# Каменная сладость прощения

Лори Спилман

Страна охвачена новомодным увлечением. Люди отправляют друг другу по почте легкоузнаваемые бархатные мешочки с камушками, а к ним прилагают письмо, содержащее две просьбы: простить того, кто тебя обидел, а затем самому попросить извинения. Популярная телеведущая Ханна Фарр не попадается на эту удочку. Уже два года она хранит собственный мешочек с камнями и чуть ли не двадцать лет утаивает свое сомнительное прошлое.
Но когда на шоу Ханны появляется Фиона Ноулс – та самая, которая придумала психокатарсис с «Камнями прощения», – Ханна невольно разглашает в прямом эфире все подробности давней размолвки с матерью.
Для ее карьеры это равносильно взрыву сверхмощной бомбы.
Ханна вынуждена отправиться в путешествие по местам, где прошли ее детство и юность. Чтобы переосмыслить события прошлого, исправить все ошибки – и замкнуть Круг Всепрощения.
От автора международного бестселлера «Список заветных желаний», экранизированного в 2024 году кинокомпанией «Netflix»!
<emphasis>Роман публикуется в новом переводе.</emphasis>

> Посвящается Биллу

> Простить – значит освободить «заключенного» и обнаружить, что «заключенным» был ты.

> Льюис Б. Смедес

Lori Nelson Spielman

SWEET FORGIVENESS


Copyright © Lori Nelson Spielman, 2015


© И. В. Иванченко, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

## Глава 1

Это продолжалось сто шестьдесят три дня. Много лет спустя я заглянула в свой дневник и подсчитала. А теперь она написала книгу. Невероятно! Эта женщина – восходящая звезда. Эксперт в вопросах прощения. До чего нелепо! Я рассматриваю ее фотографию. Все такая же смазливая, с короткой стрижкой и носом кнопкой. Но теперь ее улыбка кажется искренней, в глазах нет былой насмешки. Все же ее образ заставляет мое сердце биться чаще.

Я швыряю газету «Таймс-пикаюн» на кофейный столик, но тут же хватаю ее снова.

> ПРИЗНАЙ СВОЮ ВИНУ

> Брайан Мосс

> Может ли признание залечить старые раны, или иные тайны лучше не раскрывать?

> По мнению Фионы Ноулз, тридцатичетырехлетнего адвоката из Ройал-Оук, штат Мичиган, желание загладить прошлые обиды – важный шаг для достижения душевного покоя.

> «Признать свою вину непросто, – полагает Ноулз. – Большинство из нас опасаются демонстрировать собственную слабость. Вместо этого мы глубоко прячем в себе чувство вины, надеясь, что никто не узнает нашу подноготную. Признание вины дарит свободу».

> Миз Ноулз знает, о чем говорит. Она испытала свою теорию весной 2013 года, отправив тридцать пять писем-извинений. К каждому письму она приложила мешочек с двумя камешками, которые назвала Камни прощения. Фиона Ноулз обращалась к адресатам с двумя простыми просьбами: прощать и просить прощения.

> «Я поняла, что люди сильно нуждаются в прощении, что у них есть желание искупить вину, – говорит Ноулз. – Подобно семенам одуванчика, мои Камни прощения подхватил ветер и разнес по свету».

> Заслуга это ветра или миз Ноулз, понимающей толк в медиа, но Камни прощения определенно помогают людям. По некоторым оценкам, ныне в обращении находятся около 400 000 таких камней. В четверг, 24 апреля, в книжном магазине «Октавия» состоится встреча с миз Ноулз, которая расскажет о своей новой книге, озаглавленной, надо полагать, «Камни прощения».

Я подскакиваю от сигнала моего сотового, напоминающего, что уже без четверти пять – пора отправляться на работу. У меня дрожат руки, когда я запихиваю газету в сумку. Хватаю ключи и термокружку и выхожу из дому.

* * *

Три часа спустя, после анализа жуткого рейтинга прошлой недели и обсуждения сегодняшней захватывающей темы «Как правильно наносить автозагар», я сижу в своем кабинете-гримерной с бигуди на голове и в пластиковой накидке поверх рабочего платья. Начинается моя самая нелюбимая часть дня. Думаете, после десяти лет работы перед камерой можно к этому привыкнуть? Для того чтобы нанести макияж, мне приходится приходить ненакрашенной, а для меня это то же самое, что примерять купальник в свете софитов перед толпой зрителей. Я уже привыкла извиняться перед Джейд за необходимость лицезреть на моем носу выбоины, известные как расширенные поры, или круги под глазами, с которыми я выгляжу как футболист после матча. Однажды я попыталась вырвать у нее кисточку для нанесения тонального крема, надеясь избавить Джейд от изнурительных попыток замаскировать огромный прыщ на моем подбородке. Как говаривал мой отец, если бы Господь хотел, чтобы лицо женщины оставалось неприкрашенным, Он не создал бы косметику.

Пока Джейд колдует над моим лицом, я перебираю стопку писем и вдруг холодею. У меня обрывается сердце. Письмо лежит в середине стопки, виден лишь его правый верхний угол с большим круглым штемпелем Чикаго.Ну перестань, Джек, довольно уже! Прошло больше года с того момента, как он дал о себе знать. Ну сколько раз повторять ему, что все в порядке, он прощен и я спокойно живу дальше?! Я отодвигаю стопку, выравнивая письма, чтобы штемпель не был виден, и открываю ноутбук.

– «Дорогая Ханна, – читаю я вслух послание из электронной почты, пытаясь прогнать мысли о Джеке Руссо. – Мы с мужем каждое утро смотрим Ваше шоу. Он говорит, что Вы потрясающая, считает Вас второй Кэти Курик».

– Смотрим вверх, миз Курик! – командует Джейд, прокрашивая мои нижние ресницы угольным карандашом.

– Угу… Кэти Курик, только без миллионов долларов и толп фанатов… И прекрасных дочерей, и идеального нового мужа…

– Все еще будет, – произносит Джейд с такой уверенностью, что я готова ей поверить.

Сегодня она особенно симпатична: дреды схвачены в тугой хвост, открывая лицо с большими темными глазами и гладкой шоколадной кожей. На ней ее обычные легинсы и черный халат, из карманов которого торчат кисточки и карандаши различной ширины и толщины.

Джейд берет кисть для подводки, а я продолжаю читать:

– «Лично я считаю, что Кэти переоценивают. Мне больше нравится Хода Котб. Она такая забавная».

– О-о! – восклицает Джейд. – Вот тебе!

Я хихикаю и читаю дальше:

– «Мой муж говорит, Вы в разводе. А я говорю, Вы никогда не были замужем. Кто из нас прав?» – Я кладу руки на клавиатуру. – «Дорогая миссис Никсон, – начинаю печатать я, – спасибо, что смотрите „Шоу Ханны Фарр“. Надеюсь, новый сезон Вам понравится. Кстати, я с Вами согласна… Хода великолепна. Желаю всего наилучшего».

– Эй, ты не ответила на вопрос. – Я пристально смотрю на отражение Джейд в зеркале, она качает головой и берет палетку теней. – Ты же не ответила.

