с симфонической музыкой и побежала, стараясь ни о чём не думать и не слишком сильно клацать зубами – челюсть ещё давала о себе знать.

У фонтана меня настигла Дебби Левицки. Я остановилась перевести дух и поправить спадающую лямку спортивного лифчика. Стоило затянуть их потуже, моя приличных объёмов грудь часто мешала мне заниматься спортом, а в юности она наплодила мне ещё и парочку комплексов: будь ты плоская или большегрудая, подростки всегда найдут, за что обсмеять. Левицки, сияя улыбкой, помахала мне рукой и остановилась. Я отметила про себя её стройную фигуру и высокий рост. Хотя с моими пятью с мелочью футами невысокими мне казались только дети.

– Флоренс! Привет.

Я равнодушно улыбнулась ей, снимая один наушник.

– Ты тут недалеко живёшь, да? Я ниже по Скай-лэйн, приходится ездить на машине…

Она, кажется, ещё что-то сказала, но я слушала журчание воды и пыталась представить, как шумел океан…

– Можно с тобой?

Её детская непосредственность и напор сбили меня с толку. Я точно была против компании вообще и компании для пробежек в частности, но что-то меня остановило. Возможно, я просто не хотела обидеть коллегу.

– Только я не болтаю во время пробежки.

– А и не надо, – звонко обрадовалась Дебби, пружиня на месте по прорезиненному покрытию площадки, готовая стартовать вот прямо сию секунду.

Когда мы вышли на прямую, я поняла, что с наушниками придётся проститься – да, Левицки не заставляла меня отвечать, но сама болтала без остановки, я даже позавидовала такой сильной дыхалке. В школе Дебби всерьёз занималась спортивными танцами и мечтала о карьере на развлекательном канале, но все её планы обрушила травма – это поведала мне Левицки на первом круге. И, конечно же, она не могла придумать ничего лучше, чем пойти на факультет аналитики и it-технологий и каким-то чудом пройти конкурс – туда, где требовались сильные мозги, а не ноги. Она могла выполнять простые операции, но всё же аналитика – наука тонкая, требующая не только цепкой внимательности, усидчивости, хорошей памяти и высокой «производительности» ума, но и всесторонней эрудированности, умении считывать и сопоставлять разрозненные, казалось бы, факты. Я не видела этого в Дебби. Возможно, я её недооценивала или мне просто было плевать.

– Слушай, а ты ведь давно знаешь Дэмиана?

Дэмиана? Какого Дэмиана? Я и забыла, что у Браунинга есть имя. Недоверчиво покосившись в сторону раскрасневшейся от бега Левицки, я со скрипом зашевелила мозгами.

– Лет шесть, семь, наверное…

Действительно, давно. Мы поступили в Академию в один год и весь первый курс проходили на одни и те же занятия. На втором курсе произошло распределение, предметы стали более узкоспециализированными, и мы могли гордо называться будущими полицейскими, инспекторами и аналитиками. С Браунингом мы пересекались всё реже, а после выпуска оказались в одном Подразделении. Работали бок о бок мы почти три года. Всего этого, я, конечно же, вслух не сказала – я не болтаю во время пробежки.

– О, значит, ты хорошо его знаешь, да?

Это вряд ли. Уже на вступительных испытаниях я познакомилась с Патриком и кроме Патрика я не знала и, похоже, не хотела никого знать. Это был сладостный период розовых очков и крепких шор.

– Что он вообще любит? Чем интересуется?

Не дождавшись от меня вразумительного ответа, Дебби продолжила словесный артобстрел. Она действовала словно бы издалека, но и напрямую, её интерес стал мне чётко понятен.

Я поймала себя на мысли, что никогда не воспринимала Браунинга, как мужчину. Да чёрт, я почти шесть лет воспринимала, как мужчину, только Патрика. Больше для меня никого не существовало, а после – тем более. Меня бросало в дрожь от одной лишь мысли о том, чтобы снова вступить с кем-то в отношения. И вот передо мной возникла живая и бойкая Дебби Левицки с вполне нормальными человеческими интересами, и у меня случился ступор, потому что я до сих пор не могла понять, каким боком это касалось меня. Почему именно мне должна достаться слава почётного сводника? Я вообще не по этому вопросу, сложно найти кандидата хуже. У нас с ней всего пять лет разницы, а я чувствовала себя иссохшейся старухой.

– Ты хочешь поговорить о Браунинге? – я запоздало прикинулась тупой, старательно оттягивая момент объяснения. Я всё ещё не хотела её обидеть.

– Ну да, он классный. Смешно шутит, очень умный, симпатичный, высокий…

– Если честно… От меня мало толку, мы общались только по работе, – я прервала перечисления достоинств Браунинга. Мне отчего-то было жутко неловко всё это слушать. – Ты очень… – я замешкалась, пытаясь подобрать синоним к слову «приставучая», – активная… я уверена, у тебя получится всё, что ты задумала.

Я выдавила из себя самую милую улыбку, на которую только была способна. Дебби в ответ зацвела румянцем, словно моё одобрение – единственное, что ей сейчас было нужно. У меня в смартфоне сработал таймер, тренировка была закончена. Через час двадцать мне нужно было быть на работе.

Глава 3

Совещание должно было начаться через пятнадцать минут, и я решила, что успею выпить ещё один кофе. Закрывшись у себя в кабинете, я села за свой большой – почти во весь мой крохотный закуток – стол и ткнула в висящую над ним панель-монитор, запустила последние сводки аналитиков – за мерцающими строчками меня будет не так хорошо видно. Я достала фляжку, отвинтила крышку и налила в стакан виски с десертную ложку. Алкоголь, растворяясь в огненном кофе, испускал заманчивые пары, а память снова играла со мной злые шутки.

«Ты – ничтожество, которое не заслуживает ничего, кроме смерти».

Это была моя точка невозврата, моё дно, от которого я оттолкнулась. Слова Патрика так глубоко вросли в меня – слова, которые он сказал абсолютно осознанно, спокойно, взвешенно – что я начала этому верить.

Максвелл сразу заметил этот надлом: я стала халатнее относиться к своим обязанностям и к технике безопасности, словно действительно хотела поскорее отмучиться. Тогда же у меня появилась эта фляжка, только вот заполняла её я гораздо чаще, чем раз в неделю. Именно тогда что-то во мне взбунтовалось, и я предложила Патрику развод. Патрик пообещал мне хрен, а не развод, а после хладнокровно и профессионально врезал мне ребром ладони под дых. Нет, он и раньше толкал меня в стену и хватал за руки, и я, вот же дура, относилась к этому, как к появлению сильных эмоций, но он никогда не бил меня, чтобы ударить.

Патрик не давал мне развода. Развод в одностороннем порядке был исключён. Я оказалась в западне, единственным выходом из которой для меня была смерть при исполнении.

Максвелл пригласил меня на обед к себе домой, задал прямой вопрос. Не сдержавшись, я вывалила на него всё. Два часа он слушал мои рыдания и гладил меня по голове, словно одну из своих дочерей, а после сказал мне несколько простых слов, но эти слова окрылили меня:

– Флоренс, ты отличный инспектор, талантливый и способный. Ты прекрасный, добрый, отзывчивый человек. Ты умная и красивая, Флоренс. И никто, никакой Патрик не сможет это отнять у тебя.

Он разработал план моего «освобождения» и отправил на больничный к психологу. Терапия помогла мне вернуть саму себя, несмотря на то, что моя «семейная жизнь» не прошла бесследно. Со мной остались воспоминания, «триггеры» и панические атаки, но этих врагов я теперь знала в лицо – я их понимала, принимала и могла теперь с ними бороться.

На мониторе замигал красный прямоугольник – вызывали на совещание. Я, взяв недопитый стакан, отправилась вниз, в зал переговоров.

Яркий свет, длинный стол и стеклянные стены настраивали на деловой лад и даже немного пугали: на совещаниях полагалось что-то говорить, а выступать на публику я не очень-то любила. Для того, чтобы высказываться, нужно иметь собственное мнение на той или иной счёт, а у меня оно начало проклёвываться совсем недавно. Оно напоминало мне слабое блеяние, а не мнение. С этим нужно было ещё много работать.

На совещании, как обычно, присутствовали Максвелл, Браунинг и Эдвард «Тед» Уилсон – глава боевой группы. Других докладчиков не было, значит, работаем в штатном режиме. Браунинг задумчиво вертел в руках ручку и, увидев меня, слегка приподнял уголки губ, Уилсон поприветствовал меня кивком головы. Похоже, я пришла последняя.

– Раз мы все в сборе, предлагаю начать, – произнёс Максвелл, удобнее усаживаясь на стуле.

Я давно заметила, что стул этот для старшего инспектора узковат: порой он садился то одним боком, то другим, выставлял вперёд то одну ногу, то другую, однако прекращать поглощение мучного и сладкого он не собирался. Это порой забавляло меня. Когда Максвелл снова сменил положение, я невольно прыснула и оглянулась, надеясь, что моё веселье никто не заметил, но натолкнулась на прямой, изучающий взгляд Браунинга. Ну и ладно.

– Дэмиан, что ты хотел сказать? – обратился к нему Максвелл, и тот сразу же переключил своё внимание с меня на старшего инспектора.

– Нам необходимо укрепление слепых зон на границе между Промежуточной и Мёртвой. Я изучил статистику: за последние восемь месяцев в квадратах три и четыре чаще всего выходили из строя камеры слежения, в этих зонах между двумя камерами порядка трёхсот ярдов, это слишком много. Инфракрасные датчики отсутствуют, так как считается, что вероятность пересечения границы в этом радиусе мала. Я полагаю, именно с этим связано проникновение в Мёртвую зону полгода назад.

Я помнила тот случай, он изрядно потрепал мне нервы. Нам и раньше попадались храбрые идиоты, мечтавшие доказать, что океанская вода уже не токсична, и мы оцепили береговую линию только потому, что там теперь с молчаливого согласия Нового правительства проводятся эксперименты с людьми. История гласит, что всегда строились теории заговоров, и этих «разрушителей легенд» – обыкновенно бездельников или сопляков – мы ловили за шкирку в Промежуточной зоне, а после отправляли на трехнедельный карантин. Но те ребята лезли с конкретной целью – достать заражённый образец. Океанскую воду. На них были самопальные костюмы химзащиты, да и выглядела эта группка из трёх человек не настолько пугающе, чтобы мы могли принять их всерьёз. И мы просчитались.

Я в той вылазке не участвовала – проходила реабилитацию, но я следила за событиями вместе с техниками. У тех ребят было оружие. Крейг, парень из боевой группы прибыл в лабораторию в разгерметизированном костюме – с дыркой от пули. Через неделю он умер. Нарушители погибли на два дня раньше, впав перед этим в кому. Мы не смогли взять у них показания, не успели расколоть. Но одно мы знали почти наверняка: кому-то были нужны образцы с максимальной концентрацией токсинов – токсонит. Кому и для чего – выяснением этого занимались аналитики, они выдвинули два десятка теорий, ни одна из которых не внушала абсолютно никакого оптимизма. Внутри Подразделения мы назвали этот случай «Делом Крэйга». Так мы берегли память о погибшем коллеге.