– Не хотела никого обижать.

– Ты всегда так. Слишком мягкая, на мой взгляд.

– Да уж, точно. Даже когда жаловалась на того заносчивого шеф-повара в программе на прошлой неделе – Мейсон Как-Его-Там, – который односложно отвечал на все вопросы. А что делать, раз приходится думать о рейтингах? А теперь еще и эта Клаудия. – Я поворачиваю голову к Джейд. – Я говорила тебе, что Стюарт подумывает сделать ее моей соведущей? Я, наверное, устарела.

– Закрой глаза! – велит она, нанося кисточкой тени мне на веки.

– Эта женщина всего шесть недель в городе, а уже популярнее меня.

– Ничего подобного, – возражает Джейд. – Ты в этом городе уже давно своя. Но это не помешает Клаудии Кэмпбелл попытаться захватить власть. Она не внушает мне доверия.

– Не вижу ничего страшного. Она амбициозна, это верно, но кажется мне вполне симпатичной. Меня больше беспокоит Стюарт. Он только и думает о рейтингах, а мои в последнее время…

– Черт, знаю! Они опять поднимутся. Говорю лишь, что тебе надо быть начеку. Мисс Клаудия привыкла побеждать. Вряд ли начинающая ведущая из WNBC Нью-Йорка может надеяться на нечто большее, чем место в утренних новостях.

В тележурналистике есть своя неофициальная иерархия. Большинство из нас начинают ведущими пятичасовых новостей, что означает подъем в три ночи ради аудитории из двух человек. Только через девять месяцев такого изнурительного графика мне повезло попасть в новости на выходных, а вскоре в дневные новости, и на этом месте я задержалась на четыре года. Разумеется, работа в вечерних новостях рассматривается как главный приз, и мне посчастливилось оказаться на канале WNO в нужное время. Тогда как раз ушел на пенсию Роберт Джекобс или, если верить слухам, его заставили уйти, и Присцилла предложила мне его место. Рейтинги взлетели. Вскоре я уже работала день и ночь, вела благотворительные мероприятия, церемонии по сбору средств и празднования по случаю Марди Гра. К моему собственному удивлению, я стала местной знаменитостью, и это до сих пор не укладывается в голове. Мой стремительный взлет не остановился на вечерних новостях. «Город-полумесяц» влюбился в Ханну Фарр, как говорили, и два года назад мне предложили вести собственное шоу. Ради этого большинство журналистов готовы на все.

– Ох, не хочется огорчать тебя, солнышко, но «Шоу Ханны Фарр» уже не на первых строчках рейтингов.

Джейд пожимает плечами:

– А по мне, это лучшая программа в Луизиане. Поверь мне, Клаудия исходит слюной. Если она здесь, то единственное место, на которое она метит, – это твоя работа. – Звонит телефон Джейд, и она смотрит на экран. – Не возражаешь, если отвечу?

– Нет, конечно.

Я радуюсь образовавшейся паузе.

Не хочу говорить о Клаудии, яркой блондинке двадцати четырех лет, моложе меня на целых десять лет. Ну почему ее жених живет именно в Новом Орлеане, а не в любом другом городе? Молодая, красивая, талантливая, да еще и помолвлена! Обошла меня по всем статьям, включая личную жизнь.

Джейд повышает голос:

– Ты серьезно? Ведь у папы намечено посещение врача в Медицинском центре Западного Джефферсона. Вчера я тебе говорила.

Я напрягаюсь. Это ее почти уже бывший муж Маркус, отец их двенадцатилетнего сына, или Засранец, как она с недавнего времени его называет.

Закрыв крышку ноутбука, я беру стопку писем и делаю вид, что занята чем-то очень важным. Перебираю стопку в поисках штемпеля Чикаго. Прочту извинение Джека, а потом напишу ему ответ, напомнив, что я счастлива, и пускай живет себе спокойно. От этих мыслей мне делается тоскливо.

Я достаю из стопки конверт. Вместо адреса Джексона Руссо в левом верхнем углу читаю: «Новости WCHI». Так оно не от Джека. Какое облегчение!

> Дорогая Ханна, было очень приятно познакомиться с Вами в прошлом месяце в Далласе. Ваше выступление на конференции Национальной ассоциации вещательных организаций было вдохновляющим и весьма интересным.

> Как я упоминал в нашей беседе, WCHI планирует новое утреннее ток-шоу под названием «Доброе утро, Чикаго». Как и «Шоу Ханны Фарр», оно будет нацелено на женскую аудиторию. Наряду с легкомысленными и смешными темами в этой передаче будут затронуты и серьезные вопросы, включая политику, литературу, искусство, а также события в мире.

> В настоящий момент мы рассматриваем кандидатуры на роль ведущей, и я хотел бы обсудить это с Вами. Интересует ли Вас наш проект? На собеседовании мы также хотели бы услышать Ваши интересные предложения на тему нового шоу.

> Искренне Ваш,

> Джеймс Питерс,

> старший вице-президент WCHI Чикаго

Вот это да! Значит, он не шутил, когда увел меня в сторонку на этой конференции? Он смотрел мое шоу. Он знает, что рейтинги моей программы падают, но считает, что у меня огромный потенциал, что надо дать мне возможность себя проявить. А как приятно, что на канале WCHI интересуются моими идеями. Стюарт редко считается с моим мнением.

– В утренней программе должно быть четыре темы, – заявляет Стюарт. – Жизнь знаменитостей, секс, похудение и красота.

Попробовала бы я отступить от этого!

У меня голова идет кругом, но в следующую секунду я прихожу в себя. Мне не нужна работа в Чикаго, городе в девятистах милях отсюда. Я слишком привязана к Новому Орлеану. Я люблю этот дихотомический город, с его смесью аристократичности и жесткости, с его джазом, сэндвичами «По’бой» и гумбо с лангустами. И, что самое главное, я влюблена в мэра этого города. Но Майкл об этом никогда не узнает. Он новоорлеанец в третьем поколении, а сейчас подрастает четвертое – его дочь Эбби. Приятно чувствовать себя здесь своим человеком.

Джейд отключает телефон, вены на ее лбу вздуваются от напряжения.

– Вот осел! Папе нельзя пропустить врача. Маркус обещал отвезти его, но опять меня подвел. На той неделе он сказал: «Нет проблем. Я заберу его по дороге на станцию». Можно было догадаться. – Ее темные глаза сверкают в зеркале; отвернувшись, она набирает номер. – Может, Натали сумеет вырваться.

Сестра Джейд – директор школы. Вряд ли она сумеет вырваться.

– В котором часу визит к врачу?

– В девять. Маркус говорит, будто занят. Да уж, конечно. У него утренняя кардиотренировка в кровати.

Я смотрю на часы: 8:20.

– Иди, – говорю я. – Врачи всегда опаздывают. Если поторопишься, успеешь.

Она хмурит лоб:

– Не могу, я не закончила твой макияж.

Я вскакиваю с кресла:

– Что? Ты думаешь, я забыла, как надо краситься? – Я буквально выталкиваю ее из комнаты. – Иди-иди!

– Но Стюарт. Если он узнает…

– Не волнуйся. Я тебя прикрою. Только вернись вовремя, чтобы успеть подготовить Шери к вечерним новостям, а иначе нам обеим достанется. – Я указываю пальцем на выход. – А теперь иди.

Джейд косится на часы над дверью. Замерев, она кусает губы. Внезапно меня осеняет: Джейд ездит на работу на общественном транспорте. Я достаю сумку из шкафчика и выуживаю из нее ключи от машины:

– Поезжай на моей машине.

– Что? Нет, не могу! А что, если…

– Это всего-навсего машина, Джейд. Ее можно заменить. – «В отличие от твоего отца», – думаю я про себя, вкладывая ключи ей в руку. – А теперь поторапливайся, пока не пришел Стюарт и не обнаружил, что ты не закончила мой макияж.

С облегчением выдохнув, Джейд обнимает меня:

– Спасибо! Не беспокойся, я буду очень аккуратна с твоей машиной. – Потом поворачивается к двери. – Всего тебе наихудшего, – бросает она на прощание излюбленную фразу. Потом из коридора доносится: – Я твоя должница, Ханнабель.

– Не надейся, что я об этом забуду. И обними от меня отца.

Я закрываю дверь, на полчаса до эфира оставшись в кабинете одна. Отыскиваю бронзатор и наношу его на лоб и переносицу.

Затем я снимаю накидку и, взяв письмо мистера Питерса, иду мимо дивана к столу. Без сомнения, эта работа – прекрасный шанс, особенно если учитывать мои последние неудачи. Я перескочила бы с пятьдесят третьего по рейтингу телеканала на третий. Через несколько лет я могла бы дорасти до таких программ на Национальном телевидении, как «Доброе утро, Америка» или «Сегодня». Без сомнения, моя зарплата увеличилась бы в разы.

Я сажусь за стол. Очевидно, мистер Питерс видит перед собой ту же Ханну Фарр, что и все остальные: одинокую энергичную женщину без корней, карьеристку, которая с готовностью соберет вещи и переедет в другой конец страны ради денег и большой должности.

Взгляд падает на мою фотографию с отцом на кинопремии «Выбор критиков» в 2012 году. Я закусываю губу, вспоминая эту роскошную вечеринку. Блестящие глаза отца и его покрасневший нос говорят о том, что он уже успел перебрать. На мне серебристое вечернее платье, на лице широкая улыбка. Но взгляд запавших глаз какой-то опустошенный. Сидя с отцом, я действительно чувствовала себя опустошенной. Не потому, что не получила премию, а потому, что мне было одиноко. Вокруг других номинантов толпились мужья и жены, дети и трезвые родители. Они смеялись и веселились от души, а потом все вместе танцевали. Мне хотелось, чтобы и у меня было так же.

Вот еще одна фотография: мы с Майклом плывем на яхте по озеру Пончартрейн. Эбби с развевающимися белокурыми волосами сидит на носу спиной ко мне. Ставлю фотографию на стол. Надеюсь, через пару лет на моем столе появится еще одна фотография: мы с Майклом на фоне милого домика, рядом с нами улыбающаяся Эбби и, возможно, наши общие дети.

Я кладу письмо мистера Питерса в отдельную папку с пометкой «ИНТЕРЕСНО», где уже находится с десяток подобных писем, полученных за последние годы. Сегодня я отправлю обычное письмо с благодарностью, но без определенного ответа. Майклу необязательно об этом знать. Поскольку, как бы избито и старомодно это ни звучало, престижная работа в Чикаго ничто по сравнению с возможностью стать частью семьи.

Но когда у меня появится эта семья? Не так давно мне казалось, мы с Майклом думаем одинаково, неделями обсуждали наши планы на будущее и делились своими мечтами. Мы выбирали имя для нашего будущего ребенка – Захари, или Эмма, или Лиам, – рассуждая о том, на кого он будет похож и кого хотела бы Эбби – братика или сестренку. Мы часами прочесывали Интернет в поисках дома для семьи, посылая друг другу ссылки с комментариями вроде: «Мило, но Захари нужен более просторный двор для игр» или «Только представь, чем мы могли бы заниматься в такой огромной спальне». Кажется, все это было много лет назад. Теперь мысли Майкла заняты только его политической карьерой, а все разговоры о будущем сводятся к фразе: «Вот Эбби окончит школу».

В голову приходит одна мысль. Может ли перспектива потерять меня подстегнуть Майкла совершить то, на что я надеюсь?

Я достаю письмо из папки, мысли в голове крутятся с нарастающей скоростью. Это не просто возможность получить работу. Это возможность ускорить события. Эбби окончит школу только через год. Тогда мы опять начнем строить планы. Я протягиваю руку за сотовым, чувствуя легкость, какую давно не ощущала.

Набираю номер Майкла, надеясь, что смогу застать его в редкий момент, когда он один. Он удивится, узнав, что меня приглашают на работу, да еще в такое значимое место, как Чикаго. Он скажет, что гордится мной, а потом напомнит обо всех чудесных причинах, которые не позволят мне уехать, а самая важная из них – это он сам. А после, поразмыслив, он поймет, что не годится упускать свой шанс. Я улыбаюсь, у меня даже кружится голова от одной мысли, что я востребована как в профессиональном, так и в личном плане.

– Мэр Пейн, – слышится в трубке его усталый голос, а ведь рабочий день только начался.

– Поздравляю со средой, – говорю я, надеясь, что напоминание о нашем свидании взбодрит его.

С прошлого декабря Эбби начала каждую среду подрабатывать нянькой, освобождая Майкла от отцовских обязанностей и давая нам возможность провести вечер вместе.

– Привет, детка. – Он вздыхает. – Сумасшедший день. Все из-за этого форума в старшей школе Уоррена Истона. Заседание по вопросу предупреждения насилия в школах. Я как раз еду туда. Надеюсь к полудню вернуться на митинг. Ты ведь приедешь?

Он говорит о митинге, проводимом фондом «К свету» с целью привлечь внимание к совершению насилия в отношении детей. Я упираюсь локтями в стол:

– Я уже предупредила Марису, что не приеду. Не успею. Я чувствую себя ужасно.

– И не приезжай. Ты и так много для них делаешь. Я и сам заскочу ненадолго. А потом до самого вечера буду заниматься вопросами роста бедности среди населения. Ты не будешь возражать, если мы сегодня не увидимся?

Вопросы бедности? Я не могу возражать, даже если это вечер среды. Если я собираюсь стать женой мэра, то следует привыкнуть к тому, что он человек долга. В конце концов, это мне в нем очень нравится.

– Нет, конечно. Но у тебя усталый голос. Постарайся сегодня выспаться.

– Постараюсь. – Он понижает голос. – Хотя предпочел бы заняться чем-то другим.

Представив себя в объятиях Майкла, я улыбаюсь:

– Я тоже.

Стоит ли говорить ему о письме от Джеймса Питерса? У него и так полно дел, не хочется добавлять ему проблем.