Дэмиан Браунинг, по-видимому, прорабатывал один из таких сценариев.

– Хорошо, я выделю людей для…

«Внимание! Угроза заражения! Внимание! Угроза заражения!»

Ясный, концентрированный голос с потолка перебил Максвелла. За голосом последовала короткая сирена. Мы разом встали со своих мест, переглянулись. Послание повторилось, повторилась сирена, к какофонии звуков прибавился лёгкий пар, исходящий из датчиков противопожарной системы. Пар подавался для усиления эффекта паники. Чтобы натренировать нас с паникой справляться.

Это были учения. Они происходили раз в двадцать один день и были отработаны до автоматизма.

– Спокойно собираемся в коридоре и следуем в бункер, – скомандовал Максвелл, еле слышно буркнув, – раз уж такое дело.

Он не любил, когда прерывали совещания.

Я вышла из кабинета вслед за Максвеллом – Уилсон и Браунинг пропустили меня вперёд. В коридоре среди равнодушно-недовольных лиц ярко выделялось испуганное лицо Дебби Левицки. Эта «тренировка» была для неё первой. Я невольно усмехнулась, когда она подбежала к Браунингу и вцепилась ему в рукав. Это было мило. Мило смотреть со стороны на зарождающиеся отношения.

Мы выстроились организованной толпой по два человека в ряд. Со мной встал Уилсон. Что-то проговорив по коммутатору – наверное, своим парням на нижнем ярусе – он повернулся ко мне и осветил меня простоватой улыбкой техасского фермера. Если б в Техасе ещё были фермы. Следуя инструкции, мы оба приготовили пистолеты.

– Нам тоже не помешало бы оружие. Случись что, мой отдел пойдёт, как беззащитное стадо, – Браунинг, стоявший вместе с Левицки перед нами, обернулся. Его лицо пересекала хитрая ухмылка. Дебби взглянула на него снизу-вверх с плохо скрываемым восхищением.

– Поранитесь ещё, – хохотнул в ответ Уилсон.

– Пока вы выпутываете пушки из своей аммуниции, случится ещё одна Катастрофа, – Браунинг в долгу не остался, и я улыбнулась.

Я чувствовала, как в воздухе разливается лёгкое возбуждение с примесью командного духа – несмотря на то, что это были всего лишь учения, обстановка всё равно будоражила нервы. Никто не мог предположить, когда тренировки сменятся реальной угрозой, и это держало нас в тонусе. Особенно меня. Меня раздражал звук сирены, она пинком под зад выбрасывала меня из блаженного забытья в реальность, где от моих действий зависели жизни других. Я страшно боялась облажаться. Боялась остаться без прикрытия старшего инспектора и принимать определяющие решения самостоятельно. Но я знала, что когда этот момент настанет, думать и бояться будет некогда, нужно будет действовать согласно инструкциям…

– Эй, а может решим этот спор на стрельбище? – пока я усиленно думала, анализировала и философствовала, Браунинг и Уилсон не прекращали подначивать друг друга. Яркий и горячий, словно факел, «душа нараспашку» Уилсон и Браунинг, напоминавший мне айсберг – блистающая на солнце глыба льда, основная часть которой скрыта за толщей тёмной воды – я удивлялась тому, насколько они разные и насколько легко находили общий язык. Хотя не такими уж и разными они были, оба те ещё занозы в заднице.

– Да не вопрос. С меня кофе, – Браунинг снова обернулся к нам. Мы поднимались по лестнице, я была на ступеньку выше, но, несмотря на это, главный аналитик всё равно загораживал мне обзор.

– Э-нет, дешевишь, – Уилсон погрозил ему пальцем. – «Скайлайн» против «Хантерс», два билета на первый ряд, а? Ещё остались, я знаю.

– По рукам.

Пока они обсуждали предстоящий баскетбольный матч, мы спустились на нулевой этаж, встретив две группы сотрудников с третьего и первого, двинулись вниз, в бункер.

Бункер защищал практически от любого вида угроз, кроме, наверное, взрыва атомной бомбы в непосредственной близости. К нему вела пологая лестница с длинными ступенями размером в два шага, по обеим сторонами алыми огнями мерцало бесперебойное освещение. Чертовски неудобная дрянь эта лестница – сделав один шаг, вместо двух, я, неловко топнув ногой, оступилась и впечаталась лицом в спину Браунинга. Он обернулся и придержал меня за локоть.

Я смутилась. Близкие контакты, особенно случайные, в нашей суровой реальности были явлением не слишком частым и не слишком желательным – привычка соблюдать дистанцию въелась в подкорку уже двум поколениям, рожденным после Катастрофы. Мне было ещё сложнее – после Патрика я своё личное пространство берегла ревностно, боясь, что любое прикосновение, словно по волшебству, снова превратит меня в бессловесную тряпку.

– Вот из-за таких и случается давка, – Браунинг легонько поддел меня, чтобы сбить неловкость, которая, я почти уверена, читалась на моём лице огромными буквами.

– Из-за кривоногих?

– Из-за паникующих.

– Ой, да брось. Где это я паникую? – я рассмеялась, прикрывая рот ладонью и несмело оглядываясь в поисках старшего инспектора. Мы, в конце концов, кризисную ситуацию отрабатываем, а не в цирк идём.

Я не заметила, как произошла рокировка – Дебби теперь шла, цепляясь за рукав Уилсона. Браунинг всё ещё придерживал меня чуть повыше локтя.

– Надо поменяться. А то Дебби обидится.

– С чего бы это?

С такой разницей в росте Браунингу пришлось наклониться ко мне, чтобы расслышать.

– Да ни с чего… – я пожала плечами и постаралась дистанцироваться. Перестав ощущать на себе его пальцы, я снова вернулась в свой плотный кокон, пусть и чуть растревоженный. Браунинг не был мне другом, даже приятелями нас было сложно назвать, несмотря на то, что мы были давно знакомы. Мы просто коллеги, которые могли перекинуться парой слов в обеденный перерыв или пошутить, поэтому намекать ему об интересе Дебби я сочла слишком фамильярным жестом. Да и подставлять саму Дебби, с детской искренностью мне доверившуюся, было бы подло. Пусть разбираются сами. А вообще, мне кажется, Браунингу нет до неё дела… А мне нет дела до обоих.

– Все добрались? – раскатистый бас Максвелла прогремел над потолком. – Прошу занять свои места и ждать указаний.

Мы рассредоточились – отдел к отделу, я к Максвеллу.

– Три с половиной минуты, отлично. Выживем, не помрём. – Он взглянул на свой коммутатор, где был запущен секундомер. Я довольно улыбнулась и, сложив на груди руки, осмотрела помещение, как подобает не самому последнему человеку в Подразделении. – Так, ребята. Тем, кто с нами недавно, объясняю – таким образом мы отрабатываем сценарий возникновения новой биологической угрозы. Угрозы, на пути которой стоим мы. Мы, Подразделение номер один Отдела по ликвидации последствий Катастрофы стоим на её пути, а за нашей спиной – человечество. Наша с вами задача – действовать максимально слаженно и быть готовыми к любому сценарию. А также быть готовыми разгребать любое дерьмо. Остальное прочтёте в инструкции.

Как всегда, где-то на середине пафосно-возвышенной речи Максвелл сдулся и из грозного главнокомандующего откатился к себе самому – «отцу», строгому, вечно занятому, но сердечно переживающему за каждого из своих «детей». Максвелла уважали не за грозные окрики и штрафы, а за то, что он действительно был талантливым руководителем, умевшим сплотить, наставить и, если нужно, спасти.

– Браунинг, Уилсон, за мной.

Он хотел добить совещание. Меня он не позвал, значит, осталась техническая сторона дела, ознакомлюсь с протоколом позже.

Выбравшись из пахнущего застойным воздухом бункера, я сразу же отправилась на обед. Нервный голод я решила заглушить приличной порцией спагетти со сливочным сыром – в конце концов, размер моей задницы больше некому контролировать. Меня вообще больше некому контролировать. И это не могло не радовать.

Глава 4

«– Ты женщина, значит, ты слабее. Бессмысленно сопротивляться. Фло.

Патрик выплюнул моё имя с такой ненавистью, что мне стало страшно. Я боялась боли, которую может причинить его крепкий кулак.

Раньше мы часто боролись в шутку: Патрик тренировался каждый день, ему каждый день приходилось растаскивать буйствующих заключённых, от его физической формы зависело качество его работы, моя же подготовка была не настолько хороша – я уповала на пушку и мозги. И зря. Раньше Патрик шутя валял меня на полу в маленьком спортзале у себя в гараже, вроде бы натаскивая меня, а на деле лишь демонстрируя своё превосходство. И мне это нравилось – разгоряченные и потные, мы занимались сексом прямо на матах. Но со временем шутки закончились.

– Ты всего лишь баба. Слабая баба, которая выбрала не ту профессию.

– Ты сильный, да, только вот мозгов у тебя не хватает. Дальше надзирателя в тюряжке тебе не прыгнуть, – рявкнула я и сама испугалась собственного порыва. Я задела его больное место – достоинство. Я покусилась на мужскую гордость, хотя давно перестала считать его мужчиной. Он был мне мерзок после всего того, что я слышала в свой адрес, после того, самого первого удара, но я не признавалась себе в этом, мне казалось, что мир рухнет, если я пойму, что Патрика – моего первого и единственного, любовь всей моей жизни, – я больше не люблю.

Я испугалась, что теперь он врежет мне по-настоящему.

– Что ты сказала?

И он замахнулся. Я увернулась и, не совладав с инерцией, шлёпнулась на задницу. Патрик замахнулся ладонью, чтобы врезать мне по уху. Я свернулась калачиком, закрыла голову, стиснула зубы. Почему я не ушла раньше? Что я хотела доказать? Я хотела достучаться, добиться того, чтобы он понял – так нельзя. Я хотела, чтобы он признал свои ошибки. Дьявол, как же глупа и наивна я была! Патрик был непрошибаем, как бетонная стена, и всё, чего я добилась – очередная оплеуха – мне, лежачей! – и унизительный пинок под зад.

– Отрастила жопу.

Я соблюдала размер «жопы», вечно недоедая, а порой и пошатываясь от слабости, я почти не ходила в спортзал при Подразделении, потому что ему не нравилась моя слишком «крепкая» фигура и количество мужчин вокруг, но и этого ему было недостаточно. Со злости я ударила его под коленку, и на четвереньках, потом на ногах удрала прочь из гаража, наверх, в гостиную, туда, где установлены камеры. Я слышала грязные слова и топот ног за моей спиной. Мне никогда ещё не было так страшно.

На мне не бывает синяков, такая уж у меня особенность, в наше время у многих «особенности» – зараза подпортила нам генофонд – зато через два дня видеозапись моего жестокого избиения лежала у судьи в ратуше».

Остаток бестолкового рабочего дня я решила провести на стрельбище. Мою челюсть уже не пронизывала пульсирующая боль при каждом резком движении, я надеялась, что вполне способна выдержать отдачу от полуавтомата. Навыки владения любым видом оружия необходимо беречь и лелеять.

Я расстреляла две мишени, прежде чем увидела Браунинга через перегородку. Его безупречная тёмно-синяя рубашка была расстёгнута на две пуговицы, а рукава были закатаны до локтей, да и вообще, старший аналитик с оружием… я его просто не узнала. И, судя по всему, у него неплохо получалось – в «голову» он мазал, зато корпус мишени светился от дырок. Увидев меня, он снял наушники. Я вздохнула. Очередной, так нелюбимой мной беседы с коллегой мне не избежать.

– От слов к делу? – хмыкнула я, вспомнив их недавний спор с Уилсоном.

– Повторяю пройденное.

Действительно, на первом курсе мы все проходили боевую подготовку, а потом, после распределения, для аналитиков и спецов по IT она осталась факультативом. Все, кто проходил через Академию, обязаны были хотя бы уметь держать в руках оружие.

– Я тут трижды в неделю так-то, – изобразив на лице пародию на гордость, ответил Браунинг.

– Ни разу не видела.

– А ты и не смотрела, – он улыбнулся и, повернувшись к мишени, нахмурился и стал изучать состояние своей мишени. У меня вспыхнули кончики ушей – неужели я так глубоко сижу в своём вакуумном мешке, что не замечаю ничего и никого вокруг?

– Думаешь, обойдёшь Уилсона? – отчего-то я решила поддержать разговор. Наверное, от стыда за свою заносчивость – я подозревала, что моя закрытость воспринимается именно так. Пора прекращать прикрываться душевными травмами, иначе я заработаю ещё парочку. Психолог говорила, что мне следует чаще контактировать, но, спустя полгода от этого совета, я продолжала курсировать от дома до работы, ни на дюйм не расширяя своё жизненное пространство.

– Надеюсь заставить этого говнюка понервничать.

– Вы как дети, – усмехнувшись, я потянулась к дужке наушников, чтобы водрузить их на место. Хотела снова уничтожить пару картонных ублюдков.

Не успела я полностью закрыться от фонового шума, как Браунинг сделал шаг ко мне и, сложив руки на груди, оперся о перегородку. Я снова взглянула на него снизу вверх и случайно отметила, как гармонирует цвет рубашки с цветом его глаз. Интересно.

– Давай к нам, будешь судить. Вон он, как раз тащит сюда свою костлявую задницу, – Браунинг посмотрел куда-то в бок и ткнул туда же своим длинным пальцем. На его лице снова заиграла коварная ухмылка.

– Это у кого ещё костлявая? Эй, моя задница – высший пилотаж.

Действительно, дети. Широкая, искренняя улыбка Уилсона всегда действовала обезоруживающе, даже если при этом он нёс несусветную чушь. Эта особенность часто спасала его на экзаменах.

– Надеюсь, я буду судить не по этой характеристике, – я закатила глаза, сдерживая ответную улыбку. Неужели, я всё-таки позволила втянуть себя в нелепый спор?

– А стоило бы черкнуть пару строк в моё досье, – Уилсон подмигнул мне. Закатить глаза глубже я уже не могла чисто технически. Мельком я всё-таки оценила их задницы. Почувствовала себя дурой.

Браунинг ожидаемо проиграл. Не в сухую, но против командира спецгруппы не выстояла бы и я. Исход был заранее предрешен, но это извечное желание «пободаться» не обходит стороной, наверное, ни одного мужчину, и даже сотни лет эволюции здесь ничего не решают.

– Зараза, – Браунинг оскалил зубы и взъерошил волосы. Корка льда треснула, и я заметила блестящие мальчишеским азартом глаза.

– А я говорил! Ладно, признаю, ты не поранишься, за остальную вашу банду не уверен, – Уилсон, надувшийся от самодовольства, хлопнул его по плечу. – А знаешь, что, идём-ка со мной. Такая игра, неужели пропустишь? Ты же играл за команду, помнишь?

Я, конечно же, не помню, но вполне допускаю что с таким ростом в сборную курса по баскетболу Браунинга приняли бы с распростёртыми объятиями. Несмотря на сложившиеся стереотипы, он не казался мне тщедушным «умником», однако, как сочетаются такие мозги с неплохой физической формой, для меня оставалось загадкой. Нельзя же уметь всё?

– Ох, ну да, аж целый сезон!

– Только не думай, что выйдешь сухим из воды, Дэм. Устроим жеребьёвку. Пригласишь девчонку из нашего Подразделения. Ну-ка, кто тут у нас? – сложив ладонь козырьком, Уилсон огляделся.

– Тед, уймись. Тебе недостаточно моего позора? – Браунинг всплеснул руками, со смехом наблюдая за мельтешением командира боевой группы.

– Хочу посмотреть на твоё лицо, когда тебе выпадет Кора Донован или Мелани из технического. Обе как раз здесь.

Тридцативосьмилетняя Кора Донован – имела скверный характер и могла послать их обоих так далеко и витиевато, что даже у видавшего виды Максвелла покраснели бы уши. Предполагаю, что Мелани из технического пугала Уилсона белыми линзами и подпиленными клыками.

Тед вытряхнул из мешка гантель и основательно пробежался по стрельбищу и по спортзалу, собирая жетоны с личными номерами.

– Давай, Белл. Свой жетон.

– Отвали, Уилсон, я не участвую в этой фигне.

– Ну давай, я разрешу тебе назвать меня Тедди. Один раз.

Я молча упёрла кулаки в бока и сощурилась. Сложно передать словами, как Уилсон ненавидел это сокращение. В Академии даже случались драки.

– Два раза. – Он посмурнел, а я, наоборот, повеселела. Уилсон шёл на такие жертвы, грех не воспользоваться.

– Хм. Ладно. Попридержу это для более удачного момента, – я сняла свой жетон и передала его Браунингу.

– Только не перед Максвеллом! – воскликнул он, погрозив мне пальцем, и чуть тише добавил. – И не перед Левицки…

Я закусила губу, чтобы скрыть ехидную ухмылку. Новенькая стажёрка явно пользовалась популярностью.

– Левицки, значит, – протянул Браунинг, сделав вид, что поймал приятеля на горячем.

– Чёрт, у неё такие ноги, ты только взгляни!

– Ну, у неё есть ноги, это уже неплохо.

– Дэм, чёрт, ты вообще человек, нет?

– Он аналитик, считай, что робот, – мимоходом куснула Браунинга я, тщетно пытаясь вернутся к обстрелу мишени.

– Ты считаешь, что аналитикам чуждо всё человеческое? – Браунинг обратился ко мне. Я подняла на него глаза и увидела в нём что-то странное. Что-то давно забытое – то, что заставило меня вспыхнуть и покраснеть, если бы я, конечно, могла краснеть. Это забытое кольнуло меня, подчинив игре по правилам, известным, наверное, с начала времён, вшитым в нас на уровне инстинктов – так глубоко, что ни внешние, ни внутренние поломки не способны их из нас вытравить.

– Готова спорить.

Я ответила ему тем же. Уверена, мой взгляд был таким же странным.

– Ладно.

Опустив голову, Браунинг хитро улыбнулся словно сам себе, словно что-то задумал, и я тут же прозрела, остыла и поспешила спрятаться в свою скорлупу. Что это было, я проанализирую позже.

– Флоренс, а ты везучая! – Уилсон захлопал в ладоши. Они закончили свою дурацкую жеребьёвку. Браунинг держал в руках мой жетон.

У меня отличная фотографическая память. Выходя из зала, словно оглушённая, я поняла, что Браунинг не опускал мой жетон в мешок, он просто спрятал его в ладони.

Глава 5

Вечером, после работы, отстояв очередь на плановую дезинфекцию личного автотранспорта, я плелась домой за машиной дорожный службы, стараясь держаться на указанном на её корпусе расстоянии – десять ярдов. Наручный коммуникатор тихонько пискнул мне в запястье о том, что до комендантского часа осталось три часа. Я успевала даже на вечернюю пробежку – сотрудникам Отдела предоставляли жилье и такое, чтобы путь как до штаба, так и до прочих редких благ цивилизации – парка или хороших, «закрытых» заведений и торговых площадок с пропускным режимом – было не больше двадцати минут езды. Правительство ценило наши жизни, потому что они нередко подвергались угрозе.

В новом мире как никогда разрослась классовость, несмотря на то, что правящая верхушка всеми силами пыталась сгладить углы, и мы – сотрудники Отдела – были на верхушке «пищевой цепи». Именно поэтому я порой заезжала в местечки, вроде Седьмого района, чтобы напомнить себе – работы у нас ещё много. Развить экономику докатастрофного уровня невозможно, пока существуют ограничения: с одной стороны, нас давят военные, с другой – океан. На военных базах Промежуточной Зоны построены целые вереницы лабораторий, где ежечасно тестируются образцы воды и всё новые и новые блокаторы токсина. Особо радостных вестей нам пока оттуда не поступало.

Сегодня я ехала домой по Джексон-роуд, центральной улице города, с её восстановленными фасадами – отголосками мира «до», со стеклянными, совершенно бесстрашными витринами и патрульными машинами на каждом углу, с хорошей уличной подсветкой, делавшей Джексон-роуд похожей на сияющую люминесцентную ленту, случайно брошенную на землю. Что-то неуловимо гнетущее висело в воздухе. Я дёрнула плечами, проезжая мимо ратуши, где два года назад боролась за свою свободу. Меня трясло, когда судья с дотошностью расспрашивал меня о подробностях нашей с Патриком интимной жизни, пытаясь к очевидной вине Патрика добавить вины моей. Почему у нас не было детей? Как часто у нас происходила интимная близость? Не провоцировала ли я его своими отказами? И всё ради того, чтобы дать нам отсрочку и возможность сохранить семью – «приоритетную ячейку общества». Адвокат, выступавший на стороне Коэна, призывал запретить женщинам поступать на государственную службу и идти в профессии, связанные с риском для жизни. Меня трясло от злобы, и я готова была нарушить регламент, послать его к черту прямо со своей трибуны, но судья сделал это раньше – попросил «прекратить демагогию».

Всё не было бы так страшно, если бы этот чёртов адвокат был единственным, кто так думал. Таких ублюдков было много. Начиная с простых обывателей, заканчивая видными учёными и медиками. Им нужны были люди, население, переведённое в числовой эквивалент, несмотря на то, что качество генофонда всё ещё оставляло желать лучшего. Вакцина давала побочный эффект, бесплодием страдала каждая третья женщина, редкие дети не имели хронических заболеваний – и на фоне этого так сумасбродно желать возрождения докатастрофного уровня жизни… Может, поэтому у нас и не было детей. Хорошо, что у нас не было детей, иначе нас никогда бы не развели.

Я помню, первое, что я сделала, покинув ратушу в статусе свободной женщины – приняла приглашение Уилсона сходить с ним и его ребятами в захудалый бар где-то у чёрта на рогах, недалеко от Промежуточной зоны. Уилсон нахваливал местное пиво – хозяин гнал его из какой-то травы, растущей у него в подвале, конечно же, незаконно. Пиво было улётным. А похмелье убийственным. Это был мой акт независимости, первый и единственный. После я перестала ходить на попойки с коллегами. Я вообще перестала куда-либо ходить с коллегами, словно это моё «нет» стало моим забором – спасением от посягательств на меня и мои границы. Я не собиралась идти на матч. Браунинг, стоявший позади меня на дезинфекции, попытался заговорить со мной, но я взглянула на него так, что он сразу же замолчал. До самого шлагбаума я не вылезала из своей машины, а он из своей.