– Могу тебя отпустить, но, по-моему, ты недоговариваешь.

Да, я хотела услышать, что он по мне скучает, что я для него – самое важное. Мне необходимо знать, что у нас общее будущее, что он хочет на мне жениться. Я перевела дух.

– Просто хотела предупредить тебя, что кое-кто хочет увести твою девушку, – говорю я беззаботным голосом, немного нараспев. – Получила сегодня по почте письмо.

– Кто мой соперник? – интересуется он. – Клянусь, я убью его!

Я хохочу и рассказываю о письме от Джеймса Питерса с предложением работы. Надеюсь, что энтузиазм в моем голосе немного растревожит Майкла.

– Пока ничего конкретного, но, похоже, во мне заинтересованы. Им нужны мои предложения и идеи по поводу новой программы. Здорово, правда?

– Здорово. Мои поздравления суперзвезде. Еще одно напоминание о том, что ты давно уже не в моей лиге.

Сердце начинает отплясывать джигу.

– Спасибо. Это было приятно. – Я крепко сжимаю веки и, пока не сорвалась, продолжаю: – Выход шоу намечен на осень. Они просят не тянуть с решением.

– Остается всего полгода. Займись этим. Уже назначила дату собеседования?

У меня перехватывает дыхание. Я прижимаю ладонь к горлу, заставляя себя дышать. Слава богу, Майкл меня не видит!

– Я… Нет, я пока не ответила.

– Если получится, мы с Эбби поедем с тобой. Устроим себе маленький отпуск. Сто лет не был в Чикаго.

Ну скажи хоть что-нибудь! Скажи, что он тебя разочаровал, что ты надеялась, он станет умолять тебя остаться. Напомни ему, что твой бывший как раз живет в Чикаго, черт возьми!

– Значит, ты не будешь возражать, если я уеду?

– Ну… мне это не очень по душе. Мы будем так далеко друг от друга. Но мы ведь справимся, верно?

– Конечно, – отвечаю я, про себя думая, что, даже живя в одном городе, мы не всегда можем найти время, чтобы побыть наедине.

– Послушай, мне пора бежать. Позвоню позже. И еще раз поздравляю, милая. Я тобой горжусь!

* * *

Я выключаю телефон и падаю в кресло. Майклу наплевать на мой отъезд. Какая же я идиотка! Женитьба больше не входит в его планы. Он не оставил мне выбора. Необходимо отправить мистеру Питерсу резюме и мои идеи по поводу шоу. Иначе это будет выглядеть как попытка манипулирования, что на самом деле недалеко от истины.

Взгляд падает на кусок газеты «Таймс-пикаюн», торчащей из сумки. Достаю газету и хмуро перечитываю заголовок. «Признай свою вину». Да уж… Отправьте Камень прощения, и все будет забыто. Это бред, Фиона Ноулз!

Сосредоточенно тру лоб. Можно попытаться увильнуть от их предложения, послать какую-нибудь чушь и сказать Майклу, что не прошла собеседование. Нет, моя гордость этого не допустит. Если Майкл хочет, чтобы я приняла предложение – черт с ним! – приму. И не просто приму – добьюсь этого места. Уеду отсюда и начну все заново. Мое шоу будет самым популярным в Чикаго, и я стану новой Опрой Уинфри! Я встречу человека, который полюбит меня и захочет создать семью. Как вам это понравится, Майкл Пейн?

Но сначала надо написать предложение.

Я вышагиваю по комнате, пытаясь придумать что-нибудь свежее, своевременное, неизбитое. То, что поможет мне получить это место и произведет впечатление на Майкла… возможно, даже заставит его передумать.

Вновь перевожу взгляд на газету. Да. Это может сработать. Но получится ли у меня?

Достав газету из сумки, я аккуратно вырезаю статью о Фионе. Возвращаюсь к письменному столу и собираюсь с духом.Что я делаю, черт возьми?! Пристально смотрю на закрытый ящик, словно это ящик Пандоры. Наконец рывком открываю.

Натыкаясь на ручки, скрепки и листки бумаги, я шарю в ящике, пока не нахожу его. Письмо лежит в дальнем углу ящика, куда я засунула его два года назад.

Письмо от Фионы Ноулз. А рядом бархатный мешочек с двумя Камнями прощения.

## Глава 2

Я развязываю шнурок, и мне на ладонь падают два обычных камешка из сада: один серый с черными прожилками, другой цвета слоновой кости. Поглаживаю их пальцами. Под бархатной тканью нащупываю что-то еще – это сложенная гармошкой записка, как в печенье с предсказаниями.

> Один камень означает вес гнева.

> Второй символизирует тяжесть вины.

> Можешь вернуть оба, если желаешь избавить себя от их груза.

Она все еще ждет моего камня? Вернулись ли к ней остальные тридцать четыре? Мне становится стыдно. Я разворачиваю лист бумаги кремового цвета и перечитываю письмо.

> Дорогая Ханна, меня зовут Фиона Ноулз. Искренне надеюсь, что ты не помнишь, кто я. А если помнишь, то лишь потому, что я причинила тебе боль.

> Мы вместе учились в частной школе Блумфилд-Хиллза. Ты была новенькой, и я выбрала тебя своей жертвой. Я не только изводила тебя, но и настроила против тебя других девочек. А однажды тебя из-за меня едва не исключили. Я сказала миссис Мейплс, что ты взяла из ее стола ответы на экзаменационные вопросы по истории, хотя фактически это сделала я.

> Не могу передать словами испытываемый мной стыд. Повзрослев, я пыталась оправдать свою детскую жестокость, с одной стороны, завистью, с другой – неуверенностью в себе. Но суть в том, что в школе я была жуткой хулиганкой. Это меня не извиняет. Мне искренне жаль. Прости меня, если сможешь.

> Мне приятно было узнать, что ты добилась большого успеха в роли телеведущей собственного ток-шоу в Новом Орлеане. Наверняка ты давно забыла о Блумфилд-Хиллзе и вредной девчонке, какой я когда-то была. Но знаешь, мои ошибки преследуют меня каждый день.

> Днем я работаю адвокатом, а по ночам пишу стихи. По временам мне везет, и мои стихи печатают. Я не замужем, и у меня нет детей. Порой мне кажется, что одиночество для меня – это искупление вины.

> Я прошу тебя отправить мне один камень, когда примешь мои извинения. Это снимет с тебя бремя твоего гнева, а заодно и бремя моего стыда. Пожалуйста, отправь такие же камни людям, которых ты обидела, и приложи записку с искренними извинениями. Надеюсь, этот камень вернется к тебе, а мои камни ко мне, и тогда Круг всепрощения замкнется. Выброси второй камешек в ручей или озеро или зарой на клумбе – сделай то, что будет символизировать твое окончательное освобождение от чувства вины.

> С наилучшими пожеланиями,

> Фиона Ноулз

Я кладу письмо на стол. Даже сейчас, спустя два года с того момента, как оно оказалось в моем почтовом ящике, мое дыхание учащается. Выходки этой девчонки сильно мне навредили. Из-за Фионы Ноулз распалась моя семья. Да, если бы не она, мои родители никогда бы не развелись.