На девять вечера у меня был назначен видеосеанс с психологом. Мы беседовали раз в три недели в профилактических целях. Нэлл Мартин, штатный психолог нашего подразделения, считала, что этого достаточно. В течение этих трёх недель я записывала краткие тезисы или вопросы, которые хотела бы с ней обсудить, но за последнее время у меня не накопилось ничего. Наверное, я научилась справляться сама.

– Я… я постоянно думаю. Меня порой раздражает мой бесконечный внутренний монолог, – удобно расположившись на подушке, я вытащила из себя надуманную проблему, зная, что Нэлл начнёт вытаскивать из меня душу, если я скажу, что меня ничего не беспокоит.

– О чём думаешь?

– Вот сегодня ехала домой и… размышляла о политике. О суде… опять.

– Вспоминала Патрика? – Нэлл тряхнула рыжей гривой и сощурилась. Даже сквозь холодный экран смартфона я чувствовала, как она копается у меня в мозгах, словно скальпелем. Нет, меня это не раздражало, этот факт стал для меня привычным, но я никогда не переставала удивляться тому, как она, прыгая с темы на тему, ловила меня на чувствах, которые я ещё даже не успела осознать.

– Нет, его адвоката. Кусок дерьма. Хочет превратить нас в матки на ножках.

– Пока в Новом правительстве есть хоть одна женщина, этого не произойдёт, – Нэлл отчего-то была в этом уверена, но от меня не укрылось то, как она едва заметно приподняла подбородок. Её тоже волновала эта тема.

Я вспомнила о Хоуп Стельман, главе Отдела. И успокоилась.

– А ты не хотела бы монолог превратить в диалог? – Нэлл скакнула назад, заставив меня задуматься. Сначала над тем, почему мы опять вернулись к этому вопросу, а после над сутью вопроса.

– Не знаю. Нет. Мне кажется, я сама себе хороший собеседник, – хохотнула я, понимая, как нездраво это звучит. Особенно для психолога.

– Мне нравится твой настрой, – она улыбнулась.

В маленьком окошке интерфейса видеоконференции я увидела себя – малопиксельную и чуть мутную, но со здоровым цветом кожи, чуть округлившимися щеками, со спокойным, умиротворённым выражением лица. Мне понравился даже мой лохматый блондинистый пучок – он выглядел очень… свободолюбивым. От Нэлл не укрылось, что я стала лучше себя чувствовать – я больше не избегала зеркал, боясь увидеть в отражении свой затравленный взгляд. – Ты не пробовала завести друзей?

– Я пока не нашла подходящей кандидатуры, – отчеканила я, понимая, что Нэлл прямо сейчас седлает любимого конька.

– Или сходить куда-нибудь с коллегами? Помнишь ты рассказывала, как сходила в бар с…

– Уилсон.

– Да, точно, Тед. Тебе же понравилось?

– Не то, чтобы понравилось…

– А как тебе вообще этот Уилсон?

– О, нет! – я замотала головой, моё лицо в маленьком окошке дисплея скривилось, словно мне показали двухголовую цикаду. – Нет, я его не рассматриваю.

– Почему?

– Он какой-то слишком…

– Слишком Патрик?

Я не задумывалась над этим, однако… Схожий типаж, схожий характер рубахи-парня, задатки альфы. Я была уверена – Уилсон бесконечно далёк от образа садиста, внутри него нет двойного дна, он «лёгкий», в нём нет той многослойности и «черноты», в которой мне по юной дурости так хотелось покопаться, но даже если допустить такую мысль, ступать по хоженой дорожке мне вовсе не хотелось. К тому же, я вовсе не Дебби Левицки с её «невероятными ногами».

– А может, стоит поэкспериментировать? – она хитро повела бровью.

– У чему ты меня опять склоняешь, Нэлл? – она снова и снова делала коварный подкоп под мой бетонный забор. Нэлл крайне беспокоила моя социализация. И почему-то никого, кроме неё, она не беспокоила.

– Флоренс, я сейчас говорю тебе не как твой психолог, а как друг. Ты молодая, красивая, очень умная и интересная девушка. То, что с тобой произошло, совершенно не означает, что с тобой что-то не так. Ты не доверяешь миру, и это не плохо, и не хорошо, это просто данность. Но не все кругом такие, как твой бывший муж. И ты теперь другая. Просто не бойся общаться, – она сводила ладони лодочкой на уровне груди, словно передавала мне эти слова от сердца к сердцу. – И я тебя ни к чему не склоняю, это непрофессионально. Решать только тебе.

Я прикрыла глаза и вздохнула. Сначала она попыталась смягчить меня кучей комплиментов, а после этим своим «решать тебе» Нэлл умело переложила уже принятое ею решение на мои плечи. Я давно знала Нэлл Мартин и уже научилась понимать её методы работы, и, во многом благодаря ей, я стала лучше понимать себя, чтобы успешно отсортировывать её навязанное и моё собственное.

– Ты считаешь, что в одиночестве не может быть комфортно?

– Почему же, вполне может. Просто я хочу обратить твоё внимание на то, что бывает и по-другому.

Я сделала вид, что глубоко задумалась над её словами. На самом деле мне было не сколько комфортно, сколько привычно. Привычка та ещё прилипчивая дрянь, даже живя с Патриком я почти привыкла жить с постоянной угрозой расправы. Возможно, Нэлл и была в чём-то права, но я действительно не хотела снова с кем-то связывать свою жизнь хотя бы из страха влипнуть в нечто подобное. Из страха снова начать прогибаться, подстраиваться и ломать себя. «Бывает и по-другому». Возможно. Но у меня не было желания – это проверять.

Я снова проснулась за десять минут до сирены. Сев на постели, я размяла шею, руки и спину, а после встала и сделала несколько наклонов, услышала шорох колёс патрульной машины. Коп что-то тявкнул в громкоговоритель – наверное, что-то на улице ему не понравилось. Выглянув из окна, я ничего не увидела, кроме ковыляющей вдоль фасада старушки Хэнли с собакой. Наверное, несчастная Хельга чем-то им помешала.

Я решила пожертвовать завтраком – после пробежки и душа мне отчего-то захотелось положить на ресницы пару слоев полузасохшей туши. Результат мне понравился: глаза распахнулись и озорно заблестели. Следом началась какая-то цепная реакция – я расчесала и уложила брови, замазала темноту под глазами и проступающие капилляры на верхних веках. Времени не осталось даже на кофе, поэтому я, решив не терять его окончательно, прыгнула за руль и отправилась завтракать в столовую при Подразделении. Я думала о том, чтобы на выходных съездить в «Крео» – центральный супермаркет одежды и косметики – и обновить косметичку. Возможно, на меня повлиял вчерашний разговор с Нэлл, а, может, просто такое настроение. Разве покупка тюбика туши не может стать актом любви и уважения к самой себе?

Возле барной стойки я с удивлением обнаружила грузную фигуру Максвелла – он уплетал черничный пирог и молочный коктейль из огромного, как банка, стакана. Он ценил семейные традиции и всегда, если только был не на срочном выезде, завтракал дома, а после отвозил дочерей в школу, жену на работу. Сегодня явно что-то пошло не так и, нахмурившись, я направилась прямо к нему.

– Привет.

Он кивнул и хлопнул ладонью по соседнему стулу. Я подсела к нему.

– Сонора повезла детей на ревакцинацию, – начал он, не дожидаясь моего вопроса.

– Которую?

– Четвертую.

– Еще одна осталась?

– Ага, ещё одна.

Он отхлебнул коктейль. Подоспевшему официанту я заказала двойной кофе и омлет с тостами.

– Яйца только порошковые, инспектор Белл. Поставка будет к понедельнику, – торопливо сообщил мне парнишка с бейджиком. «Донни» – бегло взглянула я. Кажется, новенький.

Сегодня пятница, и к этому дню продуктовые обыкновенно пустеют. Яйца и вовсе были редким продуктом: у нас все ещё не было достаточно птичьих ферм, поэтому яичницы и блинчики из порошка употребляла большая часть населения. У Инспекции и военных, конечно, и на этот счёт были некоторые привилегии: в нашей столовой и в доставке «Волмарта» – особенно, если вбить в поле спецкода свой личный номер инспектора – они почти всегда были в наличии.

– Сойдёт, – отмахнулась я и снова повернулась к старшему инспектору. – Волнуешься?

Он кивнул.

– Анатокс-4?

– Нет, 5.

– Он ещё не до конца проверен…

– Главный инфекционист сказал мне, что у пятой версии гораздо меньше побочек.

Максвелл говорил так, будто пытался убедить в этом не сколько меня, сколько себя. Я понимала его беспокойство – вакцина против Сильвы постоянно дорабатывалась, ведь спустя почти семьдесят пять лет после её победоносного открытия и внедрения она всё ещё не была полностью безопасной. Токсин мутировал, и плюсом к этому вскрывались всё новые и новые побочные эффекты, схожие по симптоматике с последствиями заражения, только в менее угрожающей форме. Однако, хронические заболевания, генные изменения и отложенная смерть всё же были предпочтительнее смерти почти мгновенной. Мы шли на это осознанно, потому что слишком сильно хотели выжить.

– Всё будет хорошо, – я тронула его за руку, в ответ Максвелл поднял уголки губ в вымученной улыбке. Мне стало горько. Я не представляла, как он выносит такую ответственность: и за свою семью, и за всё наше Подразделение.

– Через час я выезжаю в Промежуточную Зону, хочу лично осмотреть тот квадрат, о котором говорил Браунинг.

– Хорошо, – кивнула я, мысленно готовясь к минимум двум суткам командировки.

– Я беру Браунинга и Уилсона, ты остаёшься.

– Почему? – я возмутилась. Напарницей Максвелла была я, а не Браунинг, аналитики всегда предпочитали отсиживаться в своих мягких креслах и лишний раз не рисковать своими драгоценными мозгами. Депрессия была позади, я больше не стремилась сама себя убить, разве что тот эпизод с дракой в подворотне подпортил мне имидж…

– Это его наработки. Говорит, ему нужно выехать в «поле», чтобы проверить точность некоторых теорий. Не надувайся, Флоренс, речь не о твоём профессионализме или психологическом состоянии. Я уеду, а текучка останется. Никто лучше тебя со всем этим дерьмом не разберётся.

Бумажная работа. Контроль работоспособности уличных кабинок дезинфекции, лабораторий, контроль сроков техобслуживания метеорологических щитов, отчёты полиции о нарушениях режима, отчёты медицинские, статистика, отчёты и снова отчёты – к вечеру у меня будут болеть глаза. Я глубоко вздохнула, опуская нос в полупустой картонный стаканчик. Я повертела его в руках. Он был абсолютно белым, только «Флоренс» нацарапано фломастером. Нет, чуть поодаль я увидела номер телефона, приписанный мелким, словно крупа, почерком и подпись под ним «Доставляю кофе на дом». Я взглянула на Донни. Он подмигнул и улыбнулся. Забавно. Надеюсь, я не нарвалась на продавца интимных услуг, и это была просто неудачная попытка познакомиться.

Я вспомнила, сколько таких попыток мне удалось пресечь. Как только я освободилась от своего замужества, желающие появлялись на горизонте стабильно, но я не могла относится к этому, как к должному – разведённая женщина негласно считалась дефектной. Возможно, дело было в моём социальном статусе…

– Ладно. Будем на связи, – затолкав разочарование куда подальше, а вместе с ним порошковый омлет в себя, я поплелась в офис.

В опенспейсе суетился довольный Браунинг. На нём уже был жилет от костюма спецзащиты. Ни с кем не здороваясь, я поднялась в свой кабинет. Там меня ждал отчёт техников об ослаблении поля двух сегментов южного метеорологического щита. Ситуация штатная, но надо доложить Максвеллу и начать разбираться.

– Флоренс. Ты на меня злишься? – Браунинг постучался в стеклянную дверь и следом просунулся в мой кабинет наполовину. Он улыбался, но вид у него был виноватый и взволнованный.

– С чего бы это? – я дёрнула бровью, стараясь сохранить максимально беспристрастное выражение лица.

– Мне кажется, я должен извиниться, только никак не пойму, за что, – его лицо стало ещё виноватее, а улыбка ещё шире. Где-то в груди неприятно царапнуло – я действительно злилась, но в то же время чувствовала себя малолетней идиоткой, потому что злиться по факту было не на что. Почти.

Что там говорила Нэлл про мои социальные навыки?

– Всё в порядке, спокойного пути, – я отгородилась от него прислоненным к уху смартфоном. Перестав, наконец, глупо улыбаться, Браунинг вышел. Я вспомнила историю с жетоном и впервые порадовалась своей проблеме с пигментацией кожи – если бы не эта особенность, мои щеки, наверное, горели бы, как фонари.

Глава 6

Не поднимаясь со стула уже третий час, я старалась максимально полно охватить текущую ситуацию в городе. В седьмом районе обнаружились двое заболевших с симптомами заражения Сильвой, выехавшая на место бригада медиков взяла образцы крови и временно оцепила дом. Копы охраняли площадку от штурмующих здание жильцов, которым не повезло оказаться в это время на улице. Тесты должны были быть готовы только через час, включая доставку образцов до лаборатории, а волнения могли начаться в любую секунду – люди быстро отвыкают от подобных мер, несмотря на то, что они принимаются с разной периодичностью в разных районах при малейшем подозрении на угрозу вспышки заболевания. Я сидела в своём кабинете наблюдая за происходящим с камер, установленных на видеовышках и фасадах ближайших домов. Несколько камер не работали – в этом районе было до чёрта мародёров и бездельников. Я черкнула заметку в системе – надо запросить оборудование, антивандальную защиту и отправить техников на замену.

Ещё больше меня беспокоило состояние щитов. Местные дежурные техники запросили спецов из Подразделения – обнаружились проблемы с оптоволокном, нужна была замена и переподключение. Южный щит сейчас работал на резервном генераторе, рассчитанном на двое суток беспрерывного действия – проблема должна была быть устранена не позже, чем за выходные. Отключение хотя бы одного сегмента щита могло повлечь за собой серьёзную угрозу – если ветер задует с океана, то город снова окажется в зоне заражения, про тучи и осадки можно было вообще не говорить.

Ежечасные полицейские сводки вещали о задержании группы лиц, пытавшихся войти в «Волмарт» в неурочное время, об изъятии поддельного вип-пропуска у посетителя «Оазиса», о задержании пропагандиста с антирежимными листовками – я даже не хотела знать, что там в очередной раз написали. Всё, как обычно. Всё, как обычно – в режиме вялотекущем, но чертовски нервном.

Я спустилась вниз и прошла через опенспейс к кофемашине – идти вниз, в кафе мне было категорически некогда, да и есть не хотелось. Схватив с тарелки пару крекеров, я засобиралась обратно, мечтая сдобрить огненный чёрный кофе двумя ложечками виски, но чуть не влетела в Левицки. Пришлось задрать голову повыше, чтобы она с высоты своего роста увидела моё рассерженное лицо. Не люблю, когда ко мне подкрадываются.

– Разведгруппа сегодня уже не вернётся, да?

Она выглядела грустной. Я утвердительно кивнула. Были бы свободные руки, приложила бы ладонь ко лбу с досады. Все выходные Дебби Левицки не увидит свой предмет воздыхания. Эти любовные многоугольники в Подразделении меня отчего-то тоже жутко злили.

– Ты можешь подготовить мне статистику по динамике ошибок панели управления среднего сегмента южного щита? А лучше всех трех сегментов. Сбои электрики, помехи, электромагнитные колебания… – я заметила, как забегали её глаза. Кажется, без своего наставника Левицки не могла сделать ни шагу. Я махнула рукой. – Ладно, потом.

Я не знаю, почему так привязалась к этому щиту, и к этой Левицки с её нежными чувствами к главному аналитику. Что-то беспокоило меня. Это гнетущее чувство посещало меня почти каждый вечер, оно тихонько свербело в макушке под конец рабочего дня, а под вечер, ближе ко сну порой сдавливало грудь. Мне словно бы становилось тесно в клетке скелета – я отчаянно хрустела фалангами и разминала шею. Тревожность усиливалась вместе с гудящей тишиной моей квартиры, поэтому я часто задерживалась на работе. После развода, в начале психотерапии я пила снотворное, потом, когда Нэлл отменила их, я научилась справляться с помощью гимнастики и медитаций, старыми, докатастрофными книгами, переведёнными в цифровой формат или симфонической музыкой. Я не разбиралась в стилях и не знала композиторов, просто включала радио и окуналась в стройное многоголосье инструментов, многие из которых были навсегда утеряны. Я не торопилась домой и сегодня, потому что тревога уже запустила свои холодные щупальца мне под кожу, заставляя ёжиться от холода и спасаться горячим кофе, парующим крепким «МакКензи».

Анализы дали отрицательный результат – у жильцов оказался обычный грипп, оцепление сняли, беспорядки удалось предотвратить. Я выдохнула и открыла форму отчёта, которую Максвелл ежедневно отправлял Клиффорду Треймеру. Его нужно было заполнить и отправить до шести вечера текущего дня. Я не начинала, потому что ждала результатов с метеостанции и новостей от разведгруппы. По времени они уже должны были добраться до Промежуточной Зоны.

Я сама подняла сводную статистику по щитам, долго вглядывалась в неё, сопоставляла даты и цифры, никак не понимая, что мне во всём этом не нравится. Вспомнила о Браунинге. Мне не помешала бы его экспертная оценка. Я запаковала файл и отправила ему с пометкой «Терпит до понедельника». Как минимум, всю субботу он проведёт в Промежуточной зоне, понесло же его туда, чёрт побери!

Звонок от Максвелла раздался в половину шестого, за полчаса до окончания рабочего дня.

– Белл, грядёт большое расследование.

– Что случилось?

– Предположительно хорошо протоптанная дорожка к Мёртвой зоне. Возможно, это связано с «Делом Крэйга».

Дело о переброске в Чистую зону токсонитов – образцов океанской воды с максимальной концентрацией токсинов. Открытое полгода назад, оно так и не двинулось с места. Я не знала, радоваться этому факту или нет – в глубине души мне хотелось пустить всё на тормозах. Я надеялась, что после той зачистки оставшиеся на свободе члены пойманной нами банды не рискнут продолжать дело. Но они лишь выждали время. Если так, то мы где-то крупно просчитались. И мы, и военные.

– Составь запрос на имя Стельман, нам нужен допуск в Мёртвую зону, через южный блокпост.

– Что со щитом?

– Работы ведутся. Белл, – закончив приказывать, он позвал меня, чуть смягчив голос, – отправь запрос и иди домой. Отдохни. Если что, тебя вызовут.

Не тратя больше времени, Максвелл сбросил звонок. С колотящимся сердцем я набрала запрос, оформила отчёт и отправила его в администрацию Хоуп Стельман минута в минуту, даже не озаботившись проверкой ошибок и опечаток, которые, наверняка, там были. Хотелось грызть ногти или губы – снова объявилось подсознательное желание навредить себе, хоть и убавленное на минимум. Я взяла в рот пластиковую ложечку от кофе и изгрызла её, словно собака.

Отдохнуть, отвлечься – неплохой совет, учитывая то что в понедельник должен быть плановый медосмотр. Мои запавшие глаза и высокое кофеиновое давление вряд ли понравятся врачам.

После дезинфекции я отправилась в «Крео», как и собиралась. Одноэтажное здание торгового центра было обнесено забором с автоматическим воротами для автомобилей и калитками для покупателей, пришедших своими ногами. Я прислонила удостоверение штрих-кодом к сканеру, калитка услужливо отъехала вбок. Женщина, пытавшаяся зайти в соседнюю, получила предупреждающий гудок из динамика пропускного устройства и выругалась – она пришла не в свой час или исчерпала лимит посещений. Я спиной ощутила её ненавидящий взгляд: инспекторские безлимитные пропуска были для многих мечтой, периодически их даже пытались красть, однако система хитра – при прикладывании удостоверения к сканеру одновременно происходит опознавание лица. Я сразу же направилась к стенду с косметикой, но на пути к нему меня привлёк «островок» с нижним бельём.

Я не покупала себе ничего сто лет. Точнее, ничего красивого. В этом не было практического смысла – удивлять мне было некого, а разглядывание себя в зеркало, разодетой в кружева и сеточки, казалось мне процессом не совсем здоровым. Я подцепила пальцем бежевые трусики, состоящие из двух ниток и прозрачного треугольника с жемчужной «капелькой»-подвеской. Как вообще такое носят? Не проще ли выйти голой? Но всё равно, это разноцветье влекло меня. Я просто смотрела, любовалась, не решаясь поставить знак равенства между собой и этим полётом дизайнерской мысли. Носить такое под рабочим костюмом, а, тем более, под штурмовой униформой… Я даже улыбнулась, представляя свой клоунский вид в женской раздевалке. Смешно. И немного грустно, оттого, что какая-то часть жизни проходит теперь мимо меня. Грустно от несбывшихся надежд и разрушенных планов. От того, что моё разбитое сердце склеил цинизм и равнодушие. Патрик поломал меня об колено и даже не понёс наказания – хорошими надзирателями государство не разбрасывается. Глупо сажать в тюрьму того, кто и так проводит в ней каждый день, год за годом – так сказал мне судья…

Меня отвлёк знакомый голос слева. Не поворачивая головы, я скосила глаза и затаила дыхание. Сердце подскочило к горлу, а шум в ушах мешал мне расслышать слова, которые этот самый чертовски знакомый голос говорил. Это был Патрик – его мягкий, щекочущий слух баритон я не спутала бы ни с каким другим. Он стоял возле карусели с бюстгальтерами и что-то ворковал стоящей рядом с ним блондинке. Снова блондинке – он не изменял своим вкусам. Я попятилась назад и задела вешалку. С неё сорвалась кучка розовых трусов.

– Фло?

Но я не обернулась, а он не стал догонять. В конце концов, этот обнесенный забором городок слишком мал, рано или поздно мы бы встретились. Я предпочла бы поздно.