Массирую виски. Надо рассуждать здраво, не поддаваясь эмоциям. Фиона Ноулз пребывает сейчас в эйфории, а я – одна из первых ее получателей Камней прощения. Итак, прямо передо мной разворачивается новый сюжет. Именно такого рода идея может произвести впечатление на мистера Питерса и его коллег с канала WCHI. Я могу предложить, чтобы мы пригласили Фиону в студию, и мы с ней расскажем нашу историю обиды и прощения.

Проблема лишь в том, что я не простила ее. И не собираюсь. Я кусаю губы. Стоит ли мне упорствовать? Или просто схитрить? В конце концов, WCHI ждет от меня только идей. Шоу может никогда не выйти на экран. Нет, мне лучше быть готовой ко всему. На всякий случай.

Я беру со стола лист бумаги и в тот же момент слышу стук в дверь.

– Десять минут до начала, – произносит Стюарт.

– Иду.

Схватив счастливую авторучку, подарок Майкла в тот день, когда мое шоу выиграло второй приз на вручении премии телерадиовещания Луизианы, я поспешно пишу ответ:

> Дорогая Фиона, отправляю тебе камень, символизирующий тяжесть твоей вины и освобождающий мое сердце от гнева.

> С наилучшими пожеланиями,

> Ханна Фарр

Пусть это не совсем искренне, но пока лучшее, на что я способна. Кладу письмо в конверт, опускаю туда же камешек и запечатываю. Брошу в почтовый ящик по пути домой. Теперь я честно могу сказать, что вернула Камень прощения.

## Глава 3

Я меняю деловое платье и туфли на высоком каблуке на легинсы и балетки. С сумкой, набитой свежеиспеченным хлебом, с пышным букетом белой магнолии в руках я иду по Гарден-Дистрикт к моей подруге Дороти Руссо. До того как переехать в «Гарден-Хоум» четыре месяца назад, она была моей соседкой по шестиэтажному кондоминиуму «Эванджелина» на Сент-Чарльз-авеню.

Я перебегаю Джефферсон-стрит, иду мимо садов, где пышно цветут белая наперстянка, оранжевый гибискус и рубиново-красная канна. Несмотря на всю эту весеннюю красоту, мои мысли возвращаются то к Майклу и его безразличию, то к перспективе новой работы, то к Фионе Ноулз и Камню прощения, который только что ей отправила.

К старому кирпичному дому я подхожу уже в четвертом часу. Поднявшись по металлическому пандусу, я приветствую сидящих на крыльце Марту и Джоан.

– Привет, милые дамы, – говорю я, вручая каждой ветку магнолии.

В «Гарден-Хоум» Дороти переехала, когда дегенерация желтого пятна в конечном итоге лишила ее независимости. Единственный сын Дороти живет в девятистах милях отсюда, и я помогла найти ей новое жилье, где подают еду три раза в день и готовы прийти на помощь при каждом нажатии сигнальной кнопки. В свои семьдесят шесть Дороти перенесла переезд, как прибывший в кампус первокурсник.

Войдя в вестибюль, я прохожу мимо стойки с гостевой книгой. Я бываю здесь часто, и меня все знают. Иду в заднюю часть дома и нахожу Дороти во дворике. Она сидит в плетеном кресле с парой старомодных наушников на голове. Голова опущена на грудь, глаза закрыты. Я трогаю ее за плечо, и она вздрагивает.

– Привет, Дороти, это я.

Дороти снимает наушники, выключает плеер и встает. Она высокая и стройная, седые волосы с гладкой короткой стрижкой контрастируют с оливковой кожей. Несмотря на проблемы со зрением, она каждый день делает макияж, «чтобы поберечь тех, кто видит», шутит она. Но и без макияжа Дороти остается одной из самых красивых женщин, которых я знаю.

– Ханна, дорогая моя!

Ее южная манера произносить слова тягучая и мягкая, как вкус карамельки. Она на ощупь находит мою руку и привлекает меня к себе. В душе возникает знакомая боль. Я вдыхаю аромат духов «Шанель» и чувствую, как ее рука поглаживает меня по спине. Это объятия матери, не имеющей дочери, и дочери, оставшейся без матери. Они всегда волнуют меня.

Дороти принюхивается:

– Магнолия?

– Ну и нюх у тебя, – с улыбкой говорю я, доставая из сумки букет. – А еще я принесла буханку своего кленового хлеба с корицей.

Она хлопает в ладоши:

– Мой любимый! Ты балуешь меня, Ханна Мария.

Я улыбаюсь. Ханна Мария – так назвала бы меня мама.

Дороти вскидывает голову:

– Что привело тебя сюда в среду? Разве ты не должна сейчас прихорашиваться перед свиданием?

– Майкл вечером занят.

– Вот как? Тогда садись и рассказывай.

Я улыбаюсь этому характерному приглашению Дороти устроиться поудобнее и плюхаюсь на скамейку напротив, чтобы видеть ее лицо. Она подается вперед и кладет ладонь мне на плечо:

– Рассказывай.

Какое счастье – иметь подругу, которая знает, когда мне необходимо излить кому-то душу. Я рассказываю ей и о письме от Джеймса Питерса с канала WCHI, и о восторженной реакции Майкла.

– Как говорила Майя Энджелоу, «никогда не возвышайте того, для кого вы только один из вариантов». – Дороти приподнимает плечи. – Конечно, ты можешь обойтись и без моих советов.

– Нет, я внимательно тебя слушаю. Я чувствую себя такой глупой. Два года потратила, мечтая о том, что стану его женой, а у него, скорее всего, этого даже в мыслях не было.

– Знаешь, – говорит Дороти, – я уже давно приучила себя просить то, чего хочу. Это не очень романтично, но, если честно, мужчины часто ведут себя как болваны и не понимают намеков. Ты сказала ему, что его реакция тебя огорчила?

Я качаю головой:

– Нет. Я как будто попала в западню, так что сразу отправила письмо мистеру Питерсу, дав ему понять, что заинтересована. Какой еще у меня был выбор?

– Выбор есть всегда, Ханна, никогда не забывай об этом. Право выбора – наивысшее право.

– Допустим. Я могла бы сказать Майклу, что отказываюсь от заманчивого предложения по одной причине: надеюсь, что мы когда-нибудь станем семьей. Да, этот выбор придал бы мне сил, но подтолкнул бы Майкла к желанию сбежать от меня.

Желая успокоить, Дороти наклоняется ко мне и гладит по руке:

– Гордишься мной? Я ни разу не упомянула имя моего дорогого сына.

Я смеюсь:

– До этого мгновения.

– У Майкла были основания так отреагировать. Возможно, его сильно смущает мысль о твоем переезде в тот самый город, где живет твой бывший.

– Если и так, я ничего об этом не знаю. – Я пожимаю плечами. – Он ничего не спросил о Джеке.

– А ты собираешься с ним встретиться?

– С Джеком? Нет, конечно нет. – Чтобы сменить тему, я достаю из сумки мешочек с камнями; неловко как-то обсуждать моего бывшего с его же матерью. – Я принесла тебе что-то еще. – Я вкладываю ей в ладонь бархатный мешочек. – Это Камни прощения. Слышала когда-нибудь о них?

Лицо Дороти оживляется.

– Конечно. Это все придумала Фиона Ноулз. На прошлой неделе она выступала по радио. Ты в курсе, что она написала книгу? А в апреле собирается в Новый Орлеан.

– Да, я слышала о ней. Вообще-то, я училась с Фионой Ноулз в одной школе.

– Да что ты говоришь!

Я рассказываю Дороти о полученных камнях и извинении Фионы.

– Боже мой! Так ты одна из тех тридцати пяти. Ты никогда мне не говорила.

В задумчивости я оглядываю дворик. Мистер Уилтшир сидит в инвалидном кресле под тенью дуба, а Лиззи, любимая сиделка Дороти, читает ему стихи.

– Я не собиралась ей отвечать. Разве может Камень прощения заставить забыть два года издевательств? – Дороти молчит, и я догадываюсь, что, по ее мнению, может. – Так или иначе, мне предстоит прислать свои предложения на канал WCHI. Я выбираю историю Фионы. Она сейчас в теме, а тот факт, что я была одним из ее первых адресатов, придает всему личностную окраску. Это может вызвать интерес у широкой публики.

– Поэтому ты вернула ей камешек, – кивает Дороти.

– Да. – Я опускаю глаза. – Признаюсь, у меня были скрытые мотивы.

– Будут ли они в самом деле выпускать это шоу? – спрашивает Дороти.

– Нет, не думаю. Скорее всего, это проверка моих творческих возможностей. И мне хочется их поразить. Даже если я не получу работу в Чикаго, эта идея может пригодиться в моем шоу здесь, если, конечно, Стюарт одобрит. Значит, по теории Фионы, я должна продолжить круг, добавив в мешочек второй камешек и отправив его тому, кого обидела я. – Я вынимаю из мешочка светлый камешек, оставив там второй. – Что я и делаю и с помощью этого камешка искренне прошу у тебя прощения.

– У меня? За что же?

– Да, у тебя. – Я вкладываю мешочек ей в руку. – Знаю, как ты любила наш дом «Эванджелина». Прости, что не заботилась о тебе лучше, чтобы ты могла там остаться. Следовало бы нанять помощницу…

– Не говори глупости, дорогая. В той квартире не было места для второго человека. А «Гарден-Хоум» мне вполне подходит. Здесь я очень счастлива, и ты это знаешь.

– Все же мне хочется, чтобы ты приняла этот Камень прощения.

Она поднимает голову, и ее невидящие глаза смотрят прямо мне в лицо.

– Признайся, что немного хитришь. Хочешь поскорее передать кому-то камни, чтобы подготовить сюжет для Чикаго. Считаешь, мы с Фионой Ноулз отлично подходим для того, чтобы замкнуть Круг всепрощения?

– Разве это так плохо? – изумленно спрашиваю я.

– Просто ты выбрала не тех людей. – Ощупью найдя мою руку, она кладет мне на ладонь камешек. – Не могу его принять. Есть люди, которые больше меня заслуживают того, чтобы ты попросила у них прощения.

Признание Джека вновь обрушивается на меня тысячами острых осколков.Прости меня, Ханна. Да, я переспал с Эми. Всего раз. Это больше не повторится, клянусь тебе!

Я закрываю глаза:

– Прошу тебя, Дороти. Знаю, ты считаешь, что я разрушила жизнь твоему сыну, ведь я разорвала нашу помолвку. Но нельзя всю жизнь ворошить прошлое.

– Я не имею в виду Джексона. – Дороти четко произносит каждое слово. – Я говорю о твоей матери.

## Глава 4

Я бросаю мешочек ей на колени, словно одно его прикосновение обжигает.

– Нет! Слишком поздно говорить о прощении. Есть вещи, о которых лучше забыть.

Будь отец жив, он согласился бы со мной. Он любил повторять, что поздно косить поле, когда оно перепахано. Если только не хочешь увязнуть в грязи.

Дороти шумно вздыхает:

– Я знаю тебя с тех пор, как ты переехала сюда, Ханна: девочка с большими мечтами и добрым сердцем. Я многое узнала о твоем замечательном отце, который в одиночку растил тебя с подросткового возраста. Но ты почти ничего не рассказывала о своей матери – лишь то, что она променяла вас на нового мужчину.

– Я не желаю ничего о ней слышать! – Я чувствую, как сильно колотится сердце, меня злит, что женщина, с которой я не общалась больше десяти лет, все еще вызывает во мне бурю эмоций; Фиона сказала бы: «Такова тяжесть обиды». – Мама сделала свой выбор.

– Возможно. Но мне всегда казалось, здесь кроется что-то еще. – Дороти отводит взгляд и качает головой. – Прости, мне следовало давно поделиться с тобой своими мыслями. Это всегда тяготило меня. Возможно, я боялась потерять тебя. – Она нащупывает мою руку и снова кладет камешек мне на ладонь. – Ханна, тебе необходимо помириться с мамой. Время пришло.

– Ты неправильно понимаешь. Я простила Фиону Ноулз. Второй камешек предназначен тому, у кого я хочу получить прощение, а не тому, кого хочу простить.

Дороти приподнимает плечи:

– Даровать прощение или просить о нем. Не думаю, что для этих Камней прощения существует какое-то непреложное правило. Смысл в восстановлении гармонии, не так ли?

– Послушай, Дороти, но ты не знаешь всей правды.

– Думаю, что и ты тоже, – говорит она.

Я пристально смотрю на нее:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Помнишь тот последний раз, когда здесь был твой отец? Я тогда жила в «Эванджелине», и вы все пришли ко мне на обед?

Тогда папа приезжал в последний раз, но в тот момент мы этого даже не предполагали. Он выглядел загорелым и счастливым, как всегда находясь в центре внимания. Мы сидели на балконе в квартире Дороти, пили вино, шутили и смеялись.

– Да, помню.

– Я уверена, он уже знал, что скоро покинет этот мир. – (От ее тона, от этого почти мистического взгляда затуманенных глаз у меня мурашки бегут по коже.) – Нам с твоим отцом удалось поговорить наедине, пока вы с Майклом ушли за очередной бутылкой вина. Он тогда много выпил, но это даже хорошо. Мне показалось, ему надо было с кем-нибудь поделиться.

Мое сердце сильно колотится.

– Что он сказал?

– Он сказал, что твоя мать продолжает присылать тебе письма.

Я перевожу дух. Письма? От мамы?

– Не может быть! Думаю, виноват алкоголь. Она почти двадцать лет мне не писала.

– Ты уверена? У меня сложилось впечатление, что все эти годы она пыталась с тобой связаться.

– Папа сказал бы мне. Нет. Моя мать ничего не желает слышать обо мне.

– Но ты как-то сказала, что сама разорвала ваши отношения.