Обнаружив себя в отделе лекарств, я с удивлением поняла, что кручу в руках пачку презервативов. Ценник на них был космический – правительство не гнушалось повышать рождаемость самыми разными способами. Я со смущением положила пачку на место и воровато обернулась, посмотрела в окна. Нигде не было никого похожего на Патрика. Я выбралась из магазина, словно из-под завала, так и не купив тушь. Когда я села за руль, поняла, что у меня трясутся руки.

Суббота ничем не отличалась для меня от будних дней – я снова просыпалась до сирены, пила кофе, провожая взглядом старушку Хэнли с собакой, и бежала в «Оазис». А после – шла на работу. Различие было лишь в том, что я шла не ко времени, а когда приспичит. Делать дома мне ровным счётом было нечего. После вчерашней встречи я всё ещё была, словно в тумане. Я плохо спала и была ужасно рассеянной. Мне даже хотелось написать Нэлл, но признаться в собственной слабости было бы для меня огромным шагом назад. Я должна справится сама.

Я злилась на себя, меня раздражала моя зацикленность на прошлом, моя зашоренность, мои откаты. Я чувствовала себя альпинистом, который то и дело срывается с простейшей трассы и виснет на тросах. Именно поэтому я полезла на шестиметровый скалодром, как только вошла на тренировочный полигон Подразделения. Я лезла дюйм за дюймом вверх, усилием воли запихивая назад взыгравшие эмоции, пыталась концентрироваться на внешнем, пыталась выпутаться из липких, как паутина, мыслей. Я чувствовала свои горящие мышцы, боль в пальцах, чувствовала, как страховка давит мне на бедра и талию, а отстегнув карабин, чтобы переставить его на соседнюю трассу, я ощутила… возбуждение? Давно забытое ощущение, которое мой организм не вспоминал пару лет, вдруг вырвалось наружу, закружило меня, сбило с толку, прямо здесь, вверху, под самым потоком, в момент контролируемой опасности. Я представила, что сорвусь сейчас вниз и шлёпнусь спиной на маты, буду лежать, дёргаясь от боли, словно неудачно приземлившееся кверху брюхом насекомое. Я представила эти доли секунды свободного падения, и сердце моё заколотилось сильнее… Меня возбуждало чувство опасности, эврика! Вот он и ответ, почему в моей жизни появился такой мудак. Надо поделиться с Нэлл этим удивительным открытием. Хотя она наверняка в курсе.

Я упаду, а что потом? Меня отвезут в больницу, спишут, предоставят мне пособие и сиделку за счёт государства – мерзкую сухую старушенцию, которая будет вытирать мне зад, сдерживая рвотные позывы и желать мне поскорее сдохнуть. И никто не придёт, чтобы проведать меня, пожалуй, только Максвелл… Максвелл. Вот кому придётся туго одному. С родителями я созванивалась только раз после развода. Мне не о чем было говорить с ними – когда я сказала, что хочу уйти от Патрика, мама просила меня терпеть и не позориться… Пошёл он к черту! К чёрту! Я зацепила карабин и полезла под наклон.

Где-то наверху меня застало системное оповещение – мой вчерашний запрос приняли и отправили в обработку. Щит восстановлен до прежней мощности. Максвелл и компания собираются вернуться к вечеру. Отлично. Я потрясла рукой, чтобы сменить страничку системных сообщений на личные. Там меня ждало голосовое от Уилсона.

– Матч завтра в пять. Ты не забыла?

– Я никуда не пойду. Я… У меня дела и вообще… настроения нет, – экономя дыхание, записала я в ответ. Повиснув на руках в двух дюймах от ближайшего зацепа, я поняла, что у меня вот-вот закончатся силы, и я покачусь по тросу вниз. По спине поползли мурашки, между лопаток скатилась капля пота. Мне не хотелось начинать всё сначала. Не хотелось проигрывать, не хотелось снижать планку, которую задрала для себя. Если уж я не могу обуздать эмоции, то подчинить себе своё собственное тело я обязана.

– Ты там что, умираешь? – запущенная на наручном коммутаторе программа отозвалась голосом Уилсона. Я нашла точку опоры и переместилась в горизонталь. Выдохнула.

– Я вообще-то вниз головой тут висела.

– Висела? На работе, стало быть, в выходной? Ясно. Занята, очень занята, – съязвил Уилсон, хохотнув в динамик.

– Это моё личное дело, Тед, окей? – я воинственно пресекла его попытки в панибратство. Наверное, слишком резко, но я не очень-то переживала на этот счёт. От образа заносчивой стервы, которую бедолага-муж терпел столько лет и под конец сорвался – да, я знаю, гуляли и такие теории – мне всё равно уже не открестится.

– Да не вопрос, – Уилсон отстал, и я надеялась, что эта тема закрыта. Но я ошибалась.

В воскресенье вечером на мой смартфон поступил звонок. Номер был не записан в память, поэтому я не стала снимать трубку. Разговоры по телефону я считала едва ли не вторжением в личное пространство – зачем звонить, когда есть мессенджеры, рабочие чаты или, на худой конец, голосовая почта. Бессмысленные «привет, как дела» я давно исключила из своей жизни, как и людей, с которыми я могла эти бессмысленные разговоры вести.

Благодаря Патрику у меня не осталось друзей, после его исчезновения из моей жизни они не спешили возвращаться, а заводить новых не спешила уже я, несмотря на настоятельные рекомендации Нэлл. Сайты знакомств давно приобрели серьёзный статус – в нашу эпоху затворничества и страха перед заражением это был едва ли не единственный способ узнать собеседника – потенциального друга или любовника – получше. Я слышала из тех же разговоров между парнями в спортзале, что девушки не стесняются требовать скан последней медкомиссии, прежде чем пойти даже просто прогуляться: люди ценили своё время и безопасность, а мимолетный секс давно вышел из обращения. Нэлл намекала мне на этот способ «расширить круг общения», но мне это было не интересно. Где Патрик нашёл себе новую блондинку? Может, как раз на сайте? Интересно, он её тоже бьёт?

Звонок раздался снова, длинный и настойчивый. Потом ещё.

– Кто же тут такой настырный? – вздохнув, я подняла трубку и нехотя поднесла её к уху, готовясь услышать заготовленный рекламный текст или ещё какой-нибудь подобный бред. – Внимательно.

– Привет.

Я молчала, пытаясь идентифицировать смутно знакомый голос.

– Флоренс? – этот кто-то проверял, не сорвалась ли связь.

– Кто это?

– Браунинг, – он кашлянул. – Я тут стою у тебя под окнами. Спустишься?

Я медленно подошла к окну и выглянула на улицу, не раскрывая занавесок. Так я могу притвориться, что меня нет. Хотя у меня брезжит светильник.

Я метнулась к столу и выключила его. Снова почувствовала себя дурой. Странно, когда Браунинг появлялся на горизонте, я часто чувствовала себя дурой. Наверное, сказывается чёртова пропасть между нашими IQ.

– Привет, я… зачем?

– Уилсон нас ждёт, будь он неладен, – Браунинг улыбнулся, я услышала это сквозь чуть искаженный фон сотовой связи.

Я увидела его возле парадной, он стоял, облокотившись на капот своей чёрной, вымытой до блеска машины. Сверху она казалась широкой словно корабль, и напоминала мне Бьюики шестидесятых годов позапрошлого века – вроде бы именно по их лекалам производили сейчас машины на вновь воссозданном заводе в бывшем Детройте. Хромированные вставки кузова блестели в лучах закатного солнца, а сам Браунинг… Он был каким-то другим.

– Я сказала ему, что не пойду. Он тебе не передал?

– Н-н-нет, не передал…

– Я никуда не пойду, идите без меня, – повторила я, чувствуя, как внутри меня поднимается волна возмущения. Уилсон не мог ему не передать. Браунинг решил удостовериться, что я не передумала, или сбить меня с толку, чтобы я заколебалась и поменяла решение. Какого чёрта им всем от меня надо, неужели нельзя заменить меня кем-то другим? У Левицки наверняка есть такие же длинноногие подружки.

– Существует хотя бы одна миллиардная шанса, что ты передумаешь? – чуть помедлив, вкрадчиво спросил он. Я услышала в его голосе слабую надежду – удивительно бесполезное в наше время чувство.

– Нет.

Я положила трубку и отошла от окна. Глубоко подышала, чтобы успокоиться, включила спортивный канал. Посмотрю эту чёртову игру дома.

Приезд Браунинга отчего-то взбудоражил меня: я разволновалась и разозлилась, но наотрез отказалась от привычного уже самокопания. Боялась выкопать что-то не то.

Я выпила ромашковый чай и дважды помыла чашку, прямо как завещал мне Патрик. Вытерла стол, сложила салфетки веером, отвлеклась на гимн и вопли болельщиков – игра уже началась. Я не знала, за каким чёртом вообще включила её, если отказалась сидеть там в первом ряду.

По экрану мелькали лица зрителей, рассаженных в защитные капсулы – кажется, я заметила хозяйку соседнего мини-маркета, которая переворачивала табличку одновременно с окончанием комендантского часа. Я увидела Левицки и радостно улыбающегося Уилсона. Потом камера упорхнула на поле, и я поняла, что лица Браунинга я рядом с ними не обнаружила. В моей голове промелькнула глупая мысль, промелькнула и исчезла, но я, отставив уже третью удивительно бодрящего, несмотря на обещанный седативный эффект, чашку ромашкового чая, медленно подошла к окну. Чёрная машина Браунинга всё ещё стояла у меня под окнами.

Глава 7

Наверное, что-то в моей голове перемкнуло и взорвалось, словно лампочка под перепадом напряжения, анализировать было некогда, да и незачем. Отпружинив от подоконнника, я смотала со стула толстовку для бега, сунула ноги в кроссовки и выскочила из квартиры. Преодолев пять лестничных пролётов, я толкнула дверь парадной и окунулась в сухое вечернее марево.

Было около восьми вечера, солнце всё ещё плыло над горизонтом, не касаясь его, лучи красили дома и дороги в оранжевый, и, кажется, даже взвесь пыли в воздухе отдавала рыжиной. Хромированные полосы его машины блеснули золотом, ослепили меня. Я, полная праведного гнева, перебежала улицу и стукнула ладонью по крыше авто. Мельком заглянув внутрь, я заметила, что Браунинг, вытянувшись на отодвинутом до предела сиденье, тыкался в комм – похоже, играл.

Заметив меня, он отбросил аппарат на соседнее кресло. Я сделала шаг назад, позволяя ему выйти и вырасти надо мной на высоту своего огромного роста.

Сегодня он не был похож на старшего аналитика Дэмиана Браунинга в идеально отглаженной белой рубашке. Расслабленный пуловер, чёрные джинсы, заправленные в высокие сапоги, и кожанка: от него веяло бунтарским духом и совсем немного самоуверенностью, которая под моим строгим взглядом пряталась, словно улитка под панцирь. Он был взволнован, и я тоже, потому что не понимала, что происходит. Чего он вообще здесь выжидает? Мы что, подростки?!

– Ты знаешь, это было глупо и несправедливо, – я распекала его, высоко задрав голову, со стороны это, наверное, выглядело даже комично, но мне было плевать. Я хотела, чтобы между нами не было недосказанностей, в чём бы они не проявлялись. Нам ещё работать вместе.

– О чём ты?

– Я про жетон.