Я живо вспоминаю день своего шестнадцатилетия. Папа сидит напротив меня в ресторане «Мэри Мак», улыбаясь широкой простодушной улыбкой. Он кладет локти на стол и наклоняется вперед, чтобы посмотреть, как я разворачиваю подарок – кулон с бриллиантами и сапфиром, чересчур экстравагантный подарок для подростка.

– Это камни из кольца Сюзанны, – говорит он. – Я заказал эту вещицу для тебя.

Я внимательно рассматриваю огромные камни, вспоминая, как в день ее ухода он перебирал в своих ручищах украшения из маминой шкатулки, говоря, что кольцо по праву принадлежит ему – и мне.

– Спасибо, папочка.

– И вот еще один подарок. – Он берет меня за руку и подмигивает. – Тебе не придется больше видеть ее, милая. – (До меня не сразу доходит, что он имеет в виду мою маму.) – Ты достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения. Судья четко все обозначил в соглашении об опекунстве.

На его лице написано ликование, словно второй «подарок» оказался настоящим призом. Я смотрю на отца, открыв рот:

– Значит, мы не будем больше видеться? Никогда?

– Ты сама этого хотела. Твоя мать согласилась на это. Черт, она, наверное, не меньше твоего рада избавиться от обязательств!

Я вымученно улыбаюсь:

– Гм… ладно. Наверное. Если ты… если она так хочет.

Я отворачиваюсь от Дороти, чувствуя, что у меня дрожат губы.

– Мне было всего шестнадцать. Она должна была настоять на встречах, обязана была бороться за меня! Она ведь мать. – У меня срывается голос, приходится сделать паузу, и только потом я продолжаю: – Папа звонил ей и все рассказал. Она словно сама ждала, когда я это предложу. Выйдя из офиса, он сказал просто: «Все в порядке, детка. Ты свободна». – Я прикрываю рот ладонью и с трудом сглатываю, впервые радуясь, что Дороти не видит моего лица. – Два года спустя она пришла в старшую школу на мой выпускной и делала вид, что очень мной гордится. Мне было восемнадцать, и я ощущала такую обиду, что едва могла с ней разговаривать. Что она ожидала после двух лет молчания? С тех пор я не видела ее.

– Ханна, я знаю, как много значил для тебя отец, но… – Дороти замолкает, словно подыскивает верные слова. – А не мог он препятствовать твоему общению с матерью?

– Конечно мог. Он хотел меня защитить. Она бы обижала меня снова и снова.

– Это твое видение –твояправда. Ты в это веришь, и я тебя понимаю. Но это не значит, что так и есть на самом деле.

Могу поклясться, что, несмотря на слепоту, миссис Руссо умеет заглянуть в самую душу. Я провожу рукой по глазам:

– Мне не хотелось бы говорить об этом.

Ножки скамейки скрипят по бетону, когда я поднимаюсь, чтобы уйти.

– Сядь! – сурово произносит Дороти, и я невольно подчиняюсь ей. – Агата Кристи как-то сказала, что внутри каждого из нас есть потайная дверца. – Нащупав мою руку, она сильно сжимает ее, и ногти впиваются в кожу. – За ней спрятаны наши сокровенные тайны. Мы следим, чтобы эта дверца была плотно закрыта, тщетно пытаясь обмануть самих себя, внушить себе, что тех тайн не существует. Некоторые счастливчики даже в это верят. Но боюсь, ты, дорогая моя, не их тех счастливчиков.

Она ощупью находит мои руки и забирает у меня камешек. Засовывает его в бархатный мешочек, где уже лежит другой камешек, и затягивает шнурок. Вытянутыми руками Дороти шарит в воздухе в поисках моей сумки и, найдя ее, кладет туда мешочек.

– Ты никогда не построишь будущее, пока не примиришься с прошлым. Иди. Помирись с мамой.

* * *

Я стою босиком в своей кухне, где над кухонным островом с гранитной столешницей висят на крюках медные кастрюли. Суббота, и уже почти три часа пополудни, а Майкл должен прийти в шесть. Я стараюсь подгадать, чтобы к приходу Майкла квартира наполнилась ароматом свежеиспеченного хлеба. Такая вот неприкрытая попытка соблазнения домашним уютом. Сегодня мне понадобятся все средства, какие придут на ум. Я решила воспользоваться советом Дороти и напрямую сказать Майклу, что не хочу покидать Новый Орлеан, то есть расставаться с ним. При одной мысли об этом сердце начинает учащенно биться.

Смазанными маслом руками я достаю из миски шар вязкого теста и выкладываю его на присыпанную мукой доску. Я мну тесто руками, растягиваю, наблюдая, как шар податливо меняет форму. В шкафчике под островом менее чем в футе от меня хранится сверкающий миксер для теста «Бош», три года назад подаренный мне отцом на Рождество. У меня тогда не хватило духу сказать ему, что мне важно месить тесто руками, выполняя ритуал, придуманный еще четыре тысячи лет назад древними египтянами, которые первыми стали использовать дрожжи. Интересно, было это для египтянок утомительным занятием или приятным, как для меня? Меня успокаивает монотонное разминание теста, когда почти невидимые химические реакции муки, воды и дрожжей делают тесто шелковистым и клейким.

В свое время мама рассказала мне, что слово «леди» произошло от средневекового английского выражения «та, кто месит хлеб». Как и я, мама обожала возиться с выпечкой. Но откуда она об этом узнала? Я никогда не видела ее с книгой, мама не закончила даже старшую школу.

Тыльной стороной ладони я убираю со лба прядь волос. С того момента, как три дня назад Дороти велела мне помириться с матерью, я постоянно о ней думаю. Неужели она действительно пыталась наладить со мной связь?

Об этом может знать только один человек. Не раздумывая, я наспех мою руки и беру телефон. Сейчас час по тихоокеанскому времени. Я слышу гудки, представляя себе Джулию на веранде с любовным романом в руках. Или, может быть, она красит ногти.

– Ханна-Банана! Как поживаешь?

Радость в ее голосе вызывает во мне чувство вины. В первый месяц после смерти папы я звонила Джулии ежедневно, но вскоре мои звонки случались уже раз в неделю, а потом и раз в месяц. В последний раз я разговаривала с ней на Рождество.

Я бодро даю отчет о Майкле и о работе.

– Все отлично, – говорю я. – А как ты?

– Салон отправляет меня на обучение в Лас-Вегас. Шиньоны, наращивание волос и всякое такое. Ты тоже могла бы попробовать. Это очень удобно.

– Могла бы, – отвечаю я, прежде чем перейти к главному. – Джулия, хочу кое о чем тебя спросить.

– Знаю. Квартира. Пора выставить ее на продажу.

– Нет. Я же говорила, что хочу оставить ее тебе. На следующей неделе позвоню миссис Сейболд и спрошу, почему так долго оформляют передачу права собственности.

Слышу в трубке легкий вздох.

– Ты чудо, Ханна.