– Не понимаю.

– Понимаешь.

Он опустил глаза. Вершины его высоких скул покраснели. Я глубоко вздохнула, сжав губы в тонкую, напряжённую линию. Чего я вообще от него хотела? Правды? А если она мне не понравится? Нет, Нэлл была не права, мне ещё рано обрастать контактами, потому что ничего, кроме досады и неловкости они мне не приносят.

– Разве был другой способ тебя вытащить? – Браунинг виновато и как-то хитро улыбнулся. Он ни о чём не жалел.

– Нет. Но и этот способ не сработал.

Я крепче обняла себя за плечи, сильнее закутываясь в себя, прячась. Вначале мне хотелось спорить и выяснять, зачем ему меня куда-то вытаскивать и зачем он вообще ко мне привязался, но решила не ставить ни себя, ни его в ещё более неловкое положение. Ответ, похоже, был очевиден. Странно, что я вообще ничего не замечала. Хотя я давно уже ничего не замечаю, точнее, не хочу, да и не верю, что до меня кому-то есть дело.

– Да уж, тебя не проведёшь, – он почесал переносицу и заозирался по сторонам, словно пустынная улица подскажет ему следующий ход.

Я наблюдала за этим будто бы со стороны, будто бы всё это происходило не со мной. Мне внутри себя было так тихо и спокойно, как в бункере, а этот высокий, отдалённо знакомый и одновременно совсем не знакомый мне мужчина пытался пробиться сквозь мою пуленепробиваемую броню, безрезультатно тратя ресурсы. Чёрт возьми, зачем ему всё это нужно? От него же Левицки млеет, чудесная, здоровая девушка, у которой нет бед с головой. Меня вдруг одолело чувство стыда и тревоги – я не замечала его в упор, а он…

– Ты поэтому злишься?

– Я в принципе злюсь. Такой уж я человек, – я сделала злобную гримасу и подняла взгляд на спасительный свет, брезжащий из окна моей спальни. Но там было темно, я же всё вырубила. Действительно, сумасшедшая. Патрик уже давно водит с собой по магазинам новую женщину, а я прячусь под подоконником. Идиотка.

– Раньше ты не была такой.

– А какой я была?

– В Академии ты много улыбалась.

– У меня стало мало поводов для улыбок.

Я с интересом рассматривала жемчужно-серые нити, вплетённые в горловину его пуловера, не решаясь посмотреть ему в глаза. Мне казалось, что если я сделаю это, всё неумолимо изменится и вся моя прежняя жизнь полетит в тартарары. Да, у меня потрясающая способность делать из мухи слона и прогнозировать худший исход, это моя «система защиты», так говорила мне Нэлл. До сих пор я не видела в этом проблемы, ведь, когда у тебя нет ожиданий, нет и разочарований…

– Ты когда-нибудь видела океан?

Вопрос сбил меня с толку – Браунинг перевёл тему, тем самым выдернув меня из болота самокопаний.

– На видеохрониках.

– А вживую?

Я заломила бровь, сделала полшага назад, всплеснула руками.

– Ты хочешь предложить мне двойное самоубийство?!

– Нет…

Я всё-таки решилась, выдохнула, задрала подбородок. У него были добрые, мягкие глаза, но в то же время внимательные и цепкие. Вечерний свет добавлял им, глубоко синим, оттенок стали. Я невольно залюбовалась ими, словно необычной инсталляцией в Музее Докатастрофного периода.

– Флоренс, я ничего от тебя не жду и тем более не требую. Просто немного твоего времени. Я ни в коем случае, ни на чём не настаиваю, просто… есть люди, которым на тебя не всё равно…

Мне захотелось спросить, насколько давно ему не всё равно, но это не дало бы мне ничего, кроме новой пищи для бесконечных размышлений. С этим надо было что-то делать или спустить всё на тормоза, договорившись, что этого внезапного вечернего визита не было – с Браунингом можно было бы договориться, он бы всё понял. Понял и отстал. Браунинг не Патрик, для Патрика любое сопротивление повод для противодействия – либо по его, либо никак. Одна миллиардная шанса? Ладно, пусть.

– Что ты там про океан говорил? – я медленно обошла его машину и остановилась у пассажирской дверцы. Браунинг быстро сориентировался – прыгнул внутрь и толкнул мне дверь, заблокированную изнутри. Я тоже делаю так в целях безопасности.

– Пусть будет сюрприз, – Браунинг загадочно повёл бровью, не сумев скрыть заразительной, широкой улыбки. Я могу кого-то осчастливить, ну надо же!

– До комендантского часа пятьдесят минут, если что.

Я не люблю лишний раз пользоваться своими инспекторскими привилегиями. Браунинг снова загадочно улыбнулся. Глаза его горели. Я лишний раз убедилась, что совсем не знаю людей, с которыми работаю.

– Я изучил алгоритм патрулирования, не попадёмся.

В салоне было тепло, удобно, приятно пахло свежестью. Развалившись в кресле, как на диване, я погладила приборную панель, на ней не было ни пылинки.

– Хорошая.

В наше время быть владельцем приличной машины большое счастье. И большая редкость. Даже нам в Подразделение попадали остатки со складов в Детройте-2, основная масса шла военным и их семьям, как категориям граждан, находящимся под постоянной угрозой заражения. А этих военных, как собак…

– Это машина моего отца. Я только год как рискнул вытащить её из гаража. Всё ждал, что он вернётся и надаёт мне, – он усмехнулся, а я нахмурилась, любое упоминание семейного насилия дико портило мне настроение. Браунинг, похоже, заметил моё замешательство и поспешил поправиться. – Нет-нет, он был хорошим отцом, ничего для меня не жалел. Кроме машины, – он усмехнулся, устремляя расфокусированный взгляд вдаль. Между бровей у него залегла морщинка. Наверное, вспоминал.

Отец Браунинга был из военных, кажется, пилотом. Я не стала уточнять, это показалось мне не слишком уместным. Но я должна была как-то поддержать беседу – это ведь настоящий, живой диалог, а не болтовня с воображаемым собеседником – и не придумала ничего лучше, чем спросить в лоб.

– Он ведь погиб?

– Пропал.

– Давно?

– Девять лет как. Мне шестнадцать только исполнилось… Таким придурком был…

Я не представляла Браунинга придурком, но откуда я вообще знала, какой он на самом деле? Я напрягла память, она послала мне пару расплывчатых воспоминаний из Академии, пару совещаний в Подразделении, недавний эпизод в кафе и, почему-то, разговор с Левицки. Не густо. Подчиняясь любопытству, я чуть скосила взгляд, отметив, как лежат его руки на руле, длинные пальцы, его чуть скошенный лоб, прямой, аккуратный нос и чуть вздёрнутую верхнюю губу, кольцо на мизинце, возможно, принадлежащее женщине, попыталась примерить на себя призму восприятия Левицки и разобраться, что уж её так привлекло? Я разучилась оценивать мужчин по внешнему виду, я вообще разучилась их оценивать. И зачем я пытаюсь провернуть это с Браунингом прямо сейчас?

– Мне жаль.

– Спасибо, – он повернулся, взглянул на меня. – Не будем грустить, у нас для этого целый рабочий день завтра.

– Ха! Да уж, – шутку юмора я оценила. Представить только, какой ворох дел меня ждёт… – Кстати, как съездили?

– В целом, плодотворно. У меня есть смелое предположение, что Промежуточная зона частично обитаема…

– Еще скажи, что и Мёртвая… – фыркнула я.

– Не исключаю. А больше всего мне не нравится то, что комендатура отрицает даже тень вероятности этого факта.

– Ты серьёзно? – я отлипла от мягкого кресла и согнулась к приборке, пытаясь заглянуть ему в глаза – мне было не страшно, мы ведь перешли на рабочие темы, нейтральные для моей нестабильной психики – пытаясь понять, не шутит ли он снова. Он не шутил.

Промежуточная Зона была чиста от токсичных загрязнений, но была непригодна для жизни, и, больше того, была законодательно запрещенной для проживания. Почва, воздух, инфраструктура, которой не было – в конце концов, нужно обладать огромными запасами, чтобы жить там или курсировать из Чистой зоны и обратно с некоей периодичностью.

– Чтобы наладить контрабандный вывоз токсина, нужно находиться в ближайшем доступе к источнику постоянно. И у этого кого-то должно быть серьёзное защитное обмундирование, не самопал, пусть и хороший самопал, с которым мы задержали тех идиотов полгода назад.

– Ты думаешь, это был отвлекающий маневр?

– Я думаю, что что-то происходит, Флоренс…

Он посерьёзнел и взглянул на меня с досадой. Браунинг, как и я, весь включался в работу, горел ей, возможно, не так эмоционально зависел от неё, как я, но мы были на одной волне и почти одинаково думали. Мы были давно сработанной командой, но мне как-то удавалось дистанцироваться от перехода в личные отношения. Наверное, сегодня я сделаю большой шаг, ну, или потопчусь на месте и нырну обратно под свои баррикады, решать всё равно не сейчас.

Мы минули Прескотт-стрит – крайнюю улицу, обозначавшую конец городка и направились к Промежуточной зоне. Через две мили Браунинг свернул налево, на грунтовую дорогу, сухую и растрескавшуюся, без единой травинки вдоль. Впереди было голое поле – в течение двадцати лет после Катастрофы здания здесь пошли под снос – Новому правительству было выгоднее избавиться от них, чем тратить средства на обеззараживание. Всё равно там почти никто не жил – люди стремились убраться подальше от океана. Впереди блеснула сотовая вышка, старая и на фоне закатного неба почти прозрачная, словно призрак прошлого мира. Браунинг остановил машину почти у самого подножия, я толкнула дверь и наполовину высунулась на улицу, взглянула вверх. Вблизи она казалась исполинской, меня одолел иррациональный страх, что она сейчас рухнет нам на головы. Ближайший к нам докатастрофный мегаполис давно превратился в руины, высотные здания были заброшены, мы видели только записи с дронов и никогда вживую. Вся наша нынешняя техника работала на радиосвязи, и наши вышки были гораздо меньше…

– Я сюда ещё мелким сбегал… До утра тут сидел порой.

И алгоритм патрулирования наверняка ещё мелким вычислил. Я в детстве из дому нос не высовывала ещё за час до сирены. Налицо не самое чудесное детство, но по нему не скажешь. Может, справился. Все справляются, а я всё никак. Детство моё было почти безоблачным, но это не помешало мне «догнаться» травмами в возрасте сознательном.

– Ты возишь с собой пистолет? – удивилась я, когда он открыл бардачок.

– Два, – один он сунул за пояс, второй предложил мне. Я не отказалась, сама бы сделала так же, всё-таки, мы у черта на рогах в получасе от границы с Промежуточной Зоной, район здесь далёк от благополучного. – Потребность быть в безопасности.

– Отголоски прошлого?

– Отголоски прошлого.

– Не у меня одной оно периодически сиреной вопит в голове?

– Не у одной.