Отец начал встречаться с Джулией в год моего поступления в колледж. Он рано вышел на пенсию и решил вместе со мной переехать в Лос-Анджелес, где находится Университет Южной Калифорнии, в который я поступила. Они с Джулией познакомились в тренажерном зале. В то время ей было тридцать пять, на десять лет моложе отца. Мне сразу понравилась эта привлекательная дружелюбная женщина, питающая слабость к красной губной помаде и Элвису Пресли. Как-то она призналась мне, что всегда хотела иметь детей, но в результате выбрала моего отца, по ее словам большого ребенка. Очень жаль, что семнадцать лет спустя рядом с ней нет ни детей, ни ее «большого ребенка». Мне кажется, папина квартира поможет хотя бы немного компенсировать все ее невзгоды.

– Джулия, одна моя подруга кое-что сказала мне, и это не выходит у меня из головы.

– Что же это?

– Она… – Я тереблю прядь волос. – Она думает, что моя мама пыталась наладить со мной контакты, что она написала мне письмо… или несколько писем. Не знаю, когда именно. – Я замолкаю, испугавшись, что мои слова могут прозвучать как обвинение. – Она считает, что папа об этом знал.

– Не знаю, право. Я уже вынесла кучу мешков с вещами. Этот мужчина ничего не выбрасывал.

Она тихо смеется, и у меня сжимается сердце. Я сама должна была разобрать его шкафы. Вместо этого я, как и папа, свалила на Джулию все самое неприятное.

– Тебе никогда не попадались письма от моей матери?

– Я знаю, что у нее был наш адрес в Лос-Анджелесе. Время от времени она присылала ему какие-то бумаги, связанные с налогами, и что-то еще. Но к сожалению, ничего для тебя, Ханна.

Я киваю, не в силах говорить. Только теперь я понимаю, как отчаянно надеялась на другой ответ.

– Твой папа любил тебя, Ханна. Пусть у него были недостатки, но он очень тебя любил.

Я знаю, что отец меня любил. Но почему же мне этого мало?

* * *

К предстоящей встрече я готовлюсь особенно тщательно. После ванны с моим любимым маслом «Джо Малон» я стою в кружевном белье персикового цвета перед зеркалом и разглаживаю волосы «утюжком». У меня волнистые от природы волосы до плеч, но Майклу больше нравится, когда они прямые. Я завиваю и подкрашиваю ресницы, потом бросаю косметику в сумку. Стараясь не измять, я надеваю короткое облегающее платье цвета меди, которое выбрала специально для Майкла. В последний момент я вытаскиваю из шкатулки кулон с бриллиантами и сапфиром, подаренный отцом на шестнадцать лет. Камни, вынутые из помолвочного кольца матери, подмигивают мне, словно намекая на то, что никак не привыкнут к новой оправе. Все эти годы кулон пролежал в шкатулке, и у меня не возникало желания его надеть. Я застегиваю платиновую цепочку на шее, и на меня накатывает тоска. Господи, прости моего отца! Он поступил необдуманно. Отец даже не догадывался, что его подарок, которым он желал отметить мое вступление во взрослую жизнь, стал символом разрушения и утраты.

В 18:37 на пороге появляется Майкл. Мы не виделись неделю, и, судя по всему, ему не мешало бы подстричься. В отличие от моих ухоженных волос, его белокурые волосы растрепаны, что придает ему вид юнца, работающего на пляже. Мне нравится поддразнивать Майкла, говоря, что он скорее похож на модель Ральфа Лорена, чем на мэра. С его васильковыми глазами и светлой кожей ему самое место за штурвалом яхты, скользящей по заливу Кейп-Код.

– Привет, красавица, – произносит он и, даже не потрудившись снять плащ, подхватывает меня на руки и несет к дверям спальни. Плевать, что платье помнется.

* * *

Мы лежим рядом, уставившись в потолок.

– Бог мой! – нарушает молчание Майкл. – Это то, что было мне необходимо.

Я перекатываюсь ближе к нему и провожу пальцем по его квадратной челюсти:

– Я так соскучилась.

– Я тоже, милая. – Повернувшись, он целует кончик моего пальца. – Ты восхитительна, знаешь?

Я лежу на сгибе его руки, дожидаясь, пока он переведет дыхание, и мы начнем второй раунд. Я обожаю эти моменты передышки в объятиях Майкла, когда весь мир отступает и я слышу лишь наше размеренное дыхание.

– Хочешь выпить? – шепчу я и, не дождавшись ответа, поднимаю голову.

Глаза у него закрыты, рот приоткрыт. Через секунду он начинает тихо похрапывать.

Я смотрю на часы. Сейчас 18:55. Восемнадцать минут от поцелуя у двери до храпа.

* * *

Майкл просыпается, открывает глаза. Его волосы взъерошены. Сонно щурясь, он спрашивает:

– Который час?

– Семь сорок, – отвечаю я и провожу рукой по его торсу. – Ты заснул.

Он вскакивает с кровати и хватает телефон:

– Черт! Я договорился с Эбби, что мы заберем ее в восемь. Пора ехать.

– С нами будет Эбби? – спрашиваю я, надеясь, что не выдала своего разочарования.

– Ага. – Он поднимает с пола рубашку. – Она отменила свидание, чтобы побыть с нами.

Я выбираюсь из постели. Возможно, я эгоистка, но мне хотелось поговорить с Майклом о Чикаго. На этот раз я не отступлюсь.

Напоминая себе, что Майкл – отец-одиночка, и очень хороший отец, я застегиваю лифчик. Работа мэра отнимает у него чересчур много времени и сил. Мне не следует принуждать его выбирать, с кем проводить время – со мной или с дочерью. Он старается угодить нам обеим.

– У меня идея, – говорю я, замечая, что он набирает сообщение для Эбби. – Сегодня тебе лучше провести время с Эбби. А с тобой мы увидимся завтра.

У него удивленный вид.

– Нет. Я хочу, чтобы ты тоже пошла.

– Но Эбби наверняка приятнее будет провести время вдвоем с тобой. К тому же то предложение работы из Чикаго, помнишь? Мне действительно надо поговорить с тобой об этом наедине. Например, завтра.

– А я мечтал провести этот вечер с двумя самыми главными женщинами в моей жизни. – Майкл подходит ко мне и прикасается губами к моей шее. – Я люблю тебя, Ханна. И чем чаще Эбби будет видеться с тобой, тем быстрее привяжется. Ей необходимо научиться воспринимать нас как семью. Разве ты не согласна?

Я смягчаюсь. Майкл думает о нашем будущем, а это именно то, чего я от него жду.

* * *

Мы движемся на восток по Сент-Чарльз-авеню и останавливаемся у его дома в Карроллтоне в десять минут девятого. Майкл бежит к двери, а я остаюсь в его джипе, разглядывая оштукатуренные кремовые стены дома, где некогда жила семья из трех человек.

В тот самый день, когда я познакомилась с Майклом на тихом аукционе в пользу программы «К свету», меня приятно поразило то, что он один воспитывает дочь, как в свое время мой отец. Когда мы начали встречаться, мои мысли об Эбби были исключительно позитивными. Я люблю детей. То, что она есть, – это счастье. Клянусь, я так и думала… пока не встретилась с ней.