Он мазнул по мне взглядом и упорно замолчал. Я почувствовала, как царапнуло под рёбрами – меня посадили на крючок любопытства. Ловко. Браунинг словно пытался нащупать общее между нами и выбрал правильное направление, он очень старался, это было заметно. Благодаря Нэлл, открывшей во мне интуицию и эмпатию, я неплохо разбиралась в человеческой психологии – у Браунинга тоже были свои «наслоения», но глубже закапываться в них он не стал, целью было не совместное горевание по делам минувших дней. Целью было сблизиться. Меня это немного пугало – из-за чёртовых утерянных социальных навыков – но и льстило одновременно. Чёрт знает, почему.

Мы выбрались из машины, Браунинг закрыл замки. Я взглянула на линию горизонта. Солнце напоминало мне кусок подтаявшего масла – оно размазалось по земле, истончилось и светило из последних сил. Воздух был сухой и тёплый, даже осенью не пахло. Я повертела в руках пистолет – модификация докатастрофного «глока», не «браунинг». А было бы смешно.

– Не боишься, что я пальну, если мне что-то не понравится, – я проверила патроны, щёлкнула предохранителем и сразу же поставила обратно, чётко обозначила свою позицию «не подходи – убьёт». Я не знала, где в моих словах доля шутки, а где доля правды – я потеряла равновесие по пути к неумелому флирту. Я тут же одёрнула себя – это дорога без возврата, надо топать обратно на свою колею.

Браунинг на мою реплику лишь мягко улыбнулся.

– Только не в голову, я ей работаю.

Что там говорила Левицки? Смешно шутит?

– Иди первой, я подстрахую.

Он взялся за ржавые перила тонкой лестницы-паутинки и кивнул наверх. Где-то там высоко, она сужалась, превращаясь в тонкую, полупрозрачную стрелу, уходящую в небо.

– И как высоко лезть?

– На высоте пятьдесят пять ярдов есть смотровая площадка. Выше нет необходимости.

Образ скучного умника и сноба, который прочно засел у меня в мозгах, стремительно растворялся: Браунинг – нормальный парень, которому не чужды глупости. Да, это определённо была большая глупость, но я ступила на первую перекладину и подтянулась. Раздался скрип, но лестница держалась хорошо.

– Я тебя не узнаю. У тебя брата-близнеца нет случайно?

Он усмехнулся и опустил глаза.

Это было чудовищно высоко, но я ощущала тот же прилив азарта, как при покорении скалодрома в Подразделении. Высоты я не боялась, она будоражила меня, встряхивала, обнуляла, словно там внизу оставалась моя колючая шкура, а я здесь летаю, свободная от груза прошлого. Я забиралась быстро, совершенно не шарахаясь от лёгкой тряски, и, наверное, полезла бы дальше, так и не заметив площадку.

– Ты увлеклась.

Браунинг смеялся. Он стоял внизу, на жестяном квадрате, обнесённой таким же тонким, как паутинка, ограждением, у него сбилось дыхание. Интересно, здесь всегда было так – абсолютно не предназначено для человека – или железо истончилось от времени и агрессивной среды?

– Этот кусок фольги выдержит двоих?

– Будем проверять опытным путём.

– У меня всё ещё твой пистолет в кармане.

Он засмеялся. Мне тоже захотелось.

– Не бойся.

Он протянул мне руку. Я замешкалась.

Людей я в последнее время касалась только случайно, по необходимости или в спаррингах, ни к одной из этих категорий протянутая рука Браунинга не относилась. Рискнуть?

Я выдохнула, словно перед прыжком в воду. Его пальцы сомкнулись на моих, давая крепкую опору. Небо не упало на голову, жить буду.

– Здесь безопасно? Или нам придётся сутки отмачиваться в химикатах?

В лучшем случае, нам грозила медикаментозная профилактика и двадцать один день изоляции от социальных контактов в госпитале или в собственных квартирах. В худшем – отравление и долгий период восстановления. Или смерть.

– Токсин выше десять ярдов не поднимается. Ему скучно без людей.

Он всё ещё держал меня за руку, подводя к краю площадки, но стоило мне едва ощутимо дёрнуться – отпустил.

– Вон там.

Он указал на север.

Над горизонтом стелился сизо-серый туман, выше к небу он становился молочным, уходя то в розовый, то в фиолетовый – ловил отражение уходящего солнца. С этой высоты видели мы вдаль не больше сорока миль, океан был гораздо-гораздо дальше, иначе мы не могли бы стоять здесь без защитных костюмов, но туман… Казалось, что океан близко. При хорошем воображении клубы тумана можно было бы принять за волны. Это зрелище восхитило меня и толкнуло в ностальгию по тому, чего на моём веку никогда и не было – по свободе, по чистой, дикой природе, которую наши предки не ценили ни на йоту.

– Щиты блокируют выход испарений на сушу. Оттого такой эффект.

Мы стояли так, рукав к рукаву, думая каждый о своём. А потом мы петляли переулками, включив ходовые огни, тихонько крались за патрульной машиной, заговорщицки хихикая, чтобы нырнуть на Лоуренс-стрит и через «Седьмой район» закинуть меня домой. На прощание мы просто молча улыбнулись друг другу – удивительно, но слов нам не требовалось. Когда машина Браунинга скрылась за поворотом, я взглянула на время. Было без четверти полночь. Даже будучи подростком я не возвращалась так поздно.

Глава 8

Сирена ворвалась в мой сон, и я едва не свалилась с кровати от неожиданности. Впервые за долгое время я проспала окончание комендантского часа. Наверное, загулялась вчера, устала. Одно не изменилось – под тонким одеялом мои ноги были всё такими же ледяными. Я даже не посмотрела в окно, сразу помчалась в горячий душ, запустив по пути кофемашину. И на пробежку я не пойду, ограничусь комплексом гимнастики на пятнадцать минут. Мне захотелось приехать на работу пораньше. Сегодня должен был прийти – и наверняка уже пришёл – ответ на мой запрос для Хоуп Стельман, и если он окажется положительным, нам с Максвеллом нужно готовиться к долгой и насыщенной поездке к военным. О вчерашнем раздумывать я себе запретила.

Старушку Хэнли с собачкой я встретила уже возвращающимися с прогулки.

– Доброе утро, миссис Хэнли. Как Хельга? – я потрепала её подслеповатую спаниелиху за ухо.

– Доброе. Боюсь, ей недолго осталось, Флори. Как и мне, – старушка тяжело вздохнула, прикрывая седыми ресницами сухие, светлые глаза с бельмами. – У неё артрит на обеих задних лапах, скулит от боли.

– Я могу заскочить в ветаптеку за лекарствами, получу вне очереди.

– Спасибо, дорогая, спасибо, – зарататорила Хэнли, сложив руки лодочкой на груди. В её ладонях был зажат потёртый бордовый поводок.

Она ждала бы лекарства месяц без моего «чудесного» инспекторского удостоверения. Иногда я не понимала нашу систему – она порой чудовищно не справедлива.

Я села в машину, когда на мой коммуникатор упало сообщение. «Полиция просит подкрепления. У госпиталя-1 несанкционированный митинг. Кто поблизости?»

Я была не поблизости, но в госпитале работала моя мать.

«Еду» – отбила на сенсор я, и развернула машину в противоположную сторону.

В бардачке валялся портативный сигнальный блок, я достала его и прилепила на лобовое стекло прямо на ходу, активировала, сунула в ухо гарнитуру связи. Я могла спокойно превышать скорость и ехать на красный – впереди меня взвывала сирена. Полицейская радиоволна тревожно перещёлкивала, перемежаясь обрывками фраз и шумом толпы на фоне – кто-то из офицеров сказал, что бастующих не меньше двухсот человек и сдерживать их становится всё сложнее и сложнее. Они запросто могут разгромить госпиталь, а там, в лаборатории работает моя мама. Я не видела её уже два года…

Они с отцом не поддержали моё стремление освободиться от Патрика, и я захлопнулась от них. Со временем мы прекратили даже созваниваться. Меня всё ещё глодала обида, но страх за жизнь мамы оказался сильнее.

На улицах и раньше случались стычки, с ними прекрасно справлялась полиция, но такого масштабного, организованного шествия протеста я ещё не видела. «Мы хотим жить» – скандировала толпа. Вклинивая свою машину в оцепление, я бегло прочла надписи на транспарантах: «Прекратите ставить эксперименты над нашими детьми!», «Вируса нет!», «Вакцине нет!», «Верните нам свободу!», «Конец лжи!», «Мы не мясо!».

– Что здесь? – спросила я у ближайшего ко мне полицейского, чуть приоткрыв дверцу машины.

– Мы даже не поняли. Обычная очередь на бесплатную вакцинацию. Говорят, пришли с южной стороны человек пятнадцать-двадцать и завели толпу.

Значит, толпа была готова – эти ребята выбрали нужный момент. Скопление, давка и необходимость держать дистанцию – сплошное противоречие. Средства защиты, порой чертовски неудобные, если дешёвые. Волнение, страх того, что в толпе может быть заражённый. Риск побочек от вакцин, невозможность добровольного отказа и невозможность без серьёзных на то оснований сделать иммуннотест и выяснить, есть ли у человека врождённый иммунитет и так ли нужна ему эта ежегодная нервотрёпка… Всё это – обратная сторона медали, несовершенства нашей системы. Системы, поборовшей «Сильву» и давшей человечеству шанс на выживание. Так уж устроена человеческая психика: всё плохое проходит и забывается, а если не проходит, то становится привычным. Сначала мы хотим стабильности, потом послаблений, потом свободы. Из меня хреновый политик, но тот, кто держит руку на пульсе, явно где-то просчитался. И как всегда всё свалилось на наши плечи – плечи простых патрульных и инспекции. Мы вынуждены сдерживать толпу и применять силу против своих же соседей, чтобы они не поубивали друг друга. Мне не было страшно, но всё внутри меня сжалось в камень. Я всегда готовлюсь к худшему исходу – представляя, как толпа попрёт на нас, я знала, как буду поступать, чтобы спасти здание. И себя.

Я надела бронежилет и вышла из машины, спряталась за дверцу. Магазин был полон – я опустила оружие дулом вниз и положила палец на предохранитель.

– Это он зря, – офицер кивнул наверх.

Из окна третьего этажа выглянул седой смуглый мужчина. Его голова была круглой и чуть приплюснутой сверху, словно шарик из соевого творога, жареный во фритюре, глаза у него были маленькие и далеко друг от друга посаженные – Саам Али, главный врач госпиталя был ходячей иллюстрацией того, как уродует генетику токсин. Он вызывал отторжение, подсознательно, и этому нельзя было сопротивляться, как бы стыдно мне ни было, ведь я и сама отчасти «испорчена» взбесившейся природой. Меня чертовски ломало от мысли, что мы доверяем своё здоровье тому, кто безвозвратно его потерял. Уверена, не у меня одной возникали такие чувства. Защитная реакция – мы отвергаем уродство, закрываем глаза, представляя, что его нет, как бы мерзко не скребла при этом совесть.

У него в руках появился мегафон, Саам Али собирался выступить с речью.

– Седьмой и десятый отряд, укрепить вход, – послышалось в рации офицера. Мне захотелось позвонить матери. – Через две минуты приедет спецназ, будет полегче.

– Дорогие сограждане… – проскрипел Али в мегафон, его речь прервалась оглушительным свистом звуковых помех. Я скорчилась и зажала ладонями уши, не выпуская оружия из рук. Чёрт, как же громко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